Снежные сказки

Сердце из чистого льда

Она появлялась каждый год. Стоило первым снежинкам посеребрить землю — и старая Бирла, как ее прозвали в деревне, упорно стучала в каждую дверь. Впрочем, нет, не в каждую — а лишь в те дома, где слышался счастливый детский смех или звонкий плач новорожденного. Громоздкая, с головы до пят закутанная в старую шаль, Бирла и впрямь чем-то напоминала медведицу. А потому никто не осмеливался захлопнуть дверь перед ее носом. Да и просила старуха не денег и не хлеба.

— Продайте мне лоскут одежды вашего ребенка, — говорила она из года в год одно и то же, протягивая в пригоршне сверкающие серебряные монетки. Настоящие. На такие можно было купить целую корову, и каждый день кормить прорву вечно голодных детей молочной кашей. Вот почему крестьяне пусть и с опаской, но соглашались обменять старые штопанные рубашки за столь щедрое вознаграждение.

Зачем ей лохмотья? Сама Бирла молчала, а расспрашивать никто не решался. Но смельчаки, украдкой следовавшие за ней по пятам, что скрывающиеся под рваными юбками башмаки старухи выточены из серого камня, а подошвы подбиты самыми настоящими самоцветами — потому-то и не скользит тролльчиха на обледенелой горной тропе, когда спешит назад. В холодный, неприступный замок на самой вершине горы Скуругат.

Пусто и холодно в обледенелых чертогах. Не слышно ни детского смеха, ни плача. Только северный ветер тянет свою заунывную колыбельную — для младенца, закутанного в снежные меха.

— Что так долго? — звенит недовольный голос Ледяной Девы. Не тратя времени понапрасну, тролльчиха живо берется за иголку с ниткой. Во всю залу простирается лоскутное одеяло — сшитые умелой рукой куски ткани переливаются под всполохами северных огней. Несколько стежков, и выпрошенная у селян ткань затягивается морозными узорами, расцвечивается тончайшей вышивкой.

— Помогло? — чуть слышно спрашивает королева. Вместе с Бирлой они склоняются над резной колыбелью. Младенец крепко спит, раскинув крохотные ручонки. На бледных щеках разливается здоровый румянец. Отголоски колыбельных, тепло очага, нежность материнских рук — новые сказки витают в воздухе, наполняя залу ароматом свежеиспеченного хлеба и козьего молока.

Разумеется, никто и никогда не видел своими глазами ни снежной Холды, ни ее младенца. Но находились те, кто умел слушать ветер — от него-то и узнали эту загадочную легенду. Суеверные жители предпочитали обходить заснеженный пик далеко стороной. Но, как поговаривали старики, однажды ледяной зев пещеры все-таки примет того смельчака, кто решится раскрыть тайны сказочного мира.

***

Мальчишки на спор решили зайти в пещеру, и он, напрочь позабыв строгий наказ матери, забрался дальше всех. Гулкое эхо подхватило их голоса, играясь обрывками фраз, как ему вздумается. Вблизи входа дневной свет отражался в ледяной слюде, отчего стены казались совсем синими. И чем дальше Юле углублялся в пещеру, тем насыщенней становился оттенок, так что в конце концов стало казаться, будто у него над головой раскинулось бескрайнее сапфирово-черное небо.

— Ау! Аууу!

— Эге-гей!

Друзья дурачились, выли волками, кричали ослами — и все это сливалось под гулкими сводами в сплошную какофонию. Пахло ледяной свежестью, как в лотке мороженщика. Под ногами раскатывались куски льда — нападало с потолка, где перевернутыми зубцами вырастали из камня молчаливые сталактиты. Шипела и исходила жирными каплями сальная свеча — и ее света было достаточно, чтобы по мерзлым стенам побежали встревоженные тени. Стада быстроногих оленей и косматые громоздкие туши с торчащими из пасти изогнутыми бивнями, по-кошачьи гибкие, вытянутые тела с длиннющими хвостами, и орды воинственно настроенных древних людей с каменными топорами. Пещера была стара и успела многое повидать до того, как погрузилась в вековой снежный сон.

Увлекшись, мальчик пробирался все дальше и дальше вглубь пещеры. А потом проход резко свернул куда-то вбок и уперся в ледяную арку — словно бы волна изогнулась дугой, да так и замерзла, переливаясь морозной рябью.

Юле застыл, ошеломленный.

И только тут осознал, что знакомые голоса остались далеко позади.

