Практикант

Килька. Семнадцатое февраля.

Середина февраля в Москве - время, когда зима уже устала, надоела, но и весна ещё и не думает начинаться. За окнами серо, сыро, снег превратился в какую-то липкую, хлюпающую массу, и во всей этой мути даже свет фонарей выглядит каким-то больным и безблагодатным.

Антон Бородецкий третий час сидел на диване, изучая узоры настенного ковра. Радио бормотало что-то про очередные успехи в области балета, компенсирующие очередные проблемы в народном хозяйстве, но он не слушал. Телевизор включать не хотелось - там было то же самое, только в картинках. В конце прошлого года Антон уволился. Работа была нормальная, люди на ней - тоже нормальные, но он чувствовал себя во всем этом неловко, будто надел чужой пиджак и ходит в нём, а пиджак жмёт, трёт, не даёт дышать. Несколько месяцев Антон как-то держался, а потом решил: хватит, и написал заявление.

Сейчас, спустя длительное время такого вот сидения на диване, решение уже не казалось таким правильным. Пустые бутылки из-под пива выстроились в аккуратную шеренгу около шкафа. Пепельница давно переполнилась, и он стряхивал пепел в какую-то консервную банку. Что делать дальше, Антон не знал. Наверное, искать новую работу. Но представляя себе завтрашний день - распечатанные резюме, звонки, собеседования, те же самые кабинеты, те же самые лица, те же самые разговоры, - он понимал, что лучше уж посидеть ещё денёк.

Надо было поесть. Антон поднялся, потушил сигарету и, пошатываясь, отправился на кухню. В холодильнике, конечно же, было пусто, если не считать начатой банки кильки в томате. Ну что же - не самый плохой поздний ужин. Антон, бросил на стол старую газету, исправно служившую вместо скатерти, и начал осматриваться в поисках чего-то похожего на вилку. Столько пива, чтобы есть кильку руками, он пока что не употребил.

Глаз зацепился за строчку в газете. Мелкий шрифт, раздел объявлений - обычно он туда даже не смотрел. А тут, сам не зная зачем, прочитал.

«Организации требуются маги, чародеи, волшебники. Офис, постоянная занятость. Обращаться с объявлением каждую среду и четверг с часу дня по собачью вахту». Дальше был указан адрес этой таинственной Организации.

Антон перечитал ещё раз. Потом ещё. Что-то в том, как было составлено объявление, его заинтересовало. Собачья вахта. Он знал это выражение - на флоте так называли самую тяжёлую смену, которая начиналась в полночь, а заканчивалась совсем под утро. Сейчас была как раз собачья вахта - около трёх часов ночи. Среда.

Маги, чародеи, волшебники. Он усмехнулся. Дурацкое объявление, наверняка какая-то шутка или розыгрыш. Или, может быть, клуб ролевиков ищет сотрудников? Или это рекламный ход, чтобы привлечь внимание дурачков. Пойдут выяснять, что за волшебство, в итоге за три цены купят пылесос... Но адрес был настоящий, он неплохо знал тот район - там и правда стояло какое-то старое здание, кажется, ещё дореволюционной постройки.

Антон вспомнил про кильку, вытащил одну, пожевал, не чувствуя вкуса. Мысли крутились вокруг объявления. Маги. Это же смешно. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Почему бы и ему не сходить, не попытаться устроиться на постоянную занятость в офис волшебником? Хоть какое-то приключение. Всё лучше, чем сидеть на диване и слушать радио про взлёты и падения народного хозяйства. Если это окажется дурацким розыгрышем - он просто развернётся и уйдёт. Никто его там не знает, и не узнает, если что-нибудь пойдет не так. Подумать только. Маги, волшебники. Что они, интересно, собираются писать в трудовой?

Он подошёл к окну, вгляделся в тёмное стекло, за которым угадывалась грязная февральская ночь. Отражение внушало - недельная щетина, застиранная футболка, на угол рта прилип кусок хвоста кильки. Глаза у отражения были дикими. Сразу было видно человека, который с Нового Года разговаривал только с диктором радио, питаясь консервами и пивом.

Антон выплюнул кильку, провёл ладонью по лицу. Нет, так нельзя. Если уж идти, то надо хотя бы постараться выглядеть человеком.

На следующее утро тщательно выбритый, относительно свежий и одетый в приличный костюм Антон ровно в час дня стоял перед старой, обитой дермантином дверью с табличкой «Организация». Больше никаких указателей на здании не было. Он помял в кулаке вырезанное из газеты объявление, вздохнул и дернул дверь на себя.

Вахтёр в будке даже не поднял на него глаз. Просто махнул рукой куда-то вдаль - иди, мол.

- Отдел кадров? - уточнил Антон на всякий случай.

- Там, там, - буркнул вахтёр, погруженный в кроссворды.

Антон отправился в путь. Планировка здесь была странной - коридоры петляли, разветвлялись, уводили куда-то вглубь здания, и Антон уже через минуту перестал понимать, в какую сторону идти. Ему казалось, что он попал в лабиринт, где каждая дверь похожа на предыдущую, каждый поворот ведёт в следующий, такой же бесконечный коридор. Он бы ни за что не удивился, если бы в одном из ответвлений нашёл скелет такого же бедолаги, как и он сам. Но ноги будто бы знали дорогу. Они несли его куда-то вперёд, и Антон решил довериться интуиции. Наконец впереди показалась дверь с табличкой «Отдел кадров».

За большой, тяжёлой стойкой, похожей на прилавок в дореволюционной лавке, сидели двое. Они были удивительно похожи - неприметные лица, строгие костюмы, роговые очки. Один перекладывал бумаги, второй писал что-то в журнале, и, хоть друг на друга они не обращали внимания, их движения были почти синхронными. Первый положил папку на край стола, второй тут же, не глядя, взял её и открыл. Выглядели кадровики как две автономные части одного механизма.

Антон постоял немного, набираясь смелости, потом подошёл к стойке и протянул объявление ближайшему клерку.

- Здравствуйте, - сказал он. - Я хотел бы устроиться на работу. По объявлению в газете.

Первый, сидевший левее, взял объявление, повертел в руках и поднял на Антона глаза.

- Кем же вы хотите устроиться в Организацию? - спросил он ровным голосом. - Мы никакого объявления ни в какую газету не давали. Но раз уж вы пришли...

Антон моргнул, краем глаза заметив какое-то движение. Объявления в руках клерка уже не было - только сухие пальцы барабанили по чистой поверхности стойки. Сердце ёкнуло, но отступать было поздно.

- Магом, - выпалил он и тут же почувствовал, как краска заливает лицо. Ну всё, сейчас его выставят вон, и он пойдёт домой, дожевывать консервы и слушать радио. Очередной позор в его коллекцию.На этот раз, хотя бы, не пришлось полгода мучиться на нелюбимой работе.

Второй клерк вдруг поднял глаза от бумаг и посмотрел на Антона с интересом. В руках у него откуда-то оказалось то самое объявление.

- Магом? - переспросил он, разглядывая газетную вырезку. - Чародеем, может, волшебником? А это что тут у вас? Кильку в томате любите?

Антон растерялся. При чём здесь килька? Он вспомнил вчерашний ужин, газету на столе... и вдруг понял, что на вырезке, которую он держал в руках, должно быть, остался след от банки. Он кивнул, не зная, что сказать.

Первый кадровик снова заговорил:

- А что вы закончили? Как вы собираетесь работать магом? Вы вообще знаете хоть что-нибудь об этой работе?

Антон снова не нашёлся, что ответить. Он не знал ничего. Совершенно ничегошеньки. Какая работа у магов? Предсказывать будущее? Снимать порчу? Разгонять тучи на Москвой? Антон только сейчас понял, что не разбирается ни в магах, ни в волшебстве, и тем более ничего не может сказать ни про их должностные обязанности. Куда он пошёл? Для чего? Ситуация перестала казаться такой забавной, как это было ночью на кухне, вот сейчас он сам развернётся и уйдёт, и больше никогда...

Второй кадровик вдруг снял очки и задумчиво протёр их рукавом. Обычно очки у таких людей не пачкаются, подумал Антон, и от этой демонстрации человечности ему стало гораздо спокойнее. По крайней мере, мысли о бегстве ушли.

- Ну ладно, - сказал второй, возвращая очки на их место. - Я вижу, что вы закончили. Думаю, сегодня вы закончили отмечать уход с прошлой работы. Антон Бородецкий, правильно?

Антон кивнул, удивляясь, откуда они знают его фамилию. Он же ещё не представлялся.

- Раз уж вы сюда дошли, Организация даст вам шанс, - продолжил за коллегой первый. Он протянул руку куда-то под стойку и выложил перед Антоном стопку документов. Паспорт, аттестат, трудовая книжка. Его, Бородецкого, документы. Но он точно не доставал их из кармана! Такое ощущение, будто их подготовили ещё утром, и теперь он пришёл, чтобы их забрать. - Идите в правую дверь, оформляйтесь. Завтра вы выходите на работу. Вот ваш наставник на время практики. Он вам всё расскажет.

И тут Антон понял, что в отделе кадров кроме него и двух одинаковых клерков всё это время был кто-то ещё. В углу комнаты, опёршись плечом о стену, стоял человек. Немолодой, кряжистый, самого затрапезного вида - такие мужики сидят в залах ожидания на провинциальных вокзалах и пьют из гранёных стаканов железнодорожный чай. В руках будущий наставник с ловкостью фокусника вертел недокуренную самокрутку и весело смотрел на Антона.

- Пойдём, практикант, - сказал он просто. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый. - Меня Семёном звать. Ох, чует моя печёнка, набегаемся мы с тобой! Наберут по объявлению…

Кортеж. Двадцать третье марта.

Сны волшебников - особая материя. Они редко бывают обычными снами. Чаще всего это шум пройденных дорог, эхо невысказанных слов, тени возможного будущего. Или, как в случае с Антоном Бородецким, грубое вмешательство в личное пространство, от которого утром остаются недоумение и досада.

Сегодня Антону снилась Москва. Широкая, пустынная улица, залитая странным полуденным светом, источник которого не определялся. Антон стоял на тротуаре, понимая, что спит, и испытывая от этого легкую эйфорию. Осознанные сны были редким подарком, и он намеревался насладиться, по крайней мере, сменой декораций: ведь во сне это очень просто. Открываются двери автобуса, и вот ты уже не в Москве, а в Праге, прямо на Карловом мосту, пьёшь пиво и смотришь на течение Влтавы.

Но автобусов не было видно. Зато, вырастая из дрожащего марева у горизонта, появилось несколько незнакомцев. Они шли неспешно, вразвалочку, но как-то уж слишком целеустремленно прямо на Антона. Крепкие мужчины в обычных строгих костюмах. Выражение лиц у всех было профессионально-отсутствующим.

- Гражданин, проходим, — сказал тот, что был пошире в плечах, остановившись в двух шагах. Голос говорившего звучал официально, казённо. Похожим образом в метро объявляют очередную станцию, не особо беспокоясь, успеют ли на самом деле пассажиры покинуть вагон.

Антон, все ещё чувствующий себя хозяином собственного сонного пространства, попытался возразить.

- Я тут, вообще-то… — начал он, но один из его оппонентов перебил оправдания, сделав едва заметный жест рукой, будто отодвигая невидимый занавес. Остальные мужчины потихоньку окружали Антона, неумолимо, хоть и не проявляя враждебности.

- Никого не волнует. Просыпайся.

- Что? - растерялся Антон. Его сонная уверенность в себе только что дала серьезную трещину.

- Сейчас по этой дороге кортеж ехать будет. А ты стоишь, нарушаешь. Освободи территорию, - пояснил широкоплечий, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то устало-раздражительное, вполне человеческое. Он сунул руку во внутренний карман пиджака и привычным жестом показал Антону какой-то документ в красной корочке. На размытом фото угадывалось лицо, очень похожее на лицо обладателя книжечки, но Антон не был уверен. Печать. Подпись. Всё как полагается. И главное — совершенно нечитаемое, как и полагается во сне, но от этого не менее убедительное. Документ наличествовал, и этого оказалось достаточно, чтобы разрушить иллюзию власти Антона над своим сном.

Они стояли вокруг него, группа людей в серых костюмах, и их присутствие было гораздо реальнее, чем весь остальной сон. Они были здесь законом. Высшей инстанцией. Администрацией. Судя по всему, было наплевать на магию, на Антона, на то, что они, вообще-то, сейчас ему снятся. Они охраняли маршрут, на котором кто-то стоял и нарушал.

- Но это же сон! - выдохнул Антон, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног в буквальном смысле - асфальт под ногами начал терять твердость.

Широкоплечий едва заметно вздохнул. Остальные мужчины подобрались.

- И что? Порядок есть порядок. Хотя бы и во сне. Слушай, ты же из Организации, уж это тебе объяснили? Давай, шевелись.

Оппонент уверенно махнул красной книжечкой, и Антон почувствовал, как его выталкивают из собственного сна. Он провалился в темноту, а последнее, что он услышал, был нарастающий, идеально ровный гул моторов где-то там, на только что принадлежавшей ему улице странной, сонной Москвы.

Антон открыл глаза в своей квартире, в потрепанной футболке под старым одеялом. За окном был обычный предрассветный сумрак. Во рту чувствовался странный привкус. Он сел на кровати, потянулся к стоявшему на тумбочке стакану.

- Значит, кортеж, - ошалело думал он, глотая теплую воду. - В моем сне. Выгнали. Нарушаю, получается!

Он попытался вызвать в памяти лица собеседников, но они уже расплывались в памяти, оставляя только общее впечатление дубоватой компетентности. И документ. Он видел документ, но не смог бы вспомнить о нем ровным счетом ничего, кроме красного цвета обложки.

Антон вздохнул, достал из пачки сигарету и мрачно посмотрел в окно, за которым уже светало. Где-то там, в настоящей Москве, уже могли ехать настоящие кортежи. А где-то в волшебном мире или во сне, судя по всему, ехали ненастоящие. И, похоже, правила движения для них устанавливали какие-то другие законы, о которых ему еще только предстояло узнать. Антон Бородецкий чувствовал себя школьником, получившим двойку на уроке, о существовании которого он не знал, пока его не вызвали отвечать - и понимал, что таких двоек впереди будет много. Потому что мир, в который он попал, не собирался объяснять ему правила заранее - но всегда может наказать за их незнание.

Даже во сне. Особенно во сне.

Расписание. Восьмое апреля.

Ситуация с электричками начала действовать ему на нервы где-то через неделю после того, как он впервые попал в тренировочный лагерь. Не то чтобы Антон Бородецкий ожидал от магического мира комфорта и удобств, но организационные вопросы-то должны были решаться, будто по волшебству? Ничего подобного.

Лагерь находился где-то за городом. Где именно - Антон не очень понимал, потому что каждый раз приходилось добираться туда по-разному. Инструктор говорил с утра по телефону: «Садись на электричку, доезжай до станции Овражная, потом пешком». Или: «Автобус до поворота на Лесное, там полтора километра по бетонке». Или: «Маршрутка до Дубков, а дальше через поле». Всё менялось каждый день, и Антон уже перестал интересоваться причинами этих перемен. Надо - значит надо.

Но расписание! Такое ощущение, что его составляли для того, чтобы максимально усложнить дорогу в лагерь. Утренняя электричка, на которой можно было успеть к началу занятий, приходила на станцию за час до старта. Если садиться в неё - торчи на платформе, мёрзни, смотри на пустые рельсы. А следующая приходила на станцию ровно в тот момент, когда нужно было уже лежать в поле и смотреть на облака. Автобусы и маршрутки вели себя точно так же.

Мало того, сам полигон тоже был с особенностями. Если приехать слишком рано, можно ходить по бетонке в лесу сколько угодно: нужный поворот со старым покосившимся шлагбаумом попросту не появлялся. Бетонка петляла между деревьями, уходила в поля, возвращалась обратно: шлагбаума не было. Антон пробовал проверять все тропинки, забираться вглубь леса, обходить поля по краю - бесполезно. Лагерь будто бы возникал в строго определённое время, минута в минуту. Поэтому Антон предпочитал торчать на платформе, чем бродить по лесу впустую. По крайней мере, на станции была скамейка и, иногда, поблизости можно было разжиться пирожками.

Правда, на тренировках всё шло неплохо. Практиканты во главе с инструктором выходили в поле, расстилали что-то вроде туристических ковриков - Антон свой привозил с собой - и ложились восемь часов смотреть на облака. Для апреля было холодновато, ветер пронизывал даже сквозь куртку, но инструктор говорил, что это нормально. Что тренироваться нужно именно так: чтобы и холодно, и неудобно, и спать уже хочется, но ты лежишь и смотришь.

Что именно нужно было увидеть в облаках, Антон не знал до сих пор. Иногда ему казалось, что он замечает какие-то фигуры, очертания, тени. Инструктором был странный персонаж, черты которого не удавалось удержать в памяти дольше нескольких минут, хотя забыть о его существовании тоже не получалось. Антон частенько ловил себя на том, что вечером, дома, стоя на балконе с сигаретой, смотрит в небо и пытается разглядеть в облаках что-то знакомое. Непонятно, что получалось, хоть его и сдержанно хвалили за прогресс в обучении.

Но электрички!

Антон уже начал подумывать о том, чтобы переселиться на станцию и до конца тренировки просто жить там, питаясь пирожками, когда вместе с ним в лагерь поехала Елена.

С Еленой они работали в одном кабинете, но ещё не присмотрелись друг к другу. Она была постарше Антона, спокойная, деловитая, всегда немногословно вежливая. Но что-то иногда проглядывало в ней, такое, необычное. Антон даже думал иногда, что из неё вышла бы отличная ведьма, если бы она ей уже не была. Просто узнать её в этом качестве как-то тоже не представлялось случая.

Встретились утром у выхода из метро. Елена пришла ровно в назначенное время, с небольшой сумкой через плечо, и сразу уточнила:

- На Овражную? Или сегодня другой маршрут?

- Понятия не имею, - честно признался Антон. - Инструктор сказал: «Как обычно». А обычно у меня каждый раз по-новому. Думаю, он знал, что мы поедем вместе.

Елена кивнула, будто так и надо, и они нырнули в подземный переход, ведущий к пригородным платформам.

В переходе, как всегда поутру, толкался народ. Студенты с рюкзаками, бабушки с тележками, дачники с рассадой, скучающие продавцы всякой всячины, разложившие товар прямо на брошенных на пол газетах. Книги, диски, носки, зонты, и конечно - расписания электричек. Несколько тёток наперебой предлагали маленькие брошюрки, отпечатанные на дешёвой бумаге: «Расписание! Свежее расписание! Все направления!»

Антон привычно прошёл мимо, но Елена вдруг остановилась и подошла к ближайшей продавщице. Присела на корточки, принялась перебирать брошюры, вглядываясь в обложки.

- Ты чего? - удивился Антон. - Они же все одинаковые, а на этой станции расписание написано прямо у касс. Что там смотреть?

Елена подняла голову. Посмотрела на него с недоумением, потом вдруг рассмеялась - весело, искренне, будто услышала хорошую шутку.

- Антон, - сказала она, всё ещё улыбаясь. - Мы же маги. Ты что, забыл про это?

- И как это нам поможет?

- Вот прямо так и поможет. - Она выпрямилась, держа в руках несколько брошюр. - Уж такое сильное колдунство доступно даже тебе. Не расписание сообщает о электричке, а электричка ездит по расписанию. Понимаешь? Это всё вокруг подстраивается под нашу волю, а не наоборот. Приглядись.

Она протянула ему одну из брошюр.

Антон взял её и только тут заметил то, чего не замечал раньше. Брошюры были разные. Совсем разные. Та, что держала Елена, была отпечатана на плотной, чуть липкой на ощупь бумаге, с разводами, напоминающими мыльную плёнку. Названия станций в ней были написаны странным, нечитаемым языком - буквы вроде бы знакомые, но сложить их в слова никак не получалось. А сверху, где обычно пишут направление, значилось: «ТУДДА» и «ОТУДА». Все ещё было неясно, как влиять таким расписанием на электричку, но оно точно отличалось от вывешенного на вокзале - и от остальных расписаний, продающихся рядом с ним.

- Как же я раньше этого не замечал? - растерянно спросил Антон.

- А ты не смотрел, - пожала плечами Елена. - Просто проходил мимо. Думал, это всё ерунда, непонятно для кого. А между прочим, - она помахала брошюрой, - это и есть работа. Ты умеешь влиять на мир вокруг, Антон. Если найдёшь точку приложения. Такие расписания - они вроде той точки. Не для всех, конечно. Но для тех, кто умеет смотреть.

- И что мне теперь, каждый раз покупать такое? — спросил Антон, с подозрением разглядывая липкие страницы.

- Зачем? - удивилась Елена. - Ты же уже увидел. Мы и это расписание покупать не будем. Один раз увидел - и всё, можешь пользоваться. Просто ты будешь замечать, какая электричка тебе нужна. Садиться в неё, а не в ту, что идёт по расписанию для всех. Понимаешь?

Антон помолчал, переваривая. Потом спросил:

- А ты зачем их смотришь? Ты же и так знаешь?

- Мне справки надо будет забрать, а к ним кое-что должно приложиться, - Елена выбрала ещё одну брошюру, сунула в сумку. - Твои справки, кстати. Ты лагерь заканчиваешь сегодня, известно тебе об этом? Вот, после упражнения подойдёшь к инструктору, он тебе диплом выдаст, а я пока что кое-что подготовлю и свои экземпляры заберу. Бюрократия, Антон. Даже в магии без неё никуда.

- Спасибо, - сказал Антон, чувствуя, что этой благодарности мало, но не зная, что ещё можно добавить. Без подсказок он и не подумал бы, что может вот так запросто влиять на мир вокруг себя.

- Да не за что, - отмахнулась Елена. - Ты бы и сам рано или поздно догадался. Просто у тебя голова другим занята. Облаками.

Она ещё раз улыбнулась и пошла к платформе. Антон двинулся следом, потерянно разглядывая странную брошюру. Названия станций на обложке вдруг сложились в понятные слова: «Москва - Овражная». Он моргнул, и буквы снова стали нечитаемыми.

Электричка подошла ровно через три минуты. Антон даже не смотрел на табло - он и так знал, что сейчас придёт та, которая нужна. Вагоны были почти пустые, они с Еленой сели у окна и сорок минут ехали в тишине, глядя на серый апрельский пейзаж за стеклом.

На станции Овражная Антон и Елена попрощались до вечера - он чувствовал, что ей нужно в другую сторону, к какому-то другому полю, с другими облаками.

Тренировочный лагерь встретил практиканта привычной тишиной. Бетонка, лес, поворот со старым покосившимся шлагбаумом. Антон пролез под шлагбаумом, поприветствовал товарищей по учебе, отметив появление новых лиц, вышел в поле. Инструктор уже ждал там, сидел на раскладном стульчике, глядя в небо.

- Сегодня последний раз, Бородецкий, - сказал он умиротворённо. - Лежи, смотри.

Антон расстелил коврик, улёгся поудобнее. Восемь часов пролетели особенно быстро. Не было ни холодно, ни скучно, не хотелось есть или спать. Облака плыли, меняли форму, но теперь Антон понимал, что всё это время он пытался разглядеть в них фигуры - зверей, лица, очертания городов. А надо было смотреть не на них. Надо было смотреть между ними, туда, где облака расступались и открывали что-то другое. Для этого чего-то ещё не нашлось названия, но было ясно одно: оно было вокруг всегда, просто он не умел разглядеть.

- Хорошо, - сказал инструктор, когда щелкнул таймер и Антон поднялся. - Диплом получишь у выхода. Елена свои экземпляры заберёт сама. Не прощаюсь.

Диплом нашёлся в прозрачном файле, привязанном к шлагбауму. Антон отвязал, посмотрел. Всё было написано тем же странным, нечитаемым языком, что и расписание. Но внизу, там, где полагалось быть подписям и печатям, буквы вдруг сложились в знакомые слова: «Инструктор такой-то, дата, номер».

- Поздравляю, - сказала Елена, появляясь из-за деревьев. Она вытащила из файла какие-то бумаги, придирчиво оглядела, сунула в сумку. - Ну, я побежала. Обратно вместе?

- Я чуть позже, — ответил Антон.

Елена кивнула и ушла.

Антон постоял ещё какое-то время, глядя на поле, на облака, на покосившийся шлагбаум. Потом развернулся и отправился на станцию.

Электричка пришла ровно через две минуты. Антон снова не смотрел расписание.

В город он вернулся вечером, весеннее солнце ещё не закатилось за дома. Антон шёл от метро привычным маршрутом, думая о том, что будет скучать по облакам. Странное это было занятие - две недели лежать в поле и смотреть в небо. Но теперь, когда оно закончилось, почему-то хотелось вернуться в лагерь.

Он повернул с бульвара во дворы, прошёл мимо гаражей, как что-то привлекло его внимание.

За гаражами, там, где всегда был поросший бурьяном пустырь, начинался лес. Самый настоящий, сосновый, с высокими деревьями и подтаявшими сугробами. А у входа в лес, охраняя еле заметную тропинку, стоял тот самый покосившийся шлагбаум, который Антон за последнее время видел столько раз, что уже сбился со счёта.

Антон улыбнулся. Подошёл к шлагбауму, привычным движением протиснулся под ним и пошёл вперёд по тропинке. Сосны пахли смолой и хвоей. Где-то вдали, за деревьями, угадывалось поле. Может быть, то самое, может быть, другое, но обязательно с облаками.

Администрация. Пятнадцатое апреля.

