XVIII век. Плывет по реке дощаник

Глава 1

За двести вёрст до Сургутского острога Обь делилась на рукава, рождая запутанный лабиринт – кружева проток да змеиные клубки притоков, питаемых верховыми болотами. Весною все эти реки и речушки, озера, ключи, ручьи, болота сливались воедино в Васюганское море – сотни вёрст залитой водой тайги. Затем вода отступала и в речных рукавах прятались пираты и разбойники, нападая на купеческие суда и совершая набеги на русские остроги и остяцкие юрты. Но в некоторые из проток и они не рисковали заходить – там обитали водные чудовища, способные перевернуть и потопить любое судно.

Протока, по которой вода тащила дощаник с арестантами, была отмечена в лоции как условно-безопасная. Водяной старик Йенк-лунга на суда не нападал: говорили, он даже со дна не встаёт, а зазывает к себе старых рыб и, объяснив, что живут они слишком долго, съедает. Под охраной дюжины конвоиров судно шло по реке на север, к рудникам Ледового острога, где осужденные на вечный труд преступники – душегубы, потрошители, насильники, убийцы – добывали серебро и медь. Почти всю палубу плавучей тюрьмы занимал барак с мачтой, торчавшей из его крыши, словно одинокий палец из сжатого кулака. Под этой крышей, прикованные к стенам, плыли пятьдесят два каторжника из пятидесяти трёх. Несмотря на сквозняк – одна дверь барака выходила на нос корабля, другая на корму – вонь в помещении стояла невероятная; впрочем, сами колодники давно свыклись с запахами и не обращали на них внимания. Пятьдесят третий арестант содержался отдельно – на палубе под крепким столбом, на вершине которого болтался выцветший сине-зелёный флаг. Шею заключенного обнимал широкий железный обод с короткой цепью, руки сковывали крепкие наручи, а ноги – тяжёлые кандалы. Лицо его было прошито тёмными нитками, отчего казалось неестественными и жутким. Арестант сидел на корме уже пятые сутки и, казалось, даже не шевелился; глаза его были прикрыты. Миска с баландой, что ставили рядом с ним конвоиры, оставалась нетронутой.

– Да жив ли он? – время от времени спрашивал себя матрос у рулевого весла – мелкий, юркий, весь покрытый веснушками рыжеволосый паренёк лет семнадцати. Прямая спина пленника отвечала ему: жив, жив. Плавание казалось рулевому скучным: в порты прибрежных острогов судно со специфическим грузом не заходило. В тех портах от рассвета и до заката кипела работа: загружались суда, приезжали с товарами подводы, портовые грузчики – крючники, горбачи, выставщики – трудились, не покладая рук. Шум на пристанях стоял невообразимый: гомон пассажиров и ругань купцов, скрежет металла и скрип дерева, ржание лошадей и мычание коров, громкий свист вездесущих мальчишек и лай уличных собак. Всего этого погнавшийся за длинным рублем на тюремном дощанике рулевой теперь был лишён. В барак с душегубами он даже не совался (да конвоиры бы и не пустили), только и оставалось, что наблюдать за одиноким арестантом на палубе. В один из дней, когда конвоир остановился рядом покурить, юный рулевой поинтересовался:

– А чего это у него на морде за нитки?

– Оборотень.

– Брешешь!

– Вот тебе крест! – конвоир уже держал рукой трубку, так ею машинально и перекрестился. – Годов семь тому назад его поймали за то, что древние могилы копал. Цацки из могил не брал – ни злата, ни серебра, отдавал подельникам. Себе только амулеты зачарованные забирал да всякие иные колдовские вещички.

Конвоир затянулся табачком, закашлялся, глотнув лишнего, закивал головой, словно поклоны творил, и, отдышавшись, продолжил:

– Посадили его в Сургутском остроге в поруб – это вроде колодца глубокого, но без воды. Сторожить, как водится, солдата из пришлых поставили. А утром глядь в яму, а там никого! И вдруг, через семь годов объявился в верховьях реки – судно искал обратно в острог идти. Но кто ж его с шитой рожей пустит? Только тюремный барак и остаётся… Сдаётся мне, он сам про то понял, оттого и не противился конвою. Сбежать задумал по пути, да не тут-то было. Видал, как его цепями обмотали? В конвое у нас тугодумы не служат.

Конвоир хотел сказать что-то ещё, но дощаник вдруг резко накренился, и они с рулевым повалились с ног.

– Батюшки светы, – испуганно пробормотал матрос.

Над палубой показалась полупрозрачная фигура – гигантский водяник Йенк-лунга, злой и недовольный, выпростался из воды и положил локти на борт, словно за стол уселся. Из тюремного барака донеслись перепуганные вопли: не понимая, что происходит, колодники бесновались и рвали цепи. В иное время конвоиры прошлись бы по ним прикладами, но теперь охранникам было не до заключенных. Вслед за командиром они высыпали на палубу, выхватывая на бегу патроны из патронных сумок и надкусывая кончики бумажных оболочек. Солдатики были пуганными: водяник поразил их, но бежать не заставил. Заученными движениями они насыпали на полки ружейных замков порох, закрыли крышками-огнивами и почти одновременно уперлись прикладами ружей в палубу, высыпая оставшийся в патронах порох в ствол. Затем утопили туда же пули, завернутые в бумагу, и ударами шомполов прибили в стволе заряд. Левый глаз водяника – огромный как отверстие пивной бочки – повернулся, уставившись на конвойный отряд.

– Пли! – скомандовал командир, и рой пуль, начинённых горькой солью, устремился к великану. В воздухе соль воспламенилась, вспыхнула жаркими огоньками и с шипением вспорола водное тело чудовища. Над рваными ранами тут же поднялись столбики пара – раскаленный металл испарял воду. Но смертельные для обычной водяной нечисти раны такому гиганту показались комариными укусами: взмахом руки он легко смёл солдат палубы. Словно большая волна обрушилась на них, выбила из рук ружья, разметала в стороны, подняла над дощаником и швырнула за борт. Рёв Йенк-лунга, похожий на рокот водопада, стих.

– Пошто звал? – глухо спросил он колдуна.