— Ау! — крикнул он, вызвав новые раскаты оглушительного эха. — Юстас? Эмиль? Где вы, ребята?

Пещера насмешливо коверкала его слова и так, и сяк. А после, будто наигравшись вдоволь, замолчала. И от этой холодной, гнетущей тишины весельчаку Юле, который умудрился рассмешить даже вечную кислую фру Агне с ее больными зубами, стало как-то не по себе.

Я так не играю, — хотел было он крикнуть в зияющую пустоту. Но сдержался: пещера все равно бы принялась утверждать обратное, а эхо, как известно, не переспоришь.

Как нарочно, в этот момент огарок свечи злорадно зашипел и погас, оставив Юле в кромешной темноте.

В спичечном коробке еще оставались три спички, но их Юле благоразумно предпочел приберечь напоследок. Как и ломоть хлеба, посыпанный крупной солью. Да и глаза у него мало-помалу привыкли к сумраку; оказалось, что обледенелые стены излучают свой, особенный свет, как светятся в темноте гнилушки в ночном лесу. Мальчик даже сумел разглядеть собственные руки, а это гораздо дальше, чем кончик вздернутого, покрытого веснушками носа.

Заметно успокоившись, Юле затих и прислушался. Недаром все в Роннебю говорили, что у него слух как у мышонка. Очень скоро мальчик разобрал вдалеке чуть слышный перезвон капели.

Вода.

Покрепче натянув свою вязаную шапчонку, Юле уверенно двинулся вперед. От кого-то он слышал, что без воды можно прожить всего неделю, а так скоро помирать мальчик ну никак не собирался.

Идти пришлось недолго. Совсем скоро впереди забрезжил свет, что прибавило мальчику сил. Он уже веселей смотрел по сторонам, и удивлялся, что обледенелая корка на валунах приобретала все более и более причудливые очертания. Будто невидимый мастер взял в руки резак и превратил бесформенные глыбы в стелющиеся цветочные побеги.

Пару раз Юле поскользнулся, и теперь ладони нещадно саднило. Но все-таки он дошел — до того места, где потолок внезапно взмыл вверх, теряясь в ледяных наростах. Гигантские перевернутые сосульки росли теперь и из пола, похожие на оплывшие ледяные свечи.

Юле так увлекся, вертя головой во все стороны и разглядывая сверкающие сахаром белесые всполохи на стенах, что чуть не промочил ноги. К счастью, он ступил сначала правым башмаком, ведь левый давно уже просил каши, и его приходилось крест-накрест перевязывать куском бечевки. Вода в подземном озере оказалась на удивление вкусной.

Живем, — довольно подумал Юле и пил, пока от ледяной воды не заломило зубы. Со дна поднимались крохотные пузырьки, как в лимонаде, который продавали летом на ярмарочной площади. Поджаренная горбушка тоже пришлась очень кстати, хоть и успела порядком помяться в кармане, битком набитом сокровищами.

Где-то высоко-высоко наверху проникал приглушенный свет. Наверное, в этом месте был проход — но как же до него добраться?

Мальчик уселся на пол, раздумывая, как теперь быть. Его друзья уже наверняка добрались домой, договорившись играть в молчанку о его пропаже: кому хочется получить отцовским ремнем за то, что ходили в запретное место? Вот только хозяйки Роннебю слишком хорошо изучили повадки своих домашних, так что очень скоро правда раскроется, самое позднее, после ужина. А там жители соберут отряд и придут его спасать, с факелами и шумной сворой дворовых псов. Так может, стоит остаться здесь и не уходить далеко?

И тут Юле услышал плач.

Сперва тихий-тихий, едва различимый. Поначалу даже мелькнула мысль, что ему померещилось. Но плач все не стихал, и становился все громче и требовательней.

Про то, что Скуругат — излюбленное место троллей, он благополучно забыл. Хотя отголоски старой сказки все же шевельнулись в памяти, когда среди заросших кристаллами валунов он увидел… колыбель.

Нет, конечно же, ему показалось — на самом деле это был просто камень. Но резьба на изголовье и кружевное снежное покрывало, шлейфом раскинувшееся по обледенелым ступеням — все это казалось чересчур правдоподобным. Сквозь лед просматривались настоящие живые цветы. Разумеется, они давным-давно замерзли, но лепестки до сих пор не утратили нежно-розового и лилового оттенка, а между зелеными тычинками Юле даже заметил посеребренные крылья спящей бабочки.

