Старик и бес

Пролог

В ночи, в городе Санкт-Петербурге, в квартире на третьем этаже лежал и покашливал Леонид Сергеевич Никифоров, укрывшись белым одеялом и напряжённо всматриваясь в хлопья снега, сыпавшиеся с мрачного неба. Рядом, на деревянном столике, горела свеча, освещая с пожелтевшей подставки тускло комнатушку.

Временами к помещику заходила набожная, неряшливая, пожилая крестьянка Агафья проверить, не потух ли огонёк, не расстроен ли барин, закрыто ли окно, которое, ввиду своей старости, он открывал, а потом запамятовал закрыть.

Болеть Никифорову не нравилось: мысли спутаны, язык еле-еле ему подчиняется, отчего речь становится несвязной и крайне скудной; а что говорить о мире - он кажется каким-то складом декораций, удачным макетом, который - однажды мелькнула в уме помещика такая мысль - делает неизвестный ребёнок, чтобы, закончив его, показывать всем это творение своего мастерства, вмещающее помимо других выдуманных фигурок и самого (такого же невзрачного) больного старика Никифорова.

От такого бредового размышления становилось худо как в душе, так и в теле.

Отворилась тихонько дверь: Агафья, с зажжённой свечкой, в крупной сорочке, с лохматыми волосами, озабоченно шёпотом спросила Леонида:

- Хозяюшка, нужно ль вам ещё чего?

Никифоров истратил всю имеющуюся у него силу на то, чтобы повернуть голову в сторону окна и изречь:

- Открой окно, Агафья...

Тихими шажочками он подошла к подоконнику, приоткрыла окно и, подложив под дверцу книгу, вышла той же поступью.

Леонид уныло рассматривал небо, где скрылись под толстой пеленой туч звёзды и где бескрайний простор теперь сжался. Снежок проникал в комнату через щель окна и растворялся не долетая до поверхности; ветер иногда слабо бил в окно и негромко завывал, и чудилось, что к Никифорову стучат в дверь квартиры. Вскоре размеренный, умиротворяющий звук всех этих природных явлений начал склонять ко сну, и обрывки сегодняшнего дня тесно сплелись с тревожными мыслями Никифорова: <<Надо написать письмо приказчику в имении: небось, там неурожай!>>, <<Нужно приказать Агафье никогда не покупать селёдку на том базаре: думаю, из-за тех дрянных торговок, у которых она её покупает, я оказался в таком состоянии!>>

Ветер смолк; снег перестал сыпаться в комнате; потухла свеча.

За окном появилось нечто в чёрном - альмавиве, двууголке, с чемоданом, - распахнуло настежь окно и плавно, бесшумно вступило на пол. Худощавая, мохнатая ручка потянулась к спавшему Никифорову, потянула легонько за рукав его пижамы, и Леонид, сонно причмокивая от жажды, стал открывать очи: угольного цвета лицо, красные, как кровь, зрачки смотрели на него, и Леонид взметнулся, забыв напрочь о простуде, припал к стене и в истерике закричал:

- Агафья, Агафья, Агафья!

Он бросился к двери, дёрнул за ручку, но не открылась, и потому стал беспомощно стучать в неё, выбивать изо всех сил, но тщетно: она не поддавалась паническим ударам помещика.

Медленно, с бьющимся до приступа сердцем он поворачивался: коротышка стоял и смотрел ему в глаза, затем вдруг раскинул смуглые ручки и начал приближаться. Леонид съёживался с каждым его шагом, всё сильнее наполняясь слезами. Незнакомец обнял помещика и произнёс то, что могло окончательно помутнить его рассудок.

- Лёня, Лёня, Лёня! - весело повторял тонкий голос.

И на этом моменте помещик должен был окончательно потерять разум, но по какой-то причине (или из-за неизвестного свойства этого существа, выражающегося в успокаивании всякого другого создания, или из-за логики психики и организма Никифорова, которые, очевидно, решили, что ещё один испуг - и им обоим, и хозяину кирдык) Лёне стало легче; исчезли паника, да немного отступил страх; и теперь помещик с осторожным любопытством рассматривал непрошеного гостя: из-под головного убора были видны срезанные рога, затемнённое двууголкой лицо, козлиные серые ушки.

Это бес, думал Лёня, - настоящий демон, какого описывают в священных писаниях, сказках и прочих произведениях. Он смутился и, конечно, хотел продолжить звать на помощь Агафью, которая, неблагодарная, не бежала его вызволять из рук нечистой силы. Коротышка перестал обнимать помещика, улыбнулся то ли дружелюбно, то ли лукаво, спокойно отодвинул Лёню от двери, затем, быстро открыв её, что не получилось сделать у того (козни демона!), исчез в коридоре, закрыв помещика (тот надеялся, что Агафья увидит его и позовёт на помощь, но расчёт не оправдался); вернулся с его потрёпанной, грязной одеждой и обувью да снова какой-то (бесовской) магией запечатал дверь. Поднялся на стол и, держа в правой руке аккуратно шинель, бескозырку, тёплые толстые кальсоны, армейские сапоги и вглядываясь в помещика, левой указывал на окно, по ту сторону которого летали падая бесчисленные снежинки.

Лёня догадался, чего хочет бес; поднял с шеи и поцеловал крестик, мысленно произнёс молитву и обратился ко всем святым, которые пробудились в его памяти, и, выставив знак спасителя, крикнул неуверенно:

- Сгинь, отродье, возвращайся в Ад!

Но демон не шелохнулся - продолжал только улыбаться и дёргать прерывисто рукой по направлению к открытому окну.

Снова внутренне молясь, зовя всех святых, которых знает, Никифоров готовился к своей печальной участи: <<Вот так и умру - или с душой, вытянутой бесом, или разбившись всмятку о землю!>> - горестно он думал и с толикой мужества сдерживал плач.

Надев понуро шинель, напялив штаны, завязав шнурки на сапогах, Лёня - некогда Никифоров - посмотрел через окно на заснеженный квартал: <<Вот и всё...>> - не мог смириться он.

Коротышка схватил его за рукав и выпрыгнул, утянув за собой.

Никифоров закричал во весь голос, моля снова Бога, Божью Матерь, Иисуса Христа спасти бедного помещика Лёню Сергеевича Никифорова.

Но вместо белоснежной, холодной земли он упал на гладкий гранитный пол, отделавшись только ушибом и лёгким душевным потрясением.

Яркий свет со всех сторон ослеплял: лампы, расположенные длинными рядами наверху, обливали тем не виданным им количеством световой энергии, который современникам Никифорова лишь снился; скамьи цепью стояли вдоль огромных окон, где виднелись вздымающиеся, приземляющиеся непонятные громадины, как какие-то люди в повозках без лошадей разъезжали мимо тех массивных птиц по непомерно огромному пространству.

Никифоров обомлел: летающие кареты и страшно большое (по меркам его воображения) помещение, неожиданный переход из одного места в другое и сам факт, что он не грохнулся о землю и остался каким-то чудом жив, - всё это поразило до такой степени, что он стоял как истукан час, не веря своим глазам, ушам и остальным органам осязания.

А бес улыбался, поправляя двууголку и трогая чемодан.

Ещё одна вещь чрезвычайно изумила стародума: вдали, из коридоров, шли люди в странной одежде, с необычной внешностью и - что привело его в более неизмеримый ужас - причудливые существа: амфибии, человекоподобные машины, создания с несколькими глазами, или ногами, или головами, - словом, пассажиры, которые являются здесь само собой разумеющимся, заставили Лёню убегать на всех порах и искать выход из этого балагана - плода разгорячённого бредом сознания.

Снаружи бросилась на него с прохладными объятиями летняя ночь, таящая загадки природы и внушающая страх перед неизвестным, и пролетел над головой двукрылый исполин, брюхо которого светило вереницами жёлтых глаз, а рёв этого монстра заглушал собой все звуки, даже мысли Никифорова. Исполин отдалялся, растворяясь в ночном небе, и шум обширного места вернулся.

Никифоров сел на ближайшую скамью, и его взор вперился в лакированное дерево конструкции.

- Ты, плешивый, куда меня завёл? - устало спросил Лёня не оборачиваясь к подсевшему бесу. - Так ты убить хочешь или замучить? А за что всё это?

Тот не ответил.

Молчали оба долго.

- А я могу вернуться домой?

Бес кивнул.

Никифоров засомневался.

- Не верю тебе...

Снова погрузились в тишину.

Нечисть встала, протянула руку, выставила три когтистых пальца и направила их в сторону чудны́х птиц.

Никифоров, с подозрением смотря на фокусы, попытался понять значение.

- Мне надо поехать куда-то? - Бес закивал. - Три места? - Тот же ответ. - Но это... я старик: сердце может не выдержать, да прихварываю, знаешь ли! - не решался Никифоров и для убедительности издал череду фальшивых кашлей, на что бес устало закатил глаза. - С другой стороны, - начал он рассуждать, - оставаться и тут негоже, а дома, небось, уже Агафья шум устроила: барина нет - и в постели нет, и на работе нет, и в усадьбе в деревне нет!

Лёня не хотел умирать, не желал страдать и калечить себя, но когда вспомнил, что у него, по сути, нет семьи, помимо сына Алексея, которого он не любил, ни близких - только знакомые; что ничем иным не занимается, кроме как работой статс-секретарём и управлением своим запустелым имением, - то он по-иному оглянул жизнь, которую имел до встречи с бесом.

<<Если бы он был действительно демоном и Сатана его послал, чтобы смутить мой разум, - размышлял он, - я бы давно сошёл с ума, а сейчас, глядите, я живой! - Он уже какой раз всматривался в этого коротышку. - Да и на вряд ли добрый - напугал же, вдобавок ещё и выкинул из окна. Вроде как покамест не нападает, предлагает разве только ненадёжную сделку. А крестик, крестик не сработал же! - изумился Никифоров. - То есть он не бес? Или крестик, что ль, не святой? Да что же это такое!..>>

Спутник в альмавиве спрыгнул и топнул копытом об асфальт, вынул из-за пазухи карманные часы на цепочке и постучал по стеклу когтем.

Никифоров принял повторно, как и до этого, свою участь, однако стал верить - хоть и считал это глупостью - в честность демона.

- Ты точно обещаешь вернуть домой? - наивно спросил Лёня.

Бес бодро закивал.

<<Ну, поверю тебе, плешивый!>> - подумал помещик.

Когда они возвращались в яркий зал, Никифоров спросил беса его имя, но ответа не последовало.

- Тогда тебя буду называть Плешивым! - усмехнулся и ехидно улыбнулся Лёня, ощутив прилив гордости: мол, дерзнул усмехнуться барин Никифоров над исчадием Ада!

На эту реакцию Плешивый ответил же доброй улыбкой, от которой Лёня смутился и замолчал.

I Чета

Первый мир незначительно отличался от Земли: вместо одной, было две Луны, сиявшие тем же призрачным отсветом и стелившие бело-голубой свет по земле.

Здесь давно нависала ночь, окидывая сладкодрёмным покроем тьмы снежный пейзаж, и метели вечно слонялись по дорогам, погребённым под толщей сугробов, между деревьями с кронами, подёрнутыми инеем, да в редких селениях, богом забытых в этом далёком просторе одиночества, ни на секунду не забывая о бессрочной службе сторожить порядок лесного убранства; единственный источник огня исходил от трёх фонарей, поставленных невесть кем и когда, и вёл заблудших путников по трём сторонам, как витязя на распутье, - в тёмный лес, забвенную деревню и бескрайнее поле.

Никифорову было холодно, даже в тёплой, облегающей тесно шинели, Плешивый, к его удивлению, легко переносил стужу и, бывало, брал комок снега и, как ребёнок, бросал его вверх, смотря, как снежинки, подхватываемые и кружимые ветром, отражались, рассеиваясь, в свете деревенских софитов.

- Ну и куда нам?! - крикнул Леонид, едва перебив зычный гул ветра.

Плешивый спрыгнул с островка, как суша оберегавшая их от глубокого снега, и нырнул, отпечатав свою фигуру.

Взметнулись белые громады, и ветер ворошил эти клочки, обращая в кратковременные вьюги, а затем в блестящую пыльцу. Никифоров укрыл глаза рукой и, взмаливаясь, шёл вслед за Плешивым, радостно проделывавшим неистовым потоком из мощной груди путь к деревне.

Добрались они до дома, и Никифоров взглянул назад: траншея на середине пути терялась во тьме, вдалеке горела тоскливо троица фонарей и смугло озаряла часть стен прохода, какие были по плечу помещика. <<Вот так сила!>> - удивлялся он.

За окошком с резными наличниками, напоминавшими ламбрекен, печалилась за столом тощая женщина в красно-белом сарафане, с распущенными и спадавшими на спину русыми волосами. Хрупкие ладони держали что-то, и Никифоров пригляделся: то было обручальное кольцо.

Он попробовал встать на ступеньку крыльца, но поскользнулся из-за снега и упал бы, если б не вовремя подхватил Плешивый. Бес помог встать, взял горстку снега и раздул её на Лёню, и тот стал исчезать. Помещик вначале подумал испуганно, что бес стёр его с лица земли, однако, до сих пор ощущая руки, ноги, своё дыхание и мысля об испуге, предположил, что всего-навсего стал невидим. <<Ну, хотя бы так!>> - немного успокоился Лёня.

И оказалось кстати: когда он и демон, осыпавший тоже себя снегом, исчезли, недалеко от крыльца послышались шаги и тяжёлые вдохи. Какое-то большое чудище в шкурной одежде ступало широкими меховыми сапогами по выдутой Плешивым дорожке.

Пройдя мимо беса и старика на расстоянии трёх мизерных шагов, два резких, сильных стука о дверь он произвёл; помещик невольно представил силу удара, с какой может эта тварь обрушиться на своих недругов, и мурашки пробежали по телу (в том числе и от холода).

Дверь отворилась, и луч от свечной люстры, протискиваясь в щель, разлился по крыльцу, к тому времени уже усыпанному парой холмиков снега. На пороге женщина встречала уперев руки (кольцо покоилось на прежнем, отведённом месте истомы) в бёдра и злобно, упорно пронизывала презрительным взглядом здоровяка.

- Явился, не запылился! И где ты был? Больше месяца не видала! Мне эти переходы отсюда туда вконец достали! Ну, что скажешь, анафема?

Чудище только улыбнулось виновато, да и жутко оскалив клыки.

Женщина повертела головой, затем скоро-наскоро произнесла:

- Заходи.

Послушавшись, оно втиснулось, хоть и с небольшим усилием.

Дверь захлопнулась.

Никифоров осмотрелся: Плешивый не подал каких-либо знаков присутствия.

- Плешивый!.. - испуганным шёпотом он стал звать. - Ты где?..

Рукав резко потянуло к висевшей над крыльцом керосиновой лампе.

- А, вот ты где! - Он расслабленно выдохнул.

В доме ссорились: плача и рыдая, женщина взбешённо исхаживала гостиную и обращалась всем телом и жестами рук к громиле, который разоделся до пояса - мускулистое туловище ввергало помещика в завидный ужас - и угрюмо сидел за столом с принесёнными пучками красных цветков, направляя задумчивый взгляд то на бисерную картину, то на противоположные окна. Эта сцена напомнила Никифорову другую, схожую, которую он наблюдал однажды в имении. Два крестьянина - вроде Галя и Миша - так же поругались: тот уходил рано в лес и возвращался поздно вечером с пойманной дичью, за что жена, расстроенная частым отсутствием мужа, неустанно укоряла. Леонид стал одним из свидетелей мелодрамы, которую они разыграли в осеннюю пору, прямо перед приездом барина: Миша, как прежде, пришёл с уловом радостный, бодрый, а когда увидел вдалеке скошенное лицо Гали, то омрачился и принял хладнокровное выражение лица. Готовый к привычным словесным нападкам, он не ожидал встретить, к удивлению своему и остальных, мокрое полотенце по лицу. Она гоняла его до сарая, где выдохлась, залилась слезами и села на грязь. Леонид ещё подъезжал, но и на большом расстоянии он заметил из кибитки какую-то возню там. Галя пустилась в рыдания, подруги сгрудились вокруг неё утешать, попутно стыдя за поступок Мишу, с разинутым ртом глядевшего на это зрелище, а мужики стояли поодаль, тактично молча и боясь женского гнева. Спустя моменты Миша подошёл, встал перед ней на колени и осыпал её извинениями: <<Галечка, прости! Не хотел я, Бог свидетель, не хотел я так! Обещаю: не буду больше бросать тебя! Другие пусть ловят!>> После извинений, слёз со стороны как Миши, так и Гали, они уже обнимались. Как раз приехал, застав врасплох, и вышел из кибитки барин и, окинув своих крестьян недоумённым взглядом, крикнул: <<Что за драму тут устроили? Тут вам не театр! А всякую живность тогда пусть ловит Игнатий. Где он? Где Игнатий?! >>

Удивительна была эта схожесть между четой и той, за которой сейчас наблюдал. Пара в доме, к слову, уже мирилась: чудище размашистыми, огрубелыми зелёными руками обнимало любовь, прижавшись головой к её шее, а верная, не в силах охватить объятием его крупную спину, насмешливой улыбкой отмечала данное обстоятельство и довольствовалась тем, что есть.

<<Хоть и клыки, морда нечеловечья, зелен как капуста, а всё-таки похож на моего мужика!>> - раздумывал Никифоров.

Также он не обратил внимание на саму внешность этой пары, как и на их домашнее гнёздышко: какая-то странно неудобная, чересчур яркая и словно необъёмная; контуры тела будто чертили карандашом или кистью. (Впрочем, помещик был заворожён этим необычным обликом.)

Стук в дверь отдался в ушах Никифорова пронзительным громом.

Чудище поднялось и скрылось в другой части дома, затем вышло с толстой сумкой, длинным блестящим в свете люстры мечом и вышло.

Провинившийся и ныне прощённый супруг грозно глянул налево - Лёня прижал рот рукой и не смел выдать ни единого звука, - направо - реакция Плешивого так и осталась тайной, - звучно промычал, хмыкнул, задумчиво глянув траншею, заволоченную на треть снегом, и положил на дощатый пол крыльца сумку да закрылся.

Предмет поднялся в воздух и поспешно подпрыгивал, двигаясь к Лёне.

Едва он собрался что-то сказать, как его выкинуло из снега в колючие кусты.

II Наставница

Иголки не преминули воткнуться на радостях в одежду.

Вновь видимый Плешивый переворачивал чемодан и смотрел в какое-то углубление на нём, поднял кладь и стал у обочины, перед жалобно стонавшим Леонидом.

Не успев разобраться и в том месте, Никифоров начинал злиться резким и грубым переходам то туда, то сюда (<<Точь-в-точь как та женщина!>> - догадался он). Вернув кое-как достоинство и опрятность, Лёня устремил ненавистный взгляд на Плешивого и разразился:

- Зачем так быстро?! Предупреждай хотя бы!..

Обратил внимание протяжный, и опять-таки странный по натуре, асфальт: острая внешность предметов вызвала в Лёне рвотный позыв; минеральная смесь как будто плавала, двигалась, и подступила головная боль.

Никифоров качнулся, сел на траву и, пытаясь расслабиться, закрыл глаза.

На мгновение раскрыв веки, он увидел перед собой державшую очки, протянутую когтистую ручку.

- Мне надо их надеть?

Плешивый кивнул.

Лёня усомнился.

- Не думаю, что... - но приступы головной боли и тошноты развеяли сомнения. - Провались ты!

И, выхватив очки, надел их.

Линзы придали внешности мира привычную, удобную перспективу, и недомогания ослабли.

Лёня поднялся, и усталость повисла на нём: он и не замечал её с начала пребывания, а она до поры до времени не заявляла о своём присутствии; и вот теперь требовала отдых. Ещё напомнил о себе кашель: Никифоров закашлялся, терпя надорванность голоса и терпимое сдавливание в груди.

Плешивый осмотрел его и выбежал на освещённую фонарными столбами дорогу и, пересекая тени и тусклые участки, направился к особняку.

Пока спутник отсутствовал, Леонид старался привести в порядок разрозненные мысли: <<И кто поверит, старый пень? Брошенный на произвол чужих краёв, надеется на последний проблеск счастья… а нет его, как и Софьи…>>

Бес возвратился и помог подняться Лёне.

Тот медленно, размеренно следовал, привыкая к новой местности. Расстояние как-то неправильно измерялось его мозгом (а может, глазомер был ни к чёрту): два метра до мусорки переходили в один, шесть шагов, чтобы, казалось, пересечь дорогу, на деле один-единственный; так что несколько раз Лёня чуть не падал и не ударялся: о забор, фонари, скамейку некоей станции, чьи схемы движения и столб с нарисованным на панели донельзя плотным и крытым фиакром засыпали Леонида догадками.

Наконец, прошёл железные чёрные ворота, открытые снова-таки демонской магией его проводника, и добрался до Плешивого, преспокойно ожидавшего и шутливо наблюдавшего тернистый путь старого помещика - две минуты ходьбы.

В широкие, большие узорные двери из коричневого дерева постучал Плешивый.

Вначале ничего не произошло, затем стал доходить топот спускающегося по лестнице.

Плешивый вдруг покинул помещика: проворно обойдя подстриженные, обнесённые оградами кусты, он добежал до забора и, ловко взобравшись, успешно перелез и скрылся в темноте чащи.

Поражённый невиданной эквилибристикой, Лёня потерялся и беспомощно озирал воссоздаваемый воображением путь побега Плешивого.

Отвлёк от запутанных мыслей голос позади:

- Здравствуйте.

(Вообще эти слова произнесены, как и последующая беседа, на английском языке, но, имея в виду старческое убеждение, даже веру, что иноязычный разговор будет разгласовывать в произведении как сферу родного языка, на котором излагают, так и сферу другого, который включает автор, дальнейший разговор до определённого момента будет передаваться отеческом языке. Приношу извинения, если чем-то обидел вас Писатель Упрямович Осёлов!. Он ничего не имеет против инлитератированного текста, но уж такова прихоть этого заносчивого творца.)

Итак, Леонид встретился с милой девушкой: рыжие волосы, обвязанные на макушке резинкой и свисающие над затылком косой; выразительные большие и абсурдно белые глаза, с единственной чёрной точкой в углу бесцветной радужки, и, несмотря на просторное худи с застёжкой, фигура обрисовывалась стройная. Однако сквозила некоторая <<бумажность>>, словно была ожившим рисунком, который ни с того ни с сего, вопреки родимой логике ходил, дышал и говорил.

Подобная реакция была и у неё: незнакомый старичок одет в ветхую одежду, какую может увидеть лишь в каких-нибудь иллюстрированных справочниках по модам всех времён, с длинной седоватой бородой и лицом вроде как интеллигента, хотя некоторые черты наделяли и внешностью какого-то мелкого преступника.

Они долго разглядывали друг и друга и не выходили из ступора, теснившего их.

Лёня мысленно звал Плешивого, одновременно проклинал и заклинал его, а девушка переминалась с ноги на ногу, не находя что сказать.

Помещик задвигался; вечерний ветер прошёлся по нему, подымая полы шинели и пробираясь к неутеплённым частям тела.

Девушка сконфузилась:

- Вы замёрзли? Заходите поскорее!

Леонид слегка растерялся от иностранной речи, но, припомнив хорошие знания английского (и, к жестокосердию памяти, скудные во французском), уверенно произнёс:

- Здравствуй! - И тотчас прибавил: - Ещё раз - что?

Девушка отворила дверь и указала рукой.

- Премного благодарен!

Зажглась дивная люстра, и не яркий свет вынудил Лёню зажмуриться, а взрывная смесь цветов интерьера. Девушка заметила это и, выключив источник освещения в обширной прихожей и бережно взяв под руку помещика, повела его неспешно на кухню.

Там усадила на стул и, отойдя к белой раковине, обернулась:

- Может, хотите чего-нибудь выпить?

Помещик порассуждал.

- Чаю, - затем подумал и добавил: - чёрного.

Никифоров только сейчас заметил, что не снял уличной одежды.

Он неловко поднялся и зашагал в сторону полутёмной гостиной, нашёл нечто наподобие гардероба, расстегнул шинель, снял сапоги и затем повесил одежду на крючок, рядом с другой (тоже неестественной пёстрой), а обувь положил у разноцветных ботинок, в догадках происхождения материала которых помещик терялся.

Когда вернулся, на столе уже стоял чай - пар вихрился и вылетал призрачным дымком в воздух - и лежала расписная ложечка с салфеткой.

Никифоров поблагодарил девушку, почтенно сел, попросил два кусочка сахарка, оценил благопристойность девицы и, вспомнив о закуске, пожелал и её.

- То есть?

- Простите: два хлебушка с масличком я имел в виду.

Смущённая этой двусмысленностью - и Лёня заодно -, она взяла из холодильника маслёнку (к странной внешности холодильника, как и этого дома, всей улицы - в общем, целого мира - Никифоров не проявил интереса: он был сосредоточен на перемешивании ложкой чая с растворённым сахаром), из верхнего шкафчика достала пакет, вынула два куска хлеба и, наконец, положила снедь на стол, вместе с ножом для масла.

Помещик поблагодарил её и приступил к трапезе.

Пока с той же сосредоточенностью он намазывал один за другим хлебы, она с бо́льшим, чем прежде, любопытством вглядывалась в гостя: белая рубашка, запоясанная в штаны, выделялась редкими пятнами и повылезавшими нитками в двух местах - на левой подмышке и правом плече; солдатская осанка вселяла уважение, но похлюпывание - вредная привычка, которую не смог побороть Никифоров (да и не пытался) - назойливо сбивало этот образ.

По-обыденному Леонид присовокуплял к трапезе и разговор, и даже после всей беготни с демоном раут в таких обстоятельствах не стал исключением:

- Как столица поживает, барышня?

Снова недоумение выразилось на её лице, но не от языка (Лёня продолжал говорить на английском); помещик решил для начала познакомиться.

Он представился:

- Звать меня Леонид Сергеевич Никифоров, я коллежский секретарь из Хозяйственного департамента у Зимней Канавки, владею знатным, крупным - что ж скромничать! - имением в деревне Малиновка.

Девушка, услышав лишь несколько знакомых слов, слегка растерялась и со своей стороны решила упростить:

- Фрэнки… - и задумалась над своей должностью, - помощница управляющего?..

Леонид остановил процесс на середине.

- Хм, вполне как у меня… - Он продолжил съестное дело. - Так я, получается, в Англии?

- Нет, в США.

Вновь остановка; хлеб был намазан на треть.

- Соединённые Штаты? Недурно так забросил, Плешивый! - заулыбался он и, весело закончив обделку мучного изделия, безотлагательно отправил еду в рот.

Отозвался шорох возле гардероба. Лёня всмотрелся туда: тьму рассеивали тусклые лучи света кухни, и почти не было видно. Раздражённая, Фрэнки грозно направилась к тому звуку.

Помещика сковал страх.

Произошла возня: два темпа шагов - быстрый, убегающий, словно застали врасплох, и медленный, настигающий (и какой-то растяжимый), будто поймали - сменялись друг за другом, и вскоре остался один - резвый темп точно убегающего желе. В этот отрезок времени Лёня ясно увидел, как нечто голубое, похожее на кругловатый напёрсток, вмиг взметнулось на лестницу и скрылось на верхнем этаже.

Фрэнки вернулась взбешённая, бубнила себе о ком-то надоедливом, неугомонном, и Леонид, слегка успокоившись, продолжил яствовать, вновь присоединяя разговор:

- Кто там был?

- Кое-кто из диких! - сердито ответила.

Леонид обдумал сказанное и её реакцию.

- А что это за дом?

Более-менее придя в себя, она объяснила:

- Это… как бы сказать? Приют для друзей из мира фантазии.

Леонид заворожённо глядел на неё, затем рассмеялся и, усмехнувшись, заявил:

- Мы таких в дурдом ссылаем!

Сложно ему было сдержать хохот и выливавшиеся судорожными капельками слёзы смеха.

- Для друзей из фантазии! Я вообще помню одного фантазёра, который ночью в озере увидал русалку: целовался с ней, лелеял, обнимал, а на деле, пьянь, корягу целовал!

Нахмуренное лицо Фрэнки не произвело эффекта, и помещик продолжал смеяться, повторяя <<друзей из фантазии>> и пересказывая случай о фантазёре, до тех пор пока она не сказала:

- Могу показать.

Леонид замолк; сердце забилось, и страх радостно наползал со спины.

- А?

- Есть такой, который не любит спать с закрытой дверью. - Она удручённо проговорила себе: - А может, не стоит? Если узнают…

Однако облегчённое лицо Леонида подогрело чувство задетого достоинства как Фрэнки, так и дома.

Она пошла к лестнице, где остановилась - свет с кухни ослабленными лучами едва озарял её в сумраке - и выжидательно смотрела.

- Как же?.. Я это... чай даже не выпил! - Он бросился к чашке и начал пить медленными-премедленными глотками, издавая противное хлюпанье (на этот раз нарочно, с целью смутить врага гадким звуком).

Рядом она появилась внезапно. Нежно взяла его за руку, и помещик, безуспешно пытаясь вернуться на к чаю и недоеденному, уже подготовленному второму хлебу с маслом, нехотя, скрепя сердцем шёл бок о бок с ней. <<Я - барин!>> - пробудилось древнее чувство превосходства, но Леонид, или Лёня, имел слабость перед женским полом - приятное девичье окружение побуждало быть менее упрямым и сварливым - и неохотно сознаваемую им черту характера говорить с хвастовством, видом знатока о каком-либо деле, а когда наступал момент доказывать свои якобы большие познания, то некосвенно отказывался, со сморщенной физиономией выслушивал укоры и находил всякие оправдания: мол, надо лошади копыта новые поставить, а это нужно ехать в город, а дотуда далеко, да ещё тогда кибитку там заодно стоит починить; рядом же имение, посему необходимо заодно посмотреть, что творится в хозяйстве, эдак на весьма продолжительное время, - короче говоря, трусишка-пустомеля, как нарекли его знакомые и собственные крестьяне, или теоретик-прозаик, как он сам себя поэтично называл, если поймали на том.

Они поднялись в тёмный коридор и прошли вглубь: Фрэнки осторожно, ощупывая мглу и стену, ставшую их ориентиром, шла вперёд. Лёня, нервно двигаясь, прижался со страху к ней.

Открытая белая дверь очерчивалась, за ней - раскиданные по комнате вещи.

- Я же говорила ему убраться! - злобно шепнула.

В кровати мирно спало оно - необычно яркое и замысловатое в цветах и формах существо, с двумя кольцеобразными ушами, и парами таких же глаз, как и у Фрэнки; нитеобразным телом, подымавшимся и опускавшимся со всеми подобными, лёгкими на вид конечностями.

Потрясение, а затем по многу раз окончательное принятие факта существования таких созданий (даже Плешивый припомнился, чем ослабил уверенность) сломили барина: он уставился в пол и, ведомый Фрэнки, вернулся на кухню.

Чтобы отвлечься от мрачных раздумий, он стал расспрашивать:

- Значит, я в Штатах?

- Да. - Фрэнки села напротив и выпила свой чай.

- Так, ясно. - Лёне теперь всякое размышление давалось трудно: - Почему тут нет повозок, современной им одежды - всего этого, что я слышал от побывавших здесь?

Фрэнки заморгала, выстраивая мысли в форму ответа:

- Этого давно нет...

Испуг пробежал по лице и глазам барина, но тот вернул невозмутимость.

- Какой сейчас год?

От своего же вопроса ему стало плохо: он с трепетом начинал готовиться к пугающему ответу.

- 2013.

Взор бросился на окно, за которым выглядывала смурная ночь; руки задрожали, и сердце забилось бешено.

- Прине... принесите... полотенце... влажное...

Быстрыми рывками она добежала до ванной и возвратилась с увлажнённый жёлтым полотенцем.

Барин судорожно положил его на лоб, откинулся и начал восстанавливать ритм дыхания, собирая воедино скомканные бумаги (мысли, точнее...).

И не задумываясь, что вопросами он только больше нагружает телегу, чему слушается верный крестьянин, стоящий выше барина на склоне, и приближает печально известный роковой момент, когда она соскочит с камней, удерживавших её, и со всей стремительной скоростью поедет на Лёню, которому этот смертельный толчок напрочь выбьет всё: и тело, и дух, - помещик потому в слепой самоуверенности задал ещё несколько вопросов:

- Я из Российской Империи... - исходила мольба как тоном голоса, так и взглядом. - Россия есть? Она существует?

- Да.

- Слава Богу! - выдохнул он. - Хоть это утешает...

Нависла ненадолго тишина, в течение которой Леонид обдумывал услышанные ответы и обстоятельства, грозившие ему духовным переломом, а Фрэнки - над этичностью своего поведения: ей стало стыдно за объяснения, едва не стоившие обморока староватому человеку.

Приготовившись к следующим испытаниям и составив вопросы исходя из своего специфичного положения, Леонид продолжил:

- Расскажите, пожалуйста, что стало с миром за это время.

Фрэнки задумалась.

- Мне нужно подготовиться...

Лёня кивнул.

- Конечно.

Она глотнула чая, встала, вышла на улицу и спустя десять-пятнадцать минут вернулась за стол.

- Я попыталась обобщить мировую историю, так что может получаться не так, как вы хотели. - Она глубоко вдохнула. - Сначала скажите, из какого года вы прибыли, чтобы начать.

- 1893.

Её зрачки расширились.

- Ого!..

- Да. - Он насмешливо прибавил: - Мой отец застал при жизни - скончался на семидесятом году - четырёх царей, а я-то, при пятидесяти трёх лет, - двух: великого и малого.

Фрэнки неуверенно проговорила:

- Ладно…

Никифоров удобнее примостился на стуле.

- Слушаю.

- Радио. - Что радио? - Радиосвязь: всякий может отправить сигнал - разговор, сообщение, фотографию - в любую точку мира. - Попову в радость! Что насчёт бесконечных войн? - Первая мировая. - Боже. - Затем изобретение машин. - А каких? - Которые работают на электрической, топливной энергиях и не нуждаются в живой тяге. - Упростили учёные жизнь - свобода лошадям! - Потом Вторая мировая война. - Опять? - Да. - А говорят - человек разумный! - Много жертв… - Сколько? - Больше сорока миллионов человек. - Ну, после Первой неудивительно. М-да. Какие ещё столкновения одной обезьяны с другой? - Холодная война. - Экое словцо! С кем на сей раз? - Между Америкой и Союзом. - Союз? - СССР - Союз социалистических советских республик, бывшая ваша… Российская империя.

На этом краткий курс мировой истории прервался.

Лицо Никифорова омрачилось: скулы нервно подёргивались, и он не сводил взгляда с Фрэнки.

- Когда создана?

Она напряглась.

- ...в 1917...

- Путём реформ или революции?

Его веки задёргались.

- ...второе...

Продолжительное мгновение - и Лёня свалился со стула.

Фрэнки с трудном отнесла тяжёлого барина к раковине, обрызгала водой и старалась лёгкими шлепками по лицу привести в чувства, но, очевидно, помещик ничуть не был против погружения в обморок. Её начала посещать неукоснительно мысль звонить в скорую помощь, но неимение Леонидом гражданства и тайное пребывание его здесь усугубит и без того сложную ситуацию.

Благо, к этому времени, как она обдумывала такую мысль, Лёня раскрыл веки, беспокойно огляделся, встал на ноги, выпрямился и поблагодарил мёртвым голосом.

Полотенце он поднял со стула и, держа её в правой руке, отрешённо рассматривал поверхность стола: два стакана с тёмно-жёлтой жидкостью, чаем, и крошки хлеба, казавшиеся одиночными горами в беспочвенной, ветреной и холодной пустыне - на чёрно-белой скатерти.

Лёня разглядывал эти вещи и старался не думать.

Фрэнки поглядывала на сгорбившегося Леонида и мельком через окно в уличную темноту: светили безбрежно дальние фонари и немощно поблёскивали звёзды.

- Я так и знал, что они ничем не помогут...

- Кто?

Никифоров подумал.

- Да все: что декабристы, что народники, что эти течения… - Помещик словно не дышал: вдохи выходили откуда-то из глубины точно мнимые. - Чужие, наши, универсальные… сама идея двигает беспощадно историю, а таким, как я, дорогуша, остаётся или плыть со всеми, или идти против, барахтаясь и вскоре утопая от их рук.

Поступательными движениями ладоней он массажировал виски ́.

- А с царской семьёй что стало?

Фрэнки поглядела, как и на протяжении всего разговора, в телефон (у Никифорова уже не было сил спрашивать, что за маленький аппарат она держит в руках).

Фрэнки не отвечала.

- Ну?

- Вы точно… хотите знать?

Никифоров отвернул голову.

- Нет… но надо.

Беспокойная, она рассказала:

- После Александра III вступил на престол Николай II. Из-за общественного накала - Первой мировой, Русско-японской войны, революционных движений - власть захватили большевики. Николая II, его семью и прислугу вывезли и тайно расстреляли…

Снова на кухню опустилась медленно, плавно и всеобъятно тишина, нарушаемая лишь потусторонними звуками ночи.

- Кто-то возглавлял?

- Некий Владимир Ленин, продвигавший идею коммунизма.

Леонид жутко рассмеялся.

- Коммуна!.. На всю страну, небось, да?..

Никифоров закрыл глаза и жалобно простонал.

- Плешивый… зачем ты выдернул из уютного гнёздышка?

- Плешивый? Вы имеете в виду Вильгельма?

Помещик подозрительно глянул на неё.

- Вильгельм?

- Вильгельм Гайр, он около трёх лет жил у нас, - и выставила пальцы кавычками, - как сирота.

- И откуда же Вильгельм?

- Думаете, я больше вашего знаю? О прошлом не говорил, да о всяком времени не размышлял; редко можно было вывести на какой-нибудь диалог… разве что - признаюсь без тени хвастовства - со мной часто общался, да о насущных делах.

Никифоров убрал со лба подсохшее полотенце и серьёзно сказал:

- Фрэнки, объясни старичку с традиционным взглядом на жизнь, как это всё - и ты, и он, и это… место - существует?

- Честно говоря, слышала от знакомых, что таким, как вам, не стоит рассказывать о…

- Душечка, я уже готов.

Фрэнки выдохнула.

- Боже… Ладно, если уж так просите… Различают Старый и Новый миры: в первом существуют люди... э, так сказать... с неживыми материальными персонажами и классическими законами мироздания, во втором - как и они, так персонажи из культур, порождённых воображением... мы такие вселенные называем Инфинити.

Информация попала в фильтр обработки.

- Ты сказала <<воображаемые>>?

- Да.

Поток информации забился о лопасти и разветлился по ним.

- Значит... демоны существуют?

- Да.

Сенсоры на дне просвечивали яркими гаммами цвета бегущие реки.

- Получается... и ангелы настоящие?

- Да.

Собираются в общий бассейн.

- Это... ну... - Помещик вспомнил: - У Плешивого какой-то чёрный чемодан… кажется, в нём демоническая сила… или нет?

Ветвление...

- Это, наверное, замаскированный триггер...

Панели сдвинулись - реки информации направились к Озеру рассуждений.

- …он...

Ещё немного осталось: блестит озеро на свете солнца.

- …перемещает...

Плотина треснула.

- …в другие...

Трещина расползлась, точно змея.

- …миры...

Разрушилась: куски полетели в бурый океан, и воды суждений понеслись туда, как и весь поток бесформенной, неслившейся информации.

Пауза... она длилась недолго: послышался тихий всхлип.

Помещик плакал и не мог остановиться.

Вытирая рукавами влажные от слёз глаза и сдерживая вырывавшиеся из груди стоны, которую сжимала дрожь, Помещик махал руками и жалобно смотрел на всё: Фрэнки, озабоченно склонившуюся возле него, и кухню, что померещилось как похоронное бюро - где-то стояли близкие усопшего, говорили между собой о нём, а в одной из комнат, должно быть, лежит, собирает пыль, ожидает барина Никифорова гроб, чёрный и холодный, и глядит словно из пустоты, откуда явился и куда навеки заберёт.

- Я просто... хочу домой, и всё! - начал причитать на родном языке Лёня. - Мне уже плевать на эту мировую историю! Хочу обратно в кровать: там тепло, Агафья принесёт плюшки... Я не желаю оставаться здесь, идти за ним! Боже... это ведь всё сон, да? - Он в ожидании ответа глядел то на Фрэнки, то на потолок, то на пол, будто те знали ответ и были готовы сказать. - Я умер? Я не знаю... - всхлипнул и утёр глаза, - я ничего не знаю...

Плач продлился.

Лёне было горестно плакать перед женщиной и наблюдать её сопереживания ему.

На объятие со стороны Фрэнки он, впрочем, ничуть не возражал.

Пока Никифоров проливал слёзы над трупом его прежней, безмятежной жизни, Плешивый приступил к осуществлению своего замысла.

Прекрасно и ярко видевший окружающую реальность, он без труда нашёл магазин, с крыши которого высилась длинная, толстая чёрная антенна, почти растворённая на фоне тёмного неба. Осмотр здания произвёл тихо, незаметно, обходя со всех сторон. По окончании осмотра Плешивый вытянул ручки, ощупал провода, наружную часть кондиционера, схватился крепко за неё и, подпрыгнув, встал на шумевший и подрагивавший ящик. Крышу обдувал с приятной прохладой ветер, трепля одежду Плешивого и порой закидывая опавшими листьями. Наверху Чёрт вцепился в сеточную металлическую ограду: видны трансформаторный ящик, обилие чёрных, зелёных, жёлтых проводов, знак <<Осторожно Напряжение!>>, где чёрный человечек на жёлтом фоне застыл в падении, сражённый чёрной молнией. Плешивый посмотрел вверх: на фоне бездны из бесчисленных звёзд, на вершине антенны мигали две красные точки, промежуточно освещавшие прямоугольную установку. Перепрыгнул ограду, взобрался на тетраэдральную башню и, карабкаясь по толстым прутьям, увеличивал расстояние от крыши магазина (смежно возрастало присутствие ветра).

Наконец, добрался…

Сжал плотно металлические бруски, присмотрелся к оранжевой установке, на которой красовалась марка её производителя - отпечатанная на красном квадрате золотистая птичка, с тремя перистыми хвостами, в момент своего полёта. Найдя укрепления установки, Плешивый прижался к крайней опоре антенной башни, взял цель за бока и, напрягшись, потянул со всей силой: установка не сдвинулась.

Он выругался.

Прибегнув к запасному плану - создать магию вокруг неё, Плешивый на неразборчивом языке прошептал что-то винтам, и все шесть начали стремительно самооткручиваться. Они попадали на крышу, землю, некоторые стукнулись о прутья, пронёсши звучные, гулкие <<дзинь!>>.

Плешивый потянулся к чемодану, понажимал в углублении и дёрнул замаскированную, как единое целое, ручку сбоку и исчез.

- ...Вот любила Софиечка ехать на балы: я нет-нет, а она да-да. Вот на балу: все одеты роскошно, девочки в красивых нарядах стоят у своих мамочек, кавалеры и мадемуазели делают па-па-па. А моя что устраивала! Знает абсолютно всех: вот престарелая барыня потеряла ридикюль в театре - забыла на своём сидении, а лакей, осведомлённый востроглазой Софьей, спохватился, взял его и начал справляться, кто тут сидел, и вернули, в конце концов; пылкий жених обознался, устроил дуэль с каким-то фельетонщиком, а позже, благодаря проницательности и умеренному запугиванию каждого связями с общественными властями, помирились и охотно стали друг друга избегать. Ещё помню: на одном маскараде она подошла к знакомому хозяину дворца, попросила, скромная, поменять музыку на её лад, а он, радостный от визита моей дамы и её бесподобных манер и красоты, сам обратился перед вальсом к тапёру, да - вот те на! - говорит только на французском! (товарищ, служивший его переводчиком, куда-то подевался). И Софиечка как выдала - заговорила на языке тапёра, выручив растерянного хозяина. Даааа, хорошенькой была.

Как заметно, Леонид пришёл в себя: слёзы печали сменились слезами радости воспоминаний, рыдание - смешком, отяжелевшая от всхлипываний физиономия - живым, но не вполне бодрым лицом.

С Фрэнки он настолько сдружился, что стал рассказывать даже глубже о своей жизни и случаях - и смешных, и унылых, в которые попадал. Сейчас он дошёл до истории своей жены.

- Решили: будет мальчик - назовём Александром, девочка - Кристиной! Беременность её праздновали у моих родных: и, ух, как много веселья было у нас! - Леонид выпил свежего чая. - Да... вот только после родов она изменилась: усталой такой была, что я не узнавал вовсе в ней своей любви... В мерехлюндию впала: слонялась по комнатам, заглядывала ко мне: <<Ну, как ты, Софьюшка?>> - спрашивал я, а она клала голову мне на плечо и молчала... Понял тут же: что-то не так. На Александра как-то чуждо глядела, ела мало и меньше прежнего говорила. <<Вы не знаете, почему Софьюшка перестала нас посещать?>> - <<Ну, знаете ли, она усталая от родов, забот с Александром... поэтому не может найти времени>>. - <<Может, вам нанять ещё прислуги?>> - <<И своих сил пока достаточно>> - вот так я её состояние близким и знакомым пытался объяснить. А однажды зимой - лютая она тогда была - вот что произошло: садимся в кибитку с Сашей - ему пошёл уже второй год -, ждём маму. Она не выходит, я занервничал. И вижу: идёт к нам в меховых сапогах, штанах с тёплым покровом, а на туловище... ничего! Я спрыгнул, подбежал и своим тулупом накрыл её. Выбегает наш лакей, кричит: <<Барыня забыли-с шубку и муфточку!>> Разозлился на него, пока он одевал Софьюшку: какого, мол, чёрта ты её так отпустил? <<Не хотели-с одеваться>>. Махнул на него рукой и залез с Софьей в карету. Ближе к усадьбе вдруг разразилась кашлем, и Богом клянусь: я чуть не вскрикнул от силы оного! Поскорей отнесли её в дом. Борька накидал дров, разжёг камин. Вроде всё хорошо, да назавтра закашляла кровью, и послали нарочного за врачом. Приехал, поосматривал и решил участь моей Софьюшки: острый бронхит с лихорадкой. Оба долго молчали. Выписал лекарства, а на выходе скорбно промолвил: <<Больно молоденькую старуха Смерть хочет забрать>>. Сидел подле Софьи, бегал с остальными приносить ей еду, воду, менять постельное, лекарства давать... в свободное от работы время только и делал, что переживал; прислуга всё твердила: отдохните, барин, вы чересчур утомлены!

Леонид замолчал.

От паузы у взволнованной Фрэнки перехватило дыхание.

- В эту ночь дрова потрескивали, Саша в люльке спал, я сидел у кровати Софьи. Чутка задремал… потом просыпаюсь и спрашиваю о здоровье, а вместо ответа слышу молчание; тронул руку - холодная; глаза не двигались… Я сдерживал слёзы, но Саша, видимо. уже что-то понял и зарыдал… А дальше похороны... о них нечего говорить... В двадцать четыре года умерла.

Закончив на печальной ноте историю, на деле трагедию, Никифоров меланхолически огляделся; он не знал, продолжать ему ли дальше о себе рассказывать или дать собеседнику обдумать самый болезненный и поворотный эпизод в его жизни.

Он взглянул на часы, висевшие над кухонной плитой: середина ночи. Он машинально трогал очки, которые дал Плешивый (и их коснулся разговор: Фрэнки объяснила, хоть и с трудом, что это дисперсионные очки, смягчающие резкость восприятия в инореальностях, и Помещик подумал: <<А позаботился обо мне, чёрт!>> - затем наступило удивление: <<И до чего же дошли, если создали их!>

- Долго Вильгельма не видать…

Сон наваливался на Фрэнки, и, несмотря на активно сопротивление, она несколько раз грозилась впечататься лицом о стол.

- Фрэнки.

- Да? - заморгала она и мотнула головой.

- Ты же знаешь, почему я здесь?

- Он попросил подержать вас, пока не решит какое-то дело…

- Дело?

- У Вильгельма плохое прошлое… и не всегда получается жить ему свободно от этих подпольщиков.

Она устало выдохнула и на замену чая выбрала кофе.

Глянув через окно на темноватую улицу, Фрэнки обнаружила приближавшиеся жёлтые огни.

- Думается, это он.

Они оделись и вышли на крыльцо.

Ветер успокоился; листья стриженных в разнообразные формы кустов особнякового двора, тени качавшихся в ночи лесных изваяний и стражей блаженно трепетали в порывах воздушного бродяги; природа, навеянная этим полусонным состоянием, играла лирическую симфонию, переливавшуюся от грядущего, торжественного и бойкого тона в ушедший, траурный и смиренный.

За воротами тянулась вширь и вдаль пустая дорога, напротив же стояли маленькие деревья, почти незаслонявшие парк неподалёку.

- Я сочувствую вашей утрате…

- Только это и говорят.

- Знаете, Вильгельм то же самое пережил.

- То есть?

- Как-то раз мы разговорились, и он вскользь поведал, что его отца и матери не стало ещё в отрочестве и что долго ищет единственного живого родного… того, кто смог бы если не приютить, то хотя бы узнать о существовании родственника.

- Бедняга. - И вдруг отрезал: - Надеюсь, что одумается... он единственный, кто меня может вернуть домой.

К воротам бесшумно подъехала чёрная полированная большая машина.

Плешивый вылез и поднялся на крыльцо, откуда на него мрачно глядел Никифоров.

Он собрался было обрушиться на беса, но передумал и обратился к Фрэнки.

- Спасибо, что выслушали.

- Пустяки… - Она нахмурилась. - По поводу Нового мира… гостям часто говорят отбросить предрассудки и чисто мыслить: так легче привыкнуть к этой действительности.

Помещик улыбнулся.

- Будет сложно срезать глубокие корни их, особенно когда вырос на культуре своей отчизны.

Попрощавшись с Фрэнки, он направился к машине вместе с Плешивым.

- Странная кибитка…

Посреди тропинки к особняку взор барина уловил тень фигуры в окне второго этажа.

Она едва была заметна от тусклого, слабо добивавшего до той комнаты света фонарей, но Леониду показалось, будто его соотечественник оттуда глядит.

Фигура помахала рукой.

Леонид неуверенно сделал то же самое.

Садясь в стройную, красивую машину, смутно напоминавшую родной тарантас, Леонид вдруг мысленно продекламировал:

<<…Кто сей путник? И отколе, и далёк ли путь ему? По неволе иль по воле мчится он в ночную тьму?..>>

Не получилось вспомнить, откуда эти строки, и потому отложил, как и другие сегодняшние потрясения, источник их на потом и втиснулся в салон с кожаными сиденьями (<<С шиком!>>), разместившись в которых так и расплылся.

Плешивый натянул на него ремень, а пересев поодаль, и на себя.

Леонид на время откинул необходимость в ответах на вопросы, которым в его голове уже нет числа.

Транспорт резко тронулся и, набирая невиданную доселе скорость, повергнул Никифорова в подзабытый приятный испуг: в молодости он любил быструю езду.

Свет выстроился в два марша; бесконечный путь сверкал столбовыми огнями и извивался, а ночь, казалось, только набирала силу властвовать над переданной ей стороной мира.

Никифоров размышлял:

<<Новомир… он, значит, допускает… нет, он возводит вымышленных существ до статуса… как его… априори. - Ему было тяжело. - Российского Империи не станет… останутся разве что осколки её, которые переплела буря безумия и собрала в нечто чужое и запредельное… Как это всё возможно? Я не хочу в это верить… не могу>>.

Дорога неуёмно тянулась, огибая мосты и тоннели.

<<Что это значит? В чём смысл моего ухода из родной вселенной и этого путешествия с Плешивым?..>>

Понемногу пелена сна начала обволакивать.

<<Как там Агафья? Наверняка подняла тревогу: барина нет, усадьба пуста, оповестила всех знакомых, Сашу, его детей и жену… На кой чёрт я им? Единственное существо, которое побуждало преодолевать дорогу длиною в жизнь, - Софья, но она умерла, а вместе с ней - и Никифоров. Плевать мне теперь на Сашу, хоть он моя плоть и кровь, плевать на моих крестьян, прислугу и коллег из департамента - они ещё те прохвосты и гнусы… Хорошо, что ты не видишь моего положения, Софья: сердце твоё не выдержало бы, как не смирилось бы с видом любимого мужа - сгорбленного, хмурого и грустного старика…>>

Мысленные связи Никифорова распадались:

<<Плешивый… Вильгельм. Карету мне - пора в пустоты. Краса цветов, краса очей - девчуля наша Фрэнки! Старый мир… я первый выходец из моей родины>>.

Наконец, заснул.

III Побережье

Из леса тревожных сновидений вытащил звонкий, писклявый женский голосок.

Глаза приоткрылись, лихорадочно забегали: комната, опять-таки неприятная зрению реальность, занавески, просвечивали которые лучи солнца, и сладкое, нежное, тонкое одеяло.

Леонид приподнялся, увидел на стуле, возле узорного изголовья кровати, в которой лежал, сложенную шинель, сапоги и бежевый листок.

Никифоров молниеносно раскрыл и прочитал содержимое письма:

<<Лёня! Ты в безопасности. Внизу еда. Хозяин знает о тебе и, если что, обращайся к нему - не спутаешь: его борода аки шлейф айсберга. Я скоро. Ни в коем случае не уходи>>.

- Опять бросил! - вырвалось из Леонида. - Как же достал!

Быстро одевшись и засунув письмо в карман штанов, Леонид смело выбежал из комнаты в коридор, где настиг испуг: снизу доносились чоканья, брынканье на гитаре, развязные голоса. Барин глянул в конец лестницы: матёрые мужики за столами пили (скорее всего, хмельное), махали руками, говоря на неразборчивом (трудно сказать - пьяны они или сам язык неуклюж) и громко, навеселе топали.

Никифоров стерпел чувство презрения, вызванное поведением этих неотёсанных пьяниц, но с нежеланием спускаться долго боролся.

Тихо, ступенька за ступенькой он продвигался, и какофония с каждым шагом становилась сильнее и звонче.

Завсегдатаи трактира, как догадался помещик, имели необыкновенную внешность - неотличимый признак, подытожил он, что до сих находится в иной реальности, - да, судя по всему, собрались здесь представители самых различных миров, реальностей, стран и народов, и лишь профессионалу, обученному различать их, возможно разобраться, из каких углов вселенной повыползали они.

Леонид собрался было ринуться обратно в <<безопасность>>, но наверху показался развесёлый мужик с неоткупоренной бутылкой в левой руке, и барину пришлось одолеть смрад трактира - пройти через облачка дыма, вытерпеть вонь спирта, лавировать между массивными телами.

И чуть не споткнулся о темноволосую бестию, какая пробежала у его ног, однако, не обращая упорно на это и остальное должного внимания, продолжил путь отхода.

Он высвободился из этой дыры; свежий воздух, несмотря на летнюю духоту и жгучий запах какого-то вещества, проносящегося с недокаретами, расслабил Леонида, и тот немедля приступил к созданию плана.

На плечо опустилась чья-то рука.

- Заблудился, дружище?

Леонид обернулся.

Двое ухоженных и по-светски одетых мужчин смотрели на него улыбаясь.

- Как вам это место? - продолжал каждый из них поочерёдно разговор.

Леонид растерянно вымолвил:

- Плохо?..

Они переглянулись.

- Нет, так дело не пойдёт!

- Что же мучить бедного старичка незнакомой средой.

Джентльмены, как назвал их между мыслью Леонид, взяли его с обеих сторон под руку и повели.

- Мы поможем!

- Известно нам, как вернуть таких, как вы, домой!

Леонид решительно не мог понять, доверять ли им или нестись прочь во всю прыть.

- Я - Григорий, - сказала правый,

- Я - Игнатий! - сообщил левый.

- Ни… Никифоров Леонид.

- Хорошая шинель!

- Такие, видимо, выдают на службе?

- Ну… д-д-да…

- Кто вы по ремеслу?

- Колле… - он сглотнул, - коллежский секретарь…

Джентльмены остановились, ни на мгновение не выпуская напуганного помещика из рук.

- О, матерь божья!..

- Как далеко, как далеко!..

- Леонид…

- Сергеевич, - сдавленным голоском ответил.

- Леонид Сергеевич, - продолжил Григорий, - мы вытащим вас отсюда!

- С чего… такая щедрость?

- Поверьте, мне и другу знакомо это щемящее чувство тоски по родине… как чужбина старается сдавить все нервы мозга!

Они зашли в огромный крытый напрочь фургон, чьи автоматически выдвинутые двери изумлением помогли Лёне ненадолго отвлечься от странных новых знакомых.

Из-за дверей трактира выпорхнул мужчина, со сверхбородой, мускулистыми оголёнными руками, в зелёном длинном фартуке, и, выкрикнув что-то в сторону Леонида с Джентльменами, побежал за ними.

- Не берите в голову: этот господин кичится о планах - несусветных, несправедливых планах.

- Что вам от меня нужно?!

Не испуг Лёни пассажиры автобуса отреагировали сдержанно, пугаясь очевидного настроя собеседников касательно него.

- Расскажите путь Вильгельма и предметы, какие он брал.

Лёня сконфузился:

- А почём мне знать?

- Никифоров... - Игнатий похлопал по его колену, - дружище... Он задолжал одни детали... к метатриггеру, знаешь?

- Что это..?

- Как обычный триггер, только этот пускают по вселенской глади обнаруживать заданные миры.

Лёня поразился, но вернулся к щемящей опасности.

- Я не знаю, что Плешивый брал, пока мотал по мирам.

Григорий зацокал.

- Жаль... ты вынуждаешь прибегать к нехорошим мерам.

- Каким таким ещё мерам?

- А так. - Игнатий приблизил лицо. - Колдуна позовём, и вывернет тебя, родной, наизнанку, притом не будешь в отключке.

Никифоров едва представил сцену, как начало подташнивать.

- Во-во... правильная реакция! - Игнатий переглянулся с Григорием. - Так что по делу... где Вильгельмюшка?

- И наше добро?

Лёня предпринял побег, но не рассчитал время: закрылись двери, и он стукнулся о них.

Джентльмены прижали помещика.

- Мы же по-хорошему, а ты!..

Лёня краем глаза заметил в глубине вошедшую детину - безобразное чудище в пальто, из-под которого пытался выползти обильношёрстный хвост. Платя за проезд, этот пассажир поругался с водителем и после озлобленно (наверняка день был совсем суматошный) направился в сторону Никифорова, к свободным сиденьям.

- Леонид Сергеевич, будьте благоразумны: не стоит видеть нас с плохой стороны!

Огромное существо прошло мимо.

<<С Богом!>>

Он выбрался, пнул под задницу детину и сел на противоположный ряд.

Чудище повернулось в тот момент, когда Джентльмены ехидной гримасой пробовали разубедить Лёню в его спасательных начинаниях.

Прежде чем они осознали сложенную Никифоровым обстановку, Игнатий показался усталому, раздражённому пассажиру зачинателем драки и оттого получил смачный удар в лицо, лишившись с кровью одного зуба да свалив за собой напарника.

Лёня отпрыгнул и попятился к водителю. Тот оглядел равнодушным взглядом перепуганного старичка и с молчаливым участием выпустил.

- Держи говнюка!

Он выбежал и взглянул: Джентльмены вступили в полноценную драку с пассажиром, разогнав весь народ из автобуса, и таким образом оказались в ловушке: двери закрылись, а коротышка водитель, какой-то дварф, потянулся к аппарату, похожий который наблюдал у Фрэнки.

Помещик наткнулся на лестницу, которая вела вниз, к парку с озером. Лёня сбежал по ней и пробрался настолько глубоко, насколько хватило сил.

В беспорядочных мыслях мелькнул худой план - выбраться отсюда посредством триггера. Однако, единственным звеном между его миром и этим был Плешивый... Выхватить ловко из рук… а дальше? Он же не знает, как использовать это устройство.

Надежда покинула Лёню, всеяв заодно и печальную мысль: <<А стоит возвращаться?>>

Холоден во всех временах года, печальный несмотря на бездельных гостей, во все праздники - православные, традиционные, личные -, изо дня в день, недели в неделю, года в год дом барина Леонида Никифорова - неприметная, бесцветная квартира в Санкт-Петербурге. Там никто его не ждёт, окромя ради насущных дел. Там, кроме страшных, докучных, склизких и тяжестных воспоминаний, мало что хорошего навещает из позабытых уголков памяти. Где бы ни был Никифоров - в Петербурге по хозяйству, Москве по командировке, Рязани по приглашению давних знакомых, - его всюду преследует призрак, с родными чертами лица и тела, характера, и не в силах он, узник прошлого, развеять иллюзию живого счастья, навсегда исчезнувшего из жизни. Что ждёт на родной земли, если не страдания по безвозвратному времени, грядущие бедствия на родине и сын, Александр, легко разорвавший по пустяку семейные узы?

Леонид склонил голову, смотря в лужицу под сапогами.

Следовательно, живёт только ради себя, а миру, обществу, целой вселенной наплевать, что станет с одним из многочисленных помещиков, Леонидом Сергеевичем Никифоровым; а быть может, помнит и ожидает на том свете - верном, отличном от Нового мира - одна Софья…

Погружённый в мрачные думы, Леонид блуждал и так вышел к разбитой среди деревьев и усеянной посетителями площадке.

Проходя и людей, и прочих существ за столиками, снаряжёнными зонтами, почти миновал кафе с широкой верандой, своим цветом словно впадавшей в эту гладкокаменную площадку.

<<Веди меня, пустынный житель,

Святой анахорет;

Близка желанная обитель;

Приветный вижу свет.

Устал я: тьма кругом густая;

Запал в глуши мой след;

Безбрежней, мнится, степь пустая,

Чем дале я вперед>>.

Леонид обернулся: рукой звал к себе молодой светловолосый красавец в очках и с чёрной-белой демонессой сбоку.

- Как здесь очутились, Леонид? Он сказал же не покидать трактира.

Лёня осторожно спросил:

- Ты из этих Джентльменов?

- Джентльмены? - Юноша обменялся недоумённым взглядом с не менее потерянной демонической подругой. - Ох, эти...

Он мотнул головой.

- Садитесь. Мы не эти бандиты.

Лёня присоединился, однако сел поодаль от них.

Демонесса вернулась к мороженому в стаканчике.

- Плешивый... то бишь - Вильгельм - знаком с вами?..

- Да, - ответил юноша (подруга молчала). - Голодны?

- Не очень...

- А кофе?

- ...не прочь.

Он протянул руку.

- Фёдор.

- Леонид.

После приветствия Фёдор ушёл в кафе.

- А вы?

Демонесса безынтересно взглянула на Лёню и продолжила лакомиться.

- Ясно...

Пришедший Фёдор поставил на стеклянный столик два стаканчика, чей инородный материал уже не волновал помещика.

Несколько глотков чёрного кофе успокоили разволнованный дух.

- Почему я здесь? - начал размышлять он о постороннем.

- Все спрашивают это, - поддержал беседу Фёдор. - Особенно в Новом мире. О нём рассказал Вильгельм?

- Нет, милая девица Фрэнки.

- Фрэнки?.. Зелёное худи, рыжие волосы, внешность как бы нарисованная..?

Демонесса невозмутимо толкнула ему в плечо.

- Да-да… простите, до этого ещё далеко.

Лёня окинул подозрительным взглядом его.

- Мне есть ещё чему удивляться?

- Всему время, Леонид Сергеевич.

Знакомые голоса послышались.

Он испуганно повернулся в сторону стенда: стояли двое мужчин в рубашках и видоизменённых кепи и пытались разобраться в карте парка.

- Показалось… - выдохнул Лёня. - Во что втянул этот Плешивый!

- Он как раз пытается решить эту проблему.

- Раз ступил на сею скользкую дорожку, с неё и не сойдёшь! - Лёня сообразил, что своим поведением может лишиться как доверия, так и помощи их. - А что, если придут?!

- У меня кулаки и смекалка.

- А барышня?

Добив мороженое, она щёлкнула пальцами: между ними пробежала искра.

- Действенно… но помилуй боже!

- Когда допьёте кофе, втроём незамедлительно идём в трактир <<На задворках у Рюттера>>

Девушка подвинулась к Фёдору и прошептала на ухо.

- Думаешь? - Тот обратился к Леониду: - Допивайте быстрее. Не хотите же увидеть Джентльменов?

Помещик залпом допил и стукнул стаканчиком о стол.

- Как будто есть выбор.

Фёдор рассмеялся.

- Он всегда есть!

Никифоров просидел за барной стойкой до самой ночи, слушая повседневный, монотонный разговор о светской жизни, устроенный Фёдором и хозяином трактира Оапеном между собой и посматривая то на Кэтеми, маленькую дочь последнего, чуть не сбившую Леонида тогда с ног, а сейчас заворожённо впитывавшую новую, необычную информацию из уст гостя, то на безучастную демонессу, посиживавшую в углу.

Отворились двери, и вошёл Плешивый, всё в том же наряде.

- Ну и заставил долго ждать! - воскликнул Фёдор, со смешком поглядев на собравшихся. - Что дальше, начальник?

Медленно подходя, он осматривал каждого.

- Ты, Милнеро, возвращаешься в свой родной мир. Вот список задач. Потрудись выполнить их в срок.

Леонид впервые услышал не набор слов, вроде знакомых <<Лёня! Лёня! Лёня!>>, а чёткую, гармоничную и даже умиротворённую речь.

- А я?

- Николаевич проводит её до общественного места призыва, затем направится в кафе <<Карасу>> и там будет ждать меня.

- Выдвигаемся..?

- Сейчас.

Фёдор откланялся ему и Леониду.

- Приятно было познакомиться, Леонид Никифоров!

Больше внимания он, конечно, уделил хозяину, с которым, как разобрал помещик, было много общего и дружеского, чем с ним, невольным скитальцем. Милнеро же устало взглянула на него и только под конец, когда выходили наружу, окинула лукавой улыбкой, значение которой так и померкло в памяти Никифорова.

Плешивый расстегнул альмавиву, достал из-за пазухи и отдал Кэтеми мешочек. Ребёнок открыл его, и, подпрыгивая от радости, перебирал геммы с изображениями разных людей и подбегал к отцу показывать подарок.

Отвлечённый на мгновение драгоценностями и щедростью беса, Леонид не заметил, как Плешивый подсел к нему (было несколько забавно видеть, как он взбирался на высокий стул).

- Значит, ты Вильгельм…

Плешивый не ответил и старался не смотреть в глаза помещику.

- И снова молчишь… Чем же я досадил тебя, что вытащил и поволок чёрт знает куда?

Выражение показалось неудачным, и Леонид тоже погрузился в тишину.

Тем временем Оапен усадил на колени радостную дочь и, улыбаясь, комментировал её возгласы и замечания.

- Ты обещал…

- Три места, я помню.

Плешивый спрыгнул.

- Там и решится.

- Что?.. - встревожился Лёня.

- Исход нашей прогулки.

Он открыл дверь и стал ждать.

Помещик внутренне взмолился.

Но это отдалось так тупо, что, посудил, давно привык к этой фантасмагории, и, набрав крохи смелости, отправился за ним.

IV Планетарий

В холодной ночи шли два человека, и ветреные порывы хлестали, словно мечами, по ним; прохожие - немногие люди, вышедшие по туманным прихотям бессонного рассудка в поздний час - издали встречали равнодушным взглядом и так же миновали, хотя единицы обращались к ним, но лишь интересной, сиюминутной оглядкой, и обратно погружались в свои тревожные видения; звёздные скопления сливались в истоки и дельты рек, потом озёра, океаны, моря - и, наконец, в бескрайнее пространство космоса.

Прошли мост, безымянные улицы, коротали путь парками, переулками.

Огромный купол блистал в сине-голубом свете двух Лун - малой и большой. Просвечивались и облака, тесными толпами наплывавшие друг на друга. Круглая площадка, озаряемая помимо лика небесных гигантов белёсым сосредоточенным пламенем фонарных поводырей, вмещала в свои пределы поражённое великой, гениальной идеей лицо. Волновался по ту сторону протяжённого побережья океан, чьё серебристое тело вдали рассекали судна, подавая о своём существовании ничтожно крошечным, да ярким свечением навигационных огней.

- Нужно отойти. Будь здесь.

- Опять? Куда теперь намылился?!

Идя к сооружениям, поставленным возле ступеней к сферическому зданию с куполом, Плешивый бросил:

- В клозет!

Леонид нехотя улыбнулся, однако плеск вернул к прежним размышлениям.

Он заглянул за блоки, тянущиеся вдоль всего мыса: беспокойные воды собирались и бились о стены, гневно отдалялись и сызнова повторяли вековечный, но верный процесс - стачивать неприступную материю. И стремятся к такой одной-единственной цели, не ведая зачем, с каких пор... вот и вся их жизнь.

Сердце Леонида сжалось: ощутил давно подзабытое чувство тоски.

Она сползала по всему телу, всем органам, заполняя сосуды, вгрызаясь в ткань, и рассудок подавал тщетно тревогу, но все отделы, цехи, работники организма уже утонули.