Бессонница - штука мучительная. Она словно отрезает какую-то часть реальности, оставляя после себя ощущение какого-то липкого, хлопотного недоумения. Антон Бородецкий уже почти свыкся с этой новой аномалией: каждую ночь погружался не в царство Морфея, а в черный, беззвездный вакуум, из которого возвращался с чувством, будто его на время куда-то убрали, лишив не только сновидений, но и самого процесса сна. Именно это чувство он и пытался сейчас, сидя за кухонным столом глубоко за полночь, как-то объяснить своему гостю.

Семён Ершов, маг Организации, слушал подопечного, пыхтя самокруткой и изредка отхлебывая из бутылки тепловатое пиво. На вид он напоминал скорее мастера из соседнего ЖЭКа, чем хранителя магического баланса - простоватое, чуть уставшее лицо, крупные рабочие руки, спокойный, оценивающий взгляд. Таким он и был, кстати, до начала работы волшебником. Да после - мало что изменилось во внешности, разве что взгляд стал глубже, а в углах глаз залегли морщины от того, что видел Семён явно больше, чем положено. Он долго молчал после жалоб Антона, выпуская колечки дыма в сторону приоткрытой форточки.

-Сны, говоришь, пропали? - наконец произнес он, растягивая слова с ленивой задумчивостью. - А может, оно и к лучшему. Снилось же тебе всякое...

- То один раз было! - вспылил Антон. — А сейчас вообще ничего. Пустота. Не то чтобы я по кошмарам скучал, но это же тоже часть жизни. Как-то не так мне без них. Неделю выспаться не могу.

- Часть, - кивнул Семён, основательно приложившись к бутылке. - Жизни. Только почему ты думаешь, что это твоя часть? Или твоей жизни? Ошибка, что твои сны целиком и полностью принадлежат тебе. Это как эфир, понимаешь, общее поле, в котором всякое бывает - и полезные сигналы, и помехи, и настоящие прорывы из таких мест, куда лучше не заглядывать даже и не наяву. Так что за сновидениями нужен присмотр, причем строгий и постоянный.

- Это ещё как? — Антон насторожился. С Ершовым так получалось всегда: он говорил просто, но ёмко, и за его выступлениями угадывалась какая-то новая тема, чаще всего неприятная.

- Да ничего интересного, — отмахнулся Семён с видом, который можно было бы описать как «А вот сейчас будет самое интересное». - Сны, они, конечно, наши. Но пространство, где эти сны водятся - общее. И не очень-то контролируемое. Вот им приходится иногда наводить порядок.

- Какой порядок? Кому наводить?

Семён посмотрел на излишне любопытного практиканта долгим, оценивающим взглядом, словно решал, сколько можно говорить зеленому новичку. Потом потушил самокрутку, раздавив окурок в пепельнице с особой тщательностью.

- Порядок должен быть везде, даже там, где, казалось бы, царит полный хаос. Поэтому и существуют специальные механизмы, фильтры. Иногда они просто отсекают что-то лишнее, а иногда вообще всё отключают, если сигнал слишком опасен. Цензура, одним словом. Администрация.

Он произнес это слово просто, будто говорил «дворники» или «электрики».

Антон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он только-только начал привыкать к тому, что кроме обычного мира есть волшебный, с его законами и обитателями. Но эти обитатели, по крайней мере, были понятны и соразмерны самому Антону. А теперь выяснялось, что этажом выше - или ниже - существует целая индустрия по обслуживанию человеческого подсознания.

- Но кто они? - спросил он тихо. - Кто они, эти цензоры?

Семён Ершов тяжело поднялся со стула.

- Кто ж их знает, - сказал он с какой-то напускной беспечностью. - Может, специальные чародеи. Может, кто постарше. Может, вообще не наши. Однако работа у них именно такая: смотреть, чистить, глушить. Чтобы нам, маленьким, спалось спокойнее. Так что не сердись, что ничего не снится. А то ещё приснится такое, что проснуться получится не сразу, или вообще не получится.

Он потянулся, зевнул.

- Пойду, воздухом подышу. Накурено тут у тебя.

И, неспешной, грузноватой походкой, вышел на балкон. Было хорошо видно, как он прислонился к перилам, чиркнул зажигалкой, глядя на спящий двор. Потом Антон отвлекся на то, чтобы долить пива в свой почти пустой стакан. Когда же он снова взглянул на балкон - Семёна там не было. Только легкий дымок таял в свете фонаря, да чуть-чуть ходила на сквозняке балконная дверь. Исчез.

Антон долго сидел в одиночестве, а потом, кое-как собравшись с мыслями, отправился спать. Выпили они порядочно, так что он сразу закрыл глаза, ожидая уже привычного, пустого мрака не-сна. Но на этот раз темнота отступила почти сразу, сменившись знакомой картиной.

Он снова сидел на своей кухне, за столом, и напротив него снова сидел Семён Ершов. Все было точь-в-точь как полчаса назад - та же самокрутка, тот же спокойный, чуть хитроватый прищур глаз напарника.

- Ну что, - сказал Семён, и голос его звучал абсолютно естественно, будто бы он только что не пропадал с балкона двенадцатого этажа. - Доискался? Понимаешь, иногда полезно просто принять правила игры, даже если тебе не показывают свод правил целиком. Особенно в наших делах.

Антон хотел что-то ответить, но во сне разговоры и вопросы показались ему какими-то лишними. Он кивнул, ощущая странное облегчение от отсутствия темноты - и понятного, знакомого сюжета сна.

- Ладно, - Семён вдруг обвел взглядом кухню, и лукаво улыбнулся. - Раз уж это всё равно сон, и администрация от тебя отстала… Давай коньяку твоего выпьем. Я знаю, у тебя там, над вытяжкой, бутылочка припрятана. Хоть во сне бы его попробовал, а то наяву ты всегда какого-то особого случая ждешь.

Сейчас это предложение показалось не просто уместным, а единственно верным. Антон встал, достал с верхней полки запыленную, нераспакованную бутылку коньяка с армянскими буквами на этикетке. Нашел две сравнительно чистые стопки, сполоснул. Они налили, не чокаясь, выпили. Напиток обжег горло теплой, душистой волной, и это ощущение было на удивление ярким и настоящим.

- Ничего так, - оценивающе хмыкнул Семён, разглядывая остатки жидкости в стопке. - Жаль, не допьем.

Картина кухни после этих слов начала терять четкость. Контуры стола, бутылки, лица Семёна поплыли, как будто кто-то плеснул воды на акварельный рисунок. Все растворилось в теплой, мягкой темноте, унося с собой и вкус коньяка, и радость от посиделок в хорошей компании.

Антон проснулся с ясной головой и привычным ощущением хорошей ночи, в которой, кажется, что-то все-таки было во сне. Он потянулся, встал и вышел на кухню, чтобы поставить чайник.

И замер.

На столе, рядом с немытой пепельницей и пустыми бутылками из-под пива, стояла та самая, ранее нераспакованная бутылка армянского коньяка. Пленка с горлышка была снята, пробка вынута и лежала рядом. В бутылке не хватало примерно половины содержимого. В воздухе слабо, но недвусмысленно висел терпкий, конфетный запах.

Запрет. Двадцатое мая.

Весна в том году протекала бурно и капризно, а вместе с подснежниками в Организации расцвела и другая активность. Соседний отдел, занимавшийся, если верить табличке на двери, «Вопросами гармонизации и предупреждением диссонансов», внезапно начал плодоносить странными циркулярами, появлявшимися на доске объявлений с регулярностью, которая нервировала даже видавших виды сотрудников.

Сначала они запретили выставление на рабочий стол фотографий домашних животных, мотивируя это "риском непредсказуемых анималистических резонансов". Потом ввели квоту на использование синих чернил по средам. Затем последовал строгий запрет на свист в коридорах, даже тихий и мелодичный, под предлогом «возможного призыва нежелательных сущностей». Впрочем, через какое-то время циркуляр поменялся - теперь свист угрожал нарушителям "неконтролируемой редукцией ликвидности.".

Антон Бородецкий, сталкиваясь с каждым новым абсурдным предписанием, всё больше закипал праведным гневом угнетенного низового сотрудника.

- Да они с ума сошли! - бушевал он в кабинете, размахивая очередным шедевром бюрократической мысли, запрещающим класть сахар в чай левой рукой. - Это же идиотизм в чистом виде! На что они тратят рабочее время?

Елена, не отрываясь от составления отчёта, лишь вздыхала.

- Успокойся, Антон. Они так каждую весну. Снеготаяние, видимо, влияет. Или авитаминоз. Пройдёт.

Семён Ершов и вовсе отнесся ко всей ситуации с подозрительным равнодушием.

- Не мешай естественным процессам, - приговаривал он, попивая чай, в который, кстати, сыпал сахар обеими руками, и безмятежно глядя на сердитого Антона. - Интересно же, до чего они дойдут в этом году. Вот в позапрошлом сезоне...

Но запреты множились, как грибы после дождя. Особенно досталось дресс-коду. Например, под раздачу попали цветные рубашки (провоцируют хроматический дисбаланс), бейсболки (создают нежелательные теневые поля), и, почему-то, носки в полоску (внятных объяснений не последовало).

И вот, в один из уже почти летних дней, когда воздух за окном гудел от тепла, Антон явился на работу в разрешенной белой рубашке, в знак молчаливого протеста водрузив на голову поношенную ушанку с оттопыренными ушами, как единственный допустимый головной убор. Он уже научился так же спокойно, как и опытные коллеги, реагировать на непонятные запреты, и внутренне был готов к новому витку безумия, к очередному циркуляру.

Однако на доске объявлений царила непривычная пустота. Все старые директивы куда-то пропали. Возле дверей злополучного отдела не толпились, как обычно, озадаченные сотрудники. Дверь была закрыта. На ней, аккуратно приклеенный скотчем, висел лист А4.

Антон подошёл ближе. На листе, отпечатанном тем же шрифтом, что и все предыдущие запретительные документы, значилось:

ЦИРКУЛЯР № 1587-И

В целях достижения полной гармонизации и предупреждения диссонансов, отделу "Вопросы гармонизации и предупреждения диссонансов" ЗАПРЕЩАЕТСЯ осуществлять какую-либо деятельность, включая предложение, обсуждение и распространение запретительных циркуляров, до выяснения обстоятельств и проведения внутреннего аудита. Все предыдущие инициативы отдела аннулируются.

Под текстом документа красовались уже знакомая круглая печать и размашистая подпись начальника отдела.

Антон замер, пытаясь осмыслить увиденное. "Вопросы гармонизации" всё-таки достигли триумфа, добившись абсолютной бюрократической сингулярности. Энергия запретов, которая питала отдел, в своём неудержимом стремлении к безупречному контролю наконец добралась до собственного источника. Она запретила запрещать, достигнув таким образом состояния идеальной, мёртвой гармонии. И полного предупреждения диссонансов.

Тихий смешок заставил его обернуться. На лестничной площадке напротив дверей отдела, в прохладной тени огромного кадочного фикуса, стоял Семён Ершов. На нём была ослепительно яркая гавайская рубашка с пышными орхидеями, отлично сочетающаяся с потрёпанной бейсболкой, логотип на которой уже давно потерял всякую читаемость. Он курил, опёршись о перила, и его лицо озаряла широкая, желтозубая и наполненная тихим торжеством улыбка садовника, наблюдающего, как причудливый сорняк, который он терпеливо выращивал, наконец-то вытянулся, зацвёл и тут же рухнул, отравившись собственным ядом.

Они молча постояли так некоторое время: Антон перед запечатанной дверью, Семён в тени фикуса. Ничего не нужно было говорить. Весеннее обострение закончилось. Наступило лето.

Памятник. Четвёртое июня.

Прямо посреди главной площади маленького городка, между покосившейся лавочкой и киоском «Журналы и газеты», вырос рунный камень. Не упал с неба, не вывалился из проезжающего мимо грузовика - именно вырос, будто пророс за ночь сквозь асфальт. Он был чуть выше человеческого роста, угловатый, темно-серый, и на его отполированной временем поверхности отчётливо светились руны. Эти руны прекрасно читались даже днём, а образованная ими надпись была откровенно неприличной и оскорбляющей сразу несколько рас, видов и философских концепций.

Антон Бородецкий, стоя перед монолитом, уже третий час пытался сделать с ним что-нибудь. Он испробовал стандартные формулы рассеивания, концентрированные пожелания возврата в небытие, даже пытался мысленно вдавить камень обратно в землю. Камень не реагировал. Он стоял и мерзко светился, привлекая любопытные, а иногда и возмущённые взгляды горожан. Уровень владения обитателей городка древнеаккадским явно превышал средние показатели по стране.

Семён Ершов, его напарник и учитель, сегодня был вторым номером и работал с публикой, так что его задачей было курить в сторонке и время от времени изображать лёгкие, почти незаметные пассы руками, отводя глаза прохожих от процесса волшебства. Судя по всему, Семёну было очень, очень скучно.

- Ну что, юный гений? - спросил он наконец, подходя. - Будем тут до скончания века стоять и мешать населению покупать журналы и газеты?

- Он не поддаётся, - сквозь зубы процедил Антон. - Никак. Очень хорошо он тут засел. И что в таких случаях делать, подкрепление вызывать? Спецов по аномалиям?

- Спецы по аномалиям, - флегматично повторил Семён, окидывая камень оценивающим взглядом. - Знаю я этих спецов. Они ещё неделю инструменты собирать будут, а копролита этого тут сегодня вечером быть не должно. Нет, мы поступим проще.

Он затянулся, медленно выпустил дым и начал копаться в своей потрёпанной сумке, откуда вскоре появилась обычная табличка из пластика, на которой было выведено белыми буквами по красному фону: «СЛАВА ТРУДУ». Семён прищурился и с силой приложил табличку к гладкой поверхности камня прямо поверх светящихся рун. Табличка сразу прилипла, будто её всегда там держал невидимый гвоздь. Мерзкий зелёный свет камня несколько раз обиженно мигнул и погас.

- Вот, - сказал Семён, отряхивая руки. - Готово. Памятник трудовой доблести. Стела.

Антон уставился на него с изумлением.

- И это всё?

- А что? Эффективно. Я, конечно, не силён в художестве, - с лёгкой грустью добавил Семён, разглядывая своё творение. - А то бы изваял вариацию на тему абстрактной скульптуры. Например, «Дружба ста девяносто четырёх народов». Но и так сойдёт.

Он был прав. Горожане, ещё минуту назад косившиеся на странный светящийся булыжник, теперь, проходя мимо, вообще перестали на него смотреть. Никто даже не задался вопросом, откуда на площади взялся новый памятник. Аномальный рунный камень стал частью пейзажа - такой же неотъемлемой, скучной и не заслуживающей внимания, как забор, урна или фонарный столб.

- Народ, - философски заметил Семён, наблюдая за потоком людей, - уже привык. Глаз у них замылился. Всё, что пахнет казёнщиной или пропагандой, сознание автоматически отсекает, как помеху. Самая надёжная защита! Ну, теперь дело за тобой.

- Что за дело? - насторожился Антон.

- К утру надо задним числом оформить пояснительную записку и включить этот объект в реестр Минкульта, как вновь выявленный образчик монументального изобразительного искусства местного значения. И чтоб как народное творчество прошёл - закорючки эти вроде местные. Вон как жители бойко их читают! Форма стандартная, можешь взять за образец отчёт по происшествию в Истре - мы там в прошлом месяце «авангардный памятник эпохи развитого застоя» регистрировали.

Они собрали вещи. Уходя с площади, Антон на мгновение остановился и окинул взглядом её просторы, купающиеся в лучах заходящего солнца.

Теперь, зная, что может скрываться за скучной официальной вывеской, он смотрел на происходящее иными глазами. А посмотреть было на что, не только на их сегодняшний объект. В дальнем углу, у забора автостанции, под надписью ЦВЕТМЕТ лежали грубые, оплавленные обломки чего-то явно не земного и разбившегося при падении. Рядом с давно пересохшим фонтаном стояли ещё три рунических камня, поменьше, заботливо обложенные муниципальными клумбами с увядшей петунией. У входа в горсад возвышалась античная мраморная статуя незнакомого Антону бога или героя, на которую кто-то напялил ватник и водрузил на голову будёновку.

А по площади ходили люди. Мимо обломков летательного аппарата, мимо камней, мимо статуи. Шли по делам, просто гуляли, вели за руки детей. И не видели ничего. Их взгляды скользили по всему потустороннему богатству, не задерживаясь. В конце концов, что может быть скучнее стелы, посвященной подвигам трудовой доблести?

Семён тронул ученика за локоть.

— Идём, Антоха. Тебе ещё отчёт сегодня писать.

Те, кто надо. Десятое июня.

Новые соседи Антона Бородецкого оказались из породы тех существ, для которых ночь - единственное подходящее время для жизни. За стеной, отделяющей его спальню от квартиры слева, примерно с полуночи начиналось перемещение мебели, глухие удары, похожие на падение тяжёлых предметов, и музыка, причем совсем не такая, которую слушают уважающие себя маги. Антон пробовал говорить с ними, пробовал не говорить, приобрёл беруши, организовал контратаку, врубая на полную громкость собственный магнитофон, - не помогало ровным счётом ничего.

- Опять, - сказал он утром в офисе, опускаясь на стул с видом человека, третьи сутки путешествующего в товарном вагоне. - Всю ночь куролесили. Я уже даже их друзей по голосам различаю. У них там, должно быть, часовой пояс другой. Локальная аномалия, бодрое утро каждую полночь.

Обложенный бумагами и справками Семён Ершов поднял на него сочувственный взгляд. Сочувствие наставника было неподдельным, суровым, прошедшим огонь, воду и бесчисленные жалобы на коммунальное несовершенство бытия.

- Соседи, - констатировал он с ёмкой интонацией человека, который знает о соседях всё и даже немного больше, чем следовало бы. - Случаются в нашей жизни и соседи.

Елена, не отрываясь от монитора, покрутила рукой в воздухе, выразив этим жестом полный спектр приличествующих случаю эмоций - от вежливого соболезнования до горечи принятия неизбежного зла.

Антон ещё несколько дней приходил на работу с тёмными кругами под глазами, пил кофе литрами и клевал носом над отчётами.Коллеги сочувствовали ему молча, но искренне. Семён подливал ученику чай покрепче, Елена молча пододвигала печенье. Увы, перед буйными соседями иногда бывают бессильны даже опытные чародеи.

Но в пятницу Антон явился в офис другим человеком. Выспавшийся, свежий. Он производил впечатление узника, осознавшего, что никто и не думал запирать его камеру.

- Всё, - объявил он, снимая куртку и вешая её на спинку стула. - Тишина. Вчера спал как младенец.

- Соседи переехали? - без особого интереса спросил Семён.

- Нет, - мотнул головой Антон. - Сидят тихо. Я пожаловался.

- Участковому? - уточнила Елена, наливая в кружку чай

Антон посмотрел на неё давно отрепетированным взглядом человека, владеющего тайной. Первый раз за все время своей работы магом ему представился случай так зыркнуть на коллег, и теперь главное было не испортить момент.

- Куда надо, - ответил он просто.

Слово, произнесённое Антоном, вошло в неторопливый офисный быт, как камешек в шестерёнки часового механизма - и мгновенно застопорило их вращение. Елена, обычно невозмутимая и собранная, вместо того, чтобы поставить чашку на блюдце, с силой поставила её прямо на стол. Коричневое пятно чая расползалось по белой бумаге, поглощая строки отчётов, таблицы, подписи, а Елена смотрела на это с отстранённым интересом, не делая ни малейшей попытки как-нибудь прекратить порчу документов.

Семён Ершов, затягивающийся своей бесконечной самокруткой, вдруг издал странный горловой звук. Дым, который должен был растаять в воздухе, судя по всему, пошёл не туда. Семён поперхнулся, хрипло, с присвистом пытаясь отдышаться. Его лицо приобрело багровый оттенок.

Антон растерянно переводил взгляд с одного коллеги на другую.

-Что? - спросил он. - Я что-то не то сделал?

Семён наконец прокашлялся, вытер глаза и посмотрел на Антона очень странно: одновременно с восхищением и ужасом.

-Куда надо, - повторил он осипшим голосом. - Ну ничего себе. А ты умеешь решать проблемы, Антон. Это я признаю.

Елена, так и не промокнув отчёт, весомо кивнула.

- Я не понимаю, - признался Антон. - Это плохо? Мне не стоило туда обращаться?

Семён и Елена переглянулись. Между ними произошёл быстрый, беззвучный обмен информацией, доступный только людям, проработавших бок о бок друг с другом много лет.

- Не то чтобы плохо, - осторожно начал Семён. - Просто туда обращаются в исключительных случаях. А исключительность, знаешь ли, понятие дискуссионное. Твои соседи шумели, но до степени исключительности они, положа руку на сердце, не дотягивали. И теперь… - он замялся, подбирая слова. - Теперь у них будут некоторые сложности. И у тебя, возможно, тоже. Не прямо сейчас, но в перспективе. Ты свой запрос не той конторе выставил.

Антон побледнел.

- Но я же не знал! - воскликнул он. - Откуда мне было знать?

- В том-то и дело, - вздохнул Семён, - что ты не знал. И слава богу, что не знал. Потому что есть такие инстанции, куда жаловаться категорически не следует. А ты, Антон, - Семён посмотрел на него с неожиданной теплотой, - ты пожаловался всего лишь куда надо. Это можно пережить. Это мы как-нибудь утрясём.

Он сделал паузу, и вдруг скорчил скорбное лицо человека, вспоминающего что-то по-настоящему страшное.

- А вот куда не надо - туда уже совсем нельзя. Даже думать об этом не надо. Ни по делу, ни без дела. Так что даже хорошо, что ты не знаешь. Оставайся пока относительно этого в счастливом неведении.

Елена снова кивнула, подтверждая озвученную информацию. Антон сидел, пытаясь осознать масштаб пропасти, по краю которой он только что проскакал весёлым зайчиком. Ему показалось, будто где-то очень далеко, на самом пределе слышимости, хлопнула тяжёлая, обитая железом дверь.

- Ладно, - сказал Семён, отодвигая пепельницу и окончательно приобретая свой обычный цвет лица. - Будем считать это учебной тревогой. Первый раз - прощается. Но на будущее, Антоха: прежде чем жаловаться куда-либо, хотя бы намекни нам. Сказать не можешь - моргни, что ли. Мы же за тебя горой.

Антон судорожно изобразил понимание и готовность сотрудничать. Елена наконец промокнула отчёт салфеткой, и это простое, успокаивающее движение словно вернуло офисным будням их обычные плавность и безопасность. Камешек выпал из шестерёнок, и они закрутились вновь.

Вернувшись вечером домой, Антон долго прислушивался к непривычному отсутствию шума. Он поужинал, полистал книгу, побродил по комнатам, дождавшись полуночи, но тишина держалась, плотная и нерушимая, как бетонная стена. Соседи молчали.

Улегшись на кровать, он завернулся с головой в одеяло и долго вглядывался в темноту перед закрытыми веками. Мысли крутились вокруг сегодняшнего разговора в офисе и судьбы шумных соседей. Сейчас ему правда казалось, что случай с ними не такой исключительный. Сон подкрался незаметно, и когда Антон уже почти провалился в него, сквозь дремоту пробился звук.

Сначала послышался глухой, едва различимый стук. Потом шаги. Потом топот, приглушённый смех и знакомое "туц-туц" недостойной мага музыки, от которой у него раньше начинало ныть всё, что не начинало болеть.

Антон открыл глаза и уставился в потолок. За стеной куролесили соседи. Жили, двигали мебель, громко разговаривали. В этом шуме, таком привычном и долгожданном, не было ничего угрожающего. Кажется, теперь этот шум даже убаюкивал. Засыпая под привычный аккомпанемент, Антон радовался тому, что где надо всё-таки разбираются как положено, а наказывают - кого попало.

Плитка. Девятое июля.

Жара в городе держалась такая, что даже кондиционер уже не справлялся, вместо холодного воздуха выдувая в кабинет тёплую пыль. Антон Бородецкий хмуро сидел у окна и смотрел вниз, на тротуар, где рабочие в оранжевых жилетах снова, уже в который раз за лето, методично вскрывали брусчатку.

- Опять плитку перекладывают, - пробурчал он, больше самому себе. - На том же самом месте. Третий год подряд! Ну сколько можно? Бюджетные деньги осваивают, и всё.

Елена, не отрываясь от монитора, тихо фыркнула. Семён Ершов, сидевший в кресле с видом человека, смиренно ждущего конца рабочего дня, поднял на Антона взгляд, в котором горела сострадательная жалость высшего существа к заблудшим профанам.

- Бюджетные, - повторил Семён, издевательски растягивая слово. - Да, конечно. Осваивают.

Он тяжело поднялся, вышел из кабинета и вернулся через десять минут. В его широкой ладони лежал кусок серой тротуарной плитки, обыкновенный, чуть обшарпанный по краям, испачканный в рыжей строительной пыли.

- На, - Семён положил плитку прямо на стол перед Антоном. - Осваивай. Твоё задание на оставшийся день.

Антон растерянно посмотрел на плитку, потом на коллег. Елена наконец оторвалась от экрана.

- Смотри на неё не глазами, - посоветовала она коротко. - Смотри Глазами.

Антон вздохнул и потянулся к плитке: говорить Специальные Слова Заглавными Буквами Елена умела виртуозно. Отступать было поздно, и молодой маг полностью погрузился в изучение камня. К вечеру у него заныла голова, но кое-что прояснилось.

- Мне кажется, что это сдерживающий артефакт, - неуверенно начал он. - Вся поверхность исписана сигилами. Я не смог в них точно разобраться, но способ начертания напоминает кольцо Соломона. Нам его как раз недавно на факультативе показывали. Думаю, подобное плетение нацелено на подавление, усмирение чего-то мощного, непокорного. Но кто и зачем встраивает такое в обычный тротуар? Кому это может понадобиться?