Ледяная Дева баюкала сына, собирая ему самые яркие, самые добрые сказки со всего света. Но пришла весна, дитя проснулось — и что с ним стало? Кто знает…

Глядя на пустую колыбель, Юле еще острее осознал, что он был один-одинешенек, в огромном ледяном зале. В животе у мальчика предательски сжалось. Да и старое пальтишко, если уж начистоту, совершенно не грело, и холодный воздух уже начал пробирать его до костей.

— Что-то я совсем замерз, — нарочито громко произнес Юле. Что еще согревает душу и тело лучше, чем костер и горячая похлебка? Конечно же, музыка.

Поднеся к онемевшим губам деревянный мундштук, он не сразу, но все же умудрился выдавить из инструмента заливистую трель. Первые робкие ноты затерялись под сводами пещеры. Следующие застряли в горле приступом простудного кашля, и Юле даже пришлось прерваться, чтобы перевести дыхание. Но затем свирель разогрелась, осмелела, и начала выводить такие веселые коленца, что ледяные сны замерли, сгустившись вдоль стен клубами белесого пара.

Юле, даром, что был еще мальчишкой, неспроста считался лучшим музыкантом в Роннебю. Если он играл, то играл от души, позабыв обо всем на свете.

Увлекшись, он и не заметил, как вокруг словно бы стало чуть-чуть теплее. Ожили и распустили лепестки цветы эдельвейса под ледяным покрывалом, встрепенувшаяся бабочка расправила крылья и перелетела на стебелек повыше.

Капель усилилась. Холодные капли отбивали в такт песне, гулкой дробью барабанили по ледяной корке. Юле чуть было не пропустил момент, когда с потолка откололся внушительный кусок льда и рухнул совсем рядом, чудом не задавив отпрянувшего музыканта.

— Однако, — только и сумел выдавить мальчик, кое-как пытаясь встать на ноги. Одна штанина порвалась, болезненно ныла ушибленная коленка. Ледяная крошка щедро запорошила пальто — а вот стряхиваться почему-то упорно не желала.

Теперь уж точно попадет дома от матери.

Умолкнувшая на полуноте свирель укатилась куда-то в сторону. Лишь чудом Юле удалось разглядеть выкрашенный алой краской мундштук у подножия огромного валуна. У последнего, как ни странно, угадывались очертания уродливого рта и огромного, в пол-лица, бородавчатого носа.

Откуда-то ворвался разъяренный северный ветер, взметнул концы шарфа, закружил и чуть было не унес самого Юле под сталактитовый потолок. Насилу мальчик успел спрятаться в ближайшей расщелине.

— Кто посмел? — зазвенело под сводами, и даже эхо на сей раз предпочло залечь на дно притихшего озера. Морозные сосульки жалобно звякнули, прекратилась капель. Только ветер, верный слуга Ледяной Девы, продолжал рыскать по всем углам, выискивая незваного гостя.

Воздух снова похолодел, и неровное дыхание Юле мгновенно превращалось в пар. Белесые клубы поднимались наверх, на ходу принимая причудливые формы. Крохотные, с ноготок, снежные эльфы, роем закружили над головой у мальчика, тоненько вереща: он здесь! вот он, вот!

— Ну-ка, покажись!

Сколько Юле ни озирался, так и не сумел увидеть госпожу Скуругата. Но голос, то переходящий на шепот, то звенящий гневными переливами, приказывал и не терпел промедления.

Снежная Дева сердится — быть беде.

Наверняка в Роннебю сейчас валит снег, как из распоротой перины. А в небе над главной колокольней полыхают холодные зарницы — и те немногие прохожие, которых непогода застигла на улице, суеверно сплевывают через плечо и спешат домой, к потрескивающим поленьям в очаге и стакану доброго глинтвейна.

— Я испугала тебя, глупыш? — голос смягчился; видимо, хозяйка наконец-то разглядела, кто пробрался в ее ледяные покои. — Ты здесь один?

Конечно не один, со мной моя тень, — хотел было огрызнуться Юле, но благоразумно промолчал. Он очень не любил, когда его так называли. Терпеть не мог, когда взрослые снисходительно глядели сверху вниз и ерошили и без того торчащие во все стороны вихры. В такие моменты ему отчаянно хотелось схватить свирель, скрипку — да все, что под руку попадется, и заставить пуститься в пляс все и вся.

