Плоть сада

Глава 1

У границы рощи Шептун'Нов лежал человек. Снега намело со всех сторон. Гаррет свернулся калачиком, пытаясь сохранить последние частички тепла, но пурга и их сдувала без остатка. Мысли уже не держались: всплывали и гасли. Рук он не чувствовал. Ног тоже. Мороз лез внутрь, забирался всё глубже под одежду — деловито, не торопясь, как голодная тварь.

И вот, когда последняя искра надежды угасала, глубоко в лесной чаще мелькнула тень. Она перемещалась с невероятной скоростью. При этом почти беззвучно, перелетая с ветки на ветку. Последним, что успел разглядеть бедолага перед тем, как тьма поглотила его сознание, была пара светящихся глаз и призрачное лицо, обернутые в странный материал, словно мех и кору объединили в единое целое.

Очнулся Гаррет от жара. Не от спасшего тепла очага, а от странного, живого жара, исходящего от... цветка. Ярко-оранжевый, почти огненный бугор в глиняном горшке освещал крохотное куполообразное помещение. Стены сплетены из живых, гибких ветвей — точь-в-точь гигантская корзина, перевернутая кверху дном. Ни окон, ни дверей. Лишь плотный ковер из мха под ним и легкий, смолистый аромат, витавший в воздухе.

«Где я?» — пронеслось у него в голове.

Тихо хрустнуло. Гаррет повернул голову — и замер. Стена расходилась ветками, живая, образуя проход. В проёме уже стоял кто-то высокий с острыми ушами. Кожа отливала тусклым серебром, одежда из прелой листвы шуршала при каждом движении. В пальцах — чаша. От неё тянулся пар.

Сердце Гаррета бешено заколотилось. Остроухие, лесные духи, шептун'Ны, керасты... В его родненькой деревушке, да и во всех пределах Империи Орнд'Ха, об этих существах говорили вполголоса: одни считали их работорговцами, другие — людоедами, третьи — жестокими богами, похищающими людей для своих непостижимых целей. Но все истории сходились в одном: они — чистое зло, древнее, как сама Чаща.

Мужчина попытался отползти, но не смог пошевелиться — его тело сковывал мягкий, дышащий покров, похожий на войлок из мха и шерсти.

Остроухий бесшумно подошел и опустился на корточки рядом. Без слов он протянул чашу. Гаррет с трудом опустил взгляд на пурпурную, бурлящую жидкость внутри.

«Яд, — пронзила Гаррета очевидная мысль. — Хотят посмотреть, как я буду мучиться... Корчиться, пока они будут развлекаться... Ага. Размечтались...» Он стиснул челюсти. В ответ внутри грудной клетки будто лопнул пузырь с ледяной иглой. Гаррет скрючился в немом крике, а затем закашлял — сухо, надрывно, до хрипа. На сплетенный пол упали брызги слюны, окрашенные в алый цвет. Легкие горели, каждое дыхание давалось с болью.

Тощее существо наблюдало. Его странные миндалевидные глаза были невозмутимы. Затем, не меняясь в лице, он поставил чашу в сторону. Достал из складок одеяния нож с лезвием темного, полированного дерева, похожего на камень. Быстрым движением остроухий провел клинком по собственной ладони. На бледной коже выступила густая жидкость цвета спелой сливы. Не моргнув глазом, он поднес чашу к губам и сделал глоток.

Гаррет, завороженный, наблюдал, как края раны существа начали стягиваться, оставляя лишь тонкую серебристую линию, которая через мгновение исчезла. После этого демонстративного жеста чаша снова оказалась перед лицом обескураженного человека. В глазах бледнокожего не было ни насмешки, ни жалости — лишь холодное деловое ожидание.

Ошеломленный мужчина перевел взгляд на посуду, потом на непроницаемое серебристое личико. Конечно, он боялся, но инстинкт выживания пересилил страх. С дрожащими руками Гаррет принял чашу и с трудом выпил содержимое. Жидкость обожгла горло, но не огнем, а пронизывающим теплом, которое мгновенно разлилось по жилам, усмиряя боль в легких.

Остроухий кивнул, удовлетворившись, и покинул комнату.

Дни, недели — чёрт разберёт. Время в обители остроухих протекало как-то странно. Не так, к чему привык Гаррет. Спасенный мужчина сидел и тупо пялился на ладонь, сжимая и разжимая пальцы. Рука работала. Вся рука. Он был здоров. Не поправился — нет. Просто взял и стал целым, как будто родился заново. Легкие работали — дыши сколько влезет. Нет ни боли, ни крови. Вдобавок пропали старые болячки. Вроде постоянно ноющей спины или же щелкающего колена. А ведь он уже забыл, каково это — когда ничего не болит. И от этого «ничего» было не по себе.

Но за исцеление приходилось платить необычную цену. Все это время из его тела удаляли тонкие, скрюченные отростки, похожие на гнилые веточки, которые прорастали из-под кожи. Процедура была неприятной, но терпимой, а после нее он чувствовал лишь облегчение и странную чистоту.

Вдруг с тихим хрустом появился проход в стене, и в полукруглую комнату вошел старый знакомый (человек уже мысленно звал его Бледным лекарем) с той же миской дымящегося отвара.

Остроухий сел рядом, и его пронзительный взгляд устремился не в глаза Гаррету, а чуть выше — на его лоб. Над левой бровью пробивалась небольшая, но упругая веточка с единственным, ярко-зеленым, живым листочком.

Лекарь что-то коротко щелкнуло на своем певучем языке — звук, похожий на шуршание листвы, — и его лицо озарила широкая, почти восторженная улыбка. Он выронил миску, схватил Гаррета за запястье.

— Что происходит? — Гаррет сам не заметил, как встал, — его уже тянули вверх. — Меня отпускают?

Ответом служила тишина и нелепая улыбка остроухого, что впервые вывел мужчину за пределы душной комнатушки. Коридор как комната — стены из веток, живые, дышат. В нишах цветы, и горят, сволочи, без огня. Но масштаб другой. Больше... Намного больше... Высокие потолки. Широкие проходы. Густой, влажный воздух отдавал немного сладковатым ароматом и чем-то железным. И всё это в одном дереве. И что это вообще за исполинская громадина? Гаррет шёл и чувствовал себя жуком, который по ошибке заполз в человеческий дом.

Наконец они подошли к тупику. Но стена снова ожила, и ветви поползли, образуя высокий, сводчатый проход. Сердце Гаррета забилось надеждой: «Выход! Свобода!»

Яркий, почти слепящий свет ударил в глаза. Он зажмурился. Когда зрение пришло в норму, оно отказалось верить.

Мужчина стоял на краю гигантского помещения под огромным куполом из прозрачных, как слюда, листьев. Сквозь них лился солнечный свет, щедро заливая пространство. И в этом свете, в десятках, сотнях глиняных горшков, стояли люди, камнееды, острорылые и даже... несколько остроухих. Все живые. Некоторые были почти не тронуты, лишь из их плеч или спины тянулись цветущие лозы. Другие напоминали больше деревья, чем себе подобных, с корой вместо кожи и ветвями, заменившими конечности. У третьих из открытых ртов росли бледные грибы, а глаза стали похожи на спелые ягоды.

В этом по-своему прекрасном цветочном зале стояла абсолютная тишина. Лишь изредка шуршали листья. И иногда кто-то сипло втягивал воздух еще уцелевшими легкими.

Это была не тюрьма. Не скотобойня. Это был сад.

Бледный лекарь, все еще держа Гаррета за руку, широко улыбался, с гордостью демонстрируя свои владения. Его взгляд скользил по любимым «экспонатам», а затем вернулся к Гаррету. К тому зелёному листочку на его лбу. В этом взгляде не было злобы. Только бесконечно далекое от человеческого понимания любопытство. Любопытство садовника, нашедшего редкий, перспективный росток.