Семён, слушавший его вердикт с закрытыми глазами, теперь открыл их.

- Москве, - сказал он наставническим тоном. - Вернее, нам. Чтобы Москва не лопнула по швам. Город - живое существо, Антон. Особого рода. Состоит из снов, мыслей, страхов, злости, радости всех, кто в нём живёт. Людей, магов, остальных… Всё это клокочет, бурлит и вырабатывает колоссальную энергию. Энергию нужно сдерживать, направлять, давать ей сток. Иначе она найдёт выход сама. Вот для этого и нужна плитка. Можешь считать, что это пьезоэлемент. Она принимает удар на себя, гасит вибрации, и потому очень быстро истирается, рассыпается в пыль от напряжения. Её нужно регулярно менять. К слову, оттого на стройках всегда одни и те же лица.

- Азиаты? - уточнил Антон.

- Их маги знают в этом толк, - кивнул Семён. - У них традиции усмирения духов местности уходят в глубь веков. Мы ещё съездим с тобой в их края, там идёшь по степи, и почти в каждом дорожном камне сидит джинн. Наши, конечно, тоже что-то умеют, но если есть возможность пригласить специалистов - лучше пригласить специалистов.

- А что будет, если плитку не менять? Если перестать запечатывать?

Семён пожал плечами, явно показывая свою незаинтересованность в дальнейших объяснениях.

- Не знаю. Не видел. И не хочу видеть. Москва - она большая. Очень большая, Антон.

В тишине, повисшей после его слов, негромко прозвучал голос Елены. Она смотрела в окно, на багровеющее над крышами небо.

- Как-то раз не запечатали Мологу, - сказала она и замолчала, не добавив больше ни слова.

Наступил вечер. Рабочий день кончился. Стройка за окном утихла. Семён и Елена собрались и ушли, погасив свет над своими столами. Антон, последним покидая кабинет, задержался у порога, оглянувшись назад.

В центре его стола, слабо освещаемая уличным фонарём, лежала серая плитка. И в полумраке она уже не казалась серой. Её поверхность мерцала, переливаясь чем-то неспектральным - оттенками сдержанной мощи, цветами титанического напряжения, отблесками колоссального, невидимого усилия. Плитка светилась изнутри, как раскалённый добела металл, который ещё долго будет излучать тепло после того, как печь погаснет. Антон щёлкнул выключателем и закрыл дверь.

В полной темноте офиса плитка какое-то время пульсировала слабым, непонятным светом, будто выдыхая в ночь эхо работы гигантского, невидимого сердца, упрямо бьющегося где-то везде - и одновременно нигде.

Пельмень. Двадцать пятое июля.

Посвящается Углибою с благодарностью за все подаренные им мысли и сюжеты.

Столовая в соседнем здании была местом для “полевых наблюдений за трудящимися”. Там царила особая метафизика - запах дешевого масла, стук посуды, вечное полумрачное освещение и тихое отчаяние людей, выбирающих между макаронами по-флотски и сосисками в тесте: оба блюда были хуже. Антон Бородецкий следовал за Еленой, которая продвигалась по залу с видом исследователя, вынужденного спускаться в не самую приятную, но необходимую для торжества науки и прогресса каверну.

У раздачи Елена нахмурилась, разглядывая алюминиевые баки.

- Опять кисель, - сказала она без эмоций, но Антон уловил в её голосе то же раздражение, с каким она говорила о неаккуратно заполненной ведоимости. - Бери пельмени. Фокус покажу.

Они сели за липкий стол. Антон покорно ковырял вилкой в тарелке, пока Елена, не притронувшись к еде, не произнесла тихо, глядя куда-то поверх его головы:

- Видишь этот пельмень? От меня он правее, с чуть надорванным краешком теста.

Антон посмотрел. Среди десятка одинаково разваренных изделий один и вправду выделялся какой-то непонятной кривизной, будто его лепили второпях или в задумчивости.

- Внутри пельменя, - продолжала Елена тем же ровным, тоном опытного инструктора, - спрятан целый мир. Вселенная. Со своими галактиками, законами физики и разумными существами, которые тоже ходят в свои столовые и норовят забрать побольше хлеба. Он почти идентичен нашему, но отличается одной-двумя фундаментальными константами. Скоростью света. Или гравитационной постоянной. Или тем, что у них сегодня вместо киселя дают компот.

- Но кто прячет миры в пельмени? - спросил Антон, чувствуя, как привычный зал столовой начинает приобретать нездоровый размах большого адронного коллайдера.

- Это женская магия, - пожала плечами Елена. - Древняя, домашняя, незаметная. Мало ли, что понадобится слегка поменять. Ты же читал про взмах крыла бабочки? Главное - не раскуси такой пельмень случайно.

- Что будет?

- Мир изнутри выльется наружу. И тихонько подменит собой наш кусочек реальности, исправив в нём как раз ту самую константу, которая в нём была иной. Никто ничего не заметит. Просто в какой-то момент окажется, что в этой столовой сегодня, с самого утра, подавали компот. И все будут в этом уверены, кроме нас с тобой. Конечно, если ты его раскусишь сознательно.

Она аккуратно накрыла указанный пельмень своей ложкой и подвинула поближе к Антону.

- Попробуй. Только аккуратно! Почувствуй вкус иного мироустройства.

Повинуясь спокойному тону Елены, Антон взял пельмень вилкой, поднёс ко рту и надкусил. Тесто поддалось мягко, беззвучно, фарш оказался обычным на вкус. Ничего не произошло. Он проглотил клочок теста с мясом и посмотрел на Елену. Та кивнула в сторону раздачи.

Пожилая женщина за прилавком, минуту назад наполнявшая киселём стаканы, теперь с тем же автоматизмом разливала по ним вишнёвый компот, в котором плавали ягоды. И на табличке над бачком чёрным по белому было выведено: «КОМПОТ». Антон оглядел зал. Никто не проявлял ни малейшего удивления. Даже он сам через минуту уже с трудом мог вспомнить, был ли сегодня кисель. Казалось, что компот подавался здесь с момента открытия столовой.

Потрясённый размахом такого колдовства, Антон машинально взял с тарелки ещё один пельмень, уже не глядя, и отправил в рот. Он раскусил его, прежде чем осознал, что сделал.

И снова ничего не произошло, никакого вкуса иных миров. Просто еле уловимый аромат говядины, лука и чёрного перца. Пельмени в этой столовой всегда были так себе.

- Наелся? - спросила Елена, вставая. - Пора в офис.

Они шли обратно молча. Антон пытался осмыслить увиденное, но мысли упорно ускользали, как вода сквозь пальцы. В офисе их встретил наставник Антона Шимон Руфимский.

Он стоял у окна, высокий, чуть сутулый, с тонкими, нервными пальцами пианиста, которые сейчас были сцеплены за спиной. Его интеллигентное, худощавое лицо обычно было исполнено сосредоточенной одухотворённости. Сейчас же на лице Шимона лежала печать мрачного и глубокого разочарования. Он молча смотрел своими влажными чёрными глазами на Антона, не на Елену, именно на Антона, и этот взгляд был тяжелее любого выговора. Потом он медленно покачал головой.

- Ой-вей, — произнёс Шимон, и в голосе его чувствовалась вся скорбь его древнего народа. - Ну и шлимазл же ты, Антоха. Вот почему из всех пельменей в вашей тошниловке тебе попался именно этот?

Арбуз. Шестнадцатое августа.

А не зарезать ли нам арбуз этим чудесным вечером? - раздался из-за спины голос Семёна Ершова.

Антон Бородецкий обернулся. Семён и Елена стояли в дверях кабинета, глядя на него особым, начальственным образом, что означало мягко сформулированное, но обязательно поручение. Вечер и вправду выдался томным, августовским, воздух за окном был густым и сладким, как сироп.

- Спелый, - добавила Елена, окончательно оформляя техническое задание. - И сладкий. Чтоб хрустел! Сходи, пожалуйста. Ты же у нас теперь самый молодой да шустрый.

Через десять минут молодой и шустрый Антон уже стоял у знакомой овощной палатки на углу. Арбузный сезон был в разгаре, и палатка на углу светилась оранжевым пятном в вечерних сумерках. Полосатые фрукты лежали на брезенте, тускло блестя влажными боками. Антон улыбнулся смуглому продавцу, выбрал арбуз, показавшийся ему наиболее солидным и правильным, и уже собрался, по древней отечественной традиции, постучать по нему костяшкой пальца, чтобы оценить спелость будущей покупки.

- Не надо этого делать.

Слова прозвучали прямо над ухом, тихо, но так неожиданно, что Антон дёрнулся и едва не уронил добычу. Вместо продавца за прилавком теперь стоял Семён, и его лицо выражало легкую профессиональную досаду, как будто он застал ученика за опасной шалостью.

- Бери вон тот, с жёлтым пятном. И не стучи. Не надо!

- Почему? - выдохнул Антон.

- Не надо и всё. - Семён сам взял указанный им арбуз, тяжёлый и холодный, сунул его Антону в руки и кивнул на опустевшее место продавца. - Деньги оставим тут. Пойдём.

Вопрос повис в воздухе, но Семён молчал, а спорить с ним в таком настроении было бесполезно. Арбуз успешно зарезали в офисе, он был красным, вкусным и совершенно спелым.

Совсем поздним вечером, уже после работы, он снова вышел к той же палатке. Продавец, хмурый южанин в засаленном фартуке, опять не поднял на него глаз. Антон выбрал арбуз, похожий на предыдущий, торжественно положил деньги на прилавок и отправился со своей ношей домой.

В квартире было тихо и пусто. Он поставил тёмный шар в пустую кухонную мойку, под лампу дневного света. Полосатая кожура отливала восковым блеском. Сердце почему-то билось громко. Антон ощущал себя идиотом.

- Ну и что? - сказал он сам себе вслух. - Просто стукну.

Он согнул указательный палец и, прежде чем передумать, легко, почти нежно, щёлкнул ногтём по гладкой поверхности.

Тук.

Звук был обычным, немного глуховатым, как и ожидалось.

И тогда в наступившей после этого щелчка тишине раздался ответ.

Это было не эхо, и не треск лопнувшей корки. Чёткий, ясный, ритмичный отклик изнутри. Два коротких удара, будто кто-то вежливо, но настойчиво постучал из-под полосатой оболочки, из самого сердца плода, желая привлечь внимание.

Тук-тук.

Антон глубоко вздохнул, ещё раз мысленно повторив себе, что старшие коллеги ничего не запрещают просто так. Есть этот арбуз ему расхотелось начисто - мысль об этом казалась абсурдной и слегка кощунственной. Кто знает, что именно он устроит на кухне, разрезав корку и выпустив на волю тех, кто так чётко отстучал из тёмной глубины - или кого он съест, если из арбуза никто не выберется.

Арбуз простоял в мойке три дня: казалось, что полоски на его боку становились как будто темнее и чётче. На четвертый день, вернувшись с работы, Антон арбуза не обнаружил. На мокром от конденсата дне мойки лежало только несколько чёрных, сморщенных семечек. Он собрал их в ладонь, подержал немного и выбросил в окно.

Антон не стал никому рассказывать об этом случае, но с тех пор на всякий случай старался покупать арбузы только в виде нарезанных долек.

Сторож. Пятое сентября.

Сторож гаражного кооператива «Металлист», притулившегося в глубине двора за их офисом, давно привлекал внимание Антона Бородецкого. Мужчину лет шестидесяти, которого все называли дядей Колей - впрочем, он откликался на весь спектр имён, от простого Вовчика до монументального Михалыча - нельзя было назвать заметной фигурой. Дядя Коля появлялся ровно в шесть вечера, методично обходил свои владения, щёлкал фонариком и замирал в будке до утра. Но именно эта методичность со временем начала казаться Антону неестественной. Движения сторожа были лишены случайностей - каждый шаг, каждый поворот головы обладал одинаковой амплитудой, будто невидимые рельсы везли его по заданной траектории. Даже когда он чинил замок или подметал листья, движения оставались странно выверенными, лишенными обычной человеческой суетливости или усталости.

Антон делился своими наблюдениями с Еленой, стоя у окна их кабинета и наблюдая, как внизу тень дяди Коли скользит вдоль гаражных ворот с точностью метронома.

- Он же как заводной, - говорил Антон, обуреваемый естественным энтузиазмом молодого мага. - Ходит, как робот. Ничего лишнего. Такое ощущение, будто им кто-то управляет. Слабый морок или элементарная одержимость. Надо бы присмотреться.

Елена поставила на стол кружку с чаем и смерила Антона взглядом, в котором читалась усталая снисходительность опытного практика к пылкому теоретику.

- Антон, он родом из-под Спасска, — сказала она спокойно. — Я те места знаю. Там, если у человека что-то не так с поведением, варианта обычно два. Или порча. Или алкоголизм. Или в сарае вешаются. Но он же не вешается? Вот и отстань. Не наше дело.

- Но от него никогда не пахнет спиртным, — возразил Антон, чувствуя, как вероятность альтруистического сценария спасения сторожа от порчи начинает уменьшаться. - Ни перегаром, ничем не пахнет. Вообще не пахнет - я с ним каждое утро здороваюсь, как офис открываю.

Елена тяжело вздохнула. Видно было, что история с возможной порчей дяди Коли её совершенно не занимает, но и отмахиваться от начинающего коллеги бесконечно не получалось.

- Ладно, ладно, - сказала она, сдаваясь под настойчивым взглядом Антона. — Твоя правда, странный он. Раз сивухой не воняет, значит, спортили. Только функция сторожа, видимо, у мужика и осталась. Удовольствие, скажу я тебе, сомнительное. Правда, дело это не наше.

Она помолчала, размышляя, потом с усмешкой добавила.

- Но если уж тебе так неймется - глянем. Я - госслужащий коррумпированный. «Алёнку» люблю.

Диагностика не заняла много времени. На следующий вечер они вдвоем подошли к будке под предлогом уточнения условий аренды гаража. Пока Антон вел несложные переговоры, Елена незаметно положила руку на деревянный косяк рядом с плечом сторожа и посмотрела ему прямо в глаза. Антон ощутил легкое возмущение на границе восприятия, тонкий щуп чужой магии, скользнувший мимо. Дядя Коля стоял спокойно и отвечал на вопросы уверенно, хоть и несколько неразборчиво. Взгляд его был прозрачным и пустым.

Через несколько минут они уже шли обратно.

- И что? - не выдержал Антон. - Все-таки порча?

- Порча, - подтвердила Елена, не замедляя шага. - Крепкая, старая. Кто-то знающий наводил. Даже приятно посмотреть.

- Значит, будем помогать? Снимать? - в голосе Антона прозвучал неподдельный азарт. Работа с настоящими деревенскими наговорами была для него новым опытом.

- Нет, — ответила Елена резко. - Не будем.

Антон остановился, не понимая. Елена обернулась и и в том, как она молчала секунду, читались и усталость, и странная, невесёлая убеждённость в своей правоте.

- Не будем, - Елена покачала головой. - Цель была другая. Чтобы от него никогда, ни при каких обстоятельствах, не пахло алкоголем. Вот ты его перегар и не учуял.

- Но… зачем? Чтобы скрыть, что он пьет на работе?

- Чтобы он мог работать, - поправила Елена. - И, наверное, жить в обществе. Видишь ли, дядя Коля - хронический, беспробудный алкоголик. Такая уж его базовая данность. Я в тех краях бывала. Ты же понимаешь, что такое пьяница, от которого не пахнет? Это индульгенция. Можно пить в любых количествах, в то время, как общество, работодатель, милиция - все будут думать, что ты трезв. Потому что главный уликовый признак отсутствует. А жить и работать на автопилоте у них мужики там с детства умеют. Под Спасском у нас места такие, заповедные.

Они обернулись. Дядя Коля все так же сидел на лавке, игнорируя всё вокруг. Он достал из кармана мерзавчик, отхлебнул - и тут же спрятал. Ни одного звука, ни одного лишнего движения. Через пять минут сторож уже снова мерно шагал вдоль забора, воплощая собой служебное рвение.

- Но эта порча... она его убивает, - тихо сказал Антон, достраивая картину.

- Медленно и верно, - кивнула Елена. - Думаю, он и раньше пил, давно и основательно. Дядя Коля - идеальный сторож именно потому, что вся его жизнь уже давно сведена к одной простой функции - ходить по этому двору. А бутылка - топливо для этой функции. Без спиртного, думаю, он не сможет делать даже этого. Замкнутый круг.

- И мы никак не можем ему помочь?

- Снять порчу? Можем, - Елена безразлично пожала плечами. - Мы можем снять с него этот присушок за пять минут. А дальше что? Через час его уволят, потому что от него, наконец, начнет пахнуть так, как пахнет от него уже лет двадцать. Я же говорю тебе, Антон. Там, откуда он родом, у людей две болезни. Или порча, или алкоголизм, или в сарае вешаются. Сараев в этом их кооперативе - пруд пруди. Мне сторож не мешает: пусть ходит, как умеет. Я, может быть, по его шевелениям даже понимаю, когда на работе засиживаюсь. Он не шумит, не хулиганит. И гаражи целые стоят. Какая разница, почему именно так?

Они молча посмотрели на стоянку. Дядя Коля, совершив финальный круг своего обхода, замер у ворот, неподвижный и надежный, как столб. В его прямой спине и опущенных руках читалась прозрачная, пустая ясность.

Старухи. Двенадцатое сентября.

Ночь стояла тёплая, совсем не сентябрьская. Москва лениво стряхивала с себя дневную суету, остывала, пустела, и в этой пустоте проявлялась её настоящая, скрытая при свете дня красота. Луна, огромная и неестественно яркая для первого месяца осени, заливала улицы молоком, отчего дома вокруг становились другими. Карнизы, балконы, лепнина - всё проступало резче, значительнее, будто днём город стеснялся своей красоты и только сейчас позволил себе быть таким, каким задумывался. Даже лужи после недавнего дождя - и те при таком свете были похожи на зеркала, отражающие совсем чужое небо.

Антон Бородецкий шёл по тротуару, заложив руки в карманы лёгкой куртки, и ловил себя на том, что глупо улыбается. Воздух пах прелой листвой, бензином и ещё чем-то неуловимым, московским, чем пахнут только ночные переулки в первых числах сентября. Хотелось дышать глубоко, слушать, как ветер шуршит в кронах деревьев, и верить, что всё вокруг - немножко волшебство.

В том-то и состояла странность. Антон не переставал думать про это во время ночного патрулирования улиц. Он сам был магом. Человеком, способным заглядывать менять реальность. А для того чтобы верить в волшебство, ему всё равно требовалось некоторое усилие. Кажется, его магия считалась профессией, работой, а весёлое удивление открывшимся чародейским миром приходилось в себе воспитывать отдельно, в свободное от этой работы время.

- Ноги переставляй бодрее, - ворчливо раздалось из-за спины.

Семён Ершов шёл чуть позади, неспешно, вразвалочку, и от его грузноватой фигуры в старом плаще веяло такой основательной, приземлённой материальностью, что Антон снова улыбнулся. Это было забавно: опытный чародей, сталкивавшийся с такими чудесами, о которых мало кто подозревает, выглядел сейчас единственным по-настоящему нормальным человеком в этом лунном, призрачном городе. Будто дома, деревья, асфальт под ногами - всё это могло оказаться миражом, а Семён - нет. Семён остался бы, даже если б Москву сдуло ветром туда, куда уходят сны.

- Ты чего лыбишься? - подозрительно спросил Семён.

- Да так, - отмахнулся Антон. — Красиво. Тепло. Хорошо.

- Хорошо, - согласился Семён, щёлкая зажигалкой. - Но по сторонам поглядывать не забывай! На красивое налюбуешься ещё. Твоё дело сейчас - всё странное, всё необычное замечать. Учиться замечать!

- А если ничего странного нет? - спросил Антон.

- Всегда есть, - вздохнул наставник, выпуская дым. - Просто ты до сих пор не туда смотришь.

Они прошли ещё квартал, потом ещё один. Москва понемногу менялась - фонари горели ровнее, тени от домов стали гуще, и в этой густоте чудилось какое-то недоброе присутствие, хотя улицы оставались пустынны.

Семён вдруг остановился. Антон по инерции сделал ещё шаг и замер, проследив за его взглядом.

Они вышли к скверу. Скамейки, потемневшие от сырости. Прямоугольный пруд, чернеющий в низине. И фигура - маленькая, сгорбленная, в тёмном платке и длинной юбке - медленно бредущая к воде. Старушка.

В руке у неё был пакет, из которого она доставала куски хлеба и бросала в воду. Утки - Антон только сейчас заметил их, спавших у берега, - зашевелились, закрякали спросонья и поплыли к ней, торопливо заглатывая мякиш. В лунном свете эта картина выглядела умиротворяюще. Хорошо, подумал Бородецкий, что есть такие добрые старушки. Сейчас она покормит уток, потом насыплет зерна голубям, а потом нальет молока семье подвальных кошек.

- Видишь? - негромко спросил Семён.

- Бабушка уток кормит, - пожал плечами Антон. - Необычного мало.

- А ты приглядись.

Антон посмотрел внимательнее — и не понял, что именно его тревожит. Вроде бы всё обычно: старуха, утки, хлеб. Но что-то было не так. Что-то в том, как жадно птицы хватали мякиш. Что-то в том, как старуха стояла - неподвижно, будто и не человек вовсе, а часть этого пруда, этих тёмных деревьев, этого старого района. Пруд блестел под луной, утки крякали, хлеб падал в воду, и с каждым брошенным куском что-то неуловимо менялось. Мир вокруг будто сжимался, схлопывался в точку, в которой стояла эта маленькая сгорбленная фигура.

Антон тряхнул головой, отгоняя наваждение. Когда он снова посмотрел на пруд, старуха уже уходила, утки дремали у берега. Но сентябрьское тепло исчезло, луна светила мертвенно, и тени от домов стали чёрными, непроглядными.

- Отчаливаем, - сказал Семён и зашагал дальше, даже не обернувшись на старуху.

Они шли молча минут десять, и за это время город окончательно потерял свою уютность. Стало гораздо холоднее, и куда-то делась луна. Листва под ногами шуршала зло, цеплялась за ботинки. Хорошее настроение и радость от прикосновения к миру волшебства угасала вместе с уличными фонарями. Самый тёмный час, вспомнилось Антону, всегда перед рассветом. Собачья вахта!

На большом перекрёстке, у светофора, мигающего жёлтым, Семён остановился. Затушил самокрутку о каблук, повернулся к напарнику.

- Всё, - сказал он. - Дальше сам. Смена кончается.

- Да я провожу, - машинально ответил Антон.

- Не надо. Я тут рядом, через парк перейду. А ты сильно вырос над собой, кстати. Раньше бы с советами лез, побежал бы куда-то, спасать тебя опять пришлось. А сейчас идёшь молча, думаешь. Правильно.

Семён уже собрался переходить дорогу, но Антон ухватил его за рукав.

- Семён, - сказал он быстро, пользуясь моментом. - А старуха-то эта? У пруда? Кто она?

Ершов остановился, почесал щёку, вздохнул.

- Их осталось немного, - сказал он негромко. - У каждого городского пруда, где утки зимуют. Они приходят по ночам, кормят птиц хлебом. А хлеб уткам давать нельзя, знаешь? Дохнут они от него. Мука в зобу разбухает, начинается брожение, птица мучается и умирает.

Антон кивнул. Он где-то читал об этом.

- Вот, - продолжил Семён. - За счёт этих смертей они и живут. Старухи. Они здесь были до Москвы. До людей. Слышал, что и до начала времени они уже были. Всегда найдётся кто-то, кто, позарившись на дары, в итоге отдаст им жизнь. Хорошо, что сейчас это утки.

Он помолчал.

- Раньше, говорят, другая дичь у них была. Но мы над этим работаем. Переводим потихоньку на птиц, на бродячих собак. Тоже жалко, конечно. Полностью убрать их не получится - они часть мира. Но можно сделать так, чтобы жертва была маленькой.

Семён вздохнул, поправил воротник плаща.

- Ладно, бывай. Ты, это. Давай я тебя отправлю на задание с Ильёй. Он Старший Маг. У него задания не рутинные. Подучишься настоящему делу. А со мной что... дворники мы, в общем-то. Мусор подчищаем.

Он шагнул на переход, и в ту же секунду откуда ни возьмись по дороге понеслись машины - утренние, ранние, с ещё включёнными фарами. Они мелькали одна за другой, закрывая фигуру Семёна, а когда поток кончился, на той стороне уже никого не было.

Антон постоял, глядя на пустой тротуар. Потом поднял голову.

Небо на востоке светлело. Где-то там, за домами, вставало солнце, и его тусклый, осенний свет уже отражался в окнах последних этажей, зажигая их ровным золотом. Город просыпался. Настоящий город, дневной, без всякого волшебства.

Антон сунул руки в карманы и медленно пошёл к остановке. После бессонной ночи мысли путались, но одна, самая навязчивая, появлялась в голове снова и снова: хорошо, что сейчас это утки.

Шишьшино. Восемнадцатое сентября.

Осеннее утро не обещало ничего, кроме промозглой сырости и запоздалых сожалений о оставленном дома зонтике. Электричка мерно покачивалась на стыках рельсов, запотевшее стекло вагона скрывало за мутной пеленой объективную реальность. Антон смотрел на своё расплывчатое отражение в стекле тамбура и думал о том, что уж коллеги-то, наверное, умеют перемещаться иначе. Без толкучки в проходах, без запаха мокрой одежды и без вечного спора контролёров с безбилетниками где-то в конце состава. Но, видимо, в волшебном мире на молодых магов действовали те же правила логистики, что и в человеческом.

