Пепельный берег

Глава 1

Я вышел из лесу — нет, скорее даже выбежал — из лесу, с самой его опушки. Весь день за мной гнались его отродья, но за пределами родных рощ они не имеют силы. Гнались, конечно, за дело — чудодейственную смолу я у них ворую уже не первый раз. Впрочем, в том и их вина: лекарство такой великой силы защищать столь небдительно — напрашиваться на беду. У людей равнин и холмов всегда найдётся применение чудесному исцелению. У лесных жителей, пожалуй, тоже, но те не готовы платить за отнятое у покровителей.

Однако в этот раз я совершенно не имел представления, где оказался по беге. Дело в том, что лесные существа имеют неприятную привычку путать тропы — а значит, движение, телом произведённое, не всегда (а то и всегда не) соответствует движению, в итоге совершённому. Солнце двигалось к закату; туда направился и я. По причине, вообще говоря, простой: не мог я уйти так далеко, чтобы за седмицу-две не вернуться к великому морю, а там по очертаниям далёких гор можно будет понять, в какой стороне город.

Чем дальше я шёл, тем серее становились земля и небо. Вероятно, это должно было насторожить меня, однако в каждый отдельный промежуток времени изменение было столь незначительно, что я списывал его на недружелюбность туч (коих, впрочем, не наблюдалось, что бы я тоже углядел, будь прозорче). И только когда во рту стал задаваться ершистый привкус безвкусного порошка, мне достало оглянуться. Вокруг лежала седая земля. Я посмотрел назад и увидел свои следы, отпечатки-промятины в одеяле того, что можно было бы принять за песок или снег, если бы не цвет. Это был решительно пепел, пепел чёрный и белый от чего-то, что давно сгорело и, может, уже забыто, но оставило после себя такое напоминание о прошлом.

Я продолжил вперёд. В воздухе не было ни попожарного тепла, ни запаха недавней гари, нет. Только пыль и тлен. Через час меня перестали раздражать и постоянный безвкусный привкус, и неведомыми путями проникающий в оба сапога и все отверстия тела пепел; я только жаловался себе на усталые ноги, видевшие привал, но не видевшие настоящего покоя с давешней погони. Впрочем, что-то вскоре показалось вдали, и я отклонился от прямого следования,— которое, впрочем, прямое лишь в той мере, в какой я готов это принять на веру,— с тем, чтобы разглядеть оное поближе.

Из-за непрозрачного здесь воздуха лишь с дюжины шагов мне открылось настоящее полотно сверх пустых очертаний — тихо-тихо, что за шагами и не слышно, бил здесь из земли ключ, переходящий в мертвенно-гладкий ручеёк куда-то к северу-западу; а на бережке лежала девочка. Кожа её была серовато-бледна, как, впрочем, и всё здесь (и нельзя было понять, настоящий это её цвет или только слой пепла), стеклянные глаза смотрели в небо. По определительным чертам я легко отнёс её к лесному народу; однако, платье её ни к одному из мне известных не принадлежало — оно и не платьем было, а пыльной тряпкой безо всякого узора. Я никогда раньше не видел, чтобы так одевался даже раб; в конце концов, всякая одежда несёт на себе хотя бы принятые в народе производителя изображения для защиты от духов, здесь же — ни одного. Я не стал трогать труп. Огонь, небо, солнце — или кому ещё могла поклоняться эта девочка,— может, и знает, какими заклятиями нечистыми тут обретаются мертвецы, но я лиху главу на отсечение попусту не даю: не привычен.

Не стал я и восполнять из ключа свои запасы питьевой воды, потому как не сама же собою здесь приключилась встреча с карачуном. Не найдя никаких других следов чего бы то ни было, отправился дальше.

Уже на закате (который я смог определить только по общему потемнению неба, покрытого здесь по горло серой завесой) я завидал домики; домики, надо признать, ничтожные: народ леса, не желающий рубить лишнего дерева — и тот богаче строит. Впрочем, домики — это люди. Имея на руках некоторые колдовские силы, да ещё и запас чудесной смолы, от людей обычно легко добиться если не расположения, то хотя бы выполнения требований. По пути к деревне я ещё окатил взглядом скачущие вокруг серые поля, расчищенные от пепла и полные маленьких шариков чёрного цвета — но было уже слишком темно, чтобы идти куда-либо, кроме селения.

При близком рассмотрении жилища обнаружились такими же несуразными и хилыми, какими казались издали — а то и в большей мере. Это были крохотные и покосившиеся домики из глины, держащиеся за какие-то случайно затесавшиеся в каменистое вещество брёвна; кривые двери и окна были то деревяшками безо всякого украшения, то и вовсе рваными плетениями из полусгнившей травы. Впрочем, ночлег мне был необходим, так что я занялся поиском здесь самого приличного дома, в чём радостно преуспел с большим отрывом. На стук мне ответил сухой голос с хрипотцой:

— Кого на ночь глядя принесла нелёгкая?— это был язык лесного народа, который я знал в совершенстве (потому как сам из этого самого народа); говорил мой собеседник без какого-то местного выговора, но тем не менее чуждо и неестественно — как будто звуки речи он издавал даже и не глоткой, а совершенно к тому не предназначенным сооружением, состоящим из мешка с песком и жёрнова.

