Снег и пепел

Глава 1

Север означал дом.

По утрам здесь пахло пеплом на снегу, ласкающими небо ветвями сосен да прохладой ветра. С каждым восходом Солнца взор ослепляли малахит леса и гудящее аметистовое изваяние, застывшее в вечности с широко раскрытой драконьей пастью над величественным обрывом. Вечерами холодное море в экстазе дрожало, волны пробегали по его позвоночнику, пена со звонким криком погибала, бурлила у босых ног. Пропитанный морской влагой лес замерзал, покрывался тонкой коркой льда — хрустальное ожерелье, обрамлённое хвоей, сладкой, родной, знакомой до побелевших костяшек. Сквозь кору пробивался сок, и прозрачный стеклянный янтарь тоже пах, как дрожащие картинки в забвении, в вечных снах, ползущих по реке на брошенной матерью колыбельке — их было четверо. А ночами нежные ладони луны смывали с лиц медные маски, сшивали сквозные раны в человеческих телах и разжигали жаркое пламя в полупустых лагерях. Сохла кровь на копьях и мечах, выплавленных из драконьих слёз; западнее, в глухом лесу, темнота ласкала изгибы узорчатых луков, отражались её когти в янтарных наконечниках стрел. В бесконечно высокое небо люди тянули руки, когда сквозь сплошной узор эбонитовых туч просачивалось тлеющее Солнце, горячее, как стекающая по замёрзшему телу кровь. Вверх поднимали головы и исполинские драконы, чьи контуры поблёскивали в кронах сосен, в морской пене и в хрустальных глыбах, высеченных из недалёкой луны, — они ждали. Ждали, когда наземь, с высоты Всевышнего, низвергнется безжизненное тело, дышащее светозарной кожей; когда рассыпется по миру пепел, точно мёртвый песок, ибо Солнце догорит, покроются Его драконьи лапы углём, чешуя обратиться в золу, и Его пламенный взгляд безразлично окаменеет. Тогда кости Его застынут близь аметистовой статуи иного погибшего бога, покроется величественный силуэт рубиновым льдом, и то будет значить, что рвётся лоскут безграничных небес, безустанно рвётся под драконий рёв и человеческие крики. Рвётся, как тельце неподеленного меж братьями волчонка, у коих нет матери, дабы показать им иные пути, ибо мать бросила колыбельки в реку, а сама загорелась в небе погибающим жаром, недостижимым жаром, несуществующим, под которым малахитовый лес смотрел в темень ночи, а ледяные волны страстно любили нежную луну. И всех, как одного, сковывали холода мёртвого ветра и догорающего Солнца; и все, как один, кровоточили священной отравой, роняли дождём животворящие слёзы, пока их люди агонизировали, глотая яд войны, пропитавший заледеневший воздух.

***

Далай стоял на коленях. Побеждённый, так и не проснувшийся от страшного сна, не прикоснувшийся к любви, прозрачный, как скользящие по чешуе на дне морском волны. Часами ранее на закате солнце освещало прибой и роняло снегом белёсый пепел — так погибала Матерь, а теперь в небе красовалось огромное ночное светило. И серые, звенящие, как алмазы, глаза смотрели в растянутую по горящему мосту душу. Луна отражалась от гладкой кожи Айдина, за спиной блестел тонкий хрустальный клинок, покрытый аквамариновой кровью. Далай не поднимал на него помутневшего взгляда, и они оба молчали — побеждённый и победитель в долгой схватке. От холодного ветра замерзало спрятанное на морском дне сердце.

— Твои воины обратили лунный храм в пепелище, милый друг, — смертельный яд пропитал нежный голос Айдина.

