Сердце Ямата-но ороти

Глава 1

В пелене тумана дремлют горы, нефритовые холмы грезят под их угольными боками, в прохладном воздухе плывёт предчувствие дождя. Я сижу на склоне и смотрю на небо, что веками остаётся неизменным, на землю, что год от года меняет свой облик, поддерживая вечный цикл смерти и рождения. Я заглядываю в себя – там, как и прежде царит отрешённость, что предала меня лишь однажды, тем самым заставив отказаться от задуманного. Но моя печаль не так тяжела: я бы не хотел, чтобы всё сложилось иначе, и даже если бы мне представился шанс что-то изменить, я бы им не воспользовался.

Шуршат одежды, звенит кольцо в посохе – рядом опускается Сохей. Худой, как мумия, красный, как глина, монах так же обременён вечностью, как и я.

– Грустишь?

Смотрю на него. Каса[1] скрывает половину лица: торчит лишь кончик крючковатого носа и узловатый подбородок, а глаза спрятаны – и не понять, то ли Сохей серьёзен, то ли вѐсел. Его морщинистые губы всегда растянуты в широкую улыбку, отчего он кажется довольным. Обманчивый Сохей. Если не знать его хорошо, ни за что не получится догадаться, о чём он думает.

– Накатили воспоминания, – отвечаю.

– А-а… – кивает. – Не дают покоя?

– Скорее, наоборот.

Молчим. На горизонте клубится туча, проливая в далёких горах дождь.

– Ты мне так и не рассказал, как всё было.

– А нечего рассказывать.

Сохей приподнимает голову – из-под каса сверкают глаза, выпуклые и большие, как у рыбы фугу. Не просят – требуют, и точно не отстанут, пока я не изложу подробно всю историю.

Вздыхаю. Мне кажется, если облечь в слова то, что случилось, прошлое исчезнет вместе с последней произнесённой фразой. Понимаю: это иллюзия, и потому, доверившись древней священной земле, что умеет хранить тайны, прогоняю опасения прочь и начинаю повествование.

* * *

Весна приходит в город теплом солнца и нежным цветением сакуры. Земля, пробуждая травы, наполняется предвкушением лета, птицы поют о жизни, море шумит мягче и призывнее. Даже люди, что в суете иногда забывают о метаморфозах природы, охотно празднуют ханами[2].

В облике смертного юноши я гуляю под ночным небом, подкрашенным отсветом искусственных огней, вдоль пустынной набережной. Ловя отражение домов на речной глади, я не сразу замечаю существо, которое принимаю сперва за обакэ[3]. Оно сидит у края воды, касаясь пальцами холодной поверхности, окунув кончики длинных волос во влажную черноту. Всего пара шагов отделяет меня от призрака бледного, жалкого. Но мне хочется им любоваться: жадно ловить изгибы рук, тонких и хрупких, впечатывать в память линии профиля с маленьким аккуратным носиком, пухлыми губами и острыми скулами. Я смотрю – кажется, так долго, что за это время мог бы увянуть цветок гортензии, – пока моё присутствие не перестаёт быть тайной. Существо поворачивает ко мне лицо. Взгляд – тёмный, как вода в реке, печальный, как уходящая с небосвода луна, и будто вопрошает с надеждой: «Ты – тот, кого я жду?».

«Нет. Ты ждёшь не меня» – хочу ответить, но не могу: отчего-то немею на мгновение.

Существо поднимается. Белая туника висит мешком на худом теле, обнажая тонкие ноги. Вода лижет весенним холодком босые ступни, но существо будто не замечает этого.

– Ты пришёл за мной?

– Нет. Тот, кого ты ждёшь, не придёт.

Надежда во взгляде существа сменяется глубокой печалью:

– Почему?

– Потому что ты не можешь умереть.

– Почему? – в голосе сквозит удивление.

– Синигами[4] не забирают обакэ.

Долго смотрит – не понимаю, то ли изучая меня, то ли раздумывая над моими словами, – а потом вдруг заливисто смеётся, схватившись за живот. Хрупкое тельце складывается пополам, волосы танцуют, как нити ковыля на ветру. Смущаюсь: впервые я обескуражен смехом, сбит с толку неведомой красотой чужого веселья.

– Обакэ?! – отсмеявшись, произносит существо. – Что ещё за обакэ?

– Дух, призрак.

– Ты это серьёзно? – глаза задорно искрятся, улыбка озаряет существо тёплым светом. – Меня ещё никогда так не называли. Хотя, это самое безобидное… – не договаривает. Улыбка блекнет, сияние угасает – так внезапно и резко, что мне становится страшно.

