Сталелик

Глава 1. Сталелик и змей

Быль первая

Из-за речки Железной, из-за холмов кованых, из-за тех ли кузниц, что дымом дышат, выезжал на добром коне могучий Сталелик. Стальная грудь, железная воля, сердце — горячая крица, горячее горна отцовской кузницы.

Быстро рос Сталелик, что не час, то аршин к росту. Мать его — глина сырая, а отец — молот тяжёлый. А назвал его кузнец Палек-мастер, ибо он не от плоти, а от искры, что выскочила из наковальни в полночь, когда ковал Палек плуг для пахаря бедного.

Искра та упала в снежный сугроб, прошла сквозь него, сквозь землю, до самого камня, и от камня-якоря поднялся младец — румяный, крикливый, глаза как угли живые, а руки уже молот держат.

Положил кузнец младенца на наковальню — не плачет, не боится, только улыбается. Трижды ударил по нему молотом: первый удар — стал он крепче камня, второй — гибче ивы, третий удар — стал светлее злата.

Нарёк его Палек именем Сталелик, ибо сталь он и лихость богатырская. А когда подрос Сталелик, стал Палек его учить: не грамоте — делу. Показал ему, как руду в горне плавить, как меха раздувать, как клещами раскалённый кусок из огня таскать и как молотом бить — не спеша, но сильно. Три зимы учился Сталелик. Первую зиму — только дрова носил да меха качал. Вторую — молот держал, а Палек направлял. Третью — сам ковал, сам закаливал, сам на воду клал: зашипит полоса — значит, добрая сталь вышла.

Вырос Сталелик — пять саженей в плечах, ступнёй в землю вдавливается по колено, а дыханием так, что реки вспять текут. Голос у него как звон молота: как крикнет — ставни в окнах дрожат, собаки лают, а куры молчат.

Конь его Валко, из домны выкован, копыта у него чугунные, грива — искры, хвост дымящийся. Скачет, а за ним след медный. На ходу не устаёт, не ест овса — ест уголь древесный, пьёт не воду, а масло льняное. Поит его Сталелик раз в неделю, а тот и доволен. Станет конь на дыбы — земля трескается, а в трещинах руда проступает — добрая, богатая, первосортная.

Раз пришла весть в Устюжну-град: встал на лесах Змей Полоз, семи голов от роду, крыльев двенадцати. Из пасти — не огонь, а ржа рыжая. Где дышит — железо течёт, где глянет — сталь в крошево, а где ляжет — земля чернь бесплодная, да камень.

Шёл Полоз от тихих болот, от грив пушистых, где руда гнилая в земле гниёт без счёту. Пожрал он уже три деревни железных — Воронино, Завражье и Колодню. Народ разбежался, кузницы стоят холодные, молоты на земле ржавеют. А Полоз дальше ползёт, на Устюжну нацелился, ибо знал: в Устюжне железа больше, чем во всём крае.

Ужаснулся народ, к Сталелику кинулся: «Сталелик-богатырь! Змей Полоз идёт! Украти змея лютого! Спаси град — Устюжну Железную!» — и на колени пали.

Сталелик сердце своё ещё пуще разгорячил — пошёл в кузницу, где кован был. Не стал сразу на коня садиться, не стал доспех надевать — стал думать. Думал день, думал ночь. Наутро второго дня поднялся и сказал: «Силой змея не взять — он силу ест. Мечом не взять — меч ржавеет. Огнём не взять — огонь и есть железо плавит. Взять его тем, чего он не ест, чего боится, — правдой».

Три дня ковал, три ночи не спал. Выковал он не меч и не копьё, а выковал он зеркало стальное, все три силы сильные туда влил: первую — от искры, что его породила, вторую — от воды Железной реки, а третью — от слова живого человеческого. А слово живое дала ему старуха Куреваниха, сто двадцать лет от роду, что помнила ещё, как первый кузнец в Устюжне горн затопил. Сказала она ему: «Ты, Сталелик, скажи зеркалу, что ты есть. Не кто ты — а что ты. Ибо змей не знает, что он есть, а пока не знает — не может ни жить, ни умереть». И Сталелик сказал зеркалу три слова: «Искра. Сталь. Правда». И отразились те слова в стали — и заблестело зеркало так, что ночь стала как день.

И понёс он зеркало на змея Полоза. Сел на Валко-коня, выехал за ворота, а народ смотрит — молчит, только молоты в кузнях стучат, будто сердце бьётся.

Вышел змей — затмил полнеба, крылья ржавые скрежещут, глаза мёртвым светом горят. Дыхнул он на Сталелика — пошла ржа по доспеху, по рукавам, по лицу — Сталелик стоит. Дыхнул второй раз — конь его Валко-меч заискрил, заискрил да устоял, потому что из домны он, а не из простой стали.

— Что ж ты, змей, ржавчиной дышишь? Я от ржи не погибну — от искры рождён! А ржа — это только стали радость, а я молодой, мне и тысяча лет — как утро!

И поднял он зеркало стальное перед собой. Увидел змей собственное отражение — и обомлел: не себя увидел, а увидел он в зеркале ржавый прут, тонкий, гнилой, никчёмный, что был когда-то сталью, но время и сырость его состарили.

Понял Змей Полоз, что он и есть — не сила, а ржа на стали. И чем больше он ест железа, тем слабее становится, потому что ест он себя. Ржа — не враг стали, ржа — это сталь, что себя забыла. А кто себя забыл — тот не живёт, а гниёт.

Рухнул Полоз от правды. Семь голов ударились о землю — и загремело, как семь колоколов церковных разом. А где упал он — поднялась руда богатая, и стали на том месте копать железо, и ковать из него — плуги, и мечи, и замки, и подковы годные. А из костей его — наковальни народилися, из зубов — клещи кузнечные, из чешуи — латы прочные. И пошла молва, что нет в том железе изъяна, потому что из правды выковано.

Повесил Сталелик в кузнице отцовской зеркало. Кто в него посмотрит — увидит не лицо своё, а увидит, из чего он сделан. Что его ржавчина, а что сталь. Вот так. Не сила ломает ржавчину — а правда о том, чем ты был, когда был настоящим.

А Сталелик после того подвига не зазнался, не сел в горнице почивать. Снял доспех, повесил молот на стену и стал ковать. Ковал плуги для пахарей, косы для жнецов, замки для амбаров, подковы для коней. А если кто приходил с бедой — выслушал, помог и за себя не просил. Не войной был славен, а тем, что после войны — ковать не разучился.

Глава 2. Сталелик и Воронец Толстоножковый

Сказывают, а может, и привирают, — было это или не было, а в Устюжне так говорят.

После того как Сталелик Змея‑Полоза одолел и зеркало в кузнице повесил, стал он жить тихо — ковал да ковал. Молот стучит, искры летят, народ довольный. Тихо — да ненадолго.

Потому что объявился в окрестных лесах Воронец.

А кто такой Воронец — никто толком сказать не мог. Одни говорили — дух лесной, другие — птица, третьи — ни то ни сё, а третье. Сам он себя называл Воронцом Толстоножковым, а больше от него ничего и не добьёшься.

Росту он был невысокого — по пояс Сталелику, зато в обхвате — бочка. Ноги у него были толстые, короткие, ярко‑красные, будто два песта кровавых в землю воткнули. А ступал он тяжело — где пройдёт, там яма, а в яме — вода ключом бьёт. Потому и прозвали — Толстоножков.

Голова у него — тёмная, круглая, и вся она в глазах. Не два глаза, как у людей, а десятки — белые, круглые, как жемчуг, а в центре каждого — точка чёрная, зрачок, что булавочный прокол. Глаза те — не простые: одни — на лице, другие — на плечах, на руках, на груди — везде. Не мигают. Не спят. Смотрят. Все сразу. В одну точку и во все стороны разом. Кто в те глаза заглянет — спотыкается, сердце ёкает, ноги слабеют, усыпляется человек. Не от страха — а от яду, что в глазах тех живёт. Сталелик‑то от искры рождён, искре яд не страшен. А простой человек — запнётся, сядет, а там и сердце замедлится, и сон накатит, и не проснётся, может.

Потому и боялся народ Воронца — не за силу, а за глаза. Где пройдёт — люди спят, скот спит, даже трава никнет. Не от злости — от натуры. Как ржа ест железо, так глаза Воронца усыпляют живое. Не может он иначе — ядовит он весь, от макушки до толстых пят. Все части его — и руки, и ноги, и дыхание, и взгляд — всё несёт сон, покой да остановку.

А руки у него — крылья. Или не крылья, а рукава широкие, чёрные, долгие, до самой земли. Машет — ветер поднимается, листья кружатся, мелкий скот шарахается. Но летать — не летает. Тяжёл больно. Подпрыгнет на своих толстоножках, помашет — и снова вниз, бухнет, земля дрожит. Крылья у него — для ветра, а не для полёта.

Голос — хриплый, низкий, будто в пустой домне гудит. Когда говорит — из всех глаз сразу слёзы текут, белые, густые, как ягодный сок. А упадёт слеза на землю — трава на том месте чернеет и спит до весны.

И вот стал Воронец у Устюжны объявляться. Не со злом пришёл — а с делом. Пришёл он, стало быть, к Сталелику и говорит голосом своим доменным:

— Сталелик! Я, Воронец Толстоножков, из‑за Тихих болот, из‑за Моховых топей, где руда в трясине лежит и никому не даётся. Пришёл к тебе — не драться, а торговать. У тебя — кузница, у меня — товар. А товар у меня — руда болотная, мокрая, тяжёлая, в ней железа вдвое против сухопутной. Да только не могу я её один таскать — ноги толстые, а рук нет, одни крылья. Крыльями руду не натащишь. А ты выкуешь мне руки — железные, — и я тебе руду буду возить обозами. Согласен?

Сталелик посмотрел на него — на ноги красные толстые, на крылья чёрные, на глаза белые, немигающие, десятки зрачков чёрных — и не ёкнуло сердце. От искры рождён — яду не боится. И сказал:

— А не врёшь ли, Воронец? Может, ты змеиный родич? Полоз‑то тоже из болот вышел.

— Какой я змеиный! — обиделся Воронец. — Я — растение, а не тварь. Где расту — там всё спит. Такова природа моя. Но руду я ношу верно. А руда — она спит в болоте, ждёт, когда разбудят. Я потому её и чую, что сам — сон. Сон сон и видит.

Сталелик подумал и сказал:

— Ладно. Покажи руду — тогда и руки ковать буду.

Повёл Воронец Сталелика за собой — через лес, через овраг, через моховое болото. Идут два богатыря — а за ними тропа двойная, глубокая. Только там, где Сталелик прошёл — земля продавилась, а где Воронец — земля и трава ещё ниже продавилась, да и почернела углём потухшим. Птицы замолкали, когда Воронец мимо шёл. Не от страха — от яду, что в глазах его жил. Но птицы к нему подлетали близко. Им яд не страшен. Они им питались и разносили семена его по лесам. Воронец для птиц — кормилец.

Привёл Воронец к трясине. А в трясине — руда. Тёмная, тяжёлая, мокрая. Потянул Сталелик кусок, а он как кирпич, только тяжелее. Понюхал — пахнет железом и торфом. Лизнул — вкус медный, крепкий. Понял Сталелик — руда добрая, болотная, первой пробы.

— Ладно, — сказал Сталелик. — Будет тебе руки. Приходи в кузницу через три дня.

Три дня ковал Сталелик, три ночи не спал. Ковал руки Воронцу — не простые. Пальцы — из прутов железных, ладони — из листов толстых, на ладонях шипы мелкие. А на запястьях — замки‑обручи, чтоб руки к крыльям крепились, не отваливались. И всек в те руки Сталелик искру свою — малую, но живую, чтобы руки были не мёртвые, а послушные.

А ещё выковал он Воронцу повязку — железный обруч с тёмной тканью, чтобы глаза те белые прикрыть. Не все — оставил два, что на лице, чтобы видеть мог. А остальные — закрыл. Ибо сказал Сталелик:

— Ты, Воронец, не виноват, что глаза твои ядовиты. Но народ от них спит. Два глаза оставлю — хватит. Остальные — прикрою. А когда мне понадобятся — сниму повязку, и ты всё увидишь, всё разглядишь. Глаза у тебя — что сторожа: пока не кликнешь, пусть спят.

Пришёл Воронец на третий день. Сталелик облочил ему руки к крыльям — крылья стали рукавами, а из рукавов — руки, железные, цепкие, сильные. Повязку надел — глаза на плечах, на груди, на руках закрылись, потухли, будто черничины в темноте. Остались два — на лице — белые, с чёрным зрачком, смотрят, моргают. На человека стал похож — издали.