– Цепь шею натёрла, – ответил тот, открывая глаза. Руки водяника потянулись к ошейнику арестанта и с легкостью разорвали железо, а вслед за тем и колодки с кандалами. Оборотень встал, перекатил плечами, разминая затёкшую спину и обернулся к спасителю.

– Стрелков топить? – спросил тот.

Колдун покачал головой:

– Пущай плывут. Обид не чинили, защищались честно.

И, обращая к рулевому с конвоиром, добавил:

– Бегите, пока целы! Я сейчас каторжников освобожу.

В тюрьме всякая тревога – шанс. Глупые беснуются и кричат, ловкие, вроде Поганца, ловят рыбку в мутной водичке. Поэтому, как только начали стрелять, он дёргаться не стал, а принялся освобождаться от цепей, подпиленных за время этапа. Кличку свою тать получил не зря, не чурался он самых поганых поступков и даже свой будущий побег задумал построить на чужой смерти. Была у Поганца припрятана несгораемая спичка, чтобы разжечь пожар и удрать под шумок, пока все остальные каторжники корчатся в огне, а конвоиры тушат дощаник. Но вышло иначе – оно и к лучшему. Вошедший колдун застал его свободным. Десятки лиц повернулись к ним – злых, клеймённых, со всклоченными бородами. Смотрели с испугом и надеждою, не зная, чего ожидать от судьбы.

– Чё зенки вылупил? – Поганец не удержался, попробовал колдуна на прочность.

Тот в ответ и бровью не повёл. Спросил то, что интересовало:

– Здешний?

– Я-то? Здешний. Надо чего?

– Надо Сургутский острог сжечь. Гарнизон там нонче мал, острог старый, богатый – вся добыча тебе.

– А тебе что?

– Несколько жизней. Я заберу их раньше, чем ты соберешь из этого сброда ватагу и приведёшь её по реке. Но я зол на весь острог и не хочу, чтобы он существовал.

Поганец покрутил головой, оценивая воинство: каторжники глухо стонали, но старались не шуметь – прислушивались к разговору.

– Сургутский острог так просто не взять, – подал голос кто-то из них. – Его таёжные духи охраняют.

– То не ваша забота, – отрезал оборотень, не отрывая взгляда от Поганца.

Душегуб пожевал губами и отвёл взгляд – даже его пробирал вид шитого чёрными нитками лица. Стоя близко, он заметил, что несколько нитей связаны узелками, словно на память. Так завязывают, чтобы не забыть нечто важное.

– Мстить идешь?

– Мстить иду. До встречи в остроге.

Спустя половину часа, освободив от цепей арестантов, он вышел на палубу и трижды пронзительно свистнул. Выбежавшие вслед каторжники увидели, как рядом с дощаником поднялось из воды что-то огромное, тёмное. “Кволикозар”, – прошелестело за спиной колдуна. В тот же миг оборотень перепрыгнул с палубы на широкую спину, покрытую зеленовато-патиновой чешуей. Уселся под раскрытым плавником, защищенный от ветра, и уплыл вниз по течению.

Сургутский острог отстоял от реки вёрст на пять. Устроено это было с умыслом: весною, когда река широко разливалась, селение оставалось на сухом острове вместе с пашнею, пастбищем и большим куском леса, в гуще которого пряталась изба Зелёного кама. Колдун жил наособицу, одиноко. Имени его никто не знал, кам схоронил его в памяти столь глубоко, что сам не вспомнил бы даже под пытками. Имя – это сила и жизнь шамана. Обитатели тайги и окрестных болот – лозы, чудь поганая, разумные змеи улпин-яй и переродившиеся в сурикозаров лоси – заключили при его посредничестве договор с городом. Нечисть не нападала на острог, острожане сторонились заповедных мест в тайге, не жгли лесные капища и не трогали остяцких идолов. За мир с тайгой и болотами острог содержал кама на полном довольствии и сквозь пальцы смотрел на то, что знался тот с разбойниками, копавшими к югу от болот древние могилы. Были у него и другие тёмные тайны: то женщинам чуди надоедало жить впроголодь в чащобах и бежали они к людям, выходили замуж за служивых людей да уезжали с ними на запад, когда у мужей заканчивался срок службы; а то старухи, дожив до глубокой старости, не хотели умирать и шли к шаману, чтобы оборотил их в кволикозаров и поселил в богатых рыбой глубоких озерах. Не говоря уже о зельях, которыми торговал кам: для мужского здоровья, для женского приворота и самого популярного в остроге – от гнуса.

Оборотень, сбежавший с тюремного судна, своё имя не прятал. Звали его Юван, и был он сыном русского казака и беглянки-чуди. Оттого обладал силою оборачиваться не хищными зверями – то удел низших оборотней с людской кровью – а водой и огнём. Жуткое лицо его некогда считалось красивым, но та красота осталась под холмами в старых могильниках. Не упокоенные обитатели иногда разят грабителей странным оружием – именно так и вышло в последний раз. Оказавшись в порубе, он просочился с грунтовыми водами в скрытые от людских глаз могильники чуди, но не удержал лицо – подземный ручей унёс половину его с собой. И эту потерю он тоже зачёл в счёт предателям – бывшему другу, бывшему соратнику, бывшей возлюбленной и всему острогу. Сойдя на берег, Юван крался в бледном свете луны между высокими елями, мягко шагая по толстому голубовато-зелёному мху и едва слышно шепча заклинания скрытности. Шепот его был резким, злым, повелительным. Казалось, он раздавал приказы, и приказы эти лесу не нравились, отчего скрип деревьев напоминал недовольные стоны. Но верно знал оборотень слова, против которых бессильны оказывались лесные растения.

Изба кама выглядела иначе, чем её представлял Юван. Помнилось – просторный пятистенок, а оказался дом под одной крышей со двором. Окна рублены высоко – с улицы до ставен не дотянешься, для того лесенка сделана с балкончиком. Далеко на севере, где работали и умирали в рудниках каторжники, ночь длилась по полгода, и ледяные великаны гримтурсены зажигали порой колдовское сияние. Кто не спрятался – оборачивался нечистью с перьями и мехом и разбегался по толстой ледяной корке, укрывающей холодный океан. До Васюганского моря сияние доходило редко – раз в несколько лет, но даже ослабленное перекорёживало людей, превращая их в животных. Для защиты от колдовского света и устроены были ставни на окнах.

