Только свистни

Глава 1

День начинался часов с пяти, иногда с четырёх. Дядя Ваня всегда приезжал раньше, он не останавливался на перекуры, а вот молодой Сашка любил подзадержаться: кофейку попить на заправке, да с мужиками дела обсудить. В своём закутке я садилась поближе к вентиляционному отверстию и вслушивалась в утреннюю тишину, прислонив нос к решётке. Каждое утро я делала ставку, что же будет первым: оглушительный звук раздолбанного мотора грузовика или вонь выхлопных газов того же грузовика. Пока что счёт был практически равным с небольшим перевесом грохота. Всё-таки мой слух был развит куда лучше, чем нюх.

И вот машина приезжала – металлические рольставни, дребезжа, поднимались наверх – и начиналась моя жизнь. Я шныряла между высокими стеллажами, заглядывала во все ящики, совала нос в коробки со свежими овощами, проверяла сроки годности молока. Незаметно, чтобы меня никто не увидел. Но мне хотелось быть полезной. Ужасно хотелось. Я же не только для отмены товаров тут.

Потом приходили грузчики. Они таскали продукты из машины на склад, пару раз я даже видела небольшой жёлтый погрузчик. Он был просто восхитительный: блестящий, быстрый, и смешно жужжал, поднимая и опуская лепаты. Нет, как-то не так назывались те штуки. Па-ле-ты. Точно, палеты.

Ну а после в зале появлялись Катька и Татьяна. Не вместе, конечно, они работали по очереди, но шумное прибытие каждой всегда означало, что до самого главного действа оставалось меньше часа. Хотя они всегда это делали по-разному. Катьку было слышно ещё с улицы, она в голос разговаривала с сыном-подростком по телефону, увещевая того, что пора вставать и завтрак на столе. Татьяна, открывая дверь, всегда ругалась на всё подряд: коммунальные службы, что не почистили снег, соседей, что сверлили всё выходные, или на себя, потому что смотрела полночи фильмы вместо сна.

Затем табличка торжественно переворачивалась, замок щёлкал, ключ опускался в карман, и дверь открывалась для посетителей. Самыми запоминающимися, наверное, были две благообразные бабулечки Марья и Анна, которые приходили строго по вторникам и пятницам. Они долго щупали яблоки, читали через огромные линзы составы диетических хлебцов, брали свежее молоко, которое я всегда заботливо пододвигала с самого дальнего ряда, выбирали кусочек курицы на суп и иногда, перед праздниками, бутылочку наливочки. Сладкой вишнёвой или горькой клюквенной, в зависимости от торжества.

Ещё мне нравились дети. Я чувствовала какое-то родство с ними. Мне ведь тоже не так много лет, если сравнивать с моими более известными родичами. Им-то уже – ух сколько! Больше тыщи лет. Так что в мои двадцать я для них – младенец. Быстроразвивающийся, смышлёный, схватывающий всё на лету, но младенец. Даже обидно немножко, я же делаю не меньше, чем они. Вот взять бы даже моего старшего брата – свата: у него помещение, ну сколько? Ну пятьдесят квадратов, редко больше. Знай себе за чистотой смотри, да за кошкой приглядывай. Можно даже с ней поболтать. А я? Все витрины проверь, товары перебери, гнилые фрукты и овощи выброси, стёкла натри, ценники на мороженое нормально расставь, всех тараканов метлой вымети и мелком помажь, чтобы больше и не думали сюда заявляться. И поговорить не с кем, только знай сиди и слушай пересуды людей.

Но и в этом была своя прелесть. Хотелось ли мне большего? Конечно, кто из нас не мечтал о грандиозном? Об огромном двухуровневом магазине с экопродуктами и собственной торговой маркой, роботами-пылесосами и кассами самообслуживания, увлажнителем для зелени и собственной пекарней? Но я так привыкла к уже родным тётенькам-продавщицам, к пахнущим куревом грузчикам, к дяде Ване и Сашке. Я бы ни за что их не променяла ни на какой супермаркет премиум-класса. Да и явно там не будет моих бабулечек, которые всегда принесут новые невероятно интересные новости про неизвестных мне людей, а я буду их слушать, прячась за полками с хлебом. И немного пьяных джентльменов с их мадемуазелями там тоже нет. И детей, что хнычут из-за отказа родителей купить им шоколадное яйцо. Таким я, кстати, всегда подкладывала конфету и фруктину какую в карман. Мне не жалко, а им радостно. В общем, красота красотой, а души там с гулькин нос.

Но что-то вот уже как месяца два дядя Ваня и Сашка приезжали всё реже и реже. Ежедневные доставки продуктов превратились в еженедельные. Я решила, что с поставщиком произошли какие-то проблемы. Полки пустели с каждым днём. Сегодня утром я с грустью смотрела на единственную пачку «Затяжного» печения с привкусом песка, стоящую рядом с дорогущим «Американским с шоколадной крошкой». Из молока осталось только суперультрапастеризованное, в котором и молока-то не было. Пришлось кефир и снежок выставить поближе, чтобы люди покупали их. Туалетную бумагу всю раскупили, на моей памяти никогда такого не было, даже в пандемию – хоть один рулон «54 метров», да был! Эх, в корзинах для овощей – одна только пыль и нитки от сеток. Со стенки фруктовой корзинки я сняла наклейку от банана и налепила на лоб от скуки. Да, я могла праздно шататься между стеллажами, не боясь, что меня заметит Татьяна, болтающая весь сегодняшний день с внезапно пришедшей Катькой, могла даже улечься в проходе или запрыгнуть на стойку с чипсами, но это не радовало. Хотя в любой другой день я была бы счастлива поболтаться по магазину при свете. Мне не хватало моих покупателей, мне не хватало ощущения нужности.