Ноги сами делают шаг навстречу. Смотрю в круглое лицо, тусклое и печальное, детское и взрослое одновременно, на тонкий шрам в изгибе брови, на бледные, но, наверняка, мягкие и нежные губы. Протягиваю руку и касаюсь волос, шелковистых и густых, с ароматом земли, влажной после дождя.

Человек. Это просто человек – юная девушка, почти подросток, – а я сразу и не распознал. Как странно…

– Почему ты ищешь смерти? – не дожидаясь ответа, ныряю в чужую душу, как в глубокий колодец. И тут же тону в отчаянии, порождённом вечным холодом, подобным тому, что сковывает вершины северных гор Хоккайдо. Плыву мимо алых пятен боли, мимо жёлтых язв обид, мимо редких проблесков света – подорванных, но ещё живых надежд. А на самом дне вдруг нахожу тепло, какое может дарить только полуденное солнце в пик восхождения на небосвод. И в этом тепле я замечаю… себя. Отражение глядит восьмью парами вишнёвых зрачков, мерцает рубиновым сгустком: зовёт, молит о воссоединении…

Резко отстраняюсь – девушка, кажется, удивлена. А я снова тону, но уже в её чувствах, и на поверхность мне уже не выбраться – да я и не пытаюсь, позволяя утягивать себя всё глубже, туда, где можно раствориться в тепле и свете. Она читает в моих глазах то, что я никогда бы не сумел выразить словами, и проникается доверием, нарушая прежде данное себе обещание никогда ни перед кем не раскрываться. Она отказывается и от стремления умереть – так легко, будто не решалась долго и мучительно бессонными ночами и безрадостными днями. А вскоре и вовсе прощает жестокость, презрение и равнодушие, которыми щедро одаривали её люди. Боль проходит, обиды забываются. Михо становится подобной горному ручью: столь же чистой и звонко-радостной. Я узнаю её всё лучше, однако она по-прежнему остаётся для меня загадкой. Так же, как и я для неё. Она ведь даже не подозревает, кто я на самом деле. Приютила под боком дракона, чешуя которого красна от пролитой крови.

Мне хочется раскрыть истину, но я страшусь встретить неверие или, ещё того хуже, пренебрежение. Потому однажды я рассказываю Михо историю, умолчав лишь о том, что эта история – моя:

– Ты знаешь легенду о Ямата-но ороти, восьмиголовом змее?

Она хмурится, припоминая, потом говорит:

– Нет, – и смотрит на меня с ожиданием. В такие моменты, когда я описываю увиденное и услышанное мною как сказку или притчу, Михо похожа на любопытного ребёнка, открытого всему новому.

– Восьмиголовый и восьмихвостый дракон Ямата-но ороти был самолюбив и глуп: он принял меч Кусанаги и тут же возомнил о себе слишком многое. Зверствовал по земле: пожирал людских дочерей, разрушал дома и деревни, вёл за собой свору голодных демонов и злых духов, полагая, что не будет ему наказания, – пока однажды с реки Хи к нему не пришла смерть. Небесный герой Сусаноо[5] был хитёр и силён: опоил дракона, отрубил его головы и хвосты, забрал меч Кусанаги. А чтобы дракон не возродился, раскидал отнятые части по разным сторонам и землям, из груди вырвал сердце, а тело утопил в море.

Я умолкаю, а Михо говорит:

– Разве это не жестоко?

– Сусаноо беспокоился о людях, ведь Ямата-но ороти был опасным ёкаем[6].

Она вздыхает:

– Какой печальный конец…

– Это не конец. Ямата-но ороти всё-таки возродился. Ему помог один дайтэнгу[7]. Он поднял тело дракона со дна моря, пришил ту голову, какую смог отыскать, и, вдохнув пламя забытого ками[8], вернул жизнь Ямата-но ороти. Так началось путешествие воскрешённого ёкая. Он находил отрубленные головы и хвосты в самых неожиданных местах: в недрах горы Асахи, водах искристого озера Бива, тёплых песках Окинавы, корнях одинокого кедра, юном рисовом зёрнышке, рогах грациозного оленя, крыльях свободного ястреба, плавниках стремительного тунца, в панцире старой черепахи, строптивом духе зыбкого болота, сонном призраке эпохи Эдо, тишине храма Фудоин, остром лезвии танто[9], прахе падшего в битве солдата. Путешествие растянулось на столетия: без былой силы дракон с трудом чувствовал верное направление. Но за эти века он сумел постичь величественную, но такую хрупкую красоту земли, наблюдал за жизнью людей в войне и мире, нужде и богатстве, горе и счастье. Ямата-но ороти научился прислушиваться к мудрости внутри себя. Впитывая звонкую радость весны, ароматы летнего тепла, пряную горечь осени, свежесть чистых снегов и вбирая потерянные части, успевшие измениться, дракон сам преображался, становясь чем-то новым. И теперь, когда его скитания близятся к концу, Ямата-но ороти осталось найти последний хвост и самое важное – сердце.