В Шишьшино вышли двое. Антон, зябко кутаяющийся в воротник куртки, и Илья, которого Антон заметил только на перроне. Не заметить его было сложно - Антон сразу натолкнулся взглядом на слепящее пятно. Старший маг стоял у покосившейся таблички с названием станции, и даже в это хмурое утро смотреть на него было невозможно. Создавалось ощущение, что пытаешься разглядеть что-то против солнца: взгляд соскальзывал, упирался в некую неодолимую яркость, которая, однако, не слепила и ничего не освещала. Антон мог разобрать лишь очертания человека в элегантном сером плаще и вспышку блика на стёклах очков. В этом высверке чувствовалась угроза, но какая - Антон понять не мог.

Илья не поздоровался. Изучив табличку, он развернулся и пошёл по асфальтовой дорожке в сторону облупленных пятиэтажек. Антон поплёлся следом: его задачей, согласно инструктажу, было сопровождение и поддержка. За последние несколько месяцев, болтаясь с Семёном по городу, он как следует поднаторел в этих дисциплинах.

В посёлке стояла тишина. Кажется, жизнь здесь или уже замерла насовсем, или ещё не начиналась. Дома с пустыми глазницами окон, гаражи-ракушки с ржавыми замками, мокрая листва, прилипшая к асфальту. Ни души. Ни собаки, ни кошки, ни спешащего по своим подмосковным делам прохожего. Где-то далеко, за огородами, раздался протяжный, полный тоски звук. Антон вздрогнул, но тут же успокоил себя: корова. Конечно, корова. Недоенная, забытая, мычащая в пустоту. Хотелось верить, что это именно корова.

На маленькой площади, перед зданием с вывеской «ЗАГС», возвышался на удивление колоритный для маленького поселения памятник: важный бронзовый человек в строгом костюме, с классической бородкой и задумчивым взором, устремлённым в серое небо. Однако Антон замедлил шаг. Ему показалось, что у бронзового деятеля политики, науки или искусства из-под полы пиджака виднеется третья рука, сжимающая, кажется, горсть мелких монет. Антон моргнул. Всё было на месте: две руки, ровно две, спокойно изображающие готовность предаться науке или искусствам. Но ощущение неправильности осталось, застряло где-то в мыслях, словно соринка в глазу.

Илья уже поднимался по стёртым ступеням ЗАГСа. Антон поспешил за ним.

Внутри здания чувствовалась пыль, затхлость и ещё что-то канцелярское, неприятное. В фойе горела одна-единственная квёлая лампочка. Илья уверенно прошёл к стойке регистрации, за которой, к счастью, никого не было. Он открыл тяжелую, окованную медью дверцу шкафа и достал пухлый том в тёмном переплёте. «Положение о погребении, похоронном деле и об организации ритуальных услуг», - успел прочесть Антон, пока Илья быстро, деловито пролистывал страницы. Мелькали заголовки, параграфы, подписи и печати. Маг захлопнул книгу, поставил на место, и они вышли назад, на улицу.

Обратный путь лежал той же дорогой, но на полпути Илья вдруг остановился и повернул голову к переулку, где у мусорных баков топтались трое незнакомцев в чёрных шуршащих дождевиках. Одетые в свои нелепые балахоны, прячущие лица под капюшонами, они действительно напоминали дворников, которые вышли на уборку в непогоду. Только вот ни метёл, ни лопат у них не было.

Илья шагнул в сторону переулка, и Антон снова ослеп от его сияния. Слов было не разобрать, да они, кажется, и не требовались - очевидно, что Старший Маг был недоволен встречей, о чем и дал понять троице. Те постояли секунду, словно прислушиваясь, потом синхронно развернулись и, не сговариваясь, зашагали прочь, в сторону леса, быстро растворяясь в серой мороси. Илья вернулся к Антону, и они продолжили путь.

Пока маги добрались до платформы, дождь уже накрапывал вовсю. Антону уже очень хотелось завязать хоть какой-то разговор, но он всё не решался. Илья стоял, засунув руки в карманы плаща, и рассматривал рельсы, уходящие в сумерки - как-то очень быстро начало темнеть.

- А ты хорошо себя показал, - вдруг сказал он негромко. - Не дёргался, не лез с вопросами. А то бывало у нас с практикантами всякое.

Антон, наконец, решился поднять глаза, и понял, что невидимое, но нестерпимое сияние исчезло. Он впервые увидел лицо Ильи — обычное, даже симпатичное, с тонкими чертами, чуть тронутое морщинами. Взгляд из-за стёкол очков был внимательным и спокойным.

- А что это было? - спросил Антон, чувствуя, что вопрос уместен.

Илья улыбнулся уголками губ.

- Так это был Некрономикон, Антон. Кто ж его в муниципальном образовании «Шиньшинское сельское поселение» искать будет? - он хмыкнул. - Есть, конечно, желающие. Лезут в Аркаим, в Байкал ныряют, по Уралу шастают с металлоискателями. А сюда кто полезет? - он обвёл рукой пустой перрон, ржавую будку и чахлые тополя. - Он же совсем не отсюда. Чужой, непонятный, неуместный - до того неуместный, что его попросту не замечают. Как будто его и нет. Смотришь - и не видишь. Тут его никто не тронет.

Из-за поворота, тяжело набирая ход, показался экспресс, заливая платформу жёлтым светом окон. Гудок, резкий и протяжный, накрыл последние слова Ильи, унёс их вместе с клубами дизельного выхлопа.

Антон моргнул.

Он стоял в тамбуре экспресса, сжимая в пальцах дымящуюся сигарету. Вагон мерно покачивался, за грязным стеклом проплывали знакомые ещё с утра подмосковные пейзажи. Сигарета была скурена ровно наполовину. Он глубоко затянулся, чувствуя странный, металлический привкус во рту, и уставился на пожарный щит, привинченный к стене тамбура.

Щит казался обычным: красно-белый, с ломом, багром и ящиком с песком. Но снизу, под всем инвентарём, через весь щит шла надпись, появившаяся в результате чьего-то мелкого хулиганства. Крупные, неровные буквы, словно вытравленные чем-то бурым, разъевшим краску.

ФХТАГН

Антон смотрел на эти буквы, и вдруг вспомнился памятник на пустой площади, темнота ЗАГСа и мучившее его всю поездку ощущение, что мир вокруг какой-то не очень тщательно собранный - с люфтами и щелями, в которые можно провалиться, если не смотреть под ноги. Он хмыкнул, стряхивая пепел за приоткрытую межвагонную дверь.

- Если тут хранят Некрономикон... - пробормотал он, разглядывая надпись, в буквах которой угадывалась какая-то неприятная, неправильная геометрия. - Где ж они, интересно, Либерею запрятали?

Электричку ощутимо тряхнуло. За окном проплыл полустанок, табличка над закрытой кассой которого гласила: «Пешие Волоки». В отдалении, на холме, виднелся местный Дворец Культуры - дурацкая кирпичная коробка с облупившейся колоннадой. Вдруг, пробив плотные облака, на него снизошёл ровный столп света, будто само небо решило на миг отметить это убожество своим вниманием. В этом неестественном, театральном свечении фасад преобразился: по карнизу, кутая мокрые крылья в дым, суетливо толклись херувимчики, деловито перебирали лапками серафимчики и копошились в нишах прочие ангелочки - желтого цвета, взъерошенные, точно воробьи после лужи.

Антон выбросил окурок в серое мелькание межвагонного пространства и закрыл дверь. Экспресс, набирая ход, уносил его обратно в Москву, оставив за позади тихий посёлок, молчаливого мага и книгу, которую никто не додумается искать среди муниципальных положений о погребении, похоронном деле и об организации ритуальных услуг.

Гайка. Второе октября.

Посвящается Антону Русинову

Завод оказался совсем не тем, что Антон Бородецкий ожидал увидеть. Почему-то, когда Илья сказал “особая зона”, Антон представил себе нечто, огороженное бетонным забором с колючей проволокой, охраной на входе и бесчеловечным пропускным режимом. Но они просто вошли в самую обычную калитку, какие бывают при любом промышленном предприятии, и оказались на территории, где ровным счётом ничего не происходило.

Не то чтобы Завод был заброшен, он, скорее, выглядел замершим в ожидании. От цеха к цеху вели чистые, без единой выбоины, дорожки. Трубы на крышах сверкали свежей краской. Но из этих труб не шёл ожидаемый для огромного предприятия дым, и не было слышно работающих станков. Не было слышно ничего вообще. Тишина стояла абсолютная, даже птицы не щебетали, хотя вокруг росло довольно много кустов и деревьев.

- Красиво тут, - сказал Антон, чтобы хоть что-то сказать.

Семён крякнул. Илья поморщился.

Их встретил человек в синей рабочей блузе, чистой, но ношеной, с закрученными в трубочку чертежами, торчащими из кармана потёртых парусиновых штанов. Немолодой, сутулый, их новый знакомый выглядел как специалист, привыкший решать чужие проблемы и давно уже не ждущий за это благодарности. От его фигуры тянуло усталостью начальника, на которого свалили то, что принципиальное невозможно проконтролировать до конца.

- Аристарх Иннокентьевич, - Семён представил встречающего. - Мастер.

Конечно, в навыке говорить Слова Заглавными Буквами Семён уступал Елене, но сейчас его понял даже Антон.

- Здравствуйте, - сказал Аристарх Иннокентьевич. Голос у него оказался под стать внешности - глуховатый, спокойный, без лишних интонаций. - Вы из Организации? Пойдёмте. Там всё уже готово.

Дорога петляла между цехами, и Антон быстро потерял ориентацию в пространстве - то ли Завод был огромным, то ли они ходили кругами. Илья и Семён держались рядом, Аристарх Иннокентьевич чуть впереди.

- Тут такая проблема, - заговорил Мастер, замедлив шаг и поравнявшись со старшими. - Мужики, чтоб им было чем заниматься, ходят к нам гайку крутить. Смена за сменой. Обычное дело. Там всё давно налажено, людей хватает.

Антон навострил уши.

— В одном из цехов станок стоит, над ним ваши люди ещё давно поработали, — продолжил Аристарх Иннокентьевич. — На нём есть гайка. И вот на смену приходит человек. Восемь часов крутит эту гайку. Если норму выполняет - всё хорошо. И при деле человек, и...

Он замолчал, подбирая слова и посматривая на заинтересованного Антона.

- И этот общественно полезный, тяжёлый, но всесторонне развивающий труд, Антон, позволяет собирать гаввах, - встрял Илья, проигнорировав замешательство Мастера. - Кто его собирает, тебе пока знать не надо. Скажем так: процесс идёт, баланс соблюдается.

Аристарх Иннокеньтевич обиженно замолчал, снова вырвался вперёд, и Антон поймал себя на том, что разглядывает всё вокруг с каким-то новым, обострившимся вниманием. Мастер шагал во главе процессии, Семён чуть поотстал, переговариваясь о чём-то со Старшим Магом, а практикант оказался предоставлен сам себе - и сразу, по привычке, начал запоминать странности. Вроде автомата с газировкой.

Тот стоял в небольшой нише между двумя цехами, освещённый одиноким фонарём, горевшим ровно и ярко даже сейчас, днём. Сам автомат был синий, свежевыкрашенный, без единой царапины. В его металлическом гнезде на специальной решётке поблёскивал стеклянный гранёный стакан, тоже какой-то слишком чистый и блестящий.

Автомат выглядел неправильно. Здесь, среди безлюдных цехов, в полной тишине, ожидающий любителей газировки, он казался куском другого мира, случайно занесённым на территорию Завода. Как будто сейчас подойдёт кто-то в летней рубашке, бросит монетку, нажмёт кнопку и будет пить, запрокинув голову, а вокруг будут шуметь аттракционы, а не ржаветь мёртвые станки.

Антон хотел спросить у старших, можно ли освежиться, но его спутники уже ушли вперёд и спорили друг с другом, размахивая руками. Илья что-то объяснял Аристарху Иннокентьевичу, тот отвечал, а Семён оживлённо кивал обоим спорщикам.

Антон вздохнул и ускорил шаг. Про гаввах ему всё равно никто не расскажет. Про автомат, наверное, тоже. Здесь, на Заводе, похоже, царил порядок, снимающий всякие вопросы о устройстве этого порядка.

- Но что вообще могло случиться с гайкой? — услышал он голос Семёна, когда подошёл ближе.

- Ну вот видите, могло, - наседал на него провожатый. - У нас же две смены. Одна закручивает, вторая раскручивает. И всё было хорошо, пока одна из смен не открутила гайку до конца. Понимаете? До самого конца. И тут же гайку потеряла. Нет больше гайки.

- Потеряла! - Семён прямо-таки просиял, демонстрируя неподдельную радость за успехи своих соотечественников. - Наши мужики, они такие, Аристарх Иннокентьевич! Им не то что гайку, гири чугунные дай - сломают или потеряют. Это ж золото, а не работники.

Мастер махнул рукой, и в этом жесте читалось примерно всё, что он думает о таких оценках и о таких работниках. Но вслух сказал только:

- Вот именно. Потеряла. А вам сейчас надо восстановить станок.

- Я не представляю, как это вообще у вас могло случиться, - сказал Илья, и голос его звучал жёстко, без обычной спокойной иронии. - Мне отлично известно, как устроен процесс. Эту гайку нельзя открутить или закрутить до конца. Хоть год колупайся, хоть два - всегда остаётся зазор. А вы не то что открутили, вы ещё и потеряли. - Он помолчал, отчего Аристарха Иннокентьевича стало как будто меньше. - Сейчас мы вам поможем. Но ждите проверок! Организация захочет понять, что здесь произошло на самом деле.

Они вошли в цех. Гигантское пространство, залитое ровным светом из огромных окон под потолком. Посреди цеха стоял всего лишь один станок. Токарный, старый, с облупившейся краской на станине. На нём, там, где должен был быть патрон, торчал одинокий пустой штырь.

- Вот тут была гайка, - Аристарх Иннокентьевич показал рукой. - Как видите, теперь её нет.

Илья подошёл к станку, провёл ладонью над штырём, закрыл глаза, сосредоточился.

- И как долго вы скрывали это происшествие?

- Третий день ищем, - ответил Мастер. - Думали, что сами решим вопрос. Мужиков опросили - ничего не помнят. Как сквозь землю ушла.

- Сквозь землю не ушла, - пробормотал Илья, открывая глаза. - Я бы почувствовал.

- Вот и мы о том же, - вздохнул Аристарх Иннокентьевич.

Семён уже обходил станок, заглядывал под него, ощупывал пол вокруг. Делал он это не как маг, а как слесарь - садился на корточки и даже языком цокал от усердия.

- Илья, - позвал он. - Тут чисто. Следов никаких. Станок не ломали.

Илья кивнул.

- Значит, так. Семён, осмотри станок полностью. Каждую деталь. Может, где-то она там застряла. Может, все зачарование засбоило. Ты в этом лучше понимаешь. Я подготовлю ритуал на поиск, если твоя диагностика ничего не даст. - Он повернулся к Антону. - А ты...

Антон замер в ожидании. Сейчас ему, наверное, доверят что-то важное. Первое настоящее задание в особой зоне.

Илья немного подумал и улыбнулся практиканту.

- А ты подумай, куда она могла деться. Просто походи и подумай. Иногда это полезнее любых ритуалов.

Семён фыркнул и полез под станок. Аристарх Иннокентьевич отошёл в сторону, достал из кармана фартука папиросу и закурил, изображая оскорбленную добродетель. Илья вынул из внутреннего кармана плаща моток проволоки и начал гнуть из неё какие-то странные фигуры - быстро, уверенно, словно делал это каждый день.

Антон остался стоять посреди цеха, чувствуя себя совершенно бесполезным. Подумать? О чём тут думать? Гайка просто потерялась. Материальная вещь в материальном мире. Он посмотрел на пустой штырь станка, на бесконечный ряд оконных стеклоблоков, на сутулую фигуру Мастера с папиросой и на двух магов, занятых каждый своим делом. Они были уместны, а Антон, как всегда, нет. Стоял посреди цеха с дурацким видом и чувствовал себя лишним. Семён уже обшаривал станок с профессиональной дотошностью, Илья гнул свою проволоку, превращая её в замысловатую конструкцию, похожую на модель устройства учебного умклайдета, а Аристарх Иннокентьевич курил у окна, демонстративно не глядя в их сторону, тоже, каким-то образом, ощущаясь при деле.

И тут Антона осенило.

- Семён, - позвал он негромко, чтобы не спугнуть такую удачную мысль. - Дай отвертку.

Семён высунулся из-под станка, уставился на Антона с недоумением.

- Зачем тебе?

- Проверить кое-что.

Семён поколебался секунду, потом пошуршал под станком и протянул ученику тяжёлую отвёртку с резиновой рукояткой. Антон повернулся к Аристарху Иннокентьевичу.

- А вас, — сказал он, и голос предательски дрогнул на первом же слове, отчего пришлось прокашляться и начинать заново, уже твёрже, - я попрошу кое-куда меня сопроводить.

Мастер медленно повернул голову. Выпустил струю дыма. Весь его вид сигнализировал: «Ты кто вообще такой, чтобы меня о чем-либо просить?»

- Куда? - спросил он коротко.

- Тут недалеко. Я запомнил дорогу, но боюсь заблудиться.

Аристарх Иннокентьевич перевёл взгляд на Илью. Тот даже не поднял головы от своей проволочной конструкции, но сказал приказным тоном:

— Сходите. Чем чёрт не шутит.

Когда они вернулись в цех, Илья уже закончил работать над артефактом - тот висел в воздухе рядом со станком, медленно вращаясь и поблёскивая в унисон со стеклоблоками. Семён, отряхивая колени, поднялся с пола и повёл плечами.

- Нашёл, что ли?

Антон молча положил гайку на станину. Обычная стальная гайка, чуть замасленная, с одной сточенной гранью - сразу видно, что её долго и старательно крутили ключом. Семён подхватил находку, покрутил в пальцах, присвистнул и полез в свою безразмерную сумку за разводным ключом. Ключ оказался огромным, сантиметров сорок, с тяжёлыми губками. Семён насадил гайку на штырь, примерился, начал закручивать.

Гайка пошла легко, ровно, будто бы ничего не ломалось.

- Ну, рассказывай, - потребовал Илья, щелчком пальцев схлопывая проволоку в шарик. - Где нашлась?

Антон обвёл взглядом собравшихся: Семён, уже чесал затылок ключом, Илья всячески демонстрировал скептический интерес, Аристарх Иннокентьевич стоял чуть поодаль с каменным лицом. Наконец-то наступил настоящий момент триумфа Бородецкого.

- В автомате с газировкой, - сказал Антон. - Он мне сразу показался странным. Слишком новый, слишком яркий, будто его сюда только что поставили. И стакан целый, перевёрнутый. Кто-то недавно пил из него. Но жетонов таких, какие он принимает, уже лет двадцать не выпускают. Я ещё в детстве помню: если нет мелочи, можно гайкой или шайбой попробовать. Иногда срабатывало. Вот и расплатились. Нашей гайкой.

Аристарх Иннокентьевич издал странный звук. Сначала Антон подумал, что тот поперхнулся, но когда обернулся, увидел, что Мастер хихикает. Тихо, нервно, почти истерически, закрыв лицо рукой. Плечи его тряслись.

- На моей территории, - выдавил он сквозь смех. - На моей территории вылезло такое. Газировочки им захотелось, ну надо же. Хорошо, что он практиканту вашему показался. А то, думаю, мы бы не только гайку потеряли. Мы бы, наверное, и план по гавваху заодно перевыполнили.

Он махнул рукой и отошёл к окну, доставая новую папиросу.

Илья посмотрел на него, потом на Антона.

- Аристарх Иннокентьевич, - сказал он спокойно. - На вашей территории. Мне придётся сейчас остаться и это вычищать.

Мастер не обернулся, только ссутулился ещё больше.

- Совсем вы тут мышей не ловите, - добавил Илья без особого укора - больше ругать со всех сторон проштрафившегося Мастера смысла не было.

Семён, наконец, довёл гайку до нужной кондиции, проверил ключом, ослабил на пол-оборота.

- Готово, - сказал он. - Работает. Теперь не открутят.

Илья кивнул и махнул рукой в сторону выхода:

- Идите, я тут разберусь.

Семён сунул ключ в сумку, хлопнул Антона по плечу - довольно ощутимо - и направился к двери. Антон пошёл следом, на прощание оглянувшись на Илью, который уже материализовал из воздуха угрожающего вида киянку, и на Аристарха Иннокентьевича, так и стоявшего у окна с папиросой.

На территории Завода было по-прежнему тихо. Они шли по дорожке между цехами, и Антон решил озаботиться ещё одним вопросом.

- Семён, - сказал он, когда они уже подходили к калитке. - А зачем вообще всё это? Ну, крутить гайку? Смены эти, станок, процесс... Одни раскручивают, другие закручивают. Это же бессмысленно. Зачем?

Семён звякнул сумкой.

- Знаешь, Антоха, - сказал он негромко, - лучше бы ты подумал не о гайке. А о своих собственных скорбных делах.

- В каком смысле?

- В прямом. - Семён достал из-за уха вечную свою самокрутку, прикурил, щурясь от дыма. - Вот мы сейчас в конторе сидим, читаем чужие отчёты. И пишем на основании этого свои. Потом другой отдел читает наши отчёты и пишет свои. А потом ещё один отдел читает их отчёты и пишет свои, которые попадают нам на стол. Улавливаешь, Антон?

Антон улавливал. Но не до конца.

- И что?

- А то. — Семён заговорщически подмигнул ученику. — Думай лучше, о том, что завтрашний отчёт тебе будет писать очень непросто.

Клапан. Двадцать шестое октября.

Илья выглядел непривычно. Антон Бородецкий вообще с трудом мог представить себе этого человека в чём-то, кроме неизменного серого плаща. Но сегодня на Старшем Маге был белый фартук, чистый, накрахмаленный, какие носят мясники в дорогих магазинах или, может быть, музейные реставраторы. Руки Ильи закрывали тонкие перчатки, явно не предназначенные для грубой работы. По краям перчаток, у запястий, Антон разглядел то ли вышитые, то ли нанесённые каким-то особым способом знаки. Похожая цепочка знаков шла по окантовке фартука. В правой руке Илья держал старый медный наугольник с тёмной патиной на сгибах.

- А мне такое выдадут? - спросил Антон, кивая на фартук.

- Тебе? - Илья поднял бровь. - Ну, знаешь. Я думаю, сначала нужно будет научиться не отсвечивать. Так что твоя задача сегодня простая: идёшь рядом, отводишь глаза от меня, если кто из поздних прохожих попадётся. И параллельно делаешь диагностику.

- Какую диагностику?

- Самую тривиальную. Смотришь на памятник и чувствуешь, есть ли от него что-то неприятное. Какое-то давление. Или желание выплеснуть наружу то, что внутри накопилось. Если почувствуешь - говоришь. По остальным вопросам - не отвлекаешь.

Они пошли по вечернему городу. Москва уже зажгла фонари, но было ещё не поздно, люди спешили по домам, редкие машины шуршали шинами по влажному после недавнего дождя асфальту. Первый памятник - писателю, кажется, Антон даже не запомнил кому, - стоял в скверике, окружённый низким чугунным заборчиком.

Илья подошёл к нему, постоял минуту, глядя на бронзовую фигуру. Потом достал из кармана фартука небольшую лупу и принялся рассматривать поверхность постамента, проводить пальцами в перчатке по швам скульптуры, по надписям на постаменте. Антон тем временем прикрыл глаза, пытаясь уловить то самое давление, о котором говорил Илья. Ничего. Пустота. Обычный городской памятник, уже постоявший, чуть тронутый зеленью.

- Чисто, - сказал Илья, убирая лупу. - Идём дальше.

Они осмотрели таким образом ещё три памятника, прежде чем Антон решился спросить.

- А что мы вообще ищем? Ну, в смысле, зачем эти проверки?

Илья шёл впереди, и Антон не видел его лица, только спину в белом фартуке, странно смотревшуюся на фоне серых московских стен.

- Ты знаешь, что такое клапан? - спросил Илья, не оборачиваясь.

- Знаю, устройство такое. Спускает лишнее давление.

- Именно. А теперь представь, что у каждого человека, которому поставили при жизни памятник, есть такой клапан. И расположен этот клапан в этой самой бронзовой или каменной копии. На самом деле это сложнейшие магические конструкции. Все то дурное, злое и тяжелое, что неизбежно сопровождает жизнь выдающегося человека, должно куда-то уходить. Иначе оно отравляет пространство вокруг, оседает на потомках или, что еще хуже, начинает бродить в самой ткани реальности. Памятник заземляет этот негатив, принимает его на себя, как громоотвод - молнию.

Илья остановился у очередного постамента, на котором возвышался бронзовый человек в спортивном костюме.

- Поэтому памятники ставят при жизни. Чтобы было куда это всё сбрасывать. А мы проверяем, не засорился ли клапан. Не пошли ли трещины. Кроме того, по памятнику видно, что не так с его образцом. Если у памятника, например, ржавеют уши...

Антон нервно потрогал собственные уши, переваривая информацию. Потом спросил первое, что пришло в голову:

- А если тот, кому памятник поставили, умрёт?

Илья обернулся и улыбнулся счастливой, широкой улыбкой.

- Это сложный вопрос. Очень сложный. Давай пока считать, что на него нет ответа.

Они пошли дальше. Четвёртый памятник, пятый. Антон старательно прислушивался к своим ощущениям, но ничего не чувствовал, кроме обычного городского гула. Илья работал молча, деловито, быстро.