Внутри было тоскливо, и я забилась на нижнюю полку, где стояли самые дешёвые консервы. Их даже для собак не брали. Мимо меня кто-то прошаркал в очень знакомых тапочках. Я осторожно, раздвигая банки с тушёнкой из коровьих хвостов, выглянула наружу. Моя любимая бабуся Анна была, что удивительно, совсем одна. Стояла рядом с секцией алкоголя и что-то высматривала. А потом расплакалась, наверное, потому, что их наливка закончилась ещё пару дней назад. Невероятно ароматный старый человек забрал последнюю и бежал к кассам, чтобы успеть до 22:00. Да и разбил её там. Я полночи отмывала сладкую жидкость между плитками. Ни себе ни людям.

Я залезла под стеллаж, где у меня была небольшая нычка. Последний коробок спичек, кусок мыла с запахом орхидей, упаковка пластырей... И среди всего этого богатства лежала вишнёвая наливка, которую я и поставила на полку, немного выдвинув вперёд, чтобы Анна заметила, но она уже отвернулась и пошла к полке с одним-единственным подсушенным хлебом трехдневной давности. Пришлось тихонько звякнуть бутылками, потом погромче: Анна-то глуховата, похоже. Учитывая, как громко они с Марьей всегда разговаривали, я должна была догадаться раньше. Бабуля обернулась, на миг застыла, несвойственно её возрасту добежала до полки и вцепилась в «Вишенку». Пробормотала, что Марья и сейчас настояла на своём, хотя надо бы пить горькую, и пошла на кассу. Мне почему-то тоже захотелось пойти за ней. По полкам с консервами, через зубные пасты, между никем не любимыми «Тархуном» и «Буратино».

– Ну что, Анна Петровна, не нашли? Я ж говорила, что вчера этот охламон Витька разбил! Может, водочки вам дать? – как всегда, громко начала Татьяна. Ух и начнёт она сейчас ругаться на этого Витьку.

– Да нет, девочки, нашла. На нижней полке обнаружилась как по волшебству, – а вот Анна говорила не так, как раньше. Дребезжала голосом, вытирая платочком слёзы, долго доставала кошелёк, старенький ещё, на такой металлической застёжке с двумя капельками.

– Ай, не надо, Анна Петровна, оставьте, – махнула рукой Катька. – У нас по складу эта бутылка всё равно не числится, а мы только все товары свели по остаткам. Берите так. Тем более, такой повод, – добавила она осторожно.

– Да что ты, какой там повод! Тоже мне! – она фыркнула, убирая «Вишенку» в растянутую авоську. – Давай, говорит, отмечать, что я только ногу сломала, а не шею. Я еë чуть клюкой не прибила, ей-богу! И вот припëрло ей лампочку заменить, ты скажи кому – не поверят. Бабе восемьдесят лет, а она по табуреткам скачет, ты посмотри ж на неë! Вот как не было у ней ума – так и не появилось! – она оправила плащ и затянула ярко-жёлтый платочек на голове. – А что ж тут теперь будет, девочки, не знаете?

– Да кто ж теперь знает! С нами договор расторгли, с кем-то другим заключили, – я ловила каждое слово, понимая их значение, но не понимая сути. Здесь будет кто-то другой? А Татьяна продолжала. – Столько мороки с этим переездом – жуть.

Переезд.

ПЕРЕЕЗД!

Меня как будто переехало. Тем самым грузовиком, который привозил нам продукты. С грохотом и вонью выхлопов.

Как же это так. Я так старалась, держала всё в чистоте с первого дня, как я появилась здесь. Все эти ценники, пыль, насекомые – я занималась всем этим, чтобы этот магазин процветал. И так ведь и было. Так и было! Ни одного плохого слова, ни разу касса не сошлась, ни разу не было ругани из-за недостатка мелочи на сдачу.

А они переезжают. Так просто. Им и невдомёк, что они бросают меня. А, может, меня и стоило бросить. Такую глупую и бесполезную галю.

Я ударила себя по лбу. Нельзя расстраиваться! Ну-ка соберись, тряпка! Может, здесь будет другой магазин, и у них не будет своей гали, и мы притрёмся друг к другу и всё будет по-старому? Но это только мечты. Я растянулась на полу под стеллажом и пролежала так до конца вечера, не в силах думать ни о чём. Пропадёт магазин – исчезнет эта энергия – и растворюсь я в нави, как и все хранители, что были забыты людьми.

Свет выключился. Касса закрылась с громким щелчком. Татьяна рассказывала о чём-то Катьке, но та её вдруг перебила, зашуршав фирменным пакетом магазина.

– Я тут, знаешь, что подумала. Я вот десять лет в торговле, – она наслюнявила пальцы и пыталась раскрыть целлофан. – А такого хорошего магазина в жизни не видела. И вроде не делаешь ничего – а везде чистота и ни единой просрочки. Может, у нас дух какой живёт?

Я вылезла из-под стеллажа, внутри зарождалась малюсенькая надежда.

– Так вот, – она оглушительно громко в вечерней тишине начала трясти пакетом. – ГАЛЯ! У НАС ОТМЕНА!

Ручки пакета зашелестели прямо надо мной, Катька завязала их на узел.

– Отпущу тебя на новом месте, хорошо? – мне показалось, она улыбается. Татьяна засмеялась. А я была счастлива.