“Может, кам заново дом срубил?” – подумал Юван. Но нет, строение бывшего друга не выглядело новым. Ложная память не удивила оборотня – она была ничтожной платой за побег из мест, где он провёл последние годы.

Шаман не спал – по ночам он часто варил зелья, пока острожане сидели за высоким частоколом и не могли видеть цветные дымы, поднимающиеся над печной трубой его лесного домика. Почувствовав постороннего, зельеварец вышел из дома посмотреть, кого шестилапая Пэрне привела к его порогу. Кам шагал навстречу гостю и не верил собственным глазам: то ли действительно старый товарищ вернулся, то ли духи лесные шалят.

– Юван? – неуверенно спросил он. Затем скороговоркой пробормотал заклинание и несколько раз провел перед собой рукой, словно протирал стекло. Но гость не исчез – остался рядом, из плоти и крови, не призрак и не видение, сотканное обманной волей.

– Да, это я, – криво ухмыльнулся оборотень. Бывшие друзья стояли друг против друга – крепкий невысокий колдун с лицом, шитым нитками, и лесной кам – зеленоглазый, веснушчатый, с длинными худыми руками, касавшимися пальцами колен.

– Рад тебя видеть, – пришел в себя хозяин. – Где ты потерял лицо?

– Рад? – резко переспросил колдун. – И чему же?

– Лозы сказали – ты умер.

– Лозы? – зло расхохотался Юван. – Таёжные духи, что не зрят далее опушки? Я блуждал в вечном сумраке несколько лет, ища пристанища и не находя его. Там, где в холоде и мраке мёртвые охотятся на живых, а живые не знают дороги назад. Даже трава там отбирает жизнь, усыпляет и выпивает кровь без остатка. Я видел стада Хиня, владыки Нижнего мира, что паслись на чёрных лугах: отвратительные твари жрали хищную траву, напоённую человеческой кровью, словно олени ягель. Попасть в Нижний мир не сложно – живые бегут туда от петли или обреченности, но почти никогда не возвращаются обратно. А я вернулся! Я потерял лицо в глубоких могилах чуди, но мне сшили его заново в Нижнем мире, а затем указали дорогу сюда. Знаешь, для чего связаны три узла на моей лице?

– Клятва памяти.

– Верно, это клятва памяти, чтоб не запамятовать тех, кто меня предал. Первый узел – твой, второй – воеводы, третий – Самар. Я развяжу их, когда отомщу.

Зеленоглазый кам, казалось, с изумлением смотрел на старого товарища. А тот не стал тратить время на слова и нанёс резкий удар левой в переносицу, и ещё раз ею же, и следом размашистый завершающий правой – в висок, чтобы опрокинуть врага на землю. Удары оборотня были коварны: за мгновение до встречи с вражеской плотью его кулаки вспыхивали пламенем. Но кам не упал, лишь голова дважды дёрнулась, а затем шаман сместился в сторону, уходя от последнего страшного удара. “Успел”, – мелькнула в его голове радостная мысль. Только неожиданная и стремительная атака могла принести его противнику успех. Но Юван упустил этот шанс – да и Юван ли это, продолжал сомневаться шаман. Сейчас лес встанет на защиту хозяина, и от призрака ничего не останется. Зеленый кам послал мысленный приказ, и тут же тропа вспучилась корнями ближайшего дерева, обвилась вокруг ног и повалила наземь, но не оборотня, а его! Крепкие травяные стебли – он совсем недавно стриг их, собирая сок для своих зелий – спеленали тело, обездвижев и заткнув рот. Юван ухватил первый узелок на своём лице и резким движением вырвал вместе с нитями.

– Теперь ты знаешь, как это неожиданно и горько, когда предают друзья, – произнес он. – Удивлён? Я сладил сделку с владыкой Нижнего мира, оттого вправе повелевать твоим лесом. Скоро ты заменишь там меня: корни старых елей знают путь во владения Хиня.

Лицо кама исказилось, он попытался что-то сказать, но мешал кляп. Цветы, запах которых он так любил, теперь не давали вымолвить ни слова. Оборотень дыхнул на свою ладонь, и на пальцах его выросли ледяные когти. Пригнувшись, Юван, воткнул их в землю и очертил неровный прямоугольник вокруг извивающегося шамана. Замкнув борозду, белую от осыпавшейся в неё ледяной крошки, оборотень пробормотал призыв, и Зелёный кам исчез. Последнее, что увидел Юван, был полный боли и обиды взгляд бывшего товарища. В таёжной чаще, где обитали лозы, и в озерах-пурулто, где сонно плавали кволикозары, и на болотных рямах, где доживала свой век изгнанная людьми чудь, почувствовали исчезновение кама. Это означало, что договора о перемирии между нечистью и острогом, больше нет.

Ночи в эту пору похожи на молочные сумерки, и даже Луна не делает их светлее. В дом поверженного шамана Юван заходить не стал: мало ли какие ловушки устроил там шаман незваному гостю. Он уложил два бревна, найденных во дворе, одно на другое, очертил место ледяным ногтем, чтобы не устроить ненароком пожар, и прищёлкнул пальцами, извлекая искру. Сухой хворост, растолканный меж брёвен, легко вспыхнул, и вскоре нодья загорелась ровным пламенем, давая тепло уставшему оборотню. Сквозь сон Юван слышал, как мимо прошли потчаки – мелкие призраки Юганских болот. Под колдовским сиянием гримтурсенов они перерождались из забытых на улице детских кукол, и становились похожи на жутких пухлощёких уродцев. Некоторые призраки подходили совсем близко к костру, вглядываясь в молочный сумрак пустыми глазами на больших кукольных лицах. Рассмотрев нити, они удалялись.