— Путника,— отвечал я.— Пустите переночевать, хозяева добрые?

Через две дюжины дыханий деревянная дверь передо мною отворилась. Показалось, что я был прав: владелец сего дома принадлежал к народу лесов; однако такое заявление было бы слишком поспешным — дом слишком отличался от обычного устройства, а ещё нигде не было видно ни оберегов, ни вязаных человечков, ни чего другого в этом роде — словом, никаких предметов ни веры, ни бытовой забавы.

Старик (который, впрочем, вряд ли был много старше меня, но дряхлее — сугубо) провёл меня в горницу; там располагалось всё его семейство. Оно сразу меня поразило тем, что перед отходом ко сну мать с детьми не обменивались ни сказками, ни прибаутками, а тупо смотрели в чёрный потолок; только младенец был укачиваем на руках, но и то — движение бессмысленно-повторное, подобно тому, как от ветра качаются верхушки деревьев: не зная сами, зачем, а только продолжая двигаться взад-вперёд, чтобы не завершать этого бездумного состояния, в которое введены равномерными повторами. Мать даже не пела колыбельной, а только мычала что-то по-животному.

Хозяин не стеснялся начать говорить в полный голос (хотя и тот от него звучал, что у многих и шёпот звонче):

— Проходи, гость. Хлеба нет, сам понимаешь, угостить не можем. Но ты ложись на лавку.

Я последовал его совету, но затем задумался. С одной стороны, попросту невежливо колдовать, будучи гостем. С другой, это семейство не внушало мне никакого доверия, так что я посудил так: лучше оказаться невежливым, чем проснуться с перерезанным горлом. Так что я быстро произнёс пару защитных слов, которые разбудят меня, случись что опасное. Тут же я собирался отойти ко сну, но был прерван поклоном:

— Господин колдун, прости, что так недобро встретил,— опять отец; жена и дети его, казалось, вовсе не хотели разговаривать, равно как и были лишены всякого любопытства.— Не гневайся, но и правда нечем нам накормить гостя.

— Я не держу на вас зла и благодарен за ваше гостеприимство. Заутро мне идти к морю, так что лавка на ночь — это всё, о чём я могу просить.

Ещё с дюжину дыханий прошло в тишине. Потом старик ещё раз нарушил её:

— Плот.

— Что?

— Мы строим плот. Из дерева. Но на пепле не растёт дерева,— с первых же слов жена посмотрела на мужа как-то дико и чуть не зашипела, а дети отвернулись.

— Зачем?

— Если мы построим плот, мы сможем уйти на другой берег. Там город народа реки, где мы сможем жить счастливым трудом.

До сего дня я считал народ реки сказкой, сказкой о далёких и счастливых людях, которым не страшен огонь и которым река всегда приносит живительную влагу, чтобы поле прокормило каждого. Но мне уже случилось оказаться в этой пепельной земле, о которой я раньше и слыхом-то не слыхивал, так что я готов был поверить.

— Так пойдите до лесу, здесь меньше дня пути. На опушке деревьев руби не нарубишься.

— Топор у нас есть, да только страшатся все мужички так далеко ходить от дому. Не поможешь нам, господин колдун?

— Это что мне вам: дерево рубить?

— Да ты сходи с ними к лесу, не убоятся.

Пожалуй, я не мог отказать. Я был принят как гость, так что теперь мне либо врагом становиться (и тогда разрушать это жалкое селение, что, может статься, не будет так и сложно, но, по меньшей мере, представляет из себя большее неудобство, чем сопровождение боязливых мужиков до опушки), либо ответить услугой. Остановившись на последнем, я уточнил, что поступим так только завтра утром; хозяин, кажется, что-то хотел возразить, но, увидев моё намерение спать, передумал и сам тоже забрался на свои полати.

Утром я удивлённо обнаружил, что за всю ночь никто из детей даже не попытался заглянуть в мои сумки, а тем паче и украсть чего — явление столь редкое, что вкупе с их вчерашним отсутствием любопытства заставило меня призадуматься ненадолго о здоровье состояний их душ. Я вышел для утренних обрядов и заодно позавтракал — нечего смущать голодающих хлебом. Посередь деревни собрался уже отряд; все оборванцы в серых лохмотьях и на всех один топор. Потом мы с ними и выступили; мужики шли молча, не переговаривались и не жаловались — но это может быть, что и только оттого, что боялись в присутствии чародея (то есть, меня).

Мы пошли против того, как я шёл вчера — то есть, к восходу. Вот вдали показался ключ, мимо которого мне уже случалось пройти, но в этот раз я различил неясные движения. Мы приблизились, и стало ясно: это серые птицы с кривыми клювами рвут на части труп той девочки.

Мужики бросились врассыпную, я же подошёл и поприветствовал стервятников; я давно изучил язык грифов и посудил, что наблюдаю родственников последних, так что на нём и заговорил:

— Высокого полёта и толстого мяса, те, чьