Притча: Записки следопыта

Глава 1

Записки следопыта

В ту зиму, когда море у берегов Йорка замерзло до самого горизонта, скальд по имени Ульф, которого в портовых тавернах чаще звали Скитальцем, понял, что его глотка пересохла для людских саг. Двадцать зим он водил торговые драккары сквозь штормы, пряча страх за глумливыми висами. Еще десять — служил хускарлом у ярла, пока не зарубил в пьяной ссоре его племянника, после чего земля предков стала слишком тесной для его шеи. Он сменил топор на гусли, а потом и гусли — на посох пилигрима. Он был лекарем в прованском монастыре, где научился отличать целебную руту от дурмана, и наемным убийцей в пыльном Дамаске, где понял, что яд в вине оставляет на губах ту же горечь, что и предательство.

Он сменил столько имен, что собственное, данное при рождении, стерлось, как руны на придорожном камне. Теперь он называл себя просто Следопытом, потому что единственная тропа, которая его еще интересовала, проходила по самому краю того, что люди называют миром.

Однажды, оставив за спиной последние дымки франкских деревень, он ступил на Великий лед. Ветер здесь не имел запаха — ни дыма, ни хвои, ни гниющего мяса. Он пах только пустотой. На третий день пути Ульф увидел на снегу свежие следы босых ног. Он знал, что до ближайших поселений десять дней пути, и знал, что ни один человек не выйдет на такой мороз без собачьей упряжки и меховых сапог.

Следы вели прямо к нему. Из белой мглы вышла женщина в платье из некрашеного льна. Ее кожа была синей, как у утопленницы, но глаза горели живым, насмешливым огнем. Она не оставляла вмятин на насте.

— Ты ищешь то, что нельзя сложить в вису, скальд? — спросила она, и ее дыхание не превратилось в пар. — Я ищу дорогу, которая не кончается в желудке червей, — ответил Ульф, не выпуская из руки рукояти ножа. — Дорога есть, — кивнула она. — Но за нее платят не серебром. Платят памятью. Отдай мне свою последнюю песню, и я покажу тебе брод.

Ульф подумал о всех своих смертях: о холоде морской воды в легких, о жаре лихорадки в палатках сарацин, о сухом хрусте шейных позвонков под ножом наемника. Все это он помнил. Но он не помнил лица матери. Память о ней ушла первой, вытоптанная сапогами и залитая элем. Ему нечего было отдать.

— У меня нет песен, — сказал он. — Мои слова высохли вместе с горлом. — Тогда отдай мне свою тень, — улыбнулась женщина.

Ульф опустил глаза. На девственно-белом снегу у его ног не было тени. Женщина рассмеялась, и смех ее рассыпался по леднику мелким стеклянным крошевом. Она шагнула вперед и прошла сквозь Ульфа. На одно мгновение он почувствовал ледяной сквозняк внутри собственных костей и услышал запах — густой, тяжелый запах мокрой псины, прелой листвы и озона после грозы. А когда он обернулся, на снегу остались только его собственные следы. Но они шли в обратную сторону.

С тех пор время для него сломалось. Он брел на юг, но солнце вставало на западе. Он заходил в харчевни выпить эля, и трактирщики кивали ему как старому должнику, хотя Ульф готов был поклясться своим посохом, что видит эти вывески впервые. В одном аббатстве под Кельном, разбирая ветхие пергаменты в скриптории, он наткнулся на собственный почерк. На пожелтевшем листе, датированном прошлым веком, была записана сага о битве при Клонтарфе — сага, которую он сложил всего три года назад, греясь у костра в Ирландии. Чернила были его, гусиное перо было надломлено точно так же, как то, что торчало за его ухом.

В другой раз, на пыльном постоялом дворе в Акре, он увидел самого себя.

Тот, второй Ульф, сидел над оловянной кружкой. Он был моложе лет на пятнадцать, его руки еще не знали мозолей от рукояти тяжелого копья, а в глазах плескался наглый азарт наемника. Двойник поднял голову, встретился взглядом с Ульфом-стариком, медленно, без всякого удивления кивнул ему, словно собутыльнику, и продолжил цедить кислое вино. Ульф-старик бросил на стол серебряную монету, вышел в ночь и до утра просидел под дождем, слушая, как внутри него воют те самые забытые голоса ветра.

Он перестал бояться. Страх — это ожидание боли, а Ульф понял, что боли на всех его жизней уже не хватит, она давно распределена и выпита. Он перестал искать конец пути. Он понял, что его путь — это не линия от колыбели к могиле, а широкая, заросшая зверобоем тропа, по которой он ходит кругами, меняя лишь сапоги.

Теперь он носит с собой только туго свернутый кусок бересты и уголек. Он больше не слагает вис. Он ведет «Записки следопыта».

Это не летопись его странствий. Это карта его собственных следов.

Когда он находит на обочине дороги свой собственный ржавый топор, о котором не вспоминал полвека, он ставит на бересте крестик. Когда в глухом лесу он натыкается на курган, под которым, он точно знает, лежит его собственное остывшее тело в кольчуге хускарла, он рисует на бересте круг. Когда он пьет воду из ручья, а она оказывается теплой и пахнет летним дождем в пустыне, он ставит точку.

Он — следопыт, который выслеживает самого себя. Он идет по кромке, отделяющей одну свою жизнь от другой, и подбирает за собой оброненные судьбы. Он знает, что однажды на этой тропе он встретит себя-младенца, спящего в колыбели. И тогда он просто передаст ему теплый уголек и пустую бересту.

Потому что тропа не кончается. Кончаются только имена, которые он придумывает для самого себя на разных ее отрезках. А запах мокрой псины и озона он теперь носит с собой всегда — он въелся в его старый плащ, как въедается в камень копоть от тысяч костров.

Он не сразу понял, что ходил кругами, и умер в пути, не осознав этого, потому что его путь никогда не был дорогой к горизонту — он всегда был лишь кольцом, по которому он бесконечно возвращался к собственному остывшему телу, чтобы подобрать оброненный уголек.

Дух странника в ночи скользил беззвучно.

Одежда блёклая, как падшая листва,

А взор Его пустой, холодный и бездушный,

Не знает Он, какая ждёт его судьба!

Был в черном одеянии своем.

Никто в ответ ему не молвил слова.

Не ведая, Он шёл своим путём,

Не знал о том, где Он родится снова.

Mørklagt - Kjører Forbi Skumringsskogen...