Вернуть перо Жар-птицы

Глава 1

Столица вид имела грустный. Не выглядывали из светелок румяные девицы, не галдела босоногая детвора, не шумел в трактирах люд, не гудел базар и даже городская стража не мозолила глаза и не клянчила мзду.

Дым.

Густой, едкий дым правил бал и красил все грязно-пепельным цветом.

Ильева старая кляча смиренно трехала по дороге, то и дело недовольно всхрапывая. И ей на морду, и себе, пусть будет на морду тож, пришлось еще загодя намотать мокрые тряпки — так дышать было почти невыносимо, но хотя бы вообще можно было дышать.

Ворота царского терема были распахнуты настежь, а двор пуст и тих.

Илья привязал Ромашку к первому же попавшемуся столбу и, кряхтя и поперхивая, стал взбираться по высокой парадной лестнице.

Внутри было получше, посвежее и почище, но темно, ни зги не видно. Откуда не возьмись, из под лестницы, вынырнула вихрастая голова мальчишки. Он потер рукавом перепачканной в саже рубахи нос, чихнул и просипел:

— Чо надо?

Илья вытащил из-за пазухи листок бумаги с буквицей в виде алой птички и не успел и слова молвить, как парень скрылся.

Послышались быстрые шаги. Распахнулись едва различимые в дыму двери в ярко освещенные палаты.

Худющий седой старик с патлатой гривой и крючковатым носом, в полосатых кальсонах, серой домотканиной рубахе и, внезапно, помятой короне набекрень, всплеснул руками.

— Спаситель наш! Да не ужель ты по объявлению!

— Так… Это… Вроде того…

— Избавитель! Герой! Сынок!

Старик, утирая невидимую слезу, полез обниматься и Илья шарахнулся в сторону.

— Потише, папаша, вы сначала коротко обрисуйте дело.

— Так написано же все… Аль ты грамоте не обучен?

— Обучен, — буркнул Илья, — Только больно буквы витиеватые. А я человек простой…

— Ага. Ага. — Прищурился старик — Дело, в общем-то плевое – вернуть перо Жар-птицы.

— Достать перо Жар-птицы? — уточнил Илья.

— Да нет, сынок, вернуть.

— Кому?

— Да птице этой проклятущей, послал же бог на мою голову!

— Не понял…

Илья почувствовал себя неловко.

Силой он у матушки с батюшкой уродился на загляденье. Легко на ярмарке бревно с девками над головой крутил на манер карусели. А как говорить кто начинал — чувствовал, что буквы-то знакомые, но разбегаются, как веселки в ночь на Ивану-Купалу. И так ему некоторые буквами голову морочить умудрялись, что сплошной убыток — и карману, и репутации.

Так что плюнул Илья, ушел из родной деревни да подался в приключенцы.

Тут-то много ума не надо — ищи тварь пострашнее, бей посильнее и потом осьмицу отдыхай. А как кончится деньга — так добро пожаловать обратно на тракт: работа для приключенца завсегда найдется.

И родителям лишняя копеечка от него всегда перепадала, чай не Иван он, родства не помнящий.

Вынырнув из невесёлых дум, обнаружил Илья пригорюнившегося старика на лавку осевшего с видом — точь-в-точь словно помирать решившего.

— Э, бать, бать, ты чего удумал, а ну-ка где тут у тебя водицы испить.

— Водицы, — горестно вздохнул старик. — Нету у нас теперь водицы ключевой, студеной... И полей бескрайних, хлебами богатых... И пастбищ тучных… Ничего нету! Все пожгла, скотина рыжая!

— Да как же…

— А так! Засиделась у меня дочка в девках. И думал я, что все придумал, чин по чину. Кто принесет перо Жар-птицы — тому почет, уважение, рука царевны…

— И полцарства?

— А как же? Кто же ее, маслу тощую, без полцарства в жены возьмет? Нет бы нормальная баба выросла, так жердя-жердей, вся в меня, тьфу, наказание. И, главное, задание выбрал, в меру простое, в меру сложное…

— Так а проблема-то в чем?