Михо молчит. Я тоже. Долго, пока вечность роняет секунды крупными песчинками.

Наконец Михо спрашивает:

– Что он сделает, когда найдёт хвост и сердце?

Я пожимаю плечами:

– Будет жить среди холмов, обрастая кипарисом.

– А если он начнёт помогать людям? Хорошим людям, попавшим в беду.

– Дракон? Людям? – хочу рассмеяться, но не могу: вижу, что она серьёзна.

– А почему нет? Так он расплатится за то зло, что причинил когда-то.

«Расплатится»? Чуждая, странная идея. Разве можно хоть как-то возместить то, что было погублено века назад? Невозможно и бессмысленно.

В этот миг во мне что-то вздрагивает, переменяется – и я неожиданно принимаю эту невероятную для прежнего меня мысль.

– У тебя доброе сердце, – слова вырываются сами, и я сжимаюсь внутренне, запоздало поняв их смысл.

Но Михо весело смеётся: она не догадывается о сокрытой истине.

Дни сменяются неслышно, незаметно – ещё никогда течение моей жизни не было таким простым и размеренным.

Вечерами вместе с Михо мы бродим босиком по берегу, слушаем плеск солёных волн, провожаем за горизонт солнце. В танабату[10] смотрим фейерверк и привязываем к бамбуковым веткам по тандзаку[11]. Михо не показывает, что написала, но я читаю это в её глазах, и мне становится до боли грустно, ведь её желанию не дано исполнится никогда.

Отрицаю, лгу себе, что всё, быть может, чудным образом повернётся и переменится, открыв нам обоим путь к счастью. Но чутьё, никогда не подводившее меня, твердит: наше время заканчивается, осталось совсем немного.

Момент, которого я боялся так сильно, настаёт внезапно: моя сущность, угнетаемая тесной человеческой оболочкой, начинает жаждать освобождения, а от столь близкого присутствия утерянного просыпается демонический голод. Ёкай – дикий зверь, которого я усмирил, – отказывается слушаться. Когда в секунду слабости я чуть не пожираю хрупкое тело Михо, словно алчный бусо[12], я понимаю: медлить больше нельзя.

Выбор порой так жесток, так бескомпромиссен, так упрям. Почему мне нужно что-то выбирать? Неужели я не могу стать человеком хотя бы на короткие полвека, чтобы разделить их с любимой? Я уже не ищу былого могущества, не стремлюсь заполучить обратно меч Кусанаги, не собираюсь мстить. Я только желаю покоя и надеюсь на тихое счастье рядом с Михо. И почему из всех созданий этого мира моё сердце оказалось в ней? Ни в трусливом бакэмоно[13], ни в уставшем от жизни старике, ни в иссохшей коряге – почему именно в Михо?!

От принятого решения и легко, и тяжело на душе. Я не хочу, чтобы Михо печалилась о чём-то, не хочу, чтобы страдала. Она должна жить дальше, пусть и без меня. Она сильна, знаю, поэтому сможет. А я… Как мне существовать потом, если я совершу то, о чём буду жалеть до скончания времён?

Михо плачет, и в её слезах мерцает огонь заката. С губ так и не срывается заветное «Не уходи!» – она будто понимает, что я не могу остаться.

Солнце растворяет моё человеческое тело, выпуская на волю ёкая. Прежде я ненавидел себя за то, кем являюсь, кем не могу перестать быть, но в этот миг свет, играющий на медной чешуе, окутывает пламенем всего меня, и я кажусь себе чистым и юным, словно не было прежнего злого и жадного до могущества ёкая, словно был только новый я – новорождённый, что не знает своего предназначения, но имеет право его отыскать. И я безрассудно меняю это драгоценное право на короткую, но бесценную для меня жизнь простой смертной.

Я взлетаю к небу, что теряет краски, к звёздам, что рассыпаны по чёрному шёлку безбрежного пространства, и таю во тьме – исчезаю, умираю для Михо.

Всё случается вмиг: безликое ничто вырывается из мрака, хватает меня и выбрасывает вдруг в холмистую долину. Я лежу, опутанный ветками кипариса и прохладой тумана, постепенно осознавая: небытие отступило, так и не прервав моё бесконечно долгое существование.