Он поднял голову Далая за подбородок, и на лице расцвела невесёлая улыбка, режущая, как осколки стекла. Нескончаемо глубокие синие глаза Далая были темнее бездны, морская пена в них шипела от бредовых убеждений и заведомо проигранных войне надежд, пока он вглядывался в умиротворённое лицо брата. Луна постепенно блёкла, а вместе с ней медленно растворялся человеческий силуэт Айдина, уязвимый облик бессмертного дракона, в коем билось, как хрустальные чаши, сердце; а своё, мешающее, Далай спрятал у прибоя, не то его разорвали бы в клочья по-драконьи ревущие чувства.

— Матерь погибает, — напомнил он голосом, точно рокот волн. — Пока ты нарушаешь её законы, возводя храмы, братец.

— Не ты ли, Далай, ниспосылая дожди, уверял небо и землю о неизбежности Её гибели? И ты был так прав, мой друг, — Айдин встал на колени, как и брат, и коснулся мягкими губами его лба, размазав кровь по неглубокой ране. — Когда Она догорит, станет так темно, и небо упадёт вместе с Ней, так пусть храмы держат его человеческими силами наверху.

Далай снова поднял на него недоуменный взгляд. Тёплые руки брата грели мертвенно-холодную кожу, украшенную бледно-синими чешуйками. Айдин не знал, глупый Айдин не видел дня, несчастный Айдин не понимал, что нет луны без солнца, что нет моря без луны, а без моря — бескрайних лесов. Он не знал, что вечный алый закат обратит весь их мир в пепелище, как то стало с лунным храмом. Далай, клацая драконьими зубами, бросил своих дорогих людей, своих воинов умирать в огне, дабы божьим знамением показать людям Луны, что с ними станет в конце дороги к искусственно отстроенному миру, бесплодному пустому миру, держащему такие же пустые небеса адамантовыми столпами; но разве примут верные слуги неправоту всеми любимого милосердного правителя? Разве он сам, Далай, может и дальше идти против родного брата? Ему придётся.

— Как поживает Орен? — после тишины сменил тему Айдин, вновь поднимаясь с заснеженной земли.

Орен был первым из них и несоизмеримо могущественным. Лунный свет Айдина не проникал сквозь густоту его лесов, а солнечный, отражаясь от снега, внимал только лишь контурам человеческих тел, спрятанных в тенях; но вода, протекая под землёй, восходила по корням в листья и иглы, и видела лучше прочих, видела, как спит громоздкий дракон, согнув к своему телу столетние деревья, как вздымаются его шрамированные бока и дрожат лапы — беспокойные сны. Орен изолировался от погибающего мира, зная, что невиданное в тенях солнце настигнет и его, высохшая земля сожжёт вместе с корнями каждое дерево, и лес обратиться в безжизненную и холодную пустыню. Весь мир ждала страшная участь, Орен чувствовал это в дрожащем воздухе, а Айдин, так и не примирившись с подобным концом, со всей присущей ему лаской подливал в пламя кровь, сражаясь со вторым своим братом за право возвести храм на морском берегу.

— Так и спит, — коротко ответил Далай, всё не поднимаясь с колен.

Айдин кивнул и вновь улыбнулся так, как улыбался только он. И коль Далай не хоронил бы своё сердце в море перед их встречами и долгими безвредными боями, он обязательно погибал бы от вспышек яркой и чистой любви каждый раз, когда брат улыбался.

— Далай, скажи мне ещё кое-что, пока не села луна, — Айдин, совсем прозрачный, потрепал его по волосам, точно заботливый младший брат; младший брат, хладнокровно убивающий его людей руками своих. — Оно того стоит?

Далай бросил вопросительный взгляд.

— Война.

— Предлагаешь мне сдасться? — охнул Далай и поднялся с колен впервые после проигрыша в схватке, впервые за вторую половину ночи.

— Я не требую многого, и мои намерения чисты, как твои воды, Морская Пена, — Айдин сделал шаг назад, почти слившись с воздухом, и голос его, нежный, тоже хрустел, как осколки под ногами; светало. — Мне жаль, Далай, но я даю тебе последний шанс предотвратить кровопролитие.