<<Демоны... с ними тут обходятся как с людьми... Неужто Фёдор правду говорил, что они не сжирают детей и не мучают человеческий род (ещё пошутил, что люди сами с собой это делают), а тоже погрязли в том быте, тех проблемах и мелочах, что и всякий человек… с ангелами также. - Леонид усмехнулся: - Архангел Гавриил нянчит ребёнка, в то время как Ехидна готовит ужин для них. Садик, вид на море, деревянный домик... эхе... смешно>>.

Ужас пробирался к Рассудку, та заколотила двери и окна дома Сознания и в углу сидела беспомощная.

<<Понтий Пилат сидит с Иисусом и пьёт с ним чай. Ничего не было: ни предательства Иудея, ни суда, ни казни... ничего: только встреча с другом в городе Эдеме>>.

Леонид влез на поручни, опираясь о толстую колонну с символическим орнаментом.

<<Русалки плещутся в речке... юноши из деревни купаются с ними... общаются: как дивна эта ночь, безупречно лунное сияние, и морские девы, вместе восхищаясь, предаются утехам>>.

Он свесил ноги над волнами.

<<Софья...>>

И остолбенел.

<<Софья... ты, получается, бессмертна: ты умерла в моём мире, но жива в этом... смерть больше не властна над тобой: твоя сущность распростирается во всевозможных мирах, воплощается во всякой форме, доказывая неопровержимо извечную суть душевного наследия - вознесение в вечность! - Лёня обратил взор на противоположный, освещённый дальний берег залива: - Ты будешь здесь такой же, как там, в моём мире? Ты вспомнишь своего Лёню?.. Да?..>>

Одно движение - и воды потянут к прекрасным снам.

Плешивый стоял рядом и настороженно смотрел на него.

- Не собирался я прыгать, Вильгельм: хандра накатила да отпустила… Пойдём: покажешь остальные прелести этого чокнутого мира.

Когда пересекли площадь, Леонид оглянулся и поинтересовался, кто изображён на плитках.

- Вальтер Бауэрсфельд… изобретатель первой модели аппарата по проекции звёздного неба, а далее и вселенной. - Одна из громадных дверей в здание была приотворена. - Тридцать лет - и, скорее всего, появился бы и у тебя.

В вестибюле приветствовали два человека у ряда касс - сотрудник и начальник охраны.

Плешивый показал билеты.

- Повезло: в 3-м зале мало людей, и вольнее дышится, - бодрым, высоким голосом приметил зрелый блондин.

- Сеанс длится два часа, атерины…

- Атерины?

Лёня перепугался, что выдал себя.

- А, вы приезжий! - Староватый билетёр пометил бумажные пропуска. - В Атесве недавно, полагается?..

- Можно посмотреть паспорта?

Добродушие начальника охраны сменилось подозрением.

Плешивый достал из кармана пару небольших квадратных документов.

- Временное оформление? - Блондин присматривался. - Вы, значит, Диакож, а товарищ по правую руку - Акакий?

<<С чем бес не шутит!>> - обрушился Никифоров всеми мыслями на Плешивого.

Тот до сих пор раздумывал над гостями.

- Хм, ладно. Проходите.

Начальник охраны и билетёр вернулись к прерванному разговору.

<<Что же ты хочешь показать? - опять задумался Никифоров. - Что всякая мысль в Новомире материальна? Бесконечное множество существ из нашей головы теперь вживую бродят здесь? Бродят тут Софьи, бродят тут... Леониды. Бродят и кошмары, и грёзы?..>>

Коридоры, устланные красным ковром и обитые по стенам тканью в печальных тонах, мнилось, не заканчивались.

Свет постепенно тускнел; пространство обрастало углами и вскоре обратилось в октагон.

Плешивый открыл переливавшие, словно океан, всей палитрой цветов широкие двери.

- Что это за место, Вильгельм?

Вслед за ним Леонид пугливо зашёл в полутёмный зал.

- Планетарий.

- Это как?

- Место, где показывают космос.

Леонид дерзнул усмехнуться:

- В древности первобытные устраивали в ясную ночь игры с тенями на пещерных стенах; малый род их мог выглянуть из скальных недр и лицезреть бескрайнее небо, во тьме которого, ярко сверкая, горели чьи-то далёкие белые костры.

Никифоров проходил между рядами сидений, оглядывая малолюдное помещение и чёрный небосвод - купол.

Они разместились в удобных креслах.

- И чего ждём?

Бес кивнул вверх.

Слабый свет по углам молниеносно исчез. Кромешную мглу рассеяли огни, загорев нитями и образуя поуровневые круги.

Рассыпались ворохом кометы.

- Ты воевал?

Никифоров на мгновение потерялся.

- ... нет, миновало: отец разве что участвовал в Отечественной, а по окончании вышел адъютантом.

Плешивый молчал, сложив пальцы полузамком и опёршись о подлокотники.

- А помнишь мать?

Леонид нахмурился.

- Смутно... она пропала, когда мне было десять лет. В ведомстве сослались на возможное утопление: поблизости от нашей усадьбы в разгар лета болота становятся поистине гиблым местом... До какого-то момента я всё верил, что она вернётся, а этого не происходило.

Красный карлик надвигался, озаряя ослепляющей и взрывающейся алостью.

- На той планете, Эслайо, я участвовал в кровопролитных сражениях, и за время страданий и ничтожных мгновений покоя стал почти не различать свет и мрак, добро и зло - только всепроникающий шум, разноголосье одной силы над другой. Не знаю, выполнял волю кого именно и верно ли, но не вызывало сомнений: там, за покрытыми снежным слоем горами, лежали погребённые бездыханные тела, разрушенные дома и глядела скорбно обезображенная земля. С тех пор, как меня забрали от матери с отцом и я скитался, бездомный юнец, в поисках пути домой, не раз попадались жертвы и счастливчики сторон жизни, да им и себе я всё казался нечто вроде середины - долгим привалом перед нескончаемой дорогой вдаль.

Возвышалась величественно экзопланета: перламутрово-сизые волны незримо неслись, образуя грандиозный океан жизни - внедро природного могущества.

- Когда наконец добрался до дома, ждали одни могилы. В городе, куда перебрались мать и отец после захвата его мира, произошёл обстрел со стороны врага, не отступавшего от изгоев, предателей отчизны, и их задело.

На смену планеты безмятежно блистали пёстрые туманности.

Леонид помолчал.

- Знаешь, Вильгельм, хоть и не родны по происхождению, виду, а сближает наше общее горе...

Он ответил на грустный взгляд помещика смиренной улыбкой.

- А кто были твои родители? - поинтересовался Леонид.

- Отец происходил из бедного рода углумов, работал кузнецом, после же одной провальной кампании нашей страны выбился в люди: собственное поместье, должность начальника управления и при странных обстоятельствах Оари, моя мать.

- Странных?

- Местные нашли её растерянной, с чуждой тем краям внешностью, без гражданства, и отец не столько по зову сердца, сколько по долгу совести выручил бедную молодую женщину.

От трагичной истории Плешивого помещик настолько расчувствовался, что приобнял его и стал причитать дрожащим голосом: <<Такова жизнь, эта злая судьбина, бесёнок!>>

- Оари... необычное имя!

- Оно новое, а старое - Татьяна Анатольевна Никифоровна.

Леонид остолбенел; глаза, полные сочувствия, вперились в спинку переднего кресла.

- Нет. - Он отпрянул. - Нет! - В момент, когда помещик громко взмолился, аккреционный диск одной из звёзд стягивал яро частицы вокруг. - Это... это... я отказываюсь верить!

Плешивый поднялся и лёгким движением вынул из кармана альмавивы и показал маленькую фотографию.

Статный, высокий мужчина улыбается (приятна физиономия, несмотря на козлино-волчьи черты, выраженные в ногах и руках) и одет в строгий чиновничий костюм с нашитыми на груди длинноугольными бляшками и медалями; фигуристая, красивая женщина, чей взгляд не выделился из ряда счастливых в замужестве и довольных семейным положением девиц, - в белое платье с веерным подолом и широкополую шляпу с пером.

Помещик переводил взгляд с фотографии на Плешивого.

Столкнулись в вышине планеты, и взрыв, вблизи поистине королевский, колоссальный, а из космической дали крохотнейший, микроскопический, залил всё бешеным огнём и отбросил насыщенные тени рядов сидений, пола, круглых стен, в том числе и силуэт старика в шинели, закричавшего в слепом гневе перед безгласным коротышкой в альмавиве.

V Прощание

- ...Дёргаешь скрытый рычаг - перемещаешься, координаты - их порядок можете посмотреть в этой книжечке - загораются на той строке; а чтобы набрать их, то нажимаешь по этим кнопкам, раскладку которых можешь поменять с букв на цифры и так и сяк.

Вильгельм указал на отдельную кнопочку над остальными.

- И ещё, - добавил важно он, - как только окажешься дома, рядом с дизи-антенной - это такие антенны, благодаря которым триггеры находят пункт назначения -, деактивируй её, если решился всё-таки не посещать Новомир.

Леонид молчал.

За окнами комнаты проехала большая машина, изрезанная огнистыми лентами.

- Уверен.

Вильгельм смиренно вздохнул:

- Как скажешь, Лёня.

По иллюстрированному справочнику он показал процесс деактивации триггер-станции.

- Запомнил?

Леонид хмыкнул и отвёл задумчивый взгляд в сторону.

- Тогда приступаем.

Он поднялся с кровати и взял стоявший на полу чемодан.

Вильгельм спохватился и поднёс вещь.

- Что это?

В его руках оказался тонкий футлярчик.

- Было приятно познакомиться.

Вильгельм пожал ему руку.

Леонид не понял, испытывал ли он к нему неприязнь или же единодушно принял как факт его решение.

Помещик неуверенно потянулся к рычажку, о чём-то мимолётном подумал и, взял волю в кулак, дёрнул.

Тишина комнаты сменилась пением птиц и запевами ветра.

Не веря в такой миг возвращения обратно на домой, Леонид вышел из чащи, щуря от яркого, утреннего света, огляделся и понял, что находится в Петербурге, только двумя кварталами дальше от своей квартиры, совсем неподалёку от места работы.

Вне себя от радости, что вновь слышит родной язык, стук лошадиных копыт, а не почти бесшумных колёс тех машин; видит знакомые очертания города, развилки и улицы его и старый, привычный стиль одежды, - вне себя от радости, Леонид окликнул проезжавшего мимо извозчика в санях. Взобравшись и окинув пассажиров - одних купцов - взглядом на грани помешательства, Леонид не переставал улыбаться и созерцать мощённую дорогу, облачное небо и блаженно внимать хрусту снега, скрипу деревянных колёс да восклицаниям каких-то молодых дворянских ребят.

Как началась быстро и заполонила собой весь разум нега, так и наступила и объяла тоска.

Леонид опустил голову: с виду обыкновенный чемодан служил настоящим устройством по переходу между мирами, но тяготило больше не нахождение его в руках коллежского секретаря из другого времени, пространства, а тот, кто отдал этот аппарат.

Лицо Плешивого - те же неизменные козлино-волчьи черты - выражало в момент, когда помещик принял решение, не скоротечную грусть, какую вызывают обычно отъезды от дальних родственников и обещание вскоре снова их навестить, а настоящую боль разлуки, страдание от которой тем невыносимее, чем глубже вбивалась истина окончательной потери и навечного отрыва друг от друга.

Помещик заплатил и сошёл с саней.

Убранный от снега подъезд ничего не вселял, кроме пустых воспоминаний о блужданиях одинокого барина в настоящем и частых уходах в счастливое, ясное прошлое.

Навстречу вышел дворник.

- О, Леонид Сергеич! Давненько вас не видывал!

Леонид не ответил и вошёл в дом.