- Но если памятник сломать? - не унимался Антон. - Голову отбить, допустим. У того, с кого лепили, голова заболит?

Илья хмыкнул.

- Ты удивишься, но нет. Обратная связь не работает. Хоть весь памятник в крошку раздроби - оригиналу ни жарко ни холодно. Однако клапан в таком случае перестанет работать. И всё, что годами шло через него, может выплеснуться вокруг. В город. В людей. К сожалению, действуют эти клапаны только в людных местах, так что это необходимый риск. А то бы у нас вся тундра в памятниках была.

- И что тогда будет? Если оно выплеснется?

- А ты не хочешь узнать это на собственном опыте, — спокойно ответил Илья. - Вот мы с тобой и ходим. Проверяем. Если видим дефект - сообщаем специалистам. Они вызывают реставраторов, те чинят. Всё просто. Правда, по мелочи и мы с тобой кое-что сможем подлатать.

- Что - вот так берём и сообщаем людям? - переспросил Антон. - Обычным?

- А ты думал, у Организации есть своя бригада сварщиков и скульпторов? - Илья покачал головой. - Нет, мы только диагностируем. Лечат пусть те, кто сломал.

Шестой памятник они увидели издалека - увидели, что его не видно. На невысоком постаменте была только пустота. А рядом, на газоне, лежали три скульптуры - две на боку, одна вовсе опрокинулась вверх ногами. Кто-то постарался основательно: бронза была изрисована краской, у одной фигуры головы не было вовсе - видимо, отлетела при падении и валялась отдельно, в кустах. Прохожие обходили сквер стороной, во всей ситуации было что-то недоброе.

- Синхрония, - пожал плечами Илья, разглядывая побоище. Без особого удивления, без злости. Констатировал факт.

Он подошёл к постаменту, провёл рукой по его краю, потом повернулся к Антону.

- Значит так. Вот ты интересовался отбитыми головами - пожалуйста. Думаю, тут мы и сами справимся, к тому же подразомнёшься. Сейчас берёшь скульптуры и аккуратно ставишь, каждую на своё место. Чтобы стояли ровно, без перекосов. Я пока подготовлюсь.

Антон хотел спросить, как он, начинающий маг, поднимет многотонные бронзовые глыбы. Но Илья уже отошёл в сторону, достал из-под фартука кусок мела и принялся чертить прямо на асфальте. Странные знаки, круги, пересекающиеся линии - Антон мельком глянул и отвернулся. Не его ума дело.

К его удивлению, скульптуры поднимались легко. Стоило прикоснуться, чуть подтолкнуть волевым усилием - и они слушались, шли в руки, вставали на место. Антон даже вошёл в азарт. Первую поставил, вторую, третью. Голову, потерянную одной из фигур, приладил на место - она держалась, будто и не была отколота.

Когда последний памятник встал на постамент, Антон оглядел свою работу. Три статуи. Две мужские, одна женская. Стоят ровно. Краска на них, конечно, осталась, но с ней ничего делать его не просили.

- Илья, - позвал он. - Я всё поставил.

Илья даже не ответил, занятый своим разросшимся чертежом на асфальте. Антон подошёл поближе, разглядывая сигилы - они пульсировали слабым светом, втягивали в себя сумеречную мглу.

- Можно спросить? - сказал Антон, глядя на постаменты. - Вот этот, - он показал на ближайший, с которого улыбался весёлый парень, похожий на самого Антона, - тут написано «Павлу Лукичу от благодарных коллег». А рядом, - он перевёл взгляд на соседний постамент, где важно стоял мужчина в пиджаке с орденскими планками - просто «Павлу». Кто это? Тоже какой-то известный Павел?

Илья оторвался от своего занятия. Вздохнул. Отвернулся и продолжил чертить.

- Несвоевременный вопрос, - бросил он через плечо. - Отойди. Не мешай.

Антон отошёл.

Что было дальше, он помнил смутно. Илья работал, и работа эта не предназначалась для чужих глаз. Сумрак сгущался вокруг него, знаки на асфальте вспыхивали и гасли, и даже воздух стал каким-то сухим, трудно вдыхаемым. Антон стоял поодаль, стараясь не смотреть, но краем глаза всё же видел, как над постаментами поднимается лёгкое марево, как оно оседает, втягивается обратно в бронзу, в камень.

Потом всё кончилось. Илья убрал мел, снял перчатки, спрятал наугольник. Белый фартук был по-прежнему безупречно чист.

- Можешь идти, - сказал он Антону, устраиваясь в тени статуи. - Я тут ещё несколько замеров сделаю.

Антон кивнул и отправился в сторону метро. Хотелось пройтись, проветрить голову после странного вечера. Он шёл не спеша, размышляя о памятниках-клапанах, о том, сколько всего ещё не знает, и о том, что Илья, кажется, не такой уж нелюдимый, каким хочет казаться.

На перекрёстке Антон остановился, пропуская машины, как вдруг его внимание привлекла стена одного из домов. Там, на уровне второго этажа, красовалось мозаичное панно - такие любили делать в старое время на торцах зданий. Спортсмены, рабочие, учёные. И портрет в центре - пожилой мужчина в очках, с умным, чуть усталым лицом. Пиджак, орденские планки. Подпись внизу: "Павел Лукич - основатель производства".

Антон смотрел на этот портрет, и внутри у него что-то оборвалось и провалилось в пустоту, оставляя после себя холод и противное чувство тошноты под ложечкой. На соседней стене была другая мозаика - молодой парень в кепке, сдвинутой набекрень, с гаечным ключом в руке, широко улыбался Антону, смотря на него из-за подписи "Ударник Павел".

Два Павла. Два памятника. Два постамента.

Антон всё стоял посреди тротуара, не замечая удивлённых прохожих. Он вспомнил, как ставил скульптуры. Как поднимал их, ровнял, прилаживал голову на место. Он не читал надписи на постаментах, а просто поставил все три памятника на те места, откуда они, видимо, упали.

Но лежали они рядом не с теми постаментами, на которые были установлены изначально. Хулиганы раскидали их как попало, перепутали. А он поставил их обратно. На чужие места.

Павел Лукич стоял теперь там, где должен был стоять просто Павел, в то время, как просто Павел, улыбчивый ударник, занял место старого основателя производства.

Антон обернулся, посмотрел в ту сторону, где остался Илья с восстановленными памятниками. Давящее чувство над сквером рассеялось, город жил своей обычной вечерней жизнью. И ничего не происходило.

Он постоял ещё минуту, глядя на мозаичных Павлов. Потом медленно пошёл к метро. Идти домой расхотелось, но возвращаться и признаваться в ошибке было страшно. Может, ничего не случится? Может, эти клапаны работают на любых постаментах?

Глупая мысль. Антон сам знал, что глупая. Он ускорил шаг, но не к метро, а обратно. Надо сказать. Исправить, пока не поздно.

Он почти бежал теперь, лавируя между прохожими, и в голове крутилось только одно: «Павлу Лукичу от благодарных потомков» и просто «Павлу». Какая, в сущности, разница? Но где-то в глубине души уже разрасталась холодная, липкая уверенность: разница есть. Только вот какая именно - ему ещё предстояло узнать.

Маршрутка. Девятое ноября.

Ноябрь оказался до неприличия снежным - таким, когда снег валит сплошной пеленой, густой и белый, как парное молоко, и в этой белизне тонут дома, фонари, машины, вся реальность. Город исчезает. Можно долго идти по тротуару, но не видеть ни его краев, ни домов по бокам, только белая круговерть и редкие, расплывчатые пятна фонарей, еле-еле угадывающиеся где-то там, в молоке.

Антон Бородецкий сидел на последнем сиденье припозднившейся маршрутки и чувствовал, как усталость разливается по телу тяжелым теплом. Неделя работы по такому снегопаду полностью его вымотала. Он смотрел в запотевшее окно, за которым не было видно ровным счетом ничего, кроме белой мути, и постепенно проваливался в дрему.

В маршрутке было тепло, даже душно. Конденсат стекал по стеклам тонкими струйками, с шипением оседал на обогревателях. Несколько пассажиров дремали, уткнувшись в воротники. Кто-то слушал музыку в наушниках, и сквозь тишину салона пробивалось тонкое, призрачное пиликанье. Антон поймал себя на том, что глаза слипаются, и время течёт медленно и вязко, отставая даже от снега за окном.

Мысль о том, что можно заснуть и проехать свою остановку, почему-то его совсем не беспокоила. Маршрутка дойдет до конечной, там он выйдет, разберется. Водитель, мелькнуло в голове, довезет. Есть же какой-то минимальный уровень доверия к миру? Кто-то ведет эту машину, кто-то знает дорогу, кто-то вывезет всех к свету, к людям, к дому. Антон закрыл глаза. Он плыл где-то на грани яви и забытья, слышал сквозь сон редкие покашливания, шорох шин по снежной каше, и ему было хорошо и спокойно, как бывает только в детстве, когда тебя везут домой взрослые и тебе не нужно ни о чем думать.

Резкий хлопок по стеклу заставил его вздрогнуть и открыть глаза. Сердце на миг остановилось, потом забилось часто-часто. В окне, прямо перед его лицом, по стеклу сползал снежок, размазываясь по мутной поверхности. Маршрутка никуда не ехала. Антон моргнул, пытаясь сообразить, что происходит, где он, кто мог кинуть снежок в окно. Он машинально двинулся к выходу, и тут же его взгляд упал на человека, занимающего одно из сидений.

Тот спал. Обычный мужчина, завсегдатай ночных маршруток: в сбившемся набок дешевом костюме, с аккуратным зачесом, прикрывающим лысину. Спал крепко, откинув голову назад, и слегка похрапывал. В его пухлом лице тоже угадывалось что-то детское. Проскочив мимо товарища по транспортному сну, Антон шагнул из маршрутки прямо в снежную круговерть. Холод ударил в лицо, снег мгновенно залепил глаза, но он успел заметить, как дверь за ним сразу закрылась.

- Я всё-таки разбудил того пассажира? - подумал Антон. И тут же из метели проступила знакомая фигура.

Елена. Она стояла, отряхивая руки от снега, и лицо у нее было такое, какое Антон видел редко - крайне раздосадованное, почти злое. Она недовольно смотрела на него, не замечая на маршрутку, которая уже тяжело заурчала мотором.

- С ума сошел? - спросила она вместо приветствия. - Совсем уже? У меня сейчас тоже смена, между прочим. Делать мне больше нечего, кроме как практикантов спасать!

Антон открыл рот, чтобы объяснится, или спросить, или хотя бы поздороваться и поблагодарить Елену за спасение - непонятно пока, от чего - но она уже развернулась, бросив через плечо:

- Нечего на маршрутках уезжать за конечную остановку! На всю жизнь бы там наездился, если бы не я.

- Елена, подожди! - крикнул Антон, но ее уже поглотила снежная пелена. Она растворилась в снегу, как будто ничего тут и не было. А в следующую секунду за спиной ещё раз хлопнула дверь, и маршрутка, взвизгнув покрышками, уехала в никуда. Красные габаритные огни мелькнули в белой мгле, уменьшились и погасли, будто их выключили.

Антон остался один на обочине, посреди белого, вязкого, непроглядного ничего. Снег падал и падал, густой и бесконечный. Город всё-таки исчез. Не было домов, не было огней, не было слышно машин. Только белая пелена и пробирающийся под куртку холод. Он постоял еще минуту, пытаясь сообразить, где находится, в какую сторону идти, но понял только, что совершенно не понимает, куда его привезла маршрутка и почему она здесь остановилась. И тогда, повинуясь какому-то внутреннему чувству, он пошел прямо, наугад, проваливаясь в снег.

Через полчаса блужданий он вышел к своему дому. Город вернулся на место, когда Антон ступил под козырек подъезда. Он устало поднялся к себе, долго грел руки под горячей водой, пил чай и все думал о том, что случилось. О спящем пассажире. О словах Елены. Куда уехала та маршрутка? Что там - за конечной остановкой?

Следующим вечером, продрогнув до костей после беспокойной ночи и короткой смены, он снова стоял на той же остановке. Снег шел, не переставая. Он падал и падал, такой же густой, такой же бесконечный, как вчера, как позавчера, как всегда. Город снова тонул в снегу, терял очертания, становился призрачным и ненадежным. Редкие машины глубоководными рыбами проплывали в белой мгле и исчезали, не оставляя следа.

И тут он увидел маршрутку. Она медленно вырулила из снегопада, будто материалиpиализовавшись из небытия, и приближалась к остановке. Антон вгляделся в салон, пытаясь оценить количество пассажиров.

В салоне не было никого. Тёмные, засиженные сиденья, брошенные газеты на полу, одинокий стаканчик из-под кофе. Пусто. Но водитель был виден хорошо, даже слишком хорошо. Лобовое стекло перед ним, чистое и прозрачное, не успело запотеть или покрыться наледью, только тонкая паутина трещины пересекала его от края до края. Сквозь это чистое стекло, сквозь трещину, сквозь падающий снег Антон разглядел бледное пухлое лицо, усталые глаза, смотревшие прямо перед собой, не мигая. Мужчина не поворачивал головы, не смотрел по сторонам. Сбившийся набок дешёвый костюм. Аккуратный зачёс, прикрывающий лысину. Он просто сидел и вёл машину куда-то, куда вёл её уже много часов или дней.

Маршрутка проехала мимо остановки, даже не притормозив. Антон смотрел на неё, пока она медленно, величественно таяла в снежной пелене. Там, куда она ушла, не было ничего — ни домов, ни огней, ни города. Только белая, бесконечная пустота, в которой исчезает все, что не получилось вовремя разбудить.

Праздник. Двадцать четвёртое декабря.

В офисе творилось что-то невообразимое. Антон Бородецкий метался между столами с мотком мишуры в одной руке и коробкой ёлочных игрушек в другой, то и дело вскакивал на стул, чтобы поправить гирлянду, слезал, отходил на шаг, прищуривался и снова лез поправлять. Коллеги косились на него с плохо скрываемым раздражением, но молчали - к Антону за последние месяцы привыкли, знали, что если уж он чем-то увлёкся, вспышку активности легче переждать, чем купировать.

- Антон, - позвала Елена, прячась за укреплением из архивных папок. - Ты эту гирлянду уже третий раз перевешиваешь. Она ровно висела.

- Криво, - отозвался Антон с высоты стула. - Она криво висела. Я же вижу.

- Ты маг, - вздохнула Елена. - Мог бы и ритуал рассчитать для выравнивания.

- Не смешно.

Семён сидел в углу с неизменной самокруткой, которую не зажигал только из уважения к офисному пространству, и наблюдал за Антоном с выражением глубокого удивления на лице. Он ничего не говорил, только покачивал головой изредка, будто бы увидел своего ученика впервые.

Развязка наступила, когда Антон полез поправлять гирлянду в четвёртый раз. Стул качнулся, практикант взмахнул руками, ухватился за штофу — и тяжёлая портьера с мерзким треском оторвалась от карниза, рухнув вниз вместе с Антоном, стулом и гирляндой.

Наступила тишина. Антон выбрался из вороха ткани, потирая ушибленный локоть, и поднял глаза на Елену. Та наблюдала за происшествием с выражением лица, которое бывает у людей, только что потерявших близкого родственника.

- Антон, - сказала она тихо, почти торжественно. — Эта штора пережила шесть вождей. Трёх генсеков. Примерно восемь ритуалов Сокрытия Премии. И не пережила одного хлопотливого практиканта.

Из угла Семёна раздался деликатный вздох. Антон открыл рот, чтобы извиниться, но Елена уже махнула рукой - мол, что с тебя взять, неугомонный - и вернулась к бумагам.

- Пошли-ка пройдёмся, - сказал Семён, поднимаясь. - А то ты тут всё разнесёшь, чтобы к Новому Году как следует приготовиться.

Они вышли на улицу. В центре Москвы было суетливо, предпразднично, но ещё без обычной декабрьской истерики. Люди шли с сумками, светились витрины, повсюду раскинулись ёлочные базары. Морозца почти не было, воздух стоял влажный и мягкий. Декабрь ощущался по-настоящему волшебным.

- Слушай, - сказал Семён заговорщически, когда они отошли от офиса Организации. - Анекдот услышать хочешь?

- Давай, - настороженно согласился Антон.

- В магазинах нашего города появились фальшивые ёлочные игрушки. С виду они - совсем как настоящие. Только радости от них - никакой.

Антон хмыкнул. Потом улыбнулся, вспомнив свою борьбу с кривой, фальшивой гирляндой. Семён усмехнулся следом, и немного постояли, улыбаясь и глядя на суету вокруг.

- Грустный анекдот, - поделился Антон наблюдением.

- Жизненный, - поправил его наставник. - Ладно, теперь смотри фокус.

Он шагнул к Антону, сделал вид, что что-то достаёт у него из-за уха - и через секунду держал в пальцах небольшой ёлочный шар. Позолоченный, блестящий, с чуть заметными царапинками на боку.

Антон открыл рот. Он узнал этот шар. Он висел на ёлке, когда Антону было лет пять. Игрушка из старого, бабушкиного набора, который родители доставали каждый год, и каждый раз искренне удивлялись, что игрушки в наборе ещё целые. А потом кошка, глупая полосатая кошка, полезла на ёлку и смахнула этот шар на пол. Осколки собирали по всей комнате, мама ругалась, а Антон ревел в углу, потому что шар был любимый. Кошку простили - она тоже была любимая, но шар склеить не удалось.

- Откуда? - спросил он хрипло. - Он же разбился.

- Так вот, починился, - пожал плечами Семён, будто бы речь шла о сорванной недавно портьере. - Хранился у нас, в архиве. Я ещё прошлой зимой понял: для тебя берегли.

Он протянул шар Антону. Тот взял его осторожно, будто тот мог снова рассыпаться прямо в руках. Стекло было тёплым и как будто живым.

- Не за что. - Семён сунул руки в карманы, пошёл дальше. Антон двинулся рядом, аккуратно сжимая шар в ладонях и до конца не веря произошедшему только что чародейству.

- Знаешь, Антоха, - заговорил Семён, глядя прямо перед собой. - Праздники - это вообще штука сложная. Понимаешь, в чём дело... Это же на самом деле что? Государственный запрет воспринимать как праздник каждый день. Типа, не трогать радость, это на новый год. А в остальное время - работай, терпи, жди.

Он говорил сбивчиво, как всегда, когда добирался до чего-то важного, но Антон слушал внимательно.

- Чудо, понимаешь, случается только по государственно одобренным дням. Вот тебе салют, вот тебе ёлка, вот тебе подарки, сюрпризы. Радуйся! А в остальное время - никаких чудес, не положено. Но ты же маг! - Семён остановился и повернулся к Антону, глядя ему прямо в глаза - Подумай сам. Как много в твоей жизни было радости без всяких дат? Когда просто - хорошо. Солнце светит, или снег идёт, или облака плывут. Или вот, - он кивнул на шар в руках Антона, - детство вспомнил. Волшебство, Антон - это радоваться каждому дню. А не только тридцать первому декабря. Или другим календарным датам.

В воздухе сильно запахло хвоей - откуда-то с ветром принесло, хотя ближайший ёлочный базар остался за спиной.

Они вышли на площадь. И Антон остановился.

Посреди площади стояла ёлка. Огромная, живая, в игрушках и гирляндах, уходящая макушкой высоко в тёмное небо. Он был уверен - ещё вчера тут ничего не было. Да и откуда взяться огромной, живой ёлке в самом центре города? А теперь - выросла.

Антон забыл про Семёна. Подошёл ближе, разглядывая игрушки - знакомые, тоже из детства. Стеклянные шишки, сосульки, звери, домики. Где-то за ёлкой веселились люди, и среди них Бородецкий узнавал тех, с кем он познакомился и подружился за этот год. Семён Ершов вместе с откуда-то взявшимся дядей Колей уже лакомились армянским коньячком. Елена, забыв про бесконечные документы, справки и отчеты, высматривала что-то в ветвях у верхушки ёлки и улыбалась. Аристарх Иннокентьевич размахивал рулоном чертежа, горячо объясняя что-то двум своим спутникам: Антон узнал Павла Лукича и просто Павла. Широкоплечий постовой, стоящий в регулировочной будке, властно взмахнул рукой - мелькнуло что-то небольшое, красное - и трое прохожих в черных дождевиках синхронно развернулись и скрылись с площади в переулок. Загадочный инструктор по смотрению в небо, кажется, считал падающие на площадь снежинки, сообщая о своих подсчетах стоящему рядом плотному субъекту в шапке-ушанке, который записывал информацию в большой блокнот, поигрывая подозрительно знакомой печатью. Из остановившейся у края площади маршрутки вывалилась шумная компания молодых людей, несущих с собой слишком громко звучащий магнитофон, а вместе с ними - одуревший как от долгого сна пухлощекий мужик.

Антон разжал ладонь, достал золотой шар и повесил его на свободную ветку. И сразу увидел дальше: Илья, Старший Маг, стоял чуть поодаль от ёлки и смотрел на Антона поверх очков. А потом поднял руку - в ней блеснул умклайдет - и в небо ударил салют.

Грохот был оглушительным. Антон зажмурился.

Он открыл глаза и увидел офисный потолок. Лампы дневного света светили ровно, безжалостно. В голове гудело. Антон лежал на полу, на сорванной шторе, и над ним склонились встревоженные лица Елены и Семёна.

- Антон, - позвала Елена. - Ну как ты? Всё нормально?

- Сейчас, - сказал Антон, садясь и ощупывая голову. - Сейчас всё нормально.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом твёрдо сказал:

- Я же маг.

Поднялся, отряхнулся и пошёл к своему рабочему столу. Взял кружку с остывшим чаем, отхлебнул. Правильность вывешивания гирлянд больше его не интересовала.

Дверь открылась без стука. Вошёл Илья - в сером плаще, припорошенном снегом. От Старшего Мага пахло хвоей.

- Ты, Антон, - сказал он, подходя к столу и кладя что-то перед Антоном, - такое не теряй всё-таки. Настоящие ёлочные игрушки сейчас не так-то просто отыскать.

На столе лежал золотой ёлочный шар. Тот самый. С чуть заметными царапинками на боку.

Антон взял его в руки. Тёплый. Живой.

- Спасибо, - сказал он, поднимая глаза на друзей.

Дополнение к сборнику 1. Секретность.

Рассказ является типичным случаем того, что я назвал бы "техническим фентези" — весь событийный ряд служит фоном для того, чтобы сообщить читателю какую-то мысль. В моём случае - это сведения о мироустройстве. Поскольку читать какие-то изложенные в формате статьи википедии сведения может быть скучновато (я бы сравнил этот эффект с экспозициями видеоигр: вы ещё не понимаете, чего тут как устроено, а вам уже деловито сообщают десять абзацев истории местного дженерик фентези мира, о том, как империя Пупа проиграла королевству Дупе в битве за провинцию Лупия) — конечно, для обычных читателей можно описать все как-то вот так. Рассказ не случайно является частью сборника "практикант" — мне очень нравится идея пути и трансформации героя, вызыванной его погружением в необычную часть мира. Сам сборник тоже посвящен балансу обычного и необычного в жизни, умению правильно смотреть и видеть, а также правильно интерпретировать увиденное: можно сказать, что в этом рассказе один из героев сжато и прямым текстом озвучивает те настроения и мысли, которые я пытался вызвать у читателей сборника.

Хорошее сегодня было утро! Такое бывает только во второй половине весны: ещё не жарко, но уже тепло, и воздух прозрачен до звона, и птицы галдят прямо под окном. Антон Бородецкий проснулся сам, без будильника, но нежился в постели с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущению непривычного, почти забытого счастья. Выспался. Как следует выспался, до самого донышка. Казалось, что в кои-то веки в жизни всё идёт как надо. Красота!

Он полежал ещё немного, потом всё-таки встал, сделал нехитрый завтрак — яичница, бутерброд с сыром, растворимый кофе, — и вышел на балкон покурить. Даже квартира пахла весной, хотя форточку на ночь Антон не открывал. Это было странно, но приятно.

Двор тоже просыпался. Бабка с авоськой тащилась к магазину, мужик из соседнего подъезда копался в капоте старой «шестёрки», навьюченные ранцами и сменкой школьники, гомоня и пихаясь, бежали куда-то к остановке. Высокие тополя стояли вдоль двора ровными рядами. В их тени прятались лавочки, а на клумбах у подъездов уже пробивались цветы — жёлтые, красные, лиловые. Кусты сирени, разросшиеся густо и дико, потихоньку отцветали, хотя их запах ещё держался в воздухе, смешиваясь с утренней свежестью и бензиновым духом машин. Солнце только поднялось и уже припекало, обещая жаркий день. Общее настроение портила только одна деталь.

По пасторальному пейзажу двора хаотично перемещался проживающий в одной из квартир пятого этажа Карим Козимыч.

Бородецкий поморщился. Сосед с пятого был человеком несуразным и неприятным. Вечно нетрезвый, шумный, пристающий ко всем с утомительными разговорами и дурацкими идеями. Сейчас он наворачивал круги по двору как-то странно — выписывал замысловатые петли, топтался на одном месте, потом делал несколько шагов в сторону, снова топтался, снова шагал. Антон закурил, разглядывая его беготню, и вдруг поймал себя на мысли, что траектория перемещений Козимыча что-то ему напоминает. И точно! Недавно они с Еленой разбирали основы построения кругов призыва, и там были такие же странные переходы фигуры в фигуру, такие же нелогичные, на первый взгляд, начертания линий.

Понаблюдав за соседом ещё немного, Антон фыркнул и затушил сигарету. Ну глупость же. Карим Козимыч, и вдруг колдун? Докучливый человек без определённых занятий, непонятного происхождения, постоянно фонтанирующий завиральными байками про свою молодость и некогда творящиеся при его участии великие дела? Нет, конечно, никакой он не маг. И откуда ему знать про круги призыва? Просто показалось. Мало ли как люди ходят, когда, выпив с утра пару флаконов боярышника, думают о чём-то своём.