Засим он окончательно исчез, расплавился под дневным светом, и только воздух заискрился в месте, где Айдин стоял. Далай замер, сжав руки в кулаки, и громко крикнул — так, как рычали драконы. Его же родной брат обещал ему войну, обещал и клялся, что станет хуже, хуже для каждого из них… Айдин ведь знал так же хорошо, как знает каждый миллиметр своей луны, что Далай не сдасться и не поступит так подло, как от него того просили, — и уж лучше он проткнёт своим изящным копьём сердце в волнах, чем нарушит негласные законы Матери, выжженные в их черепах.

Посветлело, но ветер неугомонно натягивал на светлое небо тёплое одеяло снежных облаков, не позволяя видеть Солнца; всё продолжал срывать ветви с тонких деревьев да уносить человеческие безделушки на высоту Аметистового обрыва, где возвышалось изваяние погибшего младшего брата — Северного Ветра. После дня его страшной гибели ветра безостановочно бушуют, неуправляемые, и не видать из-за них, как у Солнца кружит пепел — мёртвая кожа больного бога, знак непредотвратимой погибели.

Эпизодично Далай блуждал в снегопаде, не замерзая, не голодая, и поднимался на обрыв, дабы часами сидеть у могилы Северного Ветра, наблюдать за человеческим трудом далеко внизу да слушать плеск ледяных волн, толкающих тонкую корку льда к берегу, где она разобьётся на сотни маленьких осколков. Чаще он из-за теней следил за своим народом, изучая каждое осторожное движение, внимая каждому слову. Далай проводил в человеческом обличье столько времени, сколько того ему хотелось, ибо шёл снег — замёрзшая вода его морей, окутывающая тело родная стихия его. Век назад они с Северным Ветром, совсем недавно рождённым, вместе блуждали по берегу и преподносили своим почти объединённым народам дары из рук в руки, купаясь в лучах Солнца, и младший брат мог быть человеком где угодно, сколько угодно. Искусный бог, знающий людей, как никто другой; бог, живущий среди них. Он есть воздух, есть кислород и есть ветер… Был. И вместе с ним погибли его люди, собранные из дуновения ветра так же, как Морская Пена вынимал их из волн, как Лунный Свет высекал из хрусталя, и как Лесной Малахит плёл их из сосновых ветвей. Вместе с ним, Далай потерял нечто очень значимое внутри, нечто тёплое, и научился вынимать из груди своё человеческое больное сердце.

Следующей ночью, назло Айдину, Далай вошёл в лесную глушь, избегая встречи. Он не мог дать брату ответа, кой они оба знали и без слов. И пусть Лунный Свет сам решает, способен ли он на сию подлость, на грех, засевший в его слепых драконьих мозгах. Морская Пена даст ему время подумать, а сам побледнеет, как мел, да станет совсем прозрачным в месте, куда едва ли попадает снег, но продолжит идти вглубь, зная лучше многих живущих здесь людей, как найти дремлющего дракона, скрытого в уюте сплетённого из корней и стволов укрытия. Далай долго будет стоять у входа, но так и не зайдёт — он ведь растворится в сухости пещер и проснётся на дне морском, средь песка и камней, под коркой льда, в длинном драконьем теле; и не уйдёт этой ночью обратно, под луну, где пред ним появится третий брат с его нелепым желанием нарушить волю Матери и удержать небо камнем — камнем, растущим благодаря человеческому труду…

Но долго ли Далай скрывался? Проходили дни, тикали часы в груди, и встреча стала неизбежной. Айдин, сверкая в свете луны ярче, чем прежде, с низким утробным рычанием объявил ужесточенную войну, поклялся, что украдёт (Далай ужаснулся его формулировке) берега; поклялся, что возведёт по храму на каждой территории и удержит натянувшиеся небеса четырьмя столпами. И пообещал, что любыми способами заставит Далая разбудить могущественного Орена, дабы убедить того помочь спасти их холодный мир от гибели в огне и пепле. Далай кричал на брата, обвинял его в предательстве, бросая острые слова, и закончилась многовековая дружба, погибла вся братская любовь, а небо гремело и трещало. Над этим небом Айдин, живущий лишь ночью, был слеп, далёк от земной жизни, он не понимал человеческих душ, преклоняясь лишь пред своей мнимой рациональностью, и сеял смуту вместе с бледно-белыми лучами. Он не лицезрел солнца, но был так от него зависим, даже не осознавая сего. Далай сожалел всю свою невечную, неожиданно короткую жизнь, что им, средним братьям, не досталось ни мудрости старшего, ни проницательности младшего; оба они — холодный принцип и горячая убеждённость.

***

Люди стали слишком значимы. Далай людей любил, но общался мутными пророчествами, ибо претило ему напрямую, как Айдин, вмешиваться в их жизни, и прослыл молчаливым богом-утопленником, скрывающимся на дне. Но война, кипящая в жилах и стекающая красными реками по снегу, требовала беспрестанного контроля, требовала посредника меж драконом и человеком. Потому на коротких встречах с Айдином, кои ныне звались часом перемирия, что случался каждую четверть лунного цикла, решено стало избрать по человеку на народ, и он, вслушиваясь в драконий голос, направит предводителя и воинов по правильному пути — по пути, угодному их богу.

Со дна Далай, переживая, пускал пузыри воздуха, море бурлило, и люди знали, что их бог появится пред ними, знали, что волны расступятся, из водной глади выйдет Морская Пена, как цунами. Воздух задрожит, точно перед концом света, и огромная волна с гладкой чешуёй потащит на единственной паре массивных перепончатых лап длинный хвост, взмахивающий сотней плавников, и опустится величественная драконья пасть к земле, посмотрят на людей глаза-бездны, запечатлеют верхушки деревьев вогнутые назад рога. Засим Морская Пена безразличным взглядом осмотрит тех, кого предложил упавший пред ним на колени народ, — лучших бойцов; и выдохнет холодный влажный воздух, и потащит длинное тело вверх по склону, к часовому, без сна хранящему море от нарушителей десятки лет — так много для короткой человеческой жизни. Далай острым когтем оставит часовому на лбу шрам да посмотрит благодарно, ибо бог морей силе предпочитал безоговорочную верность. А затем спустится в тишину морского дна, и застынет в воздухе напряжение, люди побоятся шевельнуться, глядя туда, где скрылась драконья пасть с убийственными клыками-лезвиями; драконья пасть, оберегающая свой народ с материнской нежностью. Никто в этом море не тонул — Далай любил людей.

Любил людей слишком сильно.

Южнее морского берега, среди сосен и скал, Лунный Свет, белый и острый, как полумесяц, невесомо коснулся земли тонкими лапами, складывая за спиной элегантные крылья. В нём звенели миллиарды звёзд, играла скрипка и тихо гудел хрусталь. Люди, такие же тонкие и острые, впивались полными восторга и страха взглядами в блеск белой чешуи. Айдин выбирал из тех, кого ему предложили, — он доверял своему народу больше, чем себе, коль дело касалось человечества. И средь всех прочих его согнутый луной коготь отметил шрамом на груди воина, чей взгляд вспыхивал отвагой, а кожа переливалась нежностью. И она, вздохнув, выдержала испытывающий взгляд своего бога, а когда он повернулся к небу, сжала кровоточащую рану, неисправимую метку. Лунный Свет избрал храбреца, ибо его волю донесёт лишь человек, что не побоится острых скал, высоких обрывов и слепящих ночей; ибо на войне не было места трусости.