— А в том! Полцарства, пусть даже и с моей Забавою, — награда штучная. Как повалили принцы, да рыцари, да богатыри драть перья у этой — так взбеленилась она. И пошла жечь-крушить мое царство, да так, что оно теперь ни кому и даром не нужно, не говоря уже про довесок. Ох, грехи мои тяжкие.

— И много надрали? Ну, перьев?

Старик махнул куда-то в сторону — на полу, в уголке, скромно лежала невнятная кучка, рогожкой прикрытая. А как отдернул Илья рогожку, так и обомлел — перья! Как живой огонь переливающиеся!

Красивущие — глаз не отвести.

Заплясали на стенах огненные блики, теплом повеяло и словно уловил ухом Илья тонкую трель колокольчиков, нежных, будто хрустальных. Трень-трень. Трень-трень.

Завертел Илья головой, а откуда звук идет уловить не смог — словно тот и вовсе звучал только в его голове.

— Пол хвоста повыдергивали, юродивые… Радовался бы, что бог отвел от таких зятьков, если бы не эта… птичка… Добрый молодец, мил человек, Христом богом молю — повтыкай их все обратно, сил нет терпеть больше! Скоро народ мой окончательно разбежится и не станет царства моего. И меня не станет, кому я наужен, без царства-то.

И заплакала старик-царь так жалобно, так горестно, что у Ильи у самого сердце защемило. Не за царя. За народ. И немного за сердитую птичку.

— По награде надо бы договориться.

— Так это, полцарства…

— Полцарства себе оставь. И царевну тож. Негоже девку продавать, как корову на базаре. Деньжат мне отсыпь, надобно крышу в родительской избе справить, да и будем в расчёте. Дело-то, в общем, плевое.

— А может?..

— Не может! Не об том ситуация, чтобы торговаться! Коли не устраивает — другого приключенца жди. Чую, были уже до меня претенденты…

— Были! Были, дураки безрукие, слабоумные, малахольные! Только хуже делали, ироды окаянные!

— Ну?

— Согласен! Согласен! На все согласен, только помоги! Погибаем ведь!

Споро ударив по рукам, потелепали Илья с конягой Ромашкой в сторону Жар-птичьих владений.

Кляча фыркала больше обычного, словно маменька, что выговаривала малому Илюшенке за наивность. В ее похрапываниях явно угадывалось — обдурили тебя, дурака, на мешок перьев, краюшку хлеба, крынку скисшего пива и невнятные перспективы.

Илья же машинально наглаживал спрятанное за пазухой перо (царь экономно выдал только одно, а ну как и его неудача постигнет) и настроение имел странное, прежде незнакомое. Все та же маменька сказала бы — трепетное.

Мир вокруг меж тем становился все дымнее, серее и непригляднее. Там и тут вспыхивали затухающие угли — и бог весть чем они были до того, как испытали на себе гнев рассерженной птицы: может избушкой, а может телегой, а может…

Ромашка опять взбрыкнула и уперлась, словно вросла копытами в землю, уже не просто намекая – откровенно говоря, что раз хозяину так приспичило помирать, то он волен делать это без нее сколь угодно раз. И не успел Илья спешиться, как развернулась кляча и молодецкой рысью рванула в обратную сторону.

Илья даже и не обиделся.

Это он в приключенцы добровольцем пошел – Ромашка на такое свое согласие не давала.

Долго ли, коротко ли брел он по выжженной земле, пока, буквально, не уткнулся в ограду кованую, изящную, будки стражников, пустые, закопченные, и ворота, беспечно распахнутые.

А за воротами, глазам своим не поверил — сад дивной красоты. Живой, зеленый, благоухающий. Колдовство, как есть — колдовство. Когда всё вокруг буквально тонет в гари и копоти — тут словно и не бушевала огненная стихия.

Правда идиллия оказалось мимолетной — по саду словно Хан Мамай прошелся, не к ночи будет помянут, паразит.