Но сказка, сама ледяная сказка, смотрела на него сейчас из тысячи тысяч морозных зеркал.

— Вот, решил зайти в гости, поздороваться, — просто ответил он и даже изобразил вежливый поклон — правда, понятия не имел, кому именно кланяться. Пещера рассмеялась, будто легкая серебристая рябь пробежала по переливающимся стенам.

— А я-то думала, кому вздумалось без спроса проникнуть в мой дворец, — снежные разводы на полу зашевелились, закружились в ворохе кружев. Хрустнул лед под точеными каблуками. Тяжелый плащ Холды был расшит белым мхом, а вместо застежек красовались ярко-алые ягоды толокнянки.

Весной Снежная Дева прячется глубоко в леднике, зато зимой гуляет по всему свету, где пожелает — и сейчас вместе с собой она принесла аромат жареных каштанов, горечь дыма из печных труб и кисловатый вкус чая из земляничных листьев. Она улыбнулась — и в пещере сразу стало светлее, так что Юле успел разглядеть в дальнем конце еще один коридор, откуда ощутимо тянуло холодком.

Эге, а вот и выход, — подумал он про себя. Но словно в ответ на его мысли, из складок бескрайнего снежного шлейфа появилась пара самых настоящих белых медведей, каких Юле видел только на картинках. Вздыбив шерсть на загривке и показав кипенно-белые острые клыки, звери улеглись в аккурат поперек прохода. Как тут убежишь?

— Подойди ко мне, мальчик, — Холда поманила его рукой. Ледяное монисто на тонкой шее расцветало морозным калейдоскопом при каждом ее движении. — Ты же не боишься?

Юле боялся, очень. Так, коленки дрожали и зуб на зуб не попадал — поди-ка докажи, что от холода. Но ведь нельзя, чтобы кто-нибудь подумал, будто он трусит! Мальчик попытался напустить на себя бравый вид, одернул рукава и отряхнул запорошенное снегом пальто. Тщетно. Ворсистая ткань будто впитала в себя инеевые разводы, и теперь ледяная пыль серебрилась и на ладонях, как бывает, когда подержишь в руках елочную игрушку.

Из обледенелых глыб сам собой вырос трон, к которому нужно было еще добраться, поскальзываясь на гладких ступенях. Юле кое-как примостился на бархатной подушке, дуя на озябшие пальцы. Пару раз он нечаянно наступил на кружевной шлейф, отороченный белым мехом — и словно провалился в пушистый сугроб. Да, под таким плащом не согреешься. А вот Холде было хоть бы что — у нее и корона была сплошь из снежинок, и платье отливало холодным шелком цвета предрассветной дымки. Голова ее почти касалась ледяной бахромы под потолком, и каким же он казался маленьким по сравнению с снежной великаншей, будто козявка какая.

Юле молчал — а о чем прикажете говорить с человеком, который старше тебя на пару-тройку сотен лет? Молчала и Холда, мягко гладя его по волосам. Руки у нее оказались на удивление теплыми и нежными.

А вдруг она его поцелует, как в той сказке, и его сердце заледенеет?

— Что же мне с тобой делать? — ласково спросила Ледяная Дева, и почему-то от ее слов Юле пробрал мороз. Он так и не решился взглянуть наверх, и сидел, насупившись, как взъерошенный воробей.

Молчала и свирель, спрятавшись за пазухой.

— Ты так хорошо играл, — тонкие пальцы аккуратно распутывали сбившиеся пряди, и от этого мальчика прямо-таки клонило в сон. — Может, сыграешь еще?

Не играй! — эхом отозвалось в груди, где-то глубоко-глубоко. — Начав, уже не сможешь остановиться. У королевы в запасе целая вечность, а что есть у тебя?

А у него была с собой только его музыка. Ну, и еще малая толика бесшабашности, за которую ему не раз перепадало от старших.

— Сыграть-то можно, — он нарочито широко зевнул и откинулся на мягкие подушки. — Только вот спать хочется…

— Ну и спи, — обрадовалась Холда. — Спи, а я тебе спою.

Заунывная колыбельная вьюги и снежная перина — совсем не похоже на теплую постель с грелкой и материнские сказки перед сном. Правда, рассказывала она их младшей сестренке, а не ему, но Юле из-за фанерной перегородки все равно было слышно. Снежный пленник чуть не заскулил, мечтая о чашке горячего молока. К счастью, заметив, как он стучит зубами от холода, Холда догадалась отогнать от него полчища снежных мошек, которые успели облепить мальчика с головы до ног. Возмущенно пища, те нехотя повиновались; а мгновение спустя на Юле опустилось чудесное шерстяное покрывало, тонкое, не колючее, пахнущее солнцем и летним разнотравьем.

Теперь и в мелодии колыбельной послышались теплые, задушевные нотки. Чуть слышный шепот принялся навевать сказки — до того удивительные, что Юле чуть было не уснул по-настоящему.

— Спи, маленький мальчик, — ворковала над ним Ледяная Дева. — Тебе ведь здесь нравится, мой музыкант? Я подарю тебе столько серебра, сколько тебе и не снилось. А какое чудное мороженое мы будем есть каждый день, сколько душа захочет!

Нельзя поддаваться, нельзя.

Юле и не думал сдаваться так просто. Да хоть бы и за мороженое — но остаться навсегда в этой глухой сырой пещере, не увидеть больше ни солнца, ни родного Роннебю, ни семьи? Нет уж, так дело не пойдет.

Изображать спящего он умел как никто другой — чтобы урвать драгоценную минуту-другую поутру, когда просыпалась сестренка. Для больше убедительности, Юле даже всхрапнул пару раз. А чтобы противостоять снежной колыбельной, приходилось украдкой себя щипать. Выждав момент, когда вьюга перевела дыхание, мальчик выхватил из-за пазухи свирель — и резкая трель пронзила сонную дрему пещеры.

Треснуло и разлетелось на тысячу осколков ледяное стекло. Огромная бабочка, сверкая бирюзовыми разводами на крыльях, вырвалась на свободу и взмыла под самый потолок. Грозные сторожа у входа зарычали и подняли головы — но ловкий мальчишка уже перепрыгнул через косматые туши и припустил к выходу.

Куда ведет этот коридор? Что, если впереди тупик? На все это у Юле не было времени отвечать. Поскальзываясь на обледенелых глыбах, мальчик слышал, как за его спиной рушатся каскады сталактитов. Вьюга уже не пела — завывала, яростно и горько, и послала вслед за беглецом жужжащий рой разъяренных ос. Снежные искры впивались мальчику в лицо, мельтешили перед глазами, а тут еще каменные валуны вдруг отрастили загребущие лапы и так и норовили схватить беглеца!

Юле не на шутку струхнул. В сказках обычно все заканчивается хорошо, и герой благополучно добирается до дома, а злым силам только и остается, что кусать себе локти. Но проход все сужался, и вот он уже отчаянно ползет вперед, обдирая колени, а выхода все не видно.

Пан или пропал, — стиснув зубы, подумал маленький музыкант, хотя больше всего сейчас ему хотелось разреветься в голос. Что поделаешь, раз в жизни все немного иначе, чем в красивых легендах. Хуже всего, что впопыхах он выронил свою верную свирель — та покатилась прямо под лапы медведям, продолжая храбро выводить мелодию, и снежные чудовища отшатнулись от нее, как от огня. А Юле, воспользовавшись драгоценной заминкой, успел скрыться в ледяном проходе.

И вот когда он уже совсем выбился из сил и почти не чувствовал ни рук, ни ног, а ткань на локтях ощетинилась шерстяными нитками, впереди показался просвет. Бабочка, та самая бабочка, вспорхнула с его воротника и полетела впереди него, будто подбадривая Юле. Ветер, норовивший заморозить его заживо в туннеле, внезапно стих, и наружу мальчик выбрался — нет, вывалился кубарем, не чуя под собой ног.

Хорошенькое же получилось приключение, нечего сказать!

Домой он вернулся засветло, разминувшись с отрядом вооруженных фонарями горожан. Никто, разумеется, так и не поверил в его историю — решили, что паренек боится отхватить отцовского ремня, вот и выдумывает невесть что. Однако же, морозные узоры на пальто мать отстирать так и не смогла, сколько не терла ткань хозяйственным мылом. Деревянные пуговицы тоже потяжелели и отливали перламутром в лунном свете. А по весне домочадцы с удивлением обнаружили невесть как распустившийся в палисаднике куст с белоснежными цветами, очень похожими на снежные хлопья.

Сам Юле не любил вспоминать о своих приключениях. И на гору Скуругат больше не ходил. А вот смельчаки, отважившиеся зайти в ледяную пещеру, рассказывали, что там и поныне слышны издалека протяжные звуки свирели.