С той поры пролилось много крови, алое на белом. Лунный Свет ужесточился, отдавая приказы своей посреднице каждую вторую ночь, всё кровавее предыдущих, ибо с каждым рассветом горизонт загорался всё ярче, впитывая в себя жертв войны. Столп над лунным храмом отбрасывал величественные тени, высотой почти касался тёмных облаков. Люди работали без передышки, срывались с вершины и погибали, но засим наверх лезли другие, неся на плечах камни и хрусталь. Раз в лунный цикл спускался сам Лунный Свет и закреплял колонну вязкой драконьей слюной, дабы небесная опора оставалась нерушимой на многие века, и тогда люди восторженно кричали. Восточнее, в ничейных заснеженных степях, некогда принадлежащих четвёртому брату, лунный народ строил второй храм, пока воины отважно погибали в бою за морской берег и бесследно пропадали в темноте западного густого леса.

Далай, напротив, показывался редко и мало, отдавал приказы своему избраннику по утрам после безлунных ночей, ежели в их темноте Айдин не мог за ними проследить внимательными серыми очами. Поднималась ветвями вода, сплеталась в получеловека полудракона, и Морская Пена в синей маске на лице приветствовал посредника. Общаясь с человеком так близко, Далай вспоминал Северный Ветер и что-то больно щемило в груди, и ощущение того, что всё могло бы быть иначе не покидало, но на горизонте уже давно возвышался первый столп, а значит, Айдин не остановится пред идеей осквернения мира-могилы Матери. По законам небесного и земного порядка не позволялось предотвращать неизбежное, ибо то есть воля Матери Яир. Далай верил законам.

***

Вышло так, что Морская Пена творил свой народ последним. Он восхищался прытью восточных людей, элегантностью южных и силой западных, а сам сидел на берегу, огромный дракон, и не знал, что дать своему творению. Засим Матерь, пробежавшись золотыми лучами по морю, улыбнулась ему, и Далай, озарённый, достал из воды крохотную каплю, обплёл её сизыми волнами, украсил горькой солью и обвёл морской пеной. Он создал человека, в чьих рёбрах билось яростное море, и человек сей смотрел осознанным умным взглядом, как собственное отражение на водной глади. Далай гордился и лелеял своих людей, а после осознал, что те же тёплые чувства питает к народам братьев. Вместе с Северным Ветром они стали первыми из четырёх, кто стёр границы, позволив людям разных народов любить друг друга, ибо они все — дети их, не разделяемые ничем.

Далай слишком любил людей — так говорил даже младший брат, грешащий тем же.

На час перемирия Айдин впервые не явился. Столп опасно раскачивался под порывами озверевшего ветра, и Лунный Свет держал его стройными лапами, обплетал тонким хвостом, пока люди латали образовавшиеся в храме дыры. С высоты человеческого облика Далай не мог этого видеть, и Айдин вместо себя послал к нему на час перемирия свою посредницу, мягко ступающую по снегу. Должно быть, это стало точкой невозврата в этой войне, в этом преддверии конца.

Далай слишком любил людей. Слишком многое в них видел.

В ту ночь не шёл снег, лишь ветер громко завывал над головой. Она спустилась со снежного холма в защищённый овраг, взмахнула белыми длинными волосами, что перелились чистым серебром. На тонком бледном лице читалась материнская нежность, но в серых глазах, так напоминающих глаза Айдина, искрились бесстрашие и сила. Далай замер, поражённый, и ещё долго не мог расслышать ласковые речи посредницы о жестокой войне, внимая лишь её движениям. Он не мог оторвать взгляда от выкованных из хрусталя рук и оголённого живота, будто ей ни разу не было холодно. И когда ветер задул и в овраг, протянул посреднице своё пальто, бесполезное для дракона, носимое лишь ради приличия и традиций; она обернула им покрывшуюся мурашками кожу. Далай ощущал себя излишне человеческим, смертным, жаждущим вещей гораздо проще, чем следование воли Матери.

Он очень любил людей.