Неведомая сила поломала изрядно ветки, а где-то и вовсе повыдергивала молодые деревца с корнем. Прошлась эта сила и по клумбам, потоптав и повыдергав цветы. На одну из них воткнула она статую невиданной птицы с распахнутыми крылами. Другая, такая же, торчала из декоративного кустарника кверху гузкой. В бешеной ярости вонзил неведомый дебошир лопату в каменный постамент, да прошелся секатором по всему розарию, отчего алые лепестки валялись теперь тут и там по дорожке, словно кровавые пятна.

Илью такое отношение к труду незнакомого садовника огорчило.

Бушевать, серчать — бушуй, серчай. Однако же труд чужой не уважать — не смей.

Скинув дорожный плащ и засучив рукава, принялся он по-хозяйски порядок наводить. Выдернул лопату, прошелся, где смог, прикапывая деревца обратно. Статуи водрузил по местам, отметив забавное — у одной статуи левое крыло откололось, а у другой — правое, и стояли они теперь так, словно взлететь смогут только парою. Из треснувшего декоративного фонтана в отколотую от другого чашу набрал воды — да и прошелся с быстрым поливом.

Споро собрал поломанные ветки в веник и собрался уже дорожки мести, но запнулся. Вот ведь, вроде ничего такого не сделал — а вроде как и устал.

Поднял взгляд и невольно чертыхнулся — перед ним возвышался терем. Поскоромнее, конечно, чем царский в лучшие его годы, но тоже видно — богатый.

Только вот мог Илья поклясться, что не было его. Ну не мог он такую громадину не заметить. Опять колдунство, не иначе.

На крылечке терема обнаружилась мрачная девица. Она сидела на ступеньках, сложив на груди руки, и сверлила Илью недобрым взглядом. Белокожа, с губами алыми, вот только голову ее покрывал черный шелковый платок с густой бахромой, больше приличествующий вдовам. И уж тем более не вязался он с богатой алой сорочкой, расшитой по подолу и манжетам золотыми птицами.

Хороша была, Илья даже залюбовался.

Если бы не аура вокруг нее, такая... Густая. Горячая. Как у кузнечной печки.

Глаз-то на всякую чертовщину был у Ильи уже наметан. Только не так, ой не так он Жар-птицу себе представлял.

И откуда же дергали претенденты на полцарства перья? Мда… Тут любой осатанеет.

— Чего сидишь, ручки белые бережешь? Помогла бы, али у вас порядки такие в доме: хозяева буянят, а гости порядок наводят?

Брови девицы взметнулись вверх, она вскочила на ноги и оскалилась, словно волчица.

— Мой сад! Мои цветы! Что хочу ломаю, и советов не спрашиваю!

— Балована, да? — Илья нарочито вздохнул и принялся медленно сметать лепестки с дорожки на травку. — Плохо. Так и помрешь, неряхой да непряхой! Ладно, не жениться же мне на тебе. Мне вообще недосуг, у меня дело.

— Дело! Ха! Знамо какое! Все вы сюда за одним претесь, словно медом вам тут намазано, дармоеды! А нету ее, птички! Улетела!

— Так я не тороплюсь, обожду. Чай скоро вернется. Все уже пожгла в округе, бестия огненная, нечем ей больше у людей простых поживиться.

Девица поджала губы.

— А и поделом им всем. Никто не защитил! Никто! Никто слово поперек царского самодурства и произвола не вякнул! Всех все устраивало! Дай сюда, — она внезапно сорвалась с крыльца, словном порывом ветра подброшенная, выхватила веник у шаркающего по одному и тому же месту Ильи, и принялась остервенело мести дорожку, да так, что лепестки закрутились вокруг нее, словно в волшебном танце.

Илья снова залюбовался.

— Как морозы весенние — там помоги, обогрей. Как набеги варварские — так помоги, защити. А как надумал старый лис попировать за свадебкой — так традиции, видите ли, у них такие! — ворчала девица.

