Жатва.

Глава 1

Зима уже подступала, словно призрак, прячущийся в складках сумерек.

Аннушка чувствовала её холодное дыхание на шее, мягкую ледяную поступь, сковывающую всё живое.

Но зима была лишь тенью того, что несла она сама.

— Не сейчас, — прошептала она, сжимая в ладони амулет из чернёного серебра —подарок, выкованный в эпоху, когда люди ещё верили в звёздных богов. — Не сейчас.

Серп уже ждал её на столе, залитом лунным светом. Его деревянная рукоять, заботливо натертая жиром, хранила следы рук тех, кто приходил до неё: женщин с глазами как бездонные колодцы, мужчин, чьи голоса растворились в ветре. На лезвии, отточенном до звенящей прозрачности, мерцали письмена — слова на забытом языке, повторяющие слова негласного договора.

— Мы готовы, — рука Аннушки коснулась стали, и металл запел тонким, ледяным звуком.

Взошла Луна, облачив поле ржи в платиновые покровы. Чёрные колосья, неестественно высокие, качались в такт её шагам, будто кланяясь. Их зерна тихонько позвякивали от тяжести, как колокольчики. Она знала : каждый колос вырос из тихого вздоха, последнего слова, невыплаканной слезы.

— Приступим, — сказала она Луне, и та одобряюще моргнула, приоткрыв на миг кратерные глаза.

«Рраз!»

Первая горсть колосьев упала к её ногам, рассыпавшись пеплом.

В доме сенатора, пропитанном запахом камфоры и опия, жена сенатора, измождённая чахоткой, выпустила из рук вышивку. Золотая нить, ещё мгновение назад выводившая причудливый узор, превратилась в змею и впилась в её ладонь.

Сенатор, спящий в соседней комнате, увидел во сне чёрное солнце.

«Два!»

Вторая охапка мягко опустилась у ног, и ветер унёс зёрна в сторону города.

В таверне на окраине города, где пар от грога смешивался с копотью газовых рожков, старый приказчик схватился за грудь. Его последней мыслью был образ дочери, отданной в услужение за долги фабриканту год назад. На столе перед ним возник и тут же растаял ледяной цветок в стакане портвейна — знак, что Луна приняла долг.

«Трри!»

Третья жатва. Зёрна, падая, застывали бриллиантовой росой.

На мостовой, где тени фабричных труб пожирали звёзды, шальная телега, как переспелый арбуз, раздавила череп бездомному, так неудачно выбравшему место ночлега средь обозов.

Он так и не узнал, что в кармане его рваного пальто уже росла ветвь ясеня — молодые корни оплели медяки, лежавшие в кармане, а молодые листочки проросли сквозь ткань.

Утром городовой нашел лишь сухой ствол дерева, обвитый монетами.

Аннушка трудилась всю ночь, орудуя серпом под светом Луны. Пот стекал по лбу, заливая глаза; запястья сводило от усталости. Где -то вдали, за рекой, гудели фабричные гудки — машины, пожирающие время, не знали, что их шестерни тоже когда-нибудь станут зёрнами.

—Мадам? — раздался детский голос.

Аннушка обернулась. На краю поля стояла девочка в ночной рубашке, с куклой, у которой отсутствовала голова.

— Ты не должна меня видеть, — нахмурилась женщина, но девочка шагнула ближе.

— Вы похожи на лунную фею, что папа описывал в письме. Только у вас нет крыльев.

В её глазах, широких и прозрачных, как озёра, отражались не звёзды, а огни шахт, где отец девочки бесследно исчез месяц назад.

Женщина вздохнула, достала из складок платья горсть зерен:

— Отнеси матери. Пусть посадит под порогом.

— Это подарок?

— Нет. Это отсрочка.

Когда девочка исчезла в ночном тумане, Луна хрипло рассмеялась, и женщина вновь взялась за серп. Договор запрещал милосердие, но она всегда находила лазейки.

—Встретимся в следующее полнолуние, — прошептала она Луне, вытирая о подол платья уставшие руки.

К рассвету поле было пусто. На горизонте, в клубах промышленного пара, уже танцевали первые снежинки — ледяные сестры торопились замести следы.

Мы все скоро встретимся...

Эпилог.

В особняке на Харли-стрит усталый доктор осматривал сенатора:

— Странно, ваша супруга умерла от болезни, но эти пятна на запястье... как будто от укуса змеи.

Сенатор потянулся к графину, не заметив, как вода в нём застыла, превратившись в гроздь стеклянных колосьев.

Где-то вдалеке звякнул серп.