Сотней вёрст выше по реке бывшие каторжники брали на абордаж купеческую коноводку. Та шла против течения старым дедовским способом – с помощью якоря и лошадей. Якорь отвозили на лодке вверх и забрасывали в воду, затем лошадки, двигаясь по кругу, наворачивали цепь на ворот, подтягивая коноводку к якорю. И так раз за разом – сотни вёрст по реке, тысячи, десятки тысячи кругов по палубе. Теперь над судном свистели пули, и перепуганные лошади громко ржали, пытаясь сорваться с привязи и бежать. Вокруг бегали люди, стонали раненые, возбуждённо кричали нападавшие и обреченно обороняющиеся. Едва настало утро, как всё было закончено: коноводка взята на абордаж, сундуки и ящики с товаром выпотрошены и поделены между пиратами. Добыча оказалась богатой: пять тысяч рублей, шесть ружей, порох, свинец, одежда. Купец вёз на продажу суконный товар, и вскоре пираты вместо прежнего пропахшего тюремным бараком рванья щеголяли в цветастых восточных халатах с перевязью из шелковой парчи. Поганец облачился в мундир с позументами и важно прохаживался перед поставленными на колени пленниками. Тёмная душа его требовала злого веселья. Шестеро беззащитных людей находилось в полной его власти, ещё столько же было убито во время штурма. Сняв с их поясов кошельки, с пальцев – кольца, с шей – цепочки и амулеты, картордники со смехом столкнули мертвецов в воду, и вскоре река забрала их тела. Там, на дне, по старому речному обычаю, внуки и правнуки водяника, мелкая речная нечисть, осмотрит утопленников, а затем выпихнет их обратно на поверхность воды – посиневших и раздутых.

На лице Поганца появилась довольная ухмылка, и он резко остановился перед связанным хозяином судна.

– Скучный ты, купчина, – произнёс разбойник. – Ни одной бабы для моих молодцев на твоей лоханке нет.

Толстый юноша с обезображенным лицом, стоявший на коленях рядом с купцом, от этих слов неожиданно дернулся, но тут же ещё сильнее опустил голову.

– А ты чего взволновался? – навис над ним Поганец. – Тебя с бабой даже сослепу не спутаешь!

Каторжники дружно заржали. Их предводитель тем временем сделал шаг к купцу и остановился перед ним.

– Не уберег ты свой товар, купчина, – с деланным сочувствием произнёс он. – Осталась у тебя только жизнь. Я, конечно, могу и ее забрать, но я не такой скучный человек, как ты.

И, обернувшись к пиратам, спросил:

– Верно, братцы?

– Верно! Точно! С тобой завсегда веселуха, Поганец! – каторжники сгрудились вокруг пленников, предчувствуя жестокое развлечение.

– Давай так, купец! Ездить на лошадях все умеют?

– Все, – глухо ответил пленник.

– Ускачете от наших пуль – жизни ваши. Не ускачете – не повезло.

– Куда ж тут ехать на палубе? – грустно усмехнулся бывший хозяин судна.

– Зачем тут? По воде скакать будете! А коней мы сейчас вам дадим. Эй, братва, отвязывай, лошадок от ворота да заряжай винтовки! Кто больше всех настреляет – тому в остяцких юртах первая баба!

– А ежели она старая да страшная будет? – выкрикнул кто-то.

– Значит, не повезло! – под общий гогот ответил Поганец.

Развязав пленников, их усадили на лошадей и, подгоняя животных по крупу плетками, заставили прыгнуть с коноводки в реку.

– Заряжай! – крикнул Поганец.

У самого предводителя ружьё уже было заряжено. Он поднял его, тщательно прицелился в толстого парня и выстрелил. Промазал совсем немного – пуля угодила в лошадь. Та дернулась, и седок под общий гогот, оказался в воде. В то же мгновение веселье сменилось удивлением, потому что вода полностью преобразила парня: дивные светлые волосы рассыпались по его плечам, а сам он стремительно превратился в юную стройную девушку. Река сняла наваждение, наложенное купцом на собственную дочь.

– Это же баба! – удивились на захваченном судне.

– Стреляй! – кричали одни.

– Не стреляй! – кричали другие. – Спускай лодку, догоним!

Сообразив, что разоблачена, девушка отчаянно замахала руками, рубя водную гладь. Плавала она хорошо, но ни один пловец не обгонит лодку с тремя гребцами на борту. А её уже спускали вслед за беглянкой. В этот момент на берегу появился невысокий сухонький человек, черты лица которого постоянно менялись, следуя за настроением своего хозяина. То оно выглядело старым и сморщенным, то вдруг морщины и складки разглаживались, и лицо принимало совсем юный, почти мальчишеский вид. Человек с неудовольствием посмотрел на шумных пиратов, отчего одна щека его скривилась, словно от зубной боли. Затем он взглянул на девушку, плывущую в сторону берега, и кожа его расправилась. Подумав несколько мгновений, он щёлкнул пальцами, отчего сустав его громко хрустнули, и в тот же момент посередине реки пополз туман, стремительно поднимаясь всё выше и выше. Не успели пираты сделать и сотни вдохов, как туман полностью скрыл их от беглецов, и только шальные пули продолжали вылетать из его гущи.

Разбудил Ювана печальный свист лесной птицы. Она пела о покинувшем лес зелёном каме и его убийце, но оборотень не понимал птичьих слов. Умывшись дождевой водой, он направился к острогу и через полчаса вышел к нему с холмистой северной стороны. Забравшись под крону высокого кедра, оборотень несколько часов наблюдал за жизнью посёлка, перемежая наблюдения короткими снами. И снова память подводила его: расположение улиц и домов помнилось иным. У распахнутых ворот на подогретой солнцем “мамонтовой печени” – окаменевшей плоти сурикозара – вальяжно сидел единственный стражник. В остроге ещё не знали, что спокойные времена под защитой Зелёного кама закончились.

Некоторое время Юван раздумывал, не пойти ли напрямик, ни от кого не скрываясь.

– Нет, – пробормотал он вслух. – С шитой рожей не пустят.