* * *

Дождь подбирается совсем близко, уже касается прохладой кожи, оставляет тёмные пятнышки на соломе каса. Сохей устремляет взгляд через сероватые полосы к размытому горизонту; длинный, морщинистый нос чуть подрагивает, будто принюхивается. Звенит кольцо посоха: мысль вернулась, охватив неведомую даль.

– Хорошо, что я тебя воскресил, да? – Сохей ухмыляется, скаля жёлтые зубы.

– У смерти есть одно большое преимущество – покой.

– А у жизни – беспокойство, что и делает её прекрасной. Ты ведь это уже понял, так зачем противишься?

– Этот дракон не только глупый, но ещё и упрямый, – повторяю слова Сохея и смеюсь, и смех очищает душу от навеянной воспоминаниями тоски.

– Этому дракону следует жить без сожалений, потому что он обрёл нечто лучшее взамен утерянному, – Сохей хлопает меня по груди своей сухопарой ладонью и улыбается не так, как обычно, без заносчивости, а в глазах цвета крепкого чая играет потаённая радость.

Я понимаю его, но и не понимаю вовсе. Возможно, я слишком привык сомневаться даже в очевидном.

Дождь накрывает наш склон, и мы, спрятанные от капель под невидимой сферой, сотканной дайтэнгу, наблюдаем за косыми лентами, что ползут по долине.

– Я нашёл твой восьмой хвост. Он живёт на острове Сикоку, на равнине Коти, в шкуре медведя, – Сохей хитро прищуривается, ожидая моей реакции. Когда я встаю, он прячет довольную улыбку под каса: рад, и оттого тихо позвякивает кольцо в посохе.

Я тоже улыбаюсь и потягиваюсь – тело, похрустывя, меняется: вырастает чешуя, распускаются хвосты, высвобождаются головы. Проявляется моя сущность, только недавно переставшая быть для меня бременем.

Оттолкнувшись от земли когтистыми лапами, я взмываю вверх, в холодный дождь, и, наполняя душу восторгом, устремляюсь сквозь тучи, сквозь небо, сквозь пределы, чтобы наконец обрести целостность нового себя.

Апрель 2015 г.

_____________________________________________

[1] Каса – большая соломенная шляпа в виде конуса.

[2] Ханами - праздник любования цветением сакуры.

[3] Обакэ и бакэмоно – общее название для монстров, призраков или духов в японском фольклоре. Буквально означает «то, что меняется». Обычно эти слова переводятся как «призрак», но в основном они относятся к живым или сверхъестественным существам, временно изменившим свою форму, и таким образом отличающимся от духов умерших.

[4] Синигами – бог смерти, персонифицированная смерть.

[5] Сусаноо или Такэхая Сусаноо-но Микото – бог ветра. Полагают, что первоначально Сусаноо был богом бури и водной стихии, затем появилось представление о нем как о божественном предке родов, связанных с Идзумо. Возможно, что в его образе объединились несколько божеств, поскольку Сусаноо также считали божеством страны мертвых, в некоторых мифах он является божеством плодородия.

[6] Ёкай - сверхъестественное существо японской мифологии, разновидность обакэ. В японском языке слово «ёкай» имеет очень широкое значение и может обозначать практически все сверхъестественные существа японской мифологии, или даже заимствованные из европейской: от злобных ὸни (демоны-людоеды, отличаются огромными размерами, умеют обращаться в людей и очень любят человеческое мясо) до кицунэ или снежной женщины Юки-онна.

[7] Дайтэнгу – большой тэнгу, сверхъестественное существо, аналог западных гоблинов.

[8] Ками – в синтоизме духовная сущность, бог.

[9] Танто – буквально «короткий меч». Это кинжал самурая с односторонним, иногда обоюдоострым, обычно плоским клинком длиной до 30,3 см и имеющий общую длину с рукоятью 35–45 см.

[10] Танабата – традиционный японский праздник, также часто называемый «фестиваль звёзд» или «звёздный фестиваль» (хоси мацури). Не является государственным праздником. Обычно отмечается ежегодно 7 июля. В Сэндае этот праздник отмечают в августе.

[11] Тандзаку – небольшие кусочки тонкой цветной бумаги с написанными на них желаниями, иногда в стихотворной форме.

[12] Бусо – духи, поедающие человеческую плоть. Возникают из людей, умерших от голода. Они рыщут по темным ночным улицам в поисках своих жертв. Практически лишены интеллекта, способны думать только о еде. Выглядят как начинающие разлагаться трупы.

[13] Бакэмоно – небольшие уродливые демонические существа, живущие в темных горных пещерах неподалеку от поселений людей, которые они любят грабить. Сами по себе они весьма слабы, поэтому всегда нападают большим числом. Их самое опасное оружие - длинные и сильные зубы. Особенно они боятся буддийских храмов.