Воронец схватил новыми руками кусок руды — держит! Сжал — не роняет! Обрадовался Воронец, замахал новыми руками — а от ветра, что от крыльев‑рукавов поднялся, в кузнице все угли раздулись, меха сами заработали, молот сам застучал.

— Ого! — сказал Сталелик. — Ты, Воронец, не только руду таскать можешь. Ты мне вместо мехов сгодишься — будешь дуть, горн раздувать. А я ковать стану.

И стали они работать вдвоём.

Воронец Толстоножков таскал руду из болота — возами, телегами, на себе. Ноги толстые, да сильные — унесёт пять пудов за раз, не запыхается. А как принесёт — садится у горна, машет крыльями‑рукавами, горн ревёт, угли белые, жар такой, что стены кузницы краснеют. Сталелик молотом бьёт — а Воронец крыльями дует. Вместо мехов — богатырь‑растение. А руками железными — руду в горн подбрасывает, не даёт жару остыть.

Ковали они так всё лето. Плуги, замки, мечи, подковы, топоры, серпы — рекой шло железо из Устюжны. Молва пошла по всем градам: «В Устюжне кузня — а в кузне — Сталелик да Воронец. Сталелик куёт, а Воронец дует. Вместе — силу дают».

Но вот раз пришла беда. Не змей, не ворог, а посуше и хуже: засуха. Река Железная обмелела, болота Тихие пересохли, руда в трясине затвердела — не возьмёшь, не выковыряешь. Кузни остыли, мехи не дуют, молоты молчат.

А тут и Палек‑мастер, старый кузнец, говорит Сталелику:

— Сталелик, сынок. Руда кончилась. Болотная — затвердела, сухопутная — глубокая, не докопаешь. Без руды — не покуёшь. Без железа — не проживёшь. Что делать будем?

Задумался Сталелик. А Воронец Толстоножков — тот не задумался, а сказал прямо:

— А я знаю, где руда есть. Глубоко. Лось‑камень стережёт её, откуда ты сам, Сталелик, и выродился. Там, под тем камнем, — жила рудная, главная, от которой все руды пошли. Если до неё добраться — железа хватит на тысячу лет. Только проблема: Лось‑камень — он не сдвинется. Его и молот не берёт, и огонь не плавит.

— Откуда ты знаешь? — спросил Сталелик.

— А я оттуда родом, — сказал Воронец. — Я из‑под того камня вышел, как и ты. Только ты — от искры, а я — от угля, что прогорел, от корня, что вгрызся в руду и уснул. Ты — сталь, а я — чугун. Тебя ковали три раза, а меня — ни разу. Вот я и чёрный, и тяжёлый, и ноги у меня толстые красные, и рук не было — потому что не ковали меня. Ты мне руки выковал — я проснулся. А глаза мои — все слои земли видят, все жилы, все трещины, всю руду — и оттого сердце того, кто в них глядит, останавливается. Не от яда — от правды. Правда моя — тяжёлая, как чугун. Не всякий её вынесет.

Удивился Сталелик. Оказывается, Воронец — ему брат. Не по отцу, не по матери, а по Лось‑камню, по руде, из которой оба вышли. Только один — сталь закалённая, а другой — чугун сырой, из рудных ягод глядящий.

И вот пошли они к камню. Сталелик нёс кувалду, Воронец — лом и клинья железные. Пришли. Камень — как гора, тёмный, гладкий, холодный. Ударил Сталелик кувалдой — искры, но камень цел. Ударил второй раз — искры больше, а на камне ни трещины. Третий раз — кувалда лопнула.

Тогда Воронец сказал:

— Сталь не берёт — а чугун возьмёт. Не силой, а весом. Но прежде — сними с меня повязку. Пусть все глаза откроются. Мне нужно камень увидеть — все слои, все жилы, все трещины. Двумя глазами я только поверхность вижу, а десятками — насквозь. Найду, где камень тоньше, где слабее — туда и бить.

Сталелик снял повязку. Открылись глаза — все, десятки — белые, круглые, с чёрными зрачками, как ягоды рудные. Засветились, заблестели — и Сталелику стало не по себе, хоть он и от искры рождён. А земля вокруг камня дрогнула, трава почернела, птицы замолкли, даже ветер остановился.