Наводить морок и иллюзию он не умел. Все магические амулеты, собранные им когда-то за годы раскопок, забрали при аресте. Возможно, некоторые из них хранились в доме лесного шамана – не бесплатно же он сдал друга пришлой конвойной команде. Белый царь запретил раскопки могил, полагая, что все подземные богатства принадлежат исключительно ему. Но люди продолжали копать, стремясь кто к богатству, а кто к запретным умениям, упокоенным некогда вместе с их носителями. За нарушение царского указа полагалась жестокая кара, но обычно такие дела решались на местах с помощью мзды. В тот раз всё было иначе...

Потратив ещё час на неторопливое обдумывание вариантов, Юван, наконец, сдался. Оставался единственный способ попасть в город – раствориться в ручье, как бы это ни было неприятно. Оборотень соскользнул с дерева, прошагал полверсты на восток и вышел к ручью, питавшему жителей острога. Ручей оказался широк, но мелок: на стремнине, где самая глубь, ледяная вода едва скрыла лежащего на спине Ювана. Тело оборотня медленно растворялось, становясь прозрачным. В какой-то момент он ощутил полное перерождение и отдал себя на волю течения. Его понесло по руслу – невидимого посторонним взорам, неощутимого руками, неотличимого от воды, но оставшегося собой. Юван-вода недолго плутал по извилистому руслу, считая спиной острые камни отмелей; вскоре он миновал частокол острога и вытек вместе с ручьем к водопою. Но едва разглядел над собой солнце, как получил в лоб тяжёлым деревянным ведром. Рослая баба – крупная, полногрудая, широкобедрая – зачерпнула этим ведром воду, не подозревая, что собирается оторвать чью-то голову. В следующий момент неведомая сила вырвала посуду из рук ошалевшей женщины и отшвырнула далеко в сторону. В ответ баба сделала то, что делала в непонятной ситуации всегда – заголосила на весь острог. Крик выплеснулся из неё звонкой нотой и заглушил все остальные звуки.

– Ии-и-ии--и! – верещала перепуганная женщина. – Ви-и-идро!

К месту происшествия уже спешили другие бабы, и вскоре у водопоя образовалась шумная женская ватага, бурно обсуждая вырвавшееся на волю ведро.

– Водяник, водяник! – взвизгнул кто-то, и ватага, похватав колья и палки, начала тыкать ими воду.

Тем временем оборотня ожидало ещё одно приключение: в нижнем течении ручья был устроен деревянный помост, на котором столпилось не менее дюжины острожанок, стиравших в ручье бельё. Напрасно Юван надеялся проскочить мимо, пока они отвлеклись на крики у водопоя. Едва его ноги оказались у края помоста, как женщины дружно вернулись к работе. Внутри оборотня мгновенно оказались чьи-то портки, штопаная простыня с жёлтыми пятнами, старушечий сарафан и пара закопченных походных котелков. Его внутренности пропитались песком и золой, его ребра получили несколько ударов палкой, а глаз едва не был выбит тяжёлым ухватом. В какой-то момент он запаниковал, не чувствуя ни ног, ни рук, но капли хорошо помнили форму и раз за разом собирались вместе. Наконец, течение снесло его за конюшню, и оборотень, сделав над собой усилие, выплеснулся на берег. Перетёк, оставляя мокрый след в глухую тень, и некоторое время лежал, обретая плотность и человеческий облик. За тонкими стенами конюшни лошади, почуяв неладное, нервно всхрапывали. “Спокойнее, спокойнее”, – бормотал им Юван, и с губ его летели брызги.

Владелец лавки, в дверь которой проскользнул оборотень, читал письмо о дощанике с каторжниками, идущем с юга. С должности воеводы он ушёл три года назад, едва не погибнув в сражении с сурикозаром. Эти земноводные были настоящим бичом Васюганской земли – большие, неповоротливые, защищенные толстой чешуйчатой броней, они меняли направления рек, роя новые русла. Убить гиганта было трудно, а главное бессмысленно – его жесткое и старое мясо в пищу не годилось, а через несколько часов после смерти и вовсе каменело, превращаясь в твёрдую, словно гранит, глыбу. “Мамонтову печень”. Поэтому чудовищ, не любивших суету и шум, обычно просто отгоняли. В тот день сурикозар всплыл рядом с пристанью, вызвав панику на идущем вверх по реке пассажирском корабле. Серая спина чудовища напоминала перевернутую лодку, а когда он вылез на берег, открыл пасть и вывалил наружу тёмный язык, показалось, что в эту пасть запросто может проехать всадник на лошади. Хотя вряд ли бы сыскался смельчак, рискнувший скакать верхом между острыми клыками гигантской твари. Завязался бой – люди отгоняли зверя от пристани, он же уходить не хотел. Воевода был в возрасте – лет пятьдесят, не меньше, но о его богатырской силе и по ту пору ходили легенды. За плечами его были походы и битвы, и добрая слава воина и защитника. В тот день он спас поскользнувшегося дружинника. Подобно мраморным статуям древних богатырей, удерживающих на плечах замок Белого царя, воевода подскочил под опускающуюся на товарища лапу сурикозара и подставил плечи. Казалось, могучая ступня тут же раздавит человека, но шли мгновения, а богатырь – не из мрамора, а из костей, мяса и кожи – держал ногу сурикозара, пока полумёртвый от страха дружинник отползал из-под неё на четвереньках. Этот подвиг стал последним для воеводы: едва выбравшись из-под гигантского пресса, он понял – сила его ушла навсегда.

Заметив гостя с шитым лицом, бывший воевода потянулся за саблей, но тут же остановился, узнал.

– Ты?! – неверяще уставился он на колдуна. – Жив?

В памяти Ювана всплыла их последняя встреча. Преданный камом, изгнанный из острога, преследуемый послушными шаману лозами, он укрылся там, куда могла добраться лишь чудь – среди болот. По скрытым водой тропам можно ходить и во время разлива Оби, мёрзлый грунт под ними не тает до середины лета. Чудь на болотах такие тропы засечками на деревьях метит, и мать Ювана обучила этой азбуке сына. Когда он подрос, то стал прокладывать тропы сам. В глубине северных болот были места, где до той поры не ступала нога не только человека, но и чуди. Деревья росли там столь густо, что сплетались клубками подобно змеиным свадьбам; густота их доходила до того, что даже ветер не проникал внутрь этих чащоб. Тропу в тайное убежище Юван открыл только двум близким друзьям и любимой женщине. Там, в хижине, сплетённой над мутной ряской среди вековых болотных деревьев, хранились найденные в могильниках амулеты ушедших северных шаманов. Именно туда и привёл за собой солдат воевода, чтобы арестовать друга. Потаённое место обернулась для Ювана западнёй: под роскошными бархатными коврами цветов и зеленой травы лежали топи – стоячая вода, которая никуда не течёт. Он не мог оборотится этой водой и не мог оборотиться огнём...