Антон неторопливо оделся и спустился вниз. Даже в такое хорошее утро нужно было идти на работу. Лифт мягко ткнулся на первый этаж, створки разошлись — и в тишину подъезда ворвались голоса со двора. Один голос Бородецкий узнал сразу — Семён Ершов, его наставник. А второй голос принадлежал Кариму Козимычу.

Они сидели на лавочке недалеко от подъезда и о чём-то оживлённо беседовали, распивая непонятную бурду из большого термоса. Спокойный Семён чертил пальцем в воздухе, Козимыч ерепенился и жестикулировал куда-то в сторону детской площадки. Антон прислушался.

— ...вектор смещения, понимаешь, — говорил Семён. — Ты его неправильно вывел. У тебя привязка к северу, а надо к западу, потому что дом-то как стоит? Вон, глянь, линия застройки.

— Да я ж по звёздам ориентировочку брал! — шумел Козимыч. — Тридцать третий градус, как учили! Я ещё в молодости...

— Мало ли что было в молодости, — перебил Семён беззлобно. — Ты с тех пор, поди, и печати правильной не видал. Давай лучше сюда гляди, я тебе на пальцах объясню.

Ситуация становилась всё более загадочной. Разговор явно был из тех, что принято называть чародейными. Вектор, ориентировка, градусы — кажется, они говорили про круг призыва, который Козимыч, судя по всему, всё-таки чертил прямо во дворе. Или не чертил? Когда бы он успел? Выглядел сосед так, будто сидел на лавочке со вчера и уже подумывает пустить здесь корни.

Семён заметил ученика, легонько хлопнул Козимыча по плечу, поднялся и пошёл навстречу Антону. Козимыч буркнул вслед что-то вроде благодарности, но остался на месте, нахохлившись и глядя в сторону.

— О! Вот и мой подопечный, — сказал Семён, не уже обращая внимания на случайного собеседника. — Я за тобой зашёл, Антоха, чтобы времени не терять. Сегодня в офис не идём, у нас по плану - патруль. По улицам ходить будем, на город смотреть учиться. Поступило мнение, что для практикантов оно небесполезно! Поэтому держись за мной, мотай на ус.

Антон обрадовался — настоящий патруль, не бумажки перебирать, — и про Козимыча спрашивать не стал. Ну глупость же. Не может быть, чтобы этот — и вдруг тоже коллега по ремеслу? Видимо, Семён просто так сидел с ним на лавочке, угощал из термоса и трепался о чём попало. Чтобы время скоротать. Бывает.

День прошёл отлично. Они бродили по улицам, ничем особо не интересуясь и никуда не спеша. Время от времени Семён давал характеристику местности или угощал ученика плескавшимся в термосе крепким сладким чаем и почти каменными сушками, которые добывал где-то в недрах своей безразмерной сумки. Антон слушал, запоминал, глазел по сторонам. Ничего странного не происходило, да и что могло произойти? Обычный город, обычные люди, обычные дела.

К вечеру маги устроились за небольшим столом около уличного пивного ларька. Солнце садилось, народ потихоньку шёл с работы, разливашка работала бойко. Семён взял две кружки "Лирического", подвинул одну Антону.

— Ну вот, — сказал он с весёлой серьезностью. — Первый патруль прошёл без происшествий. С чем тебя и поздравляю. Угощайся.

Антон кивнул, с удовольствием отхлебнул. Пиво было холодным, чуть горьковатым, очень подходящим после долгой прогулки. Бородецкий помолчал, собираясь с мыслями, и наконец задал мучающий его с утра нелепый вопрос:

— Слушай, вот Козимыч этот, сосед мой с пятого. Это что, тоже маг? Вы с ним утром о чём говорили? Ну глупость же, правда? Как такой человек может быть магом?

Семён расхохотался так искренне и заразительно, что привлек внимание прохожих. Отсмеявшись, он вытер глаза, сдул пену с кружки и заговорил:

— Эх, Антоха. Ты прямо как маленький. Думаешь, магия — что-то тайное, секретное, скрытое от людей за семью печатями?

Антон пожал плечами. Ну да, примерно так он и думал.

— Да нет, ошибаешься, — продолжал Семён. — Магия, она везде. Ты сам припоминай: разве бабушка не учила тебя заговоры читать, чтоб живот не болел? Может, ты не считал ты трещины на асфальте, чтоб удачу привлечь? Не боялся разбитых зеркал? А на падающую звезду желания загадывал? Что скажешь, не сбывались? Сбывались.

Антон припоминал. Бабушка и правда всегда шептала что-то над больным местом. Трещины он тоже считал, в детстве. И зеркал боялся. И желания иногда сбывались.

— Вот видишь, — кивнул Семён. — Магия вокруг нас. Ей никого не удивишь. Вопрос не в том, знают люди про неё или нет. Вопрос в том, хотят ли они во всем этом участвовать. А большинство, Антон, не хочет. Им и так хорошо.

Он отхлебнул пива, покрутил кружку в руках.

— А знаешь, почему не хотят? Тут, конечно поработали серьёзные чародеи, нам с тобой не чета. Но они всего лишь усилили тенденцию — люди и без них устроены странно. Они могут перелопатить кучу всякой ерунды, помнить наизусть гороскопы двадцатилетней давности, верить в приметы, и вообще неизвестно откуда иметь сведения о то, о чем им знать ну никак нельзя. Но того, что происходит у них прямо под носом, — не замечают. Магией полна вся их жизнь, и поэтому им неинтересно. Впрочем, если кому-то вдруг попадётся что-то по-настоящему волшебное, он, конечно, удивится. Но мы с тобой тоже удивимся, если сейчас по той улице пробежит розовый бегемот в горошек. Хотя ничего невозможного в таком повороте событий нет. Просто обычно бегемоты по улицам не бегают.

Антон с подозрением посмотрел на улицу. Деревья, палисаднички, машины. Зажигались окна, шли прохожие. Бегемота не было.

— А Козимович твой — колдунишка приподъездный, — продолжал Семён. — Не знаю уж, где он такого нахватался. Мы за подобной публикой приглядываем, а толку? Начертил зачем-то контур, чтоб инстанцию ЖКХ вызвать. Ну, чтоб двор убрали, лавочки починили, фонари поставили. У него круг призыва по всем правилам выполнен, а вот привязка к местности кривая. Я ему ошибку объяснил, пусть упражняется. Запретить ему я не вправе; к тому же, ничего страшного не случится, даже если они и откликнутся. Приберутся у вас во дворе, давно пора.

Удивительные, подумал Антон, новости! Всё-таки Карим Козимыч — тоже маг? Колдунишка...

— Да ты не переживай, — махнул рукой Семён. — Магией и чародейством никого не удивишь, все про них знают, просто есть в этой практике такая защита от дурака, поскольку если все колдовать начнут, то очень быстро никого не останется. Будь уверен — люди у нас способные, такого наколдуют! Но если кому ремесло в жизни нужно, к тому всё само придёт. Вот как к тебе, например! Ты к нам как попал? Так и попал. Я помню, какой смешной ты был первое время. Всё думал, что мы тебя разыгрываем, что не может такого быть. А между прочим, Антон, у тебя самого телевизор через заряженную банку с водой работает.

Антон поперхнулся пивом.

— Что?

— Вспомни-ка, на балконе у тебя банка стоит, трёхлитровая. Из-под огурцов. В эту банку провод от телевизора идёт, и она вместо антенны прием обеспечивает. Ты ещё ругался, когда я там окурок притопил. Помнишь? Хорошо тогда посидели.

Антон вспомнил. Банка стояла. И правда стояла, сколько он себя помнил. И правда работала — хоккей по телевизору показывало отлично. А раз в три-четыре месяца вода в банке начинала цвести, и тут же в дверь звонил Козимыч. Заходил, менял воду, что-то шептал, запускал провод обратно. За эту услугу нужно было посидеть с ним на кухне, послушать его хвастовство, покивать. Антон всегда считал такое положение вещей соседской придурью, странным ритуалом, на который он соглашается из жалости к одинокому и никому не нужному мужичку. Если бы ему сейчас не напомнили, то он бы так и думал, что телевизионный провод идёт к нормальной антенне.

— Да нет у людей никаких «нормальных антенн», — Семён, кажется, читал его мысли. — Я тебе про телевидение потом расскажу. Это отдельная песня. Но мы не про то. Главное, Антон, запомни: наша работа в Организации — вовсе не скрывать от людей магию. Это глупо и никому не нужно. Про магию знают все, зачем тут секретность? Но мы не даём людям узнавать о разных неприятностях. Потому что магия — штука капризная. Не у всех получается ровно. Вон, ты когда в квартире ремонт делал, зачем в несущей стене проём выпилил?

Бородецкий поперхнулся снова. Такое ощущение, что учитель был осведомлён о устройстве нехитрого быта своего ученика больше, чем сам Антон. Это расстраивало, но в общую картину мира укладывалось. Семён — он такой! На семь метров под землю видит.

— Ремонт ты от соседей не скрывал, — пояснил наставник. — А вот почему у них обои лопнули, это они до сих пор понять не могут. Магия! Вот и мы так же, Антоха. Не всех нужно информировать, когда происходит что-то, угрожающее их спокойствию. Паниковать будут, суету наводить, требовать, чтоб запилили дверь обратно. Подумаешь, обои! Зато теперь тебе на кухню удобно прямо из спальни добираться.

— Очень удобно, — буркнул Антон, чувствуя себя попавшимся на мелком хулиганстве школьником, и как следует приложился к кружке, чтобы скрыть смущение.

Он задумался. Как так вышло, что магия все время была вокруг. Банка с водой на балконе. Серебряный гвоздик в косяке — он сам вбивал его когда-то, и тоже позабыл. Козимыч, чертящий круги призыва во дворе. Удивительно, почему-то он не считал эти вещи чем-то особенным. Ведь все живут подобным образом — помаленьку колдуют и не отдают себе отчет, что их жизнь на самом деле полна магии.

Раскрасневшийся Семён что-то ещё говорил, про то, что не всё так просто, что о магии нельзя взять и узнать, и что невежественный Бородецкий не знает устройства пивного клапана, как продавщица пива не знает про ауспиции — продавщица зарделась, неправильно истолковав внимание Семёна — но Антон слушал учителя уже не так внимательно. Он всё думал о том, как удивительно устроен мир. Оказывается, ничего не надо скрывать, всё находится на виду. Люди сами не хотят ничего знать. Им удобно жить без лишнего знания.

Поздно вечером, после того, как коллеги обсудили уже что-то более приземленное, усидели в процессе ещё по паре кружек и разошлись, Антон нетвёрдой походкой добрался до своего двора. Точнее, не добрался.

Двора на месте не было.

Хорошо ещё, что его одноподъездная двенадцатиэтажка находилась так же, где и должна была находиться. Но всё, что было вокруг неё на расстоянии метров этак пяти — лавочки, деревья, мусорные баки, детская площадка, заборчики, кусты, — исчезло. Вместо двора на придомовой территории простиралась гладкая, свежезалитая асфальтовая поверхность. Как будто кто-то взял огромный каток и утрамбовал всё, выпирающее выше сантиметра над допустимым уровнем, в идеально ровный слой.

В центре всегобщего внимания по асфальту нервно метался всклокоченный, бледный, совершенно одуревший Карим Козимыч. Он размахивал руками и что-то кричал, обращаясь сразу ко всем — к жильцам, высыпавшим из подъездов, к соседям из соседних домов, к случайным прохожим. Те тоже кричали в ответ, и шум стоял невообразимый.

— Антоха! — раздалось из толпы.

Антон обернулся. Семён протиснулся к нему мимо жильцов дома, активно работая локтями. Судя по тому, что он не выглядел расстроенным, подобные ситуации ему приходилось видеть не раз и не два.

— Вот про это мы с тобой сегодня и говорили, — сказал наставник, подходя поближе. — Обратился всё-таки ваш Козимыч в ТСЖ не по тому протоколу. Сам гляди, что получилось. Благоустройство на уровне!

Антон согласно покивал головой: по крайней мере, асфальт был уложен как следует.

— Добро пожаловать на экспресс-урок по отводу глаз населения и устранению последствий неправильного колдунства, — торжественно заявил Семён. — Видишь, так оно и бывает. Как воду в банках заряжать, тараканов флейтой из подвала выманивать да мелких стихийных духов в котельной селить — так магии у людей в жизни нет. Но как пожилой человек с вектором смещения нахреновертит — так магия сразу есть. А нам значит бегай, исправляй. Что ж теперь — работа такая. Думаю, отныне твоя банка будет не только хоккей ловить. Придётся ей и балет с аэробикой показывать, без дополнительной абонементской платы, так своему колдунишке и скажи. С него за помощь причитается.

Антон вздохнул, посмотрел на охрипшего Козимыча. На идеально ровный асфальт. На Семёна, который уже доставал из большой наплечной сумки какие-то таинственные приспособления и явно готовился к работе.

— Ладно, — сказал Антон. — Приступим, что ли. Балет так балет.

Дополнение к сборнику 2. Библиотека.

Рассказ появился одновременно из желания немного пролить свет на "сюжетную броню" Антона и вот этой байки:

Поэт и эзотерик Евгений Головин, стихи которого дополняли экспозицию выставки «Тёмная оттепель» в Центре Вознесенского, забирал с собой из библио­тек и сжигал карточки важных для него книг, чтобы лишить других доступа к «тайным знаниям».

Антон Бородецкий уже третий день сидел над стопкой бумаг, поскольку доступные ему факты решительно не желали складываться в сколько-нибудь связную картину.

Дело касалось архива Завода — где, как известно, корпуса нумеровались не по порядку, а по какому-то невероятному принципу, и каждый цех жил своей, полуавтономной жизнью. Антону нужны были сведения по трём объектам, обозначенным в описи как «Корпус-60», «Корпус-15 532» и «Корпус-78», желательно, чтобы они были применимы к интересующему его периоду работы Завода. Сведения эти, судя по всему, имели прямое отношение к его текущему заданию (простое дело о недочёте шарикоподшипников; пропавшие изделия нашлись за то время, пока жалоба о их пропаже, наконец, была принята к рассмотрению), но где они могли бы находиться — никто не знал.

В архив Организации Антон сходил ещё в первый день, и там ему вежливо объяснили, что описи по нужным корпусам у них имеются, хоть и с оговоркой. Инвентарные номера сходились, однако внутри папок вместо спецификаций заводских корпусов обнаружились подробные инструкции по организации уголка рабочего досуга, устав клуба со странным названием SOS — спасатели, что ли? — и выкройки костюма прямоходящей жабы. Коллеги из смежных отделов, которых он опросил на второй день, точно так же не оправдали доверия: кто-то говорил, что пропавшие таким образом материалы с концами уходят наверх, кто-то — что их вообще никогда не существовало, но большая часть сотрудников просто не знала, как помочь Антону.

Оставалась последняя инстанция: знакомый мастер Завода, Аристарх Иннокентьевич. Старик был фигурой легендарной — его помнили совершенно все, кто хоть раз ходил на Завод, а он знал там, судя по всему, совершенно всё. Антон связался с мастером, договорился о встрече, пришёл с вежливым вопросом: не подскажет ли уважаемый человек, где искать пропавшие материалы?

Аристарх Иннокентьевич выслушал, побарабанил пальцами по столу, потом медленно, с чувством достоинства, протянул обратно приятно побулькивающий материальный эквивалент бесконечной благодарности.

— Молодой человек, — сказал он важно, — архивы — это вообще-то не моя епархия. Я занимаюсь действующим производством, а не тем, что там у вас, бумагомарателей, в пылится в столах. Кто не справляется со своими обязанностями — у того пусть голова об этом и болит. А я, извините, не нанимался чужие хвосты подбирать. В корпуса сводить вас могу, если хотите. И выкройки костюма покажите мне, при случае. У нас в самодеятельности как раз Царевна-Лягушка в убедительном формате отсутствует.

Кажется, после такой отповеди в стенах противно заскрежетали сразу все шестерёнки заводской бюрократии. Антон попытался было зайти с другой стороны: материалы касались именно того периода, когда Аристарх Иннокентьевич уже работал на Заводе старшим мастером, и на всех нужных Антону отчетах должна была стоять именно его подпись, а, как известно, мастер получает копию каждого подписанного документа — но старик только фыркнул и, сославшись на занятость, выпроводил просителя из кабинета.

Теперь Антон сидел у себя, задумчиво перекладывал недооформленные бумаги с места на место и размышлял о том, как так получается, что в такой огромной структуре, как Организация, с её архивами и маниакальной каталогизацией всего на свете, вдруг исчезают целые пласты информации. Будто кто-то специально их уничтожил — аккуратно, без следа, оставив только намёки на их существование. Да и намёки эти, получается, никто не может подтвердить или опровергнуть. Вобщем, картина никак не складывалась, отчёт не вытанцовывался.

Бородецкому думалось, что информированность его коллег, как и вообще всех людей с папками, планами и отчётами, сильно преувеличена. В их отлаженном мире знания оказывалось ровно столько, сколько нужно, чтобы не споткнуться на ровном месте. Стоило сойти с проторённой колеи привычной жизни — и даже она, если честно, тоже не сказать что была изучена от горлышка до донышка, — как сразу оказывалось, что твёрдой почвы под ногами нет, и желающий странного проваливался в пучину смешного и страшного всеобщего невежества. В пучине плавают, среди прочего, обрывки бумаг, чертежи прямоходящих жаб и прекрасно функционирующие, но куда-то пропавшие из всех архивов корпуса Завода. Чтобы выловить из этой мути хоть что-то действительно важное, нужно неизвестно куда идти, стучаться в закрытые двери, натыкаться на стены и пробивать их лбом. Вобщем — обращаться к Старшему Магу.

Старший Маг Илья, само собой, не любил, когда его дёргали по пустякам. Но некомпетентность сотрудников он любил ещё меньше. Антон вздохнул, отодвинул недлписанный отчёт и мысленно произнёс имя. Точнее, сосредоточился на нём, как на заклинании, через несколько секунд почувствовав знакомое ослепляющее присутствие.

На мгновение Антону показалось, что бесшумно появившийся в дверях Старший Маг уже знал о его затруднениях и какое-то время стоял в коридоре, поджидая, когда его позовут. Впрочем, так оно, наверное, и было.

— Здравствуй, Антон, — сказал Илья, с насмешливым интересом оглядывая бумажный разгром — Что-то не ладится?

Бородецкий коротко рассказал о своих мытарствах с архивом Завода. Илья слушал, кивая, и было понятно, что Старший Маг уже видел ответ, но не торопился его открывать.

— Понятно, — сказал он, когда Антон закончил. — Ну что ж. В таком случае — собирайся. Пойдём.

— Куда идём?

— В библиотеку, — Илья поднялся, поправил очки. — Подумай сам, куда надо идти при подобных затруднениях.

Илья шествовал по улице не спеша, заложив руки за спину, однако почему-то более высокий Антон едва поспевал подстроиться под его размеренный шаг. Москва встречала магов вечерней суетой: сигналили машины, гремели трамваи. Заканчивался ещё один суматошный рабочий день.

— Знаешь, Бородецкий, — начал Илья, когда они пересекали бульвар, будто бы продолжая давно начатый разговор, — в нашей работе есть одна особенность. Мы привыкли считать, будто знание живёт там, где его оставили: на книжных страницах, в каталожных ящиках, в каких-то папках. Если книги на полках — значит, знание цело, ждёт, готово к тому, чтобы стать твоим. Но с таким отношением к знанию кое-что теряется.

Он помолчал, пропуская вперёд женщину с тяжёлыми сумками, и продолжил:

— Когда-то, давно, у нас работал один оперативник. Поэт, эзотерик, человек необыкновенной эрудиции и, разумеется, сильный маг. Звали его Евгений. Я думаю, он относился к книгам как к живым существам cо своим характером, своей историей, своей судьбой.

Антон внимательно слушал. Они уже вышли на тихую улицу, и теперь шли по ней в тени старых домов.

— Совершенно внезапно Евгений исчез. Он перестал появляться на работе, никаким образом не выходил на связь. Неизвестно, что именно произошло: может, нашёл что-то, с чем не смог совладать, а может, наоборот, не нашёл и решил, что больше незачем здесь оставаться. И то, и другое, к сожалению, случается с практиками. Какое-то время его искали, ждали, потом стали расследовать обстоятельства, разбирать архив — и обнаружили очень странную вещь...

— Какую? — взволнованно спросил Бородецкий, уже догадывающийся, что в ответе на этот вопрос и будет скрываться решение проблемы самого Антона.

— Оказалось, что он много лет ходил в библиотеки. Нашу, ведомственную, он избегал. Его целью были обычные городские библиотеки. Отметился он и в университетских. Евгений забирал оттуда каталожные карточки.

Антон удивился.

— Забирал? То есть, воровал эти карточки?

— Можно сказать и так, — Илья усмехнулся. — Он не трогал книг. Вообще не прикасался к ним, его интересовали только карточки. Поскольку Евгений был сотрудником Организации, библиотекари ему доверяли. Он искал в ящиках привлекающие его внимание карточки, складывал в портфель и уносил. Потом, как рассказывали, особым образом сжигал.

— Сжигал? — Антон понимал, что ничего не понимает. — То есть, уничтожал? Зачем? Это же варварство. Получается, он нарушал работу библиотек!

— Вот именно. Он уничтожал карточки, вымарывал ссылки на книги из каталогов. Поскольку Евгений был сильный маг, из памяти библиотекарей всё это тоже пропадало. Те труды, которые он посчитал для себя важными, оставались на полках — нетронутые и доступные каждому. Но никто не мог их найти. Все будто позабыли, что они есть в коллекции той или иной библиотеки. Скажу даже больше — что они есть вообще.

Наконец, маги вышли к небольшому скверу, и в просвете между деревьями Антон увидел облупившееся здание. Оно стояло в глубине двора, вдавленное в землю тяжестью своей истории. Казалось, что время здесь остановилось где-то в середине прошлого века.

— Говорят, — продолжал Илья, — Александрийскую библиотеку не сжигали. Свитки остались на местах, но кто-то сделал неощутимыми все нити, ведущие к знаниям. Лабиринт остался, а указателей не стало. Александрийская библиотека была непостижима: галереи уходили в вечность, стеллажи множились, отражаясь в собственных отражениях, и всякий, кто пытался пройти её насквозь, в конце концов натыкался на собственный затылок, и так до бесконечности, до полной потери себя. Тогдашние жрецы, поняв, что удержать подобное знание в узде невозможно, сделали единственное, что могли: разорвали его связь с миром.

— Но зачем? — спросил Антон. — Зачем таким странным образом скрывать книги, если можно их уничтожить?

— А ты подумай. Евгений был поэтом, а поэты мыслят по-своему. Ведь он прятал не знание — он прятал путь к знанию. Книги остались нетронутыми. Он сделал так, чтобы каждый, кто хочет найти книгу, должен был идти к ней своим путём, без чужих указаний. Он оставил знание один на один с тем, кто способен его разглядеть. Для остальных же избранные Евгением тома становились молчащими — неотличимыми от пустых переплётов.

Они уже подошли к дверям. Илья остановился, и Антон увидел, что в окнах библиотеки горит свет — ровный, жёлтый, какой-то очень доэлектрический, хотя над крышей тянулись провода.

— Понимаешь, Антон, настоящая магия случается редко. Думаю, она просто не любит случаться. Она требует, чтобы каждый проходил свой путь сам. Евгений, сжигая карточки, превращал библиотеку из хранилища в лабиринт. Это был жест, исполненный странной любви. Считаешь, он он нарушал работу библиотек? Но сам он считал, что возвращает книгам их подлинную природу. Из пункта назначения начётчика они снова становились предметами поиска настоящего практика. По крайней мере, в понимании Евгения.

Илья повернулся к Антону и грустно улыбнулся.

— Теперь мы приходим в хранилища, сверяемся со старыми описями, ищем нестыковки. Находим книги, которые числятся в реестрах, но исчезли из каталогов. Для сотрудников Организации это — открытие. Мы обнаруживаем связи, о которых никто не помнит, поднимаем на свет тома, десятилетиями не знавшие читательских рук. Каждая написанная от руки карточка оборачивается маленьким воскрешением.

Он протянул руку, коснулся дверной ручки — та, заскрипев, повернулась.

— Иди. Я подожду здесь. Если выйдешь, а я не дождусь — иди домой. Завтра всё расскажешь.

Антон шагнул было внутрь, но остановился:

— А что я там должен найти?

— То, что ищешь, — Илья уже отступал куда-то в сторону залитой закатным солнцем улицы. — Или то, что само тебя найдёт.

Внутри было сумрачно и душно. Холл пустовал, и Антон, не зная, что ему вообще тут делать, двинулся вперёд по коридору, наугад тревожа одну дверь за другой. Можно было бы, наверное, позвать обитателей библиотеки, но Бородецкий принял решение соблюдать тишину. Это казалось правильным.

Первая дверь вела в пустой читальный зал с голыми столами и пустыми стульями. Вторая — в какой-то подсобный склад, где пылились кипы газет. Все остальные двери просто не поддавались, и только одна, в самом конце коридора, была приоткрыта. Из неё тянуло табачным дымом.

Антон постучал по косяку, никто не ответил, и он дёрнул ручку на себя.

Это оказалась крошечная каморка, заставленная старыми тетрадями, свитками, картонными папками, которые громоздились до самого потолка, так что места оставалось только для небольшого стола, продавленного кресла и человека, который в этом кресле расположился.