<<Экая хандра в башке у сударя?>> - поинтересовался тот, сплюнул и принялся выгребать оставшиеся горки снега.

На стук в квартиру открыла Агафья.

- Боже милостивый… мама ро́дная!..

Агафья чуть не забилась в истерике, зовя бога, святых и тщетно выгоняя <<духа бесплотного!>> метлой.

- Да успокойся, Агафья!

Никифоров привёл её в чувства и на ходу выдумал причину отсутствия барина, в убедительность которой едва поверила, однако - в глубине души за неё уже решил рассудок - предпочла безумной правде логическую, бессомненную и, главное, основанную на вере догму.

Она готовила еду, причитая: <<Ну и слава богу, что вернулись! Два дня понапрасну мучилась!>> и <<Одна соседка зуб на нас точит! Всё хотела натравить своих шавок на вас, сударь!>> - пока Леонид пребывал за столом, в тесной кухне, в подавленном расположении духа. После того же, как он поел (Агафья наконец уверовала в Догму, когда в ответ на её просьбу он ещё раз рассказал ложь под видом правды), набросилась такая печаль, что помещик до конца дня лежал в кровати и предавался, в перерывах между снами, тёмным мыслям.

Новый мир мерещился как грёза или кошмар, и по прошествии этих видений обнаруживаешь себя в том же мире, где и заснул; лёгкая печаль нависает не оттого, что представленные события не имели места в действительности, а от самого появления их - невозможного, пограничного между знанием и неведением, осязаемого в каждой детали настолько, насколько это возможно в существующей реальности. Леонид понимал, что тут, в гадюшнике под названием квартира номер 10, нет для него движения: мир и окружающие побудят к свершениям, относящимся только к прикладному характеру. Он вращается по кругу рутинных и хозяйственных поручений, сплошь насущных дел, и даже если он вырвется из этой жизни, неужто сил хватит на самостоятельное обустройство новой? Он немощен и по воле, и телу; знания сводимы лишь к теориям; подвига, что перевернёт всю его реальность, разбив оковы прошлого, и унесёт на поприще поиска себя и места в круговерти вселенной, вряд ли изойдёт из разодранной души Никифорова.

К вечеру, разливавшему пасмурные цвета по городу, он оделся и вымолвил у выхода Агафье:

- Съезжу-ка на работу… гляну, сколько дел на меня свалили за эти два дня.

Агафья провожала его до улицы, затем рысью прибежала обратно в квартиру и распахнула дверь барина: что она там собиралась обнаружить, одному богу известно. Письменный стол, и сундуки у стены, и неубранная кровать так и остались нетронутыми.

Впрочем, подметила она, барин вышел с чемоданом, коего, кажется, не наблюдала у него до исчезновения.

Вечер также опустился на тот мир, который не так давно покинул Леонид.

Потребовалось около двух часов, чтобы найти трактир <<У Рютте>>. (Его откинуло совсем далеко, и парк, на который случайно наткнулся во время хождений, стал единственной верной путеводной звездой.)

Внутри никого не оказалось: безлюдность и чистота мебели почему-то навеивали вместе с унынием тревогу.

Он обошёл комнаты - та же пустотность.

Поднимаясь по лестнице, Леонид (сам не зная зачем) приметил странные, словно неродные звуки, которые она прежде не такие издавала.

Комната с Плешивым была закрыта.

Леонид обдумал речь:

<<И что сказать?.. Наверное, прости, Вильгельм, что бросил: данный факт, что ты мой сводный брат, в особенности по бесовской крови, не каждый осмыслит и примет… Но я это сделал! Точно! Так и скажу: я понял, что Новый мир хоть и безумен для меня, но, по сути, шанс на восстановление после утраты всего счастья… моей Софии… Мы с тобой не похожи, знаю, однако я чувствую: ты так же бродишь, как и я, в поисках прибежища от невзгод… того, кто, будучи верным товарищем на протяжении невероятных странствий, поддержит и согреет, казалось мне утраченной, мыслью - рядом душа, связанная не столько родными узами, сколько общим желанием двигаться вместе вперёд, прочь от мглы минувшего и, в конце концов, найти собственный дом надежд и будущего>>.

Довольный этой речью, он чутка похвалился и открыл дверь.

Бес лежал в кровати, накрытый одеялом и подушкой с пятном крови, руки безвольно свисали. Тумбочка, изголовье и часть стены были испещрены мелкой россыпью алых точек.

Никифоров свалился на пол и прижал голову к полу.

Невыносимая остановка и тишина, от которых убежал, нагрянули и полностью связали сознание.

Быстрый топот пронёсся в коридоре.

В страхе и со слезами на лице помещик обречённо повернулся: в дверях появился Фёдор с ремингтоном 51.

Он оглядел комнату.

- Ну как же так! - И опрокинул ударом ноги деревянный столик.

На шум и выкрики подбежал Оапен.

Он увидел плачущего на полу барина да срывающего злобу на предметы подпольного товарища беса.

VI Завет

На рассвете, когда глубокая ночь покрывалась в небе пламенным блеском грядущего дня, светло-серую карету с торжественным орнаментом тянули запряжённые лошади, устало шагая и беглым взглядом окидывая сонную, безлюдную улицу.

- Chèri*, почему мы отправились в такую рань?

*Милый с фр.

- Отец уходит спозаранку в учреждение и там пропадает на целый день; не перехватим - не выгорит.

Не менее роскошно, чем двойка лошадей, наряжена была возлюбленная: душегрея, инкрустированная самоцветами меховая шапка, покрашенная в аквамариновый цвет муфта, замысловатый ток и леопардовая шуба, под которой было сокрыто изящное платье с рюшем.

Саша закончил же свою простую одёжную композицию - доха с унтами (подарки от друзей) - накинув малахай.

- Ждёшь в карете.

- Прямо охота встречаться с твоим отцом.

Кучер застопорил транспорт, и Саша спустился и прошёлся по усеянному слякотью подъезду.

В глубине дома, из приоткрытой двери хозяйственной комнаты, виднелся престарелый дворник, на стуле гревшийся возле печи.

На третьем этаже Саша нашёл в предрассветном мраке, который сгоняла одна-единственная зажжённая лампа, квартиру отца.

От стука отворилась дверь.

Он насторожился и не спеша оглянул прихожую.

- Агафья?

Внимала тишина, да изредка постанывали, волочась по наружности дома, ветры.

Саша обошёл комнаты и остановился в спальне отца.

На столе лежало свёрнутое письмо.

<<Обращаюсь к своему сыну, Александру Леонидовичу Никифорову, разъяснить пункты, касающиеся наших обеих раздельных жизней.

1) Моё имение, в том числе и квартира, в твоём распоряжении. Съездил к знакомому, переписал завещание, только учти: Агафье отдал последние деньги - бог знает, как поступит, лишь благолепет да слёзы служили ответом, - то есть, как ты понял, крестьян распустил. Ну как сказать, крепостных с имения передал соседу с куда более хорошим посевом, чем мой бесплодный (не серчай: после отмены подушной подати дохода и так мало);

2) Не ищи меня - бесполезно. Лучше считай, что отправился на тот свет - странный, тревожный и едва мыслимый. Жене и племянникам скажи, что я уехал в Швейцарию гостить у друга (или соври как-нибудь реалистичнее: оба знаем, что и ты, и я хороши в недомолвках и россказнях). Мариночке и Димочке как знак прощения оставил разные драгоценные, искусно вырезанные игрушки (они в сундуке в углу спальни);

3) Будем честны: друг друга не понимали, а после смерти Софии так и отдалились. Ты жил своей жизнью, я - собственной: жалкой, бедной, никчёмной. Бывали моменты, будто смотрели душа в душу, но они оказывались разочаровывающим обманом отчаянного сердца. Когда писал этот пункт, то вспоминал ту болезненную ночь перед Новым годом: племянники красуются в красивых нарядах перед матерью, восторженно вертят в руках подарки, а я и ты ссоримся на балконе. Такой же холод, как и в тот день, когда умерла София, и то самое состояние - отрешённость - овладевали мной, когда мой сын Александр, вместо поздравлений и тёплого приветствия, одарил предложениями деляги и худосочным тоном равнодушного барыги. Хотя ба одна искра души, но нет, продолжал напирать. <<Забирай мой чёртов подарок в прихожей, торгаш, и более не смей разговаривать со мной!>> - таковы были мои последние слова, и после десять с лишком лет молчания. Право, много размышлял о нас, однако без толку. И вот произошло кое-какое событие. Для тебя это бред. Бред некогда больного старика. Я встретил брата - чуждого, далёкого, совсем не похожего. Тем не менее в нём было то, что не встречал ни у тебя, ни у твоей жены, ни у знакомых, ни у оставшихся друзей, - близость. Это самое блаженное чувство, когда другой желает проникнуться тобой и видит в тебе родную душу. Может быть, ты когда-нибудь поймёшь. И как больно находить и терять это счастье! Я прощаю тебя. И извиняюсь, что не сберёг твоей матери и лишил того будущего с ней, в котором, наверное, ты был бы так больше похож на неё и так меньше на меня.

Засим откланиваюсь, барин Леонид Сергеевич Никифоров>>.

Письмо навеяло задумчивость, и, уходя с <<заветом>> отца, Саша и не заметил, как выбрался из дома и улица просыпалась и загоралась проблесками рассвета, вырывавшимися из рассеянной пелены облаков.

- Сашенька, что за désarroi* на личике?

*Расстройство

Он молча закрыл дверь кареты и, глянув утомлённо на Варвару, обратился к кучеру:

- В Департамент полиции, Серёжа.

- Но!

Фыркнули лошади, и транспорт двинулся.

- В полицию? А как же твоё предприятие с отцом?

Он промолчал.

Карета проезжала консерваторию; чуткий слух Саши уловил смутно доносящуюся херувимскую песню Чайковского.

Смотря томно на проходящие кварталы, он до конца пути терпел чувство, как нечто оторвалось внутри и развеялось в слабых наплывах притупленных эмоций.

Предстал его отец, ступающий по снежному полю. Прикрывают облака-гиганты небеса, затмевая часть их могучего простора от солнечных дланей. Шум дикого ветра и живого громкого снежного хруста. Сперва видима только спина старика в шинели, но вот оборачивается и видится: в руках в лежит нечто завёрнутое в мешок, а при рассмотрении оказывается некто.

Взгляд Никифорова сосредоточен и так скрывает проступающую слезами печаль.

Он доходит до четы берёз, что выглядит, несмотря на унылое одиночество в поле, счастливой. Вздымается, блестя, жемчужная россыпь и в одно мгновение, мерещится, складывается в девическую фигуру. Склонились сосны вдали и распустили груз холодного времени, и пронёсся он длинным хвостом над Леонидом, хлеща по нему и тому телу. Какие-то силуэты то города, то людей, то невообразимых созданий кружили звёздами. Стихло. Никифоров замедлился, опустился на колени и обречённо сгорбился. Загремело - не то в поле, не то в небосклоне -, и расходятся облака: является око, с чудной синевой в зрачке, и обращается на отца Саши, и вроде как парит за ним, вперяющим, какой-то массивный длинный объект.

- Куда смотришь, ошалелый!?

Кучер присвистнул: какой-то мужик с обозом чуть не пал под копыта лошадей. Освистанный, он подобрал и вернул к остальным уроненные товары и продолжил юдоль по городу (а возможно, затем по селу).

- Департамент близок, Александр Леонидович!

Видение исчезло.

На тревожный взгляд жены он ответил:

- Сделаю, и поедем домой.

- А как же имение?

- Сам съезжу... а ты будь с детьми.

За окошком выглядывала из-за угла Зимняя канавка.

<<И задремал же я!..>> - изумился убежавшим часам и причудливым снам Саша.