В лавке царил полумрак. Дневной свет едва проникал в приоткрытые ставни, рождая на шкафах-витринах и сундуках с прозрачными крышками причудливые узоры. Воевода всё ещё не отпускал саблю. В своей жизни он видел и не такое, оттого больше доверял чувствам, чем глазам.

– Кам уверял, что тебя нет больше в нашем мире!

– Я жил под чужой личиной, – скривился Юван. – Носил чужие лица, говорил чужим голосом, думал чужие мысли. Всё для того, чтобы однажды вернуться и отомстить.

– Отомстить? Кому?

– Тебе, каму, острогу, Самар...

Воевода больше не сомневался. Он атаковал оборотня польской четверкой – снизу вверх, наискось от правого бедра к левому плечу. Но Юван утёк из-под удара – ушёл, отодвинулся, отстранился, и клинок лишь просвистел в воздухе. Хозяин не остановился, не замер – он развернув руку в верхней точке, и рубанул со всей силы до пояса и тут же – с оттягом, чтобы вспороть живот – поперек туловища. Но и этот выпад не достиг цели. Юван снова оказался быстрее: развернулся, становясь боком, и сабля только рукав вспорола. Продолжая разворот, гость оказался с противником спина к спине – всего на одно мгновение, на один неглубокий вдох, и пальцы его левой ладони тут же вспыхнули жарким огнём. Сорвавшиеся с них искры вонзились пчелиными жалами в спину противника, рубаха на нём вспыхнула. Воевода не издал ни звука: едва они снова оказались лицами друг к другу, он выбросил клинок вперёд столь стремительно, что Юван едва успел прикрыть глаза. Острое лезвие вспороло ладонь, но уже на исходе, самым кончиком. Оборотень отшатнулся, налетел на стол, отшвырнул его в сторону. Этих мгновений противнику хватило, чтобы разорвать горящую рубаху и скинуть её. В следующую секунду воевода обрушил на противника настоящий ураган – его сабля ни на мгновенье не останавливалась, выписывая одну комбинацию за другой. Развязка близилась: долго работать в таком темпе не смог бы ни один боец, но и устоять под натиском казалось почти невозможным. Юван покрылся множеством порезов, левое бедро его было вспорото, а на правом плече зияла глубокая рана. Его рубаха превратилась в лохмотья, открыв татуировку на груди – омерзительную каторжную рожу с клеймом убийцы. Оборотень залил кровью под собой пол, и эта кровь его неожиданно спасла. Воевода шагнул вперёд, нога его заскользила и въехала в осколок “мамонтовой печени”. В следующий миг даже Юван услышал хруст переломанных пальцев. Сурикозар, отнявший у воеводы прежнюю богатырскую силу, теперь отнимал гораздо большее – жизнь. Не удержавшись, хозяин лавки завалился на пол, но даже в таком положении попытался достать оборотня. Но тот уже полностью овладел положением, и вскоре тело воеводы сковал холод. Юван стянул пропитанную кровью рубаху, а затем легко, словно мокрую бумагу, оторвал от груди татуировку. Наклонился над поверженным с этим куском оторванной кожи, и прохрипел, тяжело дыша:

– Я не убью тебя! Ты подобно мне будешь маяться, живя чужой жизнью. Знаешь, что это?

Воевода попытался ответить замерзшими губами, но не смог.

– Это личина каторжника, она приклеится к тебе намертво. Когда ты оттаешь и выберешься из своей поганой лавки, никто тебя не признает – ни жена, ни друзья, ни дети. Они решат, что ты убийца самого себя.

Отвернувшись, Юван подул на пальцы, нащупал ими узелок нитей на щеке и выдрал его. Остался только один узел. Женщина, которую он когда-то любил.

Два судно было у Поганца, и оба он потерял в тумане. Хранившаяся у него несгораемая спичка неожиданно вспыхнула факелом, и огонь пожрал всё, что было у пиратов – и оба судна, и продукты, и большую часть. Только и успели. что взять оружие, порох, пули и лодки. Теперь эти лодки шли вниз по реке, полные каторжников, а над их маленькими мачтами без парусов, развевались флаги из длинных разноцветных полос. Под одним из них сидел Поганец, обозревая в зрительную трубу берега очередной протоки. С них, из густого подлеска спускавшейся к реке тайги, остяки со страхом наблюдали за движением разбойничьей флотилии. Им казалось – это демоны выбрались из дальних чертогов Юганского моря на охоту за живыми людьми. И остяки, горячо молясь тотемным духам об избавлении, пугливо прятались в тайге, уходя подальше от проток и заливов.

С реки, из лодок, тайга казалась каторжникам не зелёной, а синей. Жался к берегу кедровник, вытянувшись вдоль реки на полтора десятка вёрст. За его узкой полосой, богатой орехом, кедры сменялись тяжёлыми разлапистыми елями, и те укрывали длинными колючими юбками землю от солнца – к почве оно пробивалось только только на гарях, засоренных валежником. Далее лежали болота, мрачные и тёмные. Царь этих болот не зверь и не человек, а всепожирающий гнус. Спускаясь на лодках всё ниже и ниже, каторжники никак не могли отыскать человеческого селения. Искусанные гнусом, голодные и злые, они кляли судьбу и ругались меж собой. Страсти в лодках накалялись всё сильнее, грозя перерасти во всеобщее мордобитие. Ни одного поселения! Лишь неприступные берега, заваленные упавшими в ураган старыми деревьями и поросшие жёстким кустарником, в зарослях которого прячутся улпин-яй – огромные хищные змеи длиною до пятнадцати аршин. Поваленных деревьев здесь столько, что порою они полностью скрывают притоки, образуя завалы на многие вёрсты.