Воронец смотрел — и глаза его сквозь камень видели, сквозь землю, сквозь руду, до самой жилы глубинной. Видел он, где камень тоньше, где трещина живёт, где руда плотнее, где — слабее.

— Вот, — сказал Воронец. — Вот тут. Трещина. Бей сюда.

И встал на камень. А Воронец полез на сосну высокую — лезет, цепляется железными руками, крыльями машет, ветки ломает. Забрался на самую макушку — и прыгнул. Летит вниз, чёрный, тяжёлый, ноги толстые вперёд, крылья назад, все глаза горят белым — и ударил о камень.

Ударил — и раскололся Лось‑камень надвое. А Воронец в камень провалился, по пояс застрял. Ноги его красные толстые в расщелине встряли — не вылезти.

— Сталелик! Тяни! — кричит Воронец. — А то я тут навеки останусь!

Схватил Сталелик Воронца за руки железные — и тянет. Тянет, рвёт, изо всех сил — а Воронец тяжёлый, чугунный, не поддаётся. Тут Сталелик вспомнил: первый удар Палека — крепче камня. Второй — гибче ивы. И сделал он так: не рванул, а обнял Воронца — обнял крепко, как сталь обнимает чугун, и согнулся сам, как ива, и выгнулся обратно — и вытащил Воронца из расщелины.

Вытащил — а из расщелины руда хлынула. Жила рудная, главная, тёмная, тяжёлая, богатая — столько железа, что земля вокруг почернела, а воздух стал медным на вкус.

— Ну вот, — сказал Воронец, отряхиваясь. Глаза его — все десятки — медленно закрывались, как ягоды наливались темнотой. — Железа хватит. На тысячу лет. А может, на две.

Сталелик снова надел на него повязку. Два глаза — на лице — остались смотреть. Остальные уснули под железным обручем.

— Ты бы легче ступал, — говорит Сталелик.

— Не могу, — отвечает Воронец. — Я ж чугун. Чугун тяжёлый — это не недостаток, это натура. Я потому и нужен, что тяжёлый. Кто ещё камень расколет? Кто ещё руду натаскает? Сталь — она звонкая, гибкая, для дела. А чугун — он тяжёлый, упрямый, для опоры. Без опоры и сталь не устоит.

С тех пор в Устюжне два богатыря — Сталелик и Воронец. Сталелик — сталь, Воронец — чугун. Один куёт, другой дует. Один лёгкий и звонкий, другой тяжёлый и ядовитый. Один — от искры, другой — от угля и рудной ягоды. Один — с двумя глазами, другой — с десятками. А Лось‑камень — один на двоих. И руда — одна на двоих.

А кто в зеркале стальном посмотрит — увидит, может, и не одно лицо, а два. Потому что правда — она не только в стали. Правда и в чугуне. Просто чугун не блестит — а держит. А глаза Воронцевы — те не для того, чтобы пугать. Те — чтобы видеть сквозь. Сквозь землю, сквозь камень, сквозь ложь. Только не всякий это зрение вынесет. Потому Воронец и ходит с повязкой — не от стыда, а от жалости к людям. Слишком много правды — сердце остановит.

Вот так и стоит Устюжна — на стали и на чугуне, на искре и на угле. И люди там разные — кто сталь, кто чугун, а вместе — крепко. А Воронец Толстоножков, если где в лесу услышишь — ух! ух! — тяжёлый шаг, а кругом птицы поют и трава чернеет, — не пугайся. Это он руду несёт. Для кузницы. Для Устюжны. Для всех. А глаза его белые — они тебя не тронут. Он повязку не снимет. Он — не для страха, он — для железа.

А врёт ли эта небыль — про то пусть каждый сам решит. Но в Устюжне рассказывают именно так. И ещё говорят: где Воронец прошёл — там руда близко.

Глава 3. Сталелик и черная туча

Во граде Устюжне железной, где дым над кузницами вьётся, как змея, где молот поёт громом в небесах, жил-был богатырь Сталелик могучий.

Думал он: «Всё спокойно на земле русской: нет ни ворога, ни змея летучего, ни разбойника на дороге пыльной. Пора мне не мечи ковать, а хочу щит надёжный, чтоб в час беды прикрыл он слабых и малых, чтоб не дрогнул в бою, не треснул от удара».