Библиотекарь выглядел непрезентабельно — потёртым жизнью, с седой, неопрятной шевелюрой, в помятой рубашке и жилете, какие, кажется, не носили уже во времена родителей Антона. Он сидел, читая какую-то книгу, и на столе перед ним стояли полная окурков пепельница и эмалированная кружка с чем-то зеленоватым и густым. Увидев гостя, он не удивился и даже не шевельнулся — только сказал:

— А, ещё один. Ну, проходи, раз пришёл. Места, правда, нет, но ты и так, я смотрю, хорошо тут растопырился.

Антон и в самом деле стоял в дверях, заполнив их собой, потому что войти было некуда. Он хотел было представиться, объяснить, зачем пожаловал, но хозяин кабинета его перебил.

— Слышал я, слышал, что говорил тебе Илья. Знаком с ним, к сожалению. Зануда он, конечно, каких поискать, хоть и неглупый, это я признаю. Его грех пострашнее будет. Очень уж он человек скучный.

Он поморищлся, покрутил в пальцах дымящуюся папиросу.

— Но я должен тебе сказать, ничего зануда не понял. Совсем ничегошеньки. Вы все в вашем учреждении — тоже ничего не поняли. Ну и чёрт с вами.

Антон собрался было возмутиться, но библиотекарь смотрел на него с таким ласковым интересом, что слова застряли в горле.

— Евгений, — хозяин кабинета произнёс это имя так, будто звал кого-то, кто сейчас выйдет из-за завалов тетрадей, — Во всём у вас виноват Евгений. Вот ты что, думаешь, он уничтожал эти указатели? Нонсенс! Он переносил знание из мёртвого регистра в живое предание. Из чужой, заёмной памяти — в свою. Он делал себя единственным указателем. Тебе, друг ситный, сказали, что у него это почти получилось?

Хозяин резко прекратил говорить, отпил из кружки, содрогнулся. В комнате стало ещё тише. Антону подумалось, что всё, что случилось за последние дни — пропавшие бумаги, неудачные запросы, грубость Аристарха Иннокентьевича, — всё это вело его сюда, в эту каморку, к неопрятному человеку, продолжающему свой рассказ. Приложившись к кружке, тот заметно оживился и даже начал слегка по-другому говорить.

— Тот, кто хотел что-то узнать, кто умел спросить, получал направление. Прочим же оставалась девственная белизна, свободная от подсказок. Это древний способ посвящения в искусство: стезя к истине не терпит предписаний, не выдаётся по каталожному запросу. Каждому — свой путь по лабиринту, но каждый должен сперва миновать стража этого лабиринта. Как-то один маг решил - почему бы таким стражем не стать именно ему? Ведь у такой должности есть свои преимущества.

Собеседник Антона затянулся, выпустил дым в потолок, где клубы дыма почему-то не рассеивались, а собирались в странные, всё усложняющиеся фигуры.

— Вы в вашем управлении всё выясняете: где, что, у кого. Составляете описи, заполняете формуляры, выстраиваете системы. Зануды! Евгений же обладал иным зрением. Подлинное сокровище кроется в странной помехе на пути, в разрыве непрерывности между знанием и незнанием.

— Но как же тогда... — начал Антон.

— Как тебе обрести, что ты ищешь? — хозяин усмехнулся. — А вот так же, как ты меня, так сказать, обрёл. Ты же постучался в дверь, потому что надо было постучаться. И вот — открылось.

Он снова умолк, на этот раз надолго. Антон стоял, растопырившись в дверях. Опыт общения с подобными персонажами помог ему усвоить простую формулу: иногда лучше молчать и считаться дураком, чем открыть рот и им оказаться.

— Сжигая карточки, — сказал наконец библиотекарь, будто бы цитируя кого-то, кто говорил эти слова задолго до него, — Евгений возвращал книгам их подлинное естество. Из точек назначения они вновь обращались в предметы искания. Это Илья тебе не соврал. Библиотеки — что Александрийская, что моя, маленькая, — есть лабиринт. Уничтожение путеводных знаков не упраздняет лабиринта; оно делает его настоящим.

Он погасил папиросу, встал, и Антон увидел, что его собеседник намного выше, чем казалось, и что не такой уж он и старый.

— Теперь иди, — сказал он торжественно. — И не жди, что кто-то даст тебе подсказку. Ты уже знаешь, где искать, потому что знаешь, что искать.

Антон хотел сказать что-то благодарное, но понял, что библиотекаря в кресле больше нет. Только тлеет в пепельнице папироса, да под потолком медленно рассеивается дым, клубы которого уже ничего не напоминают.

Он вышел в коридор — и вдруг понял, куда ему нужно. Не раздумывая, не сверяясь ни с какими указателями, Антон направился вперёд, мимо закрытых дверей, мимо тусклых ламп, мимо стеллажей с картотеками, которые уже не замечал. Остановился перед дверью, которую раньше толкал без толку, — теперь та поддалась беззвучно и легко, словно всё это время только и ждала, когда он вернётся.

За дверью распростёрлась библиотека — другая, бесконечная. Ряды полок уходили вглубь, теряясь в сером, дрожащем мареве, и казалось, что у этого пространства нет ни стен, ни потолка, только стеллажи, стеллажи, стеллажи, множащиеся в каждом следующем проходе. Где-то там, в этой уходящей в никуда перспективе, находилась книга, которую он искал. Антон не знал, как она выглядит, не знал названия, но ощущал её присутствие — смутно, так после рабочего дня заранее чувствуется тепло дома, до которого ещё идти и идти.

И только одна мысль, неуместная, почти смешная, ворочалась где-то на периферии захватившего его странного, слепого знания: неужели всё это — ради какой-то дурацкой статистики по малозначимым производственным корпусам? Ради чертежей, которые никто не помнит, и номеров, которые никто не сможет прочитать? Ради бумаг, которые, возможно, никогда никому не понадобятся, кроме него, Антона Бородецкого, пишущего очередной отчет. Вряд ли эти отчёты кто-то читает, тем более и подшипники уже нашлись. Но книга его звала, и нужно было пойти на её зов, это казалось столь же правильным, как и не шуметь в библиотеке.

Он шагнул в проход между стеллажами, и полки с книгами будто бы сомкнулись за его спиной.

—------------------------------------------------

Примерно в тот момент, когда Антон вышел в коридор из каморки, Старший Маг Илья, до того замерший в тени тополей, медленно вышел на свет. Вечернее солнце било в спину, и длинная, острая тень мага указывала на причину его беспокойства.

Напротив, у обшарпанной стены здания, стоял библиотекарь. Только теперь он выглядел иначе — не сутулый вахтёр в засаленном жилете, а сильный человек, которого била, но не сломала жизнь. В одной руке он держал погасшую папиросу, в другой — пустую спичечную коробку, привычно крутя её в пальцах.

Илья молчал. Стоял, заложив руки за спину, и смотрел на оппонента сосредоточенным, тяжёлым взглядом.

— Ещё один, Илья? — библиотекарь поднёс папиросу к губам, пошуршал спичками в коробке, но, помедлив, сунул всё-таки сунул её себе за ухо. — Кажется, это начинает становиться утомительным. Что он ищет? Уверен, какую-то чушь. Утерянные архивы ваших заводских кровопийц? Плетение осоки от клеща сибирского? Мне даже почти не понадобилось ему ничего показывать, как он попал на крючок. Хорошенько же ты его настропалил.

Илья не ответил. Только досадливо прищурился — разговор был утомительным и для него.

— С вами всё противней и противней работать. Я не хотел бы пригласить тебя кататься на чёртовом колесе, Илья. Когда-нибудь эти двери навсегда закроются для вашего управления.

Библиотекарь сделал шаг в сторону, и тень от здания спрятала его целиком, оставив на свету только кончик торчащей из-за уха папиросы,

— Твой мальчик не понимает того, чего и я в своё время не понимал. Может, мой демарш казался попыткой сохранить глубину знания, истребив его поверхностные указатели. Но сейчас, когда каталоги размножены в бесчисленных копиях, и ссылки на все труды одна за одной обнаруживаются в ваших архивах, это действие обнажает свой обратный смысл.

Он помолчал, и в паузе этой чувствовалось что-то похожее на удовольствие человека, давно ждавшего случая высказаться, но томящегося без понятливых собеседников.

— Подлинное исчезновение достигается не удалением путей, но их неудержимым умножением. Каждый такой мальчик, Илья, добавляет туда свою тропинку. К чему это приведёт? Если маги, жившие до нас с тобой — о, а я помню, я знаю про это время больше, чем вы — был медиумом глубины, я сам всего лишь попытался сохранить глубину, уничтожая поверхность, то сейчас мы вынуждены признать, что глубины, отдельной от поверхности, больше нет. Знание кроется в связях, в избытке ассоциаций, в том, что нельзя изъять, но можно сделать столь обширным, что всякая ориентация станет невозможной. Сжигая карточки и осложняя ориентацию в пространстве, мы ничего не спрячем. Но если породить бесконечный каталог, где каждая директива отсылает к следующей, и всё ссылается друг на друга, то подобный путь к знанию никогда ни к чему не приведёт. Последнее время, Илья, я думаю, что вы занимаетесь именно такими вещами. Не сказал бы, что сильно этому рад.

Илья качнул головой, и в этом движении не было ни согласия, ни возражения. Старший Маг не был намерен вступать в спор.

— А я думаю, что мы с тобой это уже не раз обсудили и пришли к соглашению. Не пугай меня закрытыми дверями. Организация платит тебе сполна, и этот мальчик, как ты говоришь, ничего не сделает твоим распрекрасным коллекциям паутины и пыли. Мы знаем, что ты любишь специально подсовывать нам глупость и гадость, чтобы, как ты тоже постоянно говоришь, не профанировать истину. Мы терпим эти и другие твои твои шалости. Потерпи и ты небольшие неудобства, которые мы тебе изредка вынуждены доставлять.

Всё-таки закуривший библиотекарь со злостью плюнул на асфальт.

— Я думаю, он к тебе больше никогда не придёт, — добавил Илья. — Незачем.

— Но зачем это нужно вам? — его оппонент поднял руку, и в движении пальцев, перебирающих пустую спичечную коробку, было что-то от жеста чародея, плетущего заклинание. — Я не понимаю, Илья, а я очень нервничаю, когда чего-то не понимаю. Все попытки развязать гордиев узел лишь ещё больше его запутывают. Ты красиво говорил мальчику про воскрешение старых книг, но вместо воскрешения сейчас в паутине завязнет ещё один ваш сотрудник. У вас так много сотрудников? Сколько ты с ним возился — год, может быть, два?

Илья, наконец, сдвинулся с места. Сделал шаг, другой — вдоль фасада, так что теперь они с библиотекарем стояли в тенях почти напротив друг друга, разделённые падающей на асфальт полосой закатного света.

— Ты же сам видишь, что мы делаем. Маг, отказываясь от роли хранителя тайны, обращается к логике избытка, — сказал он, и голос его прозвучал странно, словно он говорил с самим собой. — Он не уничтожает указатели, он превращает их в материал, оставляя в произведённых им поверхностях лакуны, зазоры, те уязвимые места, где связь обрывается или ветвится без конца. И в избыточном порождении связей возникает то, чего мы добиваемся.

Библиотекарь не перебивал — смотрел, слушал, и в глазах его, привыкших к полумраку хранилищ, горел московский закат.

— Времени всё меньше. Практиков всё больше. Мир истончается, Евгений. Возможности работать аккуратно у нас уже нет. Мы не смогли сохранить знание через его утаивание, теперь мы прячем лес за деревьями. Лучшим препятствием на пути к очередной катастрофе теперь нам кажется невозможность охватить всё.

В ответ на это библиотекарь пожал плечами — движение было едва заметным, почти нечитаемым в сгущающихся сумерках, но Илья его уловил — и сразу, не сказав ни слова, быстро пошёл ко входу в здание, провожаемый настороженным взглядом Старшего Мага.

Уже перед дверью он остановился. Обернулся. Лицо его было полускрыто тенью.

— Настоящая магия происходит редко, Илья. И я не знаю, когда она виднее — на свету или в темноте. Присмотрись к твоему мальчику. Чую, кто-то сейчас следит за ним, а видит нас с тобой. Поэтому мне кажется, что завтра с утра Антон будет стучаться в дверь твоего кабинета со своими бумажками, и даже не узнает через что он, по твоей милости, пройдёт сегодня.

Он помедлил, и в паузе этой было что-то похожее на предостережение.

— Смотрите, за сидением в офисе и написанием отчётов следить будет совсем неинтересно.

Дверь закрылась. Старший Маг постоял ещё минуту, посмотрел на мутные окна второго этажа и тоже исчез, резко шагнув назад, в черноту под тополями. Только папиросный дым ещё вился в воздухе, складываясь в странные письмена, которые уже никто не мог прочесть.

Дополнение к сборнику 3. Зеркальце.

Идею сюжета предложил Валентин Голев, так что ему с благодарностью посвящаю рассказ и желаю успеха в его собственном проекте на подобную тему игры с консистентостью мира через консистентность текстов.

Решил на этот раз сделать несколько более экспериментальную и "энциклопедийную" форму, с приложением после рассказа. Это что-то вроде режиссёрского дополнения: для сюжета оно громоздко и необязательно, я его выкинул, но должно какие-то дополнительные штрихи рассказу придавать. Приятного прочтения!

— Нет, всё-таки я решительно не понимаю.

Антон Бородецкий отодвинул свою кружку с остывшим чаем и ещё раз посмотрел на Илью. Тот сидел напротив, положив руки на стол, и очень напоминал завхоза, подсчитывающего неприятные, но необходимые убытки. Старший Маг Илья — звучало необычно даже для тех, кто привык к странностям Организации. Титул «Старший Маг» являлся чем-то вроде констатации факта, точно так же можно было сказать «очень мокрый дождь» или «слишком горячий огонь». Илья был настолько силён, что при взгляде на него хотелось зажмуриться от интуитивного нежелания прямо смотреть на такую концентрацию силы. Бородецкому это напоминало попытки наблюдать за электросваркой без тёмных очков. Обычно Антон подобные позывы как-то фильтровал, старался привыкать, но сегодня, в тесной подсобке с голыми бетонными стенами, ощущение было другим. Ему казалось, что яркая лампа светит прямо в лицо, хотя лампа висела сверху и работала кое-как. Дело в том, что Старший Маг сидел напротив, был несколько не в духе, чего хватало, чтобы Бородецкий чувствовал себя на допросе.

Иногда случается: тебе ещё ничего не предъявили, но ты заранее знаешь, что кругом виноват, и осталось только сообразить, в чём именно эта вина заключается. Даже то, что собрались на брифинг они почему-то в подсобке, а не в кабинете, уже было дурным знаком. Особенно настораживало угощение, печенье и чай. Готовилась какая-то хлопотня.

Семён Ершов, сидящий рядом с Антоном, истязал свою зажигалку. Щёлкал, щёлкал, но огня не было — что добавляло еще больше напряжения всей ситуации. Он выглядел старше Антона лет на тридцать, и всем казалось, что под пиджаком на Семёне был мятый камуфляж грибника, а под его стулом стоит корзинка с собранными ягодами, пойманной рыбой или хотя бы какими-то ржавыми деталями для постоянного ремонта и доделывания всего, что подвернулось под руку. Семён в Организации считался крепким середняком — не гений, не рохля, своё дело знает, магией владеет крепко, но расти выше должности рядового оперативника не желает. Около года назад их поставили в пару как наставника и практиканта, и за это время они действительно сработались. Антон перестал сердиться на семёновскую основательность, Семён привык к антоновской манере лезть сразу во все дела и утомлять окружающих вопросами.

— Что именно ты не понимаешь? — спросил Илья спокойно. — Принцип действия аномалии? Или зачем мы здесь сегодня собрались?

— И то, и другое, — признался Антон. — Принцип — теорема Брауэра, я её помню, учил на курсах теормага. Неподвижная точка при непрерывном отображении шара на себя. Вот что это значит, я уже понимаю не очеь. А ещё хотелось бы узнать, при чём здесь карта, которую вы комкаете? И что происходит в Новосибирске?

Про то, почему встреча была назначена в пустой подсобке с пластиковой мебелью, Бородецкий решил не спрашивать. Должны же, в конце концов, быть у великих свои причуды, но он бы не удивился, если бы увидел под ногами какие-нибудь начертания или подсобка оказалась в Месте Силы. На такие вопросы, как правило, ответы находятся сами собой, и докучать с ними начальству не стоило.

Пока он думал о кладовке, Илья с какой-то отеческой снисходительностью достал из кармана потрёпанную карту Москвы и не спеша положил на стол. Карта, действительно, была уже вся изжёванная.

— В таком случае, смотри ещё раз, — Илья разгладил карту на столе. — Берёте план города. Любого, не обязательно Москвы. Комкаете как угодно, растягиваете, сжимаете, — главное, не рвёте, разрывов нам не нужно. Потом кидаете на землю в том же городе. И всегда найдётся хотя бы одна точка, которая совпадёт на карте и в городе. Абсолютно. Идеально. Ткнёте в неё иголкой — у карты будет совершенное совпадение с моделируемой ей местностью.

— Это всё математика, — соригинальничал Семён, не глядя на карту. — А мы, Илья, хреновые математики. Я только отнимать и делить в детстве учился.

— Вы маги, — согласился Илья, комкая карту. — И с помощью магии вы можете сделать то, что математики всего лишь описывают. Слышали про сферических коней в вакууме? А я их видел, препротивнейшие существа. Так что мы берём теорему и превращаем её в инструмент. Ставим оперативника в совпадающую неподвижную точку, найдя её на скомканной карте. Он — иголка, которая соединяет карту и реальность. Пока он там, локальная консистентность сохраняется.

— Что значит «консистентность»? — спросил Антон. — Это я тоже слышал на курсах, но не понимаю, как оно всё будет работать.

Старший Маг откинулся на спинку стула, и Бородецкому показалось, что лампа под потолком тревожно заморгала.

— Консистентность, если по-простому — отсутствие сюрпризов. Консистентность — это когда мир не противоречит сам себе. Вот смотри. Ты кладёшь ключи на тумбочку. Через минуту ты увидишь их там же. Это консистентно. А если через минуту они оказываются в холодильнике — это уже проблема. Или если ты помнишь, что поставил чайник на плиту, а чайник в это же время стоит в шкафу. Это тоже проблема. Одно и то же не должно быть в двух разных местах одновременно, и вещи, как правило, не превращаются сами собой в другие вещи. Вот ты выходишь из дома, а улица там же, где была вчера. Когда в булочной продают хлеб, а не живых кур. Это всё — консистентность. Понимаешь? Мир держится на том, что у каждой вещи есть своё место и своё время. Но если консистентность нарушается — тогда реальность даёт трещину. Откуда лезут, например, сферические кони. И вакуум. Так что наша работа — подобные трещины выявлять и заделывать. Но лучше всего не допускать их возникновения.

Семён вдруг встрепенулся и заявил с видом примерного ученика, наконец-то дождавшегося своего звёздного часа:

— А ещё, Антоха, если так разобраться, то у нас сама страна не больно-то консистентная. Потому что сейчас в собаку плюнь — в колдунишку какого-нибудь попадёшь. Каждый день кто-то где-то лепит своё колдовство, нарушения сплошь и рядом, преступления против здравого смысла! Так что накапливаются ошибочки, накапливаются. Покоя никогда тебе не дадут, трясут реальность, дырявят. Но мы на страже с тобой бдим! На то она и нужна, Организация!

Илья поморщился, но не стал ни соглашаться, ни спорить — только коротко кивнул, давая понять, что пора возвращаться к делу.

— Именно так, покоя нам не дадут. У этого отсутствия консистентности в больших масштабах есть нежелательное свойство. Ты смотришь на мир из Москвы — видишь одно. А, допустим, из Новосибирска видят другое. У нас принято считать, что Москва стоит на семи холмах. Но в Новосибирске, я тебя уверяю, многие убеждены, что у нас не семь холмов, а пять. Да и не холмов, а морей. Или не морей, а подземных озёр. Разницы тут нет. Важно, что реальность начинает трещать по швам, когда эти представления слишком сильно расходятся.

— Вот представь такую аномалию, — опять подал голос Семён. Он щёлкнул зажигалкой в последний раз, положил её на стол и уставился на потолок, подбирая слова. — Из Москвы отправляется красный поезд, в Новосибирск приезжает синий автобус. Пассажиры по пути меняются, а при этом остаются собой. Перемен они не замечают, для них всё идёт как и идёт. Непорядок!

— Правильно. Классический случай. Мы это чиним. Ты спросишь, как? Вот с помощью теоремы Брауэра.Мы ставим в неподвижную точку иголку, оперативника. Он стабилизирует консистентность на всей линии между двумя городами. Так что, когда дело сделано, мы имеем две связанные точки — Москву и Новосибирск, — которые уже не противоречат друг другу. По крайней мере, в основных моментах. Знаешь, Антон, как сверяют часы? Вот нам нужно так же сверять реальность. Людей, как вы понимаете, не хватает, иногда приходится привлекать сотрудников на усиление.

Антон почесал затылок. Он уже понял, куда ведёт неожиданная встреча.

— И кто из нас туда поедет? — спросил он Старшего Мага.

Илья пожал плечами.

— Мне всё равно. Вы хорошо сработались, у вас ерунды не случится. Главное, чтобы у одного из вас было нужное устройство. Кто-то поедет, кто-то останется, решите это сами, обоим я назначаю освобождение от работы на время задания. Потом оперативник из Новосибирска выходит на связь с оперативником в Москве, и всё, дело сделано. Важно только добраться до Новосибирска обычным способом, без магии, и вообще лучше во время командировки не практиковать.

С этими словами он вытащил откуда-то из-пустоты предмет, похожий на чёрное зеркальце — размером с ладонь, в гладкой оправе без единого стыка. Поверхность зеркальца была тёмной и ничего не отражала, но, если приглядеться, в глубине темноты что-то шевелилось — смутные тени, блики, странная рябь.

— Это артефакт связи, — пояснил Илья. — Через него тот, кто останется в Москве, будет видеть того, кто приедет в Новосибирск. Но главное — артефакт удержит неподвижную точку. С его помощью вам не придётся ничего вычислять и бегать по городу. Вобщем, обычные командировки. Семён, ты ведь уже ездил в такие?

Семён покачал головой.

— В другие города ездил. В Питер, в Нижний, в Казань. Но в Новосибирск ещё не ездил, далеко. Кроме того, с артефактом таким дела тоже раньше не имел. У нас тогда с собой обычные рации были, они работали через раз.

— Через раз — потому что противоречия накапливались, — объяснил Илья заинтересовавшемуся Антону. — Ты по рации на связть выходишь, а от тебя письма ждут. Но здесь уже будет устойчивый канал, меры приняты. Что же, коллеги, решайте сами. Мне отчитаться по готовности. Поздравляю с оказанным доверием и с отправлением прошу не затягивать.

Они вышли из подсобки и зашагали по длинному коридору куда-то примерно в сторону выхода из здания. Семён шествовал впереди, вразвалочку, засунув руки в карманы мятых брюк. Антон следовал за ним, внезапно ощутив, что чёрное зеркальце каким-то непостижимым образом переместилось в карман его джинсов, прижавшись холодной гладкой поверхностью к бедру. Холодило от него как следует. Казалось, что под тканью начал собираться иней. Антон сунул руку в карман, коснулся артефакта и отдёрнул пальцы — штука оказалась липко-ледяной, словно кусок вечной мерзлоты, совершенно здесь неуместный. Неприятная вещь, понял Бородецкий. Очень неприятная.

Семён, не оборачиваясь, буркнул:

— Ты это… смотри не потеряй её. И не сломай. И не трогай лишний раз.

— Откуда знаешь? — спросил Антон.

— У меня ничего нет, а без этой штуки нас Илья бы не отпустил. — ответил Семён просто. — Значит, она у тебя. Выходит, ехать мне придётся. А ты, Антоха, оставайся.

— Почему тебе придётся ехать?

— Потому что я старше. И потому что ты в Москве нужнее. Если что пойдёт не так — быстрее сориентируешься, у тебя реакция лучше, задор, молодая прыть. А я, к тому же, люблю путешествовать в поезде. Под стук колёс, знаешь, оно как спится. Почти четыре дня дороги — это даже хорошо, высплюсь. Курочки поем железнодорожной…

Антон из принципа хотел возразить, но аргументов никаких не нашёл. Кроме того, если отвлечься от обычного балагурства напарника, то ситуация выглядела понятной: зеркало у одного оперативника, едет второй.

— Зеркальце оставляем тебе, — угадал его мысли Семён. — Ты с ним не играйся сильно, но каждый день проверяй. Если увидишь что-то не то — сразу бегом к Илье. Я выйду на связь, когда доберусь до Новосиба, там по обстановке действовать будем. Ни о чём страшном нас не предупреждали, да и на месте коллеги найдутся и подмогнут.

— Каким образом выйдешь на связь?

— Найдём способ. Может, зеркало это сработает, может, ещё как. Не переживай, я-то точно не потеряюсь.

На следующее утро они тепло попрощались перед поездом дальнего следования на Казанском вокзале. Семён взял билет в плацкарт — потому, что в плацкарте, говорил он, настоящий отпуск. Купе — для туристов и командировочных с большими бюджетами, а в плацкарте и поболтать есть с кем, и в картишки перекинуться, и вообще. Антон стоял на перроне и смотрел, как новый красный вагон медленно трогается. Его коллега высунулся из окна третьего вагона — что, само собой, было запрещено правилами, — махнул рукой и скрылся в глубине плацкарта под грозный свист кондуктора.