Наконец, лодки разбойников с большой речной дороги вынесло к заливному лугу, на котором лепились друг к другу остяцкие юрты.

– Причаливаем! – прокричал Поганец, но разбойничьи судёнышки и без его окрика уже повернули к берегу. Едва они уткнулись носами в твёрдую почву, как голодные каторжники бросились к юртам, обгоняя друг друга. Посёлок оказался пуст, лишь древний сгорбленный старик сидел у дымокура и чинил невод. На выскочивших ушкуйников он не обратил внимания, словно грабители были настолько привычны, что не стоило и головы поднимать. Тем временем грабители обшарили все остяцкие постройки, но не нашли ни крошки еды. Поганец подошёл к старику, нагнулся над ним и почти ласково спросил:

– Жрачка есть? Мы её у тебя купим.

Платить он не собирался, но надеялся таким образом обмануть доверчивого остяка.

– Рыба, – ответил тот, не отрываясь от починки сетей, и кривым жёлтым пальцем указал на натянутую позади верёвку. Поганец поднял голову и выругался: мелкие рыбёшки, висевшие на тонкой бечеве сгнили прежде, чем завялились.

– Коровы!!! – послышалось откуда-то из-за юрт.

– Коровы пасутся!

– Мясо!

– Жратва!

Не успел Поганец сделать и шага, как одиночные возгласы перешли в радостный рёв нескольких десятков глоток. Две тощие коровы паслись на лугу, беспрерывно хлеща себя хвостами по бокам. Но пока пираты радовались их обнаружению, из подлеска, заходившего прямо в реку, выскользнул на обласке мальчонка лет двенадцати и залихватски присвистнул. Обе коровы, казавшиеся неповоротливыми колодами, сорвались с места и неожиданно резво бросились к воде. Пираты оторопели. Не останавливаясь, животные влетели в воду и поплыли к другому берегу; туда же устремился и обласок подростка – на его донышке пыхтел дымом костерок, защищая от мальчишку от гнуса. Пришедшие в себя грабители схватились за ружья – их мясо уплывало. Началась бестолковая пальба одних, мешавшая другим пуститься в погоню на лодках. Ни один из выстрелов не достиг цели, и вскоре коровы затерялись в приостровных зарослях. Поняв, что их обдурили, взбешенный Поганец оборотился к старику, но того и след простыл. Осталась только вонючая рыба. Да человек с меняющимся лицом у одной из юрт, но пираты странным образом его не заметили.

Прикрыв лавку на крючок (замков тут отродясь не было, крючок накинут – знать закрыто), Юван направился, прихрамывая, к дому Самар. В лавке он накинул на себя просторный балахон, какие обычно носили монахи, и скрыл лицо под капюшоном. Заплутал в знакомых улочках, разозлился, но всё же с третьей попытки отыскал нужный двор. Хозяйка на огороде позади избы окучивала чахлые ростки овоща, названия которого оборотень даже не знал. Почувствовав взгляд, Самар подняла голову и вгляделась в гостя.

– Юван, – едва слышно прошептала она и покачнулась. Взмахнула руками, попыталась удержаться, но в воздухе не нашлось опоры, и женщина осела на землю. В обморок не упала и не отключилась, только оперлась ладонью о землю. Оборотень медленно подошёл, навис над ней, всматриваясь в некогда любимые черты.

– Ты живой!

– Странно, да? – с вызовом спросил он.

Хотел что-то добавить, но не успел: Самар вскочила на ноги, обвила его за шею, жадно впилась в губы и тут же оттолкнула. Зашептала жарко, не оправдываясь – сообщая:

– Семь лет минуло, все считали тебя мертвым и я тоже. Я замужем, Юван, и у меня четверо детей.

И снова он не успел ответить, тонкими пальцами Самар ухватила за нити и стала перебирать их. Она была мось нэ – женщина народа мось и разбиралась в колдовстве.

– Ты был в Нижнем мире! – с горечью произнесла она. – Как же ты вернулся?

– Мне указали тропу.

– Постой, я уберу эти швы, меня учили.

Пальцы ласково пробежали по лицу, нажимая верные точки и обрывая нити – это оказалось совсем не больно.

– Почти всё, – сказала Самар, стряхивая остатки ниток на землю. – Но две я не могу снять – кто-то завязал их узлом. Какая-то клятва? Пока не исполнится – не развяжешь?

– Какая-то клятва, – глухо повторил оборотень.

Узкий солнечный луч, пробившийся меж серых туч, уколол его и на миг чувства раздвоились: хотелось забыть предательство и обнять, прижать к себе, заговорить и украсть, увести от мужа. Скрыться в тайге, уйти из проклятого острога… Он всё ещё любил её! Но одновременно в душе закипала старая обида и нити, завязанные узлом, всё сильнее жгли кожу, напоминая о мести. Память всколыхнуло давним воспоминанием: ночью Самар снимает с него все амулеты – все, до последнего, шепчет ласковые слова – почти также, как сегодня – а потом исчезает с амулетами за дверью, обещая: сейчас, сейчас! Но вместо неё в убежище врываются солдаты, приведенные по тайным чудским тропам воеводой. Неужели Самар и теперь думает обмануть его? Соврать, что не специально сняла защиту? Что она ни при чем?

– Клятва, – снова повторил оборотень и залепил бывшей возлюбленной звонкую пощечину. Голова её дёрнулась, и Самар, не ожидавшая удара, полетела на землю, сминая бережно окученные ростки. Оборотень наклонился, сорвал с её шеи свой давний подарок – амулет защиты, и зашагал прочь. Он чувствовал – пираты уже близко, и бежать жителям этого острога некуда. Там, за стенами, таилась нечисть, освобождённая от договора с людьми.