Её звали Мая и она оказалась достаточно храброй для того, чтобы лгать своему богу. Айдин ошибался, считая смелость, граничащую с наглостью, преимуществом своей избранницы, а ещё Айдин не видел дня и всего, что происходило под далёким солнцем. На дальнем каменистом берегу своего моря Далай, вновь придумывая ложь для часа перемирия, встречал Маю почти каждый день и очень жарко её любил, каждый раз, как впервой, протягивая ей синее пальто. Она была очаровательной, и хотя Далай царапал своё лицо от каждой новой лжи брату, от каждого нового касания к низшему звену, бог, всесильный и бессмертный, продолжал её встречать. Он нарушил два закона, кои так берег всю жизнь, когда коснулся её кожи, медленно и млостно; и весь кодекс разошёлся по швам громко, одновременно с, казалось, незыблемыми принципами, когда Далай огладил женские бёдра когтистой рукой и поимел её. В тот день воздух особенно сильно пах пеплом.

Мая, дурманящая, сладкая, продолжала сходить с холмов на берег и любовно целовать море, но её люди погибали на войне, потому она, занятая своей должностью перед преданым ею, но невидящим богом, всё реже приходила слушать рокот волн, ласкающих голени. А затем совсем исчезла, и Далай искал её, без осторожности ступая по снегу, но не нашёл ни следа. И чем дольше он её не видел, тем сильнее в нём росло отчаяние да мерзкий липкий стыд. Море бурлило, и высокие волны, пенясь от драконьих слёз, били по холодному берегу. Люди беспокойно смотрели вдаль и не знали, почему их бог так злится. Не знали, почему он горюет, но чувствовали приближающуюся беду.

Беда действительно пришла, как приходят ночами тени, поглощая весь мир.

На седьмое перемирие с момента, как начались их с Маей встречи, и на второе после её пропажи, Далай опоздал. Снег казался тяжёлым, а воздух густым, и синее пальто ощущалось, как непосильная ноша, напоминание о ласковых руках чужой посредницы. И когда Далай ступил в знакомый овраг, он на мгновение замер, вновь ощутив то излишне человеческое чувство — стыд за содеянное. На глыбе сидел Айдин, нога на ноге, когти полудраконьих пальцев впивались в сжимающуюся в кулак ладонь. Воздух вокруг него искрился, замороженный, и невыносимое напряжение не позволяло сделать ещё шаг, но Далай себя пересилил. Узкие зрачки Айдина направились на него, когда послышался хруст снега, на лице растянулась улыбка, от коей не осталось даже далёких отголосков того, как брат улыбался раньше; это был натянутый оскал, обнажающий дёсна. Полная луна — нежное светило, но тогда Айдин был ранящим остротой полумесяцем.

— Моорская Пеена, — он нервно спрыгнул с камня и развёл руки в лживо дружественном жесте. — Неприступны берега твои, мой милый друг.

Далай поёжился под его взглядом и вдруг ощутил себя до того грешным, неправильным, предателем всей их семьи, существом омерзительнее, чем Айдин. Тот хотя бы имел совесть оставаться честным пред своим братом-врагом. Может, не зря Морская Пена всё утро точил копьё.

— Слышал, ты достроил второй храм, Айдин, — он попытался избежать неизбежного.

— У меня нежданно нашлись более интересные темы для обсуждения, братец, — Лунный Свет сделал шаг вперёд.

— …Жаль, храм стоит на могиле нашего брата, Айдин, — но провокация сама сорвалась с уст. — Северный Ветер огорчился бы, узнай он, для чего ты используешь его территорию, поганый…!

Айдин обнажил со звоном клинок, толкнул брата в снег и воткнул лезвие в миллиметре от его головы. Далай смотрел на него в ужасе. В десятках километров отсюда волны поднимались на метровую высоту, притягиваясь к луне; ветер яростно сдувал крыши домов, а деревья со скрипом наклонялись над окровавленной землёй.

— Закрой рот, лживая сволочь! — Лунный Свет кричал, срывая голос; это не было на него похоже. — Заткнись, во имя Матери! Ты клялся в верности Ей, исключая своеволие! Ты играл на Её стороне против меня… За кого ты теперь, ничейный червь? Как смеешь ты нарушать негласный кодекс? Ты ничем не лучше нашего погибшего…!