Бородецкий погулял по городу, вернулся домой. Разделся. Поставил чайник на плиту. Достал из кармана зеркальце, положил на стол, уселся поблизости и уставился в черноту.

Чернота не ответила.

— Ну и ладно, — сказал он сам себе.

Вечер прошёл обычно: разогрел ужин, послушал новости, полил цветы. Без работы было скучно, книг не читалось, ощущение отдыха не приходило. Лёг спать пораньше, долго ворочался, прислушиваясь к звукам за окном.

Антон проснулся от какого-то потряхивания. Трясло не сильно, но ритмично. Так в детстве его будил отец во время поездки в пригород на утренней электричке.

— Следующая станция — Рязань-вторая, — объявил механический голос из динамика.

Антон открыл глаза, одурело посмотрел на верхнюю багажную полку, откуда свешивалось грязно-серое одеяло. Ну да — вчера выдали хорошее белье, и ему показалось, что с одеялом будет жарковато. На боковушке храпел толстый мужчина в трусах, поезд покачивало на стыках рельсов, и эта болтанка чувствовалась удивительно знакомой, хотя Антон не ездил на поездах уже несколько лет.

Бородецкий резко сел в постели. За окном уже рассвело, часы показывали половину десятого. Бородецкий помедлил несколько минут, пытаясь понять, что ему приснилось. Но сон ускользал, как вода сквозь пальцы.

Он встал, умылся, сварил кофе. Маленькое окно кухни выходило во двор. Антон любил этот вид — настоящая Москва, не открыточная. Из-за того, что до Новосибирска поезд должен был идти три дня, всё это время придётся сидеть на кухне, следить за устройством связи и ничем не заниматься. Впрочем, что уж теперь-то.

Время потянулось медленно.

После небольшой уборки в квартире Антон сел на кухне с книгой. Книга была позаимствована у Семёна перед его отъездом, чтобы не искать, чем скоротать время. Читателям обещали остросюжетный детектив “убийство в поезде дальнего следования”. Убьёшь тут кого-нибудь, просто от скуки! Антон открыл первую страницу, прочитал абзац, закрыл. Открыл снова. Мрачно посмотрел на жирное пятно от селёдки — Михалыч с пятнадцатого места брал, что ли, капнул своей рыбиной. Сходить к нему, поинтересоваться? Всё равно от тряски вагона читать не получалось, текст будто расплывался. Скорей бы станция, хоть пирожка купить.

Бородецкий раздражённо отложил книгу, подошёл к окну. Пятиэтажки стояли на месте. Семь холмов, конечно, никаких пяти морей в Москве не было и быть не могло. Хотя кто их считал, эти холмы? Антон прожил здесь чуть больше тридцати лет и ни разу не видел ни одного холма, кроме Воробьёвых гор, но и те, скорее, напоминали обрыв. Однако все вокруг говорили — семь холмов.

Он оделся, вышел на улицу, оставив зеркальце на столе: успел познакомиться с попутчиками, проследят. На дворе стояло припозднившееся бабье лето, только листья уже опали, и ветер гонял по асфальту их сухие остатки. Антон не спеша проследовал к гастроному на углу, купил хлеба, молока, сливок, пачку печенья. На обратном пути заметил, что киоск с пирожками у остановки работает — там всегда толпилась очередь, но сейчас очень удачно никого не было. Антон взял пирожок с капустой, сразу откусил половину.

— Хороши, — сказал он продавцу.

Тот равнодушно кивнул, забирая деньги.

И в этот момент с перрона ударил протяжный, басовитый гудок. Антон даже не понял сразу, что это гудок его поезда, звук был настолько отчётливым, что он машинально обернулся, поперхнувшись пирожком.

— Сдурели, черти! — визгливо заверещала проводница, перекрывая шум. — Раньше времени отходят! Заскакивайте, кого оставим — сами виноваты!

От неожиданности Бородецкий замешкался. Продавец протягивал ему сдачу, какие-то монетки, но он уже не смотрел на прилавок. Поезд, старый, зелёный, с выщербленными боками, медленно трогался. Проводница в синем форменном пиджаке свешивалась из тамбура, хлопала ладонью по открытой двери.

— Двенадцатый вагон! — крикнула она ему. — Из какого?

— Из пятого! — ответил Антон. Он даже не стал брать сдачу, сунул второй пирожок в карман куртки и рванул к поезду. Подножка уплывала куда-то от перрона, он уцепился за скользкий металлический поручень, подтянулся — проводница схватила его за шиворот и втащила в тамбур. Приключение!

— Носитесь как угорелые, — проворчала она, поправляя фуражку. — Сказано же: стоянка три минуты. А вы расползаетесь. Отстанешь же, дурак, от поезда! Пирожка ему, видите ли, захотелось.

— Извините, — промямлил Антон, давясь капустой. — Только и вышел что в магазин.

За спиной лязгнула подъездная дверь. Вернувшись домой, он устроился на кухне, заглянул в чёрное зеркальце. Поверхность по-прежнему была тёмной, но на этот раз Антону показалось, что в чёрной глубине что-то мерцает — едва заметная рябь, как от камешка, брошенного в воду.

— Семён? — спросил он негромко.

Никакого ответа.

Антон оставил зеркальце в покое и пошёл ужинать. В Москве наступала ночь. Бородецкий опять лёг спать пораньше, снова долго ворочался на неудобной полке, потом провалился в забытье. Ему снилось, что он сидит в купе напротив Семёна, и они молча пьют чай. За окном мелькают огни, и кто-то играет на гитаре в соседнем вагоне.

— Ты чего не спишь? — спросил Семён.

— А ты чего? — ответил Антон.

— А я ничего, — сказал Семён. — Но тебе-то спать надо.

Антон хотел ответить, что Семён сам хвастался, как выспится в поезде, но проснулся. В комнате было темно, за окном шумел дождь. Он повернулся на другой бок и снова задремал.

На следующий день Бородецкий собрался и пошёл на работу. Сидеть дома без дела надоело на второй же день. Илья же сказал — командировка так командировка, кто остался в Москве, тот может на работе не появляться, но не сказал, что появляться нельзя, если хочется. Антону хотелось. Ему захотелось пораньше вернуться к нормальной жизни, тем более что Семён находился в дороге, зеркальце молчало, отдых не клеился.

Поэтому с небольшим опозданием Бородецкий миновал проходную, расшаркался с охранником, поднялся на третий этаж. Коридоры пустовали — Старший Маг, видимо, отправил всех по экспедициям, или просто пятница, народ разбежался по домам. Тем удивительней было встретиться в общем холле с Ильёй.

Тот сидел на диване, листал какие-то бумаги, и тоже очень удивился.

— Антон? Ты что тут делаешь?

— Решил зайти, — сказал Антон. — Скучно дома.

Илья покачал головой.

— Командировка так командировка, я же сказал. Сиди лучше дома. Я так понимаю, в Новосибирск поехал Семён, но и тебе нужно быть на месте, чтобы держать связь. Следи, пожалуйста, за обстановкой. Не отвлекайся.

— Но я просто…

— Домой, — твёрдо сказал Илья. — И от связующего артефакта так далеко не отходи. Вообще поглядывай на него. Если что то не так будет — сразу ко мне, но без уважительной причины чтобы я тебя до конца командировки тут не видел. Не положено.

Бородецкий вздохнул, развернулся и отправился восвояси. Илья был прав, сидеть и обеспечивать консистентность — важное дело, но веселее от этого понимания не было.

На улице моросил дождь. Антон, естественно, не взял с собой зонт и промок до нитки. Так же естественно было то, что запасных вещей в поезд он с собой тоже не взял, и теперь сидел за столиком в майке Михалыча и каких-то диких спортивных штанах, веселя всех своих новых знакомых по плацкарту.

— А ты, паря, не переживай, — сказал Михалыч, плотный дед неопределённого возраста с похожим на печёную картошку лицом. — Одёжка — дело наживное. Может, у проводницы чего возьмём? Им плащ-палатки выдают.

— Мне бы штаны нормальные, Степан Михайлович, — вздохнул Антон. — В этих я уже как в плащ-палатке. И пиджак бы. Ваша майка пахнет чем-то нехорошим.

— Это, будем думать, мазутом, — с достоинством ответил Михалыч. — Я на железной дороге тридцать лет оттрубил, для меня этот запах — самые лучшие духи.

— Он промок, — встряла толстая женщина с верхней полки, которую звали тётя Нюра. — Под дождём лётал, дурной. Я бы на его месте чай с малиной пила и ноги в тазу парила. Дай ему пинжачок то, он в одеяло укутываться не будет.

— Я не лётал, — огрызнулся Антон. — Я стоял в очереди по нашим же делам. Пятнадцать минут. Под дождём. Потому что у нас на работе... — он осекся, вовремя вспомнив, что про Организацию вслух лучше не говорить. — В общем, неважно. Зато пиво я всё-таки взял. Угощайтесь!

Он гордо ткнул пальцем в размещенные на столике мокрые бутылки со знакомой этикеткой.

— Пиво — это ты хорошо придумал, — одобрил Михалыч. — И согревает, и успокаивает. Всё одно — негоже человеку под дождём зубами лязгать. Ну, главное, что пива купил. Пойду, пиджачок тебе за это выдам.

Антон сбил пробку углом столика, сделал глоток. Пиво оказалось кислым и тёплым, но он мужественно выпил, не поморщившись. Почему-то перед попутчиками Бородецкий изображал из себя Семёна, да и компания у него была странной — очень семёновской.

— Храпел, ирод, — вдруг сообщила тётя Нюра, ни к селу ни к городу. — Так храпел, что весь вагон вздрагивал. Я уж думала, что мы с рельсов сойдём! А пока вы про пиво тут своё рядились, он и вылез. В Екатеринбурге, оказывается, приехал. Проснулся, забрал свою шаланду и ушёл. Тишина стала. Спасибочки ему, ироду, что выспаться теперь даст.

— Это ты про кого, Нюрка? — спросил Михалыч, протягивая Бородецкому чудовищного вида пиджак и одновременно щелкая ногтем большого пальца по принесённой здоровенной кружке.

— Сосед с боковушки тут голосистый был, — пояснил Антон. — Полный такой, в клетчатой рубашке. Я думал, что доеду с комфортом, а он на полке передо мной разлёгся — и храпит. Всё это время храпел, кажется даже днём.

— Ты не кисли, — посоветовал Михалыч. — Поезд большой, жизнь долгая. Не так он сильно и храпел! Видел я тебя утром, спишь как цуцык. А портки к утру просушишь, только не забудь мне одёжку вернуть.

Антон вздохнул, отставил банку и уставился в мутное окно, за которым струился дождь и мелькали бесконечные окна пятиэтажек. Родные, знакомые квадратики света, кое-где погасшие, кое-где мерцающие ровным жёлтым. Двор, мокрый асфальт, пустая детская площадка. Тишина.

Он одиноко квасил на кухне, привалившись плечом к стене. На столе стояла начатая банка кислого пива, рядом лежало чёрное зеркальце. Курить на балконе не хотелось, и Бородецкий открыл кухонное окно. В лицо пахнуло сыростью, отчего пиво показалось ещё более кислым, но это почему-то только согревало и успокаивало.

Завтра, подумал Антон. Семёну ехать ещё полдня, ну, может, чуть больше. Тогда скучная командировка закончится. Они сделают свою привязку, вернут зеркальце Илье, и всё пойдёт как обычно. Он выйдет на работу, Семён вернётся из Новосибирска, никаких больше поездов. Хорошо бы.

Перед сном Антон всё-таки снова посмотрел в зеркальце. На этот раз рябь была отчётливой — поверхность пошла кругами, как вода в луже от капель. Антон всмотрелся в артефакт повнимательнее. Сначала ничего не было, потом — мелькнуло лицо. Семён? Нет, не Семён. Антон.

Это было его собственное лицо, только уставшее, с красными глазами и щетиной. Отражение смотрело на него из чёрной глубины и выглядело жутковато.

— Семён? — снова спросил Антон. — Это ты?

Лицо исчезло. Зеркальце снова стало чёрным.

Антон потряс его, постучал пальцем по оправе — никакой реакции.

Антон положил зеркальце на стол, допил пиво, выключил свет и побрёл в спальню. За окном всё так же моросило. Он лёг, укрылся одеялом, закрыл глаза. Поезд покачивало, и это успокаивало.

Наутро Бородецкий проснулся с чётким ощущением, что командировка приходит к концу. Он лежал на верхней полке, под багажным отделением, и вдыхал ароматы пиджака Михалыча. Где-то в вагоне сопели попутчики, хлопала дверь туалета, из тамбура несло куревом. Он сел, свесил ноги — нижняя полка ночью опустела, и на ней лежал свёрнутый матрас. Людей в поезде поубавилось.

Он спустился, нашарил тапочки, пошёл к титану, набрал кипятка. Антон заварил чай, взял кружку и устроился у окна своего отделения.

За окном мелькала тайга. Сосны, берёзы, редкие болота. Где-то вдалеке блеснуло озеро. Небо было серым, низким, давило на землю.

Антон сделал глоток. Чай одновременно горчил и не заварился — ещё и без сахара, потому что сахар закончился ещё вчера.

Надо бы сходить в магазин, подумал он лениво. Третий день дома сижу, а такое ощущение, что две недели. Сахар кончился, чай остался дрянной. Курю непонятно что, пиджак этот мазутом пахнет. Зачем, интересно, нужно было сидеть на кухне у зеркальца? Всё равно же Семёну ехать три с половиной дня. Это сегодня понятно зачем сидеть — он уже скоро приедет.

— Скоро приедем, — сказал кто-то рядом. Антон обернулся — на боковушке умостилась незнакомая женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и большими клетчатыми сумками.

— В Новосибирск? — уточнил Антон.

— Куда ж ещё, — ответила женщина. — Через три часа вокзал. Я каждый год родню в Казани навещаю, уже наизусть всю дорогу помню.

Бородецкий поблагодарил и снова уставился в окно. Им овладевало знакомое каждому путешественнику приятное возбуждение окончания маршрута. На всякий случай он достал из кармана артефакт, посмотрел в черную матовую поверхность: ничего. Ну, не больно-то и хотелось. Семён там, наверное, в Москве десятый сон смотрит. Очень уж хвастался, как дома за три дня отсыпаться будет, вот пусть отсыпается.

Поезд прибыл в Новосибирск по расписанию. Антон вышел на перрон, вдохнул холодный воздух, смешанный с угольной пылью и дымом. Город встретил его серым небом, многоэтажками на горизонте и суетой вокзала. Он поёжился, поправил на плече лямку сумки и почувствовал, как чёрное зеркальце привычно холодит ногу через карман. Всё правильно. Антон последний раз взглянул на свой ярко-синий семнадцатый вагон, договорился с Петровичем о возврате пиджака вечером тут же, на вокзале (сибирская осень оказалась куда холоднее московской: понадобилось утеплиться), подарил спасшему его на станции от отставания проводнику из шестого вагона запасную зажигалку с гравировкой. Нужно было поскорее заканчивать со всем предприятием.

Новосибирское отделение Организации Бородецкий нашёл быстро — оно, как и московское, располагалось в неприметном здании на тихой центральной улице и было похоже на все соседние дома: облупленный фасад, никакой вывески. Эта излишняя неприметность много говорила знающим людям. В помещениях веяло той же казённой тоской, что и в московском офисе. Антон увидел точно такую же старую масляную краску на стенах, линолеум на полу, гул ламп дневного света в коридорах. Однако у самой проходной его перехватил деловитый мужчина.

Высокий, крепкий, в очках с толстой чёрной оправой, он улыбнулся, протянул пятерню.

— Андрей. Ты, наверное, Антон? Из Москвы?

— Да, — Антон пожал руку. Ладонь Андрея оказалась сухой и твёрдой.

— Проходи, не стой в дверях, — Андрей махнул рукой в сторону коридора. — Я тоже из Москвы, если честно. Но вот, занесло. И знаешь, нисколько не жалею. Полюбил Новосибирск. Работаю здесь, живу здесь. А о проверяющих из столицы мы наслышаны, Слава ваш предупредил, звонил недавно, важный такой! — он чему-то улыбнулся. — Только ты, брат, не обижайся. Москва — она, знаешь, маленький городок. Смешной. То ли дело Новосиб, столица!

Антон промолчал, но про себя подумал с неожиданной злорадной отчётливостью: ”Сейчас вот сверим реальность, узнаешь, в каком городе столица”. Вслух ничего не сказал. Только уточнил:

— Что ещё за Слава?

— Ну, Старший Маг Слава, какой ещё, — Андрей посмотрел на него с лёгким недоумением, будто Антон спросил, а не мокрый ли дождь. — Он с вами всеми брифинг проводил, артефакт передал. Мне сказал, что из Москвы прибудет оперативник, и чтобы мы создали все условия.

Антон хотел было возразить, сказать, что никакого Славы нет, что старшего мага зовут не так, и он, Антон, сам сейчас ждёт звонка в Москве, а брифинг был позавчера — или не позавчера? Или не в Москве? Мысли путались. Он на секунду представил лицо Славы — но лицо расплывалось, хотя от нечеловеческого сияния мага хотелось зажмуриться.

— Слава, — тихо сказал Городецкий, проверяя имя на прочность. — Старший Маг Слава. Странно. Брифинг был, но мне кажется, что его проводил не Слава.

— Может быть, и так. — легко согласился Андрей. — У нас в Новосибирске свои имена, у вас в Москве — свои. Вероятно, он вообще Борис. Ты не забивай этим голову.

Антон окончательно решил не спорить и со всем соглашаться. Выяснять с местным сотрудником о том, как зовут его же, Антона, собственного начальника, было выше его сил. К тому же собеседник смотрел на него с той добродушной уверенностью, которая не оставляет места для сомнений: он прав, а приезжий — просто приезжий, пусть говорит, что хочет, его мнение все равно никого особо не интересует.

— Знаю, всё знаю, — Андрей повёл Антона дальше по коридору, заражая своим кипучим жизнелюбием. — Тебе нужно связаться с тем, кто остался в Москве. Зеркало у тебя хоть? Я таких и не видел никогда, знаю только, раньше с рацией ездили. Вот сюда проходи. У нас тут небольшое помещеньице. Очень похоже на то, в котором брифинг у вас был. Ну, знаешь, такие подсобки, бытовки — они во всех реальностях одинаковые. Удобно, правда? Помогает настроиться.

Кабинет и в самом деле оказался копией московского чуланчика. Те же голые бетонные стены, тот же пластиковый стол, те же складные стулья. На столе лежала забытая кем-то зажигалка. Только лампочек под потолком висело две — видимо, столичная основательность.

— Ну давай, не буду мешать, — Андрей хлопнул его по плечу и вышел, притворив дверь.

Антон остался один. Достал из кармана чёрное зеркальце. Оно было холодным, как всегда, но теперь, в этом кабинетике-двойнике, холод казался уместным, знакомым. Бородецкий сел на стул, положил зеркальце на стол и привычно окунулся в тёмную глубину. Пора.

За спиной свистнул чайник, по окнам ударил дождь. Антон почувствовал, что сидит одновременно и в своей квартире в Москве, и в офисе Организации в Новосибирске, связующий артефакт лежит на столе у каждого из Антонов, но при этом артефакт только один. Смотреть в него было уже не нужно: зеркальце создавало ощущение якоря, транслировало всё происходящее вокруг себя. Почему-то вспомнились сферические кони, обитающие в вакууме. Оба Антона ухмыльнулись.

— Ты приехал, — сказал Антон на кухне.

— Приехал, — ответил Антон в Новосибирске.

— Значит, консистенция восстановилась.

— Похоже на то.

Они смотрели друг на друга без удивления и страха, как будто они всегда знали, что это произойдёт.

— Но если я здесь, — сказал Антон в Новосибирске, — то кто остался там?

— Ты, — ответил Антон на кухне. — Точнее, я. Реальность, как говорил Илья, юстируется по одному оперативнику, и это, получается, я. Точнее, ты.

— А Семён? Ведь в Москве остался Семён?

— Семён? — оба Антона наморщили лоб. — Но он же поехал в Новосибирск?

В этот момент зеркальце издало странную пульсацию, и Антон — и один, и второй — почувствовал, как реальность схлопывается, точно смятая в кулаке карта, которую наконец-то расправили: все складки разгладились, разрывы сошлись краями, и карта снова стала единым целым, хотя следы от сгибов ещё остались, и их сложно было не замечать.

Он сидел на кухне. За окном светлел вечер, причем светлел по-новосибирски, с каким-то другим, более холодным оттенком солнца. На столе стояла кружка с остывшим чаем, лежало чёрное зеркальце — больше даже не холодное и не интересно, мёртвое, как камень.

Антон огляделся. Квартира была его, московская.Только пахло почему-то в ней железной дорогой — креозотом, углём, утренней свежестью, куревом. В раковине стояли подстаканники, под столом валялись пивные бутылки и смятые газетные скатерти. На спинке стула висел старомодный штопаный пиджак. Судя по всему, благоухал именно он.

Бородецкий встал, прошёл в прихожую, посмотрел на себя в зеркало. Жуткая физиономия, с красными глазами и щетиной — точь-в-точь как отражалось вчера в зеркальце. Кажется, всё-таки он простыл под дождём.

— Да уж, — сказал Антон сам себе. — Командировочка.

Он вернулся на кухню, сел на табуретку, уставился в окно. Во дворе стояли серые пятиэтажки, голуби копошились в лужах, бабушка с авоськой шла к подъезду. Всё как обычно.

Правда, зеркальца на столе уже не было.

Бородецкий заварил свежий чай, достал пачку печенья и уселся перед окном покурить. На улице медленно темнело, и мысли сами собой свернули к теореме Брауэра, к неподвижной точке и рассказам Ильи. Комкаешь карту, кидаешь на землю — всегда найдётся место, где одна карта совпадает с другой. Вот он, Антон, получается, несколько дней и был таким местом. А карта, наверное — это вся страна, или может, и больше. Так что пока он сидел здесь,— все пути сходились. Неважно, где именно это здесь: в Москве, в другом городе, в тамбуре плацкартного вагона или в квартире. Важно, что точка, обеспеченная Антоном, где-то есть, и пока она есть, консистентность держится. Всё остальное, получается — складки на картах.

Завтра, подумалось ему, наконец-то пойду в Организацию. Надо узнать: если я и сидел тут, и ездил в Новосибирск, то чем, чёрт возьми, занимался Семён?

-----------------------------------------------------------------------------

Короткое приложение дальше, просто из любви к словесной эквилибристике. Замечание! Зеркальце у Антона пропало, конечно, и вообще рассказ должен был оставить читателю вопрос самому подумать о судьбе Семёна. Но мне понравился пассаж, как они в зеркало друг на друга через одного смотрят, так в черновике рассказа реальность юстировалась (там не Антон потихоньку смещался в реальность, где он едет в Новосибирск, а они менялись местами потихоньку, но я решил это как-то просто получится).

Приложение. Чем занимался Семён.

— Нет, всё-таки я решительно не понимаю.

Антон Бородецкий отодвинул свою кружку с остывшим чаем и ещё раз посмотрел на Семёна.

— Антоха, ну что ты как маленький, — Семён отложил книгу. — Ладно, смотри сюда. В Новосибирск кто ездил?

— Я, — неуверенно ответил Антон.

— А в Москве кто сидел?

— Тоже я.

— А артефакт у кого был?

— У меня, — Антон поёжился. В кармане куртки отсутствие чёрного зеркальца каким-то образом холодило бок.

— Ну, вот! — Семён развёл руками. — Всё сходится.

— А ты-то что делал? — Антона сердила вся ситуация. На Семёна он не обижался, потому что всю ночь думал, а был ли вообще Семён, а появится ли он в офисе с утра, и обрадовался, что тот всё-таки появился, хотя одновременно опоздал и был пойман комендантом этажа одновременно за распитием и курением на пожарной лестнице. Антона сердило собственная неспособность решить очередную задачку. Вроде уже не практикант, а всё совета просит.

— Как — что? — Семён деланно возмутился. — Я в Новосибирск не ездил. В Москве не сидел. Вот что я делал! — он ткнул пальцем в пустоту перед собой. — Что тут непонятного?

Антон открыл рот. Закрыл. Посмотрел на то место в кабинете, куда показывал Семён — там ничего не было. Абсолютно ничего. Даже пыли, и той не было.

— Ты, получается, ничего не делал? — осторожно уточнил он.

— Я делал именно ничего, — терпеливо пояснил Семён. — То, чего не делал ты. Потому что ты делал то, чего не делал я. И всё это время мы оба были заняты. Я — своими делами, ты — своими. И главное, все при деле были, что идеально сходится в отчётности. А ничего не делать тоже надо уметь, хотел бы я посмотреть, как ты после трех дней небытия на работу выйдешь. Вобщем, каждому по силам работёнка пришлась. Илья, кстати, очень доволен.

Антон помолчал. Потом достал из кармана зеркальце, посмотрел в него. В зеркале отражался Семён, сидевший на его месте и смотрящий в зеркало, в котором отражался смотрящий в зеркало Антон.

— А если я сейчас… — начали Антоны.

— Не надо, — быстро сказали Семёны. — Часто реальность сверять тоже делу вредит.

Семён-не-из-зеркальца снова взял в руки книгу, открыл на середине и буркнул:

— Ты, Антоха, прими как факт: я был там, где тебя не было, а ты был там, где не было меня. И оба мы на своём месте и в своё время были. А если тебе и этого мало — сходи к Илье. Он теорему про неподвижную точку и про карту расскажет.

Антон сунул зеркальце обратно в карман, вздохнул и отправился за растворимым кофе. В офисе после недавних событий вместо кулера стоял вагонный кипятильник, и никто не задавался вопросом, консистентно это или нет.