Она так злилась, что не заметила, как влетела в постамент, да так, что тот пошатнулся и каменная птица, опасно накренясь, успела царапнуть острым клювом белую кожу — Илья едва успел перехватить.

Девица от неожиданности зажмурилась, а глаза открыла и провалилась в чужие, иссини синие, как ледниковая вода в горном озере.

— Остыть бы тебе, пока не покалечилась. Будь ты хоть птица, хоть девица, а все же кровь у тебя такая же алая, как и у всякого люда.

— Ничего подобного! Черная она у меня и как смола тягучая. Все так говорят.

— Врут, — беззлобно улыбнулся Илья и осторожно заправил выбившееся из под платка тонкое, хрупкое, как у птенчика, огненное перышко, под которым уже набухала царапина. Вполне себе человеческая.

Девица снова зашипела и шарахнулась, с визгом провалившись в ближайшие кусты.

— Эх ты, горе ты луковое, — приговаривал Илья, вытаскивая брыкающуюся и ругающуюся пуще пьяного дельца девицу, и изо всех сил стараясь не смотреть на стройные голые ноги и босые ступни, в золе перепачканные, что барахтались в воздухе.

Перенес ее, не смотря на протесты, на крыльцо, мягко выговаривая.

— Хотел бы я тебя пожалеть, но ведь такое злое зло сотворила — как в глаза смотреть теперь будешь тем, кого грела и защищала? Что люд простой поперек царской воли сделать мог? А теперь кто не помер в пожарищах да угаре, и не подался в другие земли, помрет зимой от голода.

— Не нужна мне ничья жалость! Никто мне не нужен! — задрала нос девица.

— Эх, глупая ты еще, неразумная, — вздохнул Илья. — На, держи, это твое. — на ее колени из-за ворота Ильевой рубашки переместилось мерцающее перо.

— Сдался значит, старый черт! Значит моя взяла! — с восторгом вскрикнула девица. — Эй, стой, ты куда? Да погоди ж ты! — девушка встрепенулась, хватаясь за развернувшегося было Илью и потянув его за руку обратно. — Что он тебе пообещал? Полцарства? Целое? И царевну в придачу?

— Куда мне с моей-то рожей на троне сиживать? Да и жену я себе по любви выберу, а не в награду.

— Как это — по любви? Прямо таки — влюбишься и женишься? Как в сказке?

— А как же без сказки, без сказки нельзя.

Илья шагал впереди, девица тащилась сзади.

— Титул? — перебирала она награды.

— Нет.

— Терем?

— Нет.

— Земли? Войско? Что?

— Ничего.

— Врешь! За ничего никто и с лавки не встанет! Ну, скажи?

— А ты мне что?

— А что я?

— Ну, я тебе скажу, что мне в награду пообещал царь, а ты, например, не знаю… Что ты можешь?

— Я? Я все могу! — снова горделиво задрала нос девица. — Золото драконье расплавить и доспехи тебе такие справить, что ни в сказке сказать – как вторая кожа будут!

— Не хочу.

— Врагов твоих испепелить могу, силой тебя наградить такой, что горы двигать сможешь, здоровье даровать, что жить будешь вечно молодым и здоровым, славой тебя окутать, богатствами осыпать... — загибала она пальцы.

— А хорошее что-то можешь сделать? Дождь, например, вызвать.

— И все? Только дождь? — растерянно заморгала девица.

— Нет. Не только. Ливень хочу, проливной, чтобы хлестало струями ледяными. Нет, грозу. А лучше бурю.

Девица обежала его и чуть привстала на носочки, заглядывая Илье в глаза. Смотрела так, словно было у Ильи их как минимум три, и рога в придачу. В одну сторону голову наклонила, в другую. Обошла его кругом, снова привстала на носочки.

— А ты нормальный вообще? Часто тебе по голове попадало? Может юродивый? Я тебе золото предлагаю, силищу, что богатыри позавидуют, жизнь вечную, легендарную, а ты — дождь?