Человек с меняющимся лицом – седьмой сын бога неба Эква-пыгрись стоял, прислонившись к высокому старому кедру. Иногда он подставлял ладонь, и сверху на неё сыпались кедровые орешки. Со стороны это выглядело так: зеленая шишка срывалась с ветки, дозревала в полёте и высыпалась орехами в ладонь прежде, чем её сносило порывом ветерка в сторону. Несмотря на лакомства, лицо Эква-пыгрися вдруг резко постарело: он увидел, как оборотень вышел из острога, прихрамывая на раненую ногу. Месть не принесла Ювану удовлетворения, победы не доставили радости, сердце не успокоилось возмездием. Странные мысли овладевали им и были они не о прошлом и не о будущем, а том, что выше: любовь или справедливость? Он подумал вдруг, что не стал бы повторять пройденный путь, будь у него выбор. Прежние картины, столь яркие ещё вчера, поблекли – и предательство друзей, и ненависть острожан, упрятавших его в тёмный поруб словно насильника или душегуба. Нога болела всё сильнее, и оборотень остановился передохнуть.

– Что сделано, то сделано, – сам себе заявил он. – Каждому воздалось по заслугам!

– Уверен?

Юван резко повернул голову и обнаружил под деревом босого мужчину с морщинистым лицом.

– Эква-пыгрись? – не веря глазам, прошептал оборотень. – А говорили, что ты умер много веков назад.

Младший сын бога неба невесело улыбнулся.

– Ты отнимаешь у меня доброе зрелище, – упрекнул он. – Я любил наблюдать за этим острогом. Как, замирая от надежд, юноша вкапывает ночью венчальный столб у ворот любимой, не подозревая, что вся её семья наблюдает за ним из тёмных окон. Как голодная детвора забегает в любой дом, берет со стола или из печи еду, и никому из взрослых не приходит в голову делить детей на своих и чужих. Как дома обрастают вещами, а вещи – историями. Здесь живут хорошие люди, сын белого мужчины и женщины-чуди.

– Меня они предали, – возразил Юван.

– Ты хорошо это помнишь?

Оборотень задумался.

– Кое-что я действительно путаю, – признал он минутой позже. – Но предательство помню хорошо.

Эква-пыгрись подошел к нему и протянул на ладошке несколько очищенных кедровых орешков.

– Ты заключил договор с властелином Нижнего мира, – сказал посредник. – Когда-то он был братом моего отца, но из-за жадности и зависти отец низверг его в подземные чертоги. С тех пор все обещания Хиня – ложь. Тебя он обманул тоже.

– Нет, меня он не обманул, – снова возразил Юван. – Уговор исполнен: он указал мне дорогу наверх, а я отомстил тем, кому хотел.

– Ты в этом уверен?

– Ты постоянно задаешь мне этот вопрос!

– Тебя подводит память, Юван, но ты упрям и не обращаешь на это внимания. Из Нижнего мира много дорог наверх! Они ведут в похожие миры – вот Хинь и обманул тебя, отправив не туда. Ты мстил невиновным людям! Не в этом мире над тобой издевались, бросая в поруб камни и нечистоты. Наоборот, эти люди подкупали стражников, чтобы принести тебе еду и вино. Есть очень хорошие миры, Юван-оборотень. Они как кость в горле у Хиня, он их ненавидит. И теперь по твоей прихоти в этом хорошем мире станет одним городом меньше. А люди, которые любили тебя, ответят за чужие грехи. Ты думал, что я умер? Когда-то нас было семь братьев, и отец подарил каждому по большому миру. Но теперь во всех остальных мирах мои братья мертвы.

– У тебя странно меняется лицо, – заметил оборотень.

– Чем больше зла в окружающем мире, тем больше на нем морщин. Зло забирает мою силу, Юван, а когда его станет чересчур много – я умру также, как и мои братья. Возможно, это будет завтра, когда твои пираты сожгут и разграбят этот мирный острог. Рассказать, что будет с твоей Сармат и с её детьми?

Лицо оборотня посерело. Казалось, оно состарилось также резко, как лицо его собеседника. Да, он представлял, что будет завтра с этим городом и с его жителями.

– Но ты же можешь спасти их! – в отчаянии воскликнул Юван.

– Не могу, – вздохнул Эква-пыгрись. – Будь в наших силах остановить зло, мои братья были бы живы. Всё, что я могу, это спасать отдельных людей.

Он неожиданно улыбнулся и добавил:

– Или коров.

– Тогда спаси Сармат!

– Я спас твоих друзей, Юван! Я не дал каму уйти в Нижний мир и избавил воеводу от ужасной личины. Но Сармат можешь спасти только ты. Если пожертвуешь собой…

Много часов спустя, когда над Обью занялся закат, и ночные духи тайги разбрелись по норам до следующих сумерек, Юван сидел на речном берегу, глядя на идущие к берегу лодки колодников. Он ждал их всю ночь, почти не думая, что наступает последний день его жизни. Как странно! Там, где его предали, он оставил любовь, а там, где любили – смерть и ненависть. Под утро в молочных сумерках оборотень вдруг почувствовал на губах послевкусие поцелуя Самар – сын бога неба сделал ему прощальный подарок. Шли минуты, а ощущение случившегося только что поцелуя не уходило. Оборотень поднялся и отвесил благодарный поклон. Через пару часов, когда каторжники шумно высыпали на берег, он поднялся снова и двинулся им навстречу. Чем ближе он подходил, тем сильнее разгорался огонь внутри его тела. Наконец, пламя выплеснулось наружу, пожирая траву, хворост и поваленные деревья. Душегубы, потрошители, насильники, убийцы, спешившие захватить беззащитный город, остановились, изумленно глядя на возникшую перед ними стену огня. А потом побежали обратно, желая сесть в лодки и оказаться как можно дальше от страшного пожара. Но вслед за травой и сухими стволами вспыхнула пристань с мостками, а затем и лодки.

Эпилог

От реки отделился ручеек и вопреки всем земным законам побежал вверх по песчаному склону. Забравшись на берег, он некоторое время петлял по выгоревшей траве, пока не добрался до обугленного тела Ювана.

– Дай мне напиться, – попросил оборотень.

Из ручейка высунулся крошечный водяник и напоил его с ладоней.

– Вкусная здесь вода, – едва слышно произнёс Юван. – Вкуснее, чем в моем мире.

И рассыпался золой.