И разжёг он горн жаркий, добела раскалённый, положил в огонь лист стальной, тяжёлый, клещами ухватил, на наковальню бросил, да начал бить кувалдой тяжёлой — так, что искры летели, как звёзды ночные, так, что эхо катилось по лесам дремучим, по болотам коварным, по оврагам кустистым.

Бил он час, и второй, и третий, не знал он усталости. Глаза-угли горели ровным светом, а в груди его — крица железная — шептала: «Куй, да не останавливайся…»

И думал Сталелик: «Вот будет щит — толщиной в ладонь, с узором узорчатым, с каймой медной, с заклёпками крепкими. И пусть хоть буря, хоть орда вражья — выстоит щит, не прогнётся, да не сломается!»

Не знал богатырь железный, всё работу ковал, а над лесом, за дальними холмами, собиралась туча чёрная, ливневая. Не простая туча — а с хитростью злой. Не дождевые капли в ней были, а капли тяжёлые, свинцовые; не ветер её гнал, а вихрь железный — будто сама буря кузнецом была, да ковала грозу страшную и острую.

Поднялась туча выше сосен высоких, закрыла солнце, как плащом чёрным, и ударила первая капля — не в землю, а прямо в крышу кузницы, да так, что железо загудело, застонало. Вторая капля ударила в горн — и пламя зашипело, съёжилось, пошло белым паром. Третья капля ударила в наковальню — и пошла по стали трещина тонкая, как нить медная.

Вздрогнул Сталелик, поднял голову железную, увидел, как небо стало чёрным, как сажа, как молнии режут тьму по кускам, как гром хохочет, потешается. И понял богатырь: не простая это гроза, а ворог хитрый, невиданный — туча-лиходейка, что хочет железо сожрать, да горн загасить, город затопить.

«Эх, — молвил Сталелик голосом гулким, — думал я, что спокойно на земле, а беда подкралась с неба — без стука, без крика, без звона мечей. Но не зря меня кузнец Палек закалял в студёной воде!»

Схватил он щит и меч — Укладень, что ковал с любовью и силой, — и шагнул из кузницы в бурю ливневую. А туча увидела его — и захохотала громом раскатистым: «Думаешь, железо спасёт тебя? Я тебя насквозь! Ржавчиной покроешься, в лом превратишься! Будешь скрипеть, как лист сухой под ногой!»

Сталелик не дрогнул, не отступил. Тогда и начал он биться. Щитом встречал острые стрелы молний — и каждая, ударившись о медь и сталь, рассыпалась на сотни искр, будто сама себя пожирала. А мечом он рубил те молнии, что пытались проскользнуть мимо щита, рассекал их надвое, и они гасли, не успев коснуться земли.

Он знал: железу сырость не подруга, но сила богатырская — друг! Поднял он щит и встал твёрдо, как столб, и крикнул в бурю голосом громким: «Не возьмёшь ты меня ни дождём, ни громом! Я не от плоти — я от стали литой, а сталь закаляется в огне и воде, становится крепче от каждой капли!»

И тут туча обрушила ливень стеной: тяжёлые капли били, как стрелы, молнии рвали небо на лоскуты, ветер рвал железные пластины, пытался сорвать щит, загасить последние угольки в глазах богатыря. Но Сталелик стоял! Щит его гудел, принимая удары.

Ливень хлестал час, и второй, и третий, а богатырь стоял, как скала у берега. Туча стала скудеть: капли-детки её становились всё меньше и меньше, гром уже стал тихо ворчать, молнии мелькали реже, а ветер стал просто шептать.

И когда последний раскат прокатился по лесу, когда тучи разошлись, открыв бледное солнце, Сталелик опустил щит и огляделся. Вокруг дымилась земля, текли парные реки, но город стоял: крыши не рухнули, кузница дышала, а щит его закалился бурей.

Улыбнулся богатырь, подошёл к наковальне, поднял меч и дал имя своему новому помощнику: «Бусеч — секущий бурю!» Выдержит он и бурю, и ливень, и саму тьму!

«И пусть знают все: пока я стою в Устюжне, ни туча, ни враг, ни беда не пройдут!» — промолвил Сталелик.

Снова застучал молот богатыря, вкладывая в каждый удар память о буре, о том, как стоял против ливня, как не дрогнул, когда небо плакало сталью.