— Я — нормальный. А ты с такими талантищами могла бы земли свои райским садом сделать, а превратила все в унылое пепелище. Дождь хочу. Чтобы смыло к чертовой бабушке все угли да головешки, и можно было вздохнуть полной грудью.

Глаза девицы вспыхнули алым.

Небо разразилось раскатистым громом и лопнуло потоками воды.

Пару мгновений стояли они, стремительно намокая друг против друга, пока Илья не спохватился, укутал девицу в свой плащ, да и двинул дальше. Та снова потащилась следом, отфыркиваясь.

— Ну скажи, скажи? Что он тебе пообещал? Ради чего ты пошел жизнью рисковать?

— Жизнью, скажешь тоже. Ты-то может и Жар-птица, так и я не Иван-дурак. Сдюжил бы. Крышу мне перекрыть надобно.

Девица запуталась в полах длинного плаща и чуть не шлепнулась в стремительно наполнявшиеся лужи.

— Ты больной? Крышу? Когда мог просить что угодно?

— А мне без надобности что угодно. Такому как я место в этом мире определено очень конкретное — чудовищ бей, в трактире пей, а лето придет — поле сей.

Дальше шлепали молча. Девица сопела напряженно, что-то обдумывая.

— Как думаешь, они меня простят?

— Кто?

— Ну… Люди.

— Ты же великая колдунья, сама говорила, все можешь.

— По золе хорошо посевы всходят. Я могла бы…

— Вот и постарайся. А народ у нас отходчивый. Простят. Так-то ты, я смотрю, девка не плохая, просто вспыльчивая.

— А ты? Простишь?

— А мне тебя за что прощать? Я приключенец, за деньгу малую делаю всякое.

Еще помолчали. Ливень прибил к земле клубы дыма и едкий запах, и стало видно, что, в общем-то, и лес целехонький, и деревушка вдалеке стоит вполне уверенно. Так что буянила птичка, но меру знала.

В город тоже понемногу возвращалась жизнь.

Скрипели ворота, хлопали ставни и двери, перекрикивались соседи.

Царский терем уже не казался таким заброшенным. Всхрапывали на конюшне лошади, звенели на кухне посудой и галдели по коридорам слуги.

Под ярко разрисованным крыльцом их уже ждал знакомый, но незнаемый царь.

Лишившись своего комического образа из кальсон и рубахи, стоял перед ним теперь довольно высокий, хоть и немолодой, мужчина, в черном парчовом кафтане, расшитым золотыми и красными узорами, и сердито взирал свысока.

Девица юркнула Илье за спину и опасливо выглядывала, вцепившись в его предплечье.

— Явилась, значит! Бесстыжая! Бессовестная! Видела бы тебя мать — со стыда бы сгорела заживо!

— Что ей будет, Фениксу-то…

— Цыц! Огрызаться она мне вздумала! Ух, выпороть бы тебя, поганку!

— Царь-батюшка, — смиренно и церемониально начал Илья. — Не серчай на нее, она больше не будет.

— Буду!

— Ты должна сказать, что не будешь, — шикнул на нее Илья.

— Но я буду! Если он продолжит обращаться со мной так, словно я дитя неразумное и права голоса не имеющая, я буду! Или он ждал, что я на манер курочки, несущей золотые яички, сидеть смирно и покорно стану? Так и брал бы тогда в жену курицу! А с огнем еще обращаться уметь надо!

— Не ори, дура! Ох, грехи мои тяжкие. Спасибо тебе, Илюшенька, избавил нас от напастья. Да только, чую, ненадолго. Давай, все ж таки, пересмотрим наше соглашение. Бери ее себе на воспитание и веди ее с глаз моих долой, пока не сорвался, не поднял руку на кровиночку.

— Какую… кровиночку?

— Так, дочку мою, Забаву свет Кощеевну. Бери, Илья, бери, пока добром даю. Тебя одного, смотрю, она сжечь не пытается. Так, глядишь, стерпится, слюбится. А то у нас с ее матушкой замуж ее выдать никакого бессмертия не хватит.