Слова ударили похлеще сапога, влетевшего в бок. Далай прохрипел, но ловко поднялся со снега и откатился в другой конец оврага. Перед лицом до боли в пальцах сжимал прочное копьё, походящее на трезубец.

— Я признаю вину, Айдин, и не знаю, как её загладить. Мы оба… — глаза человеческого тела заслезились. — Мне очень жаль, что мы оба…

Договорить ему не дала содрогнувшаяся земля. Облака разорвались на грязные лоскуты, открыв вид на близкую луну, и на землю, на вершину оврага, над головой человеческого облика Айдина приземлился разъярённый дракон, взмахивая могучими крыльями. Далай испытал тот же ужас и трепет, что ощущали люди, видя, как к ним снизосходит бог.

— Про какую вину ты молвишь?! Далай, ты выбираешь слишком мягкие слова, — пока Айдин кричал на человеческом, дракон отчаянно рычал. — Как смеешь ты нарушать Её волю, как смеешь прикасаться к чужому народу, колебать их веру в меня, как ты можешь лгать, глядя мне в глаза, как ты посмел, милый братец, осквернить весь род наш связью с человеком?! Какое право на жизнь у тебя остаётся сейчас, стоя пред лицом смерти в моём клинке?

— Айдин…

— Заткнись! — Лунный Свет отошёл назад, к дракону, и в бледности ночи вновь показался таким умиротворённо-нежным. — Приходи сюда, Морская Пена. Я вызываю тебя на дуэль, коя решит исход войны сегодня же ночью. Прими его или умри вместе со своим народом так же жалко, как твой горячо любимый младший… и, не переживай, мою сучью посредницу настигнет та же участь, вместе со всеми, кто покинул родину, уйдя за ней. из-за тебя.

Далай дрожал и ничего не мог с этим поделать. Ему не было холодно, но так больно — как никогда. Отданное сердце оказалось участью страшнее крови на руках, и Далай, роняя получеловеческие слёзы, молился умирающей Матери, признавая каждую свою вопиющую ошибку. Северный Ветер в свои годы носил те же грехи на запятнанной душе, и Матерь, ещё дышащая, убила сына, но его живая кровь оплела Её руки, навсегда в них впитавшись, — вечное чувство вины. И точно так же стояли Далай и Айдин, на пороге перед братоубийством, с тяжкими грехами на плечах — почто ни один из троих братьев не отличался? Переплетённая, неизменно цикличная история: в ней бог убивает бога, да в дверь ему стучит возмездие.

Морской дракон сцепился с лунным, обнажая клыки да когти. Айдин не щадил Далая, а тот не мог занести копьё для удара: разве ему мало, разве к страшному перечню должно прибавиться убийство? Далай почти не противился. Клинок, чистый, как хрусталь, тонкий и элегантный, вошёл в грудь. Птицы кричали, деревья вздрогнули, нежный ветер прошёлся по безразличному лицу. Заточенные клыки Лунного Света вырвали брату глотку. Человеческий облик упал на колени, побеждённый, как в самом начале. Страшный сон, касание нелюбви, прозрачность тела. У Айдина тряслись в человеческой истерике руки. Лунный дракон выл и царапал землю да морду, окровавленную аквамариновым.

Бездыханное тело Морской Пены сползло обратно к морю, волоча оторванную голову, с упоением глядящую в никуда, а в прибое всё так же билось никому не пригодившееся сердце, припрятанное, живое. Вечный сон окутал разум, но тело дышало, содрогаясь. Ни жив, ни мёртв, да под тоскливые взгляды навсегда затихло море, дрожащее под порывами ветра, не тянущееся боле волнами к луне, скрытое от мира за кронами сосен, в коих горели безрадостные огоньки.

Орен следил за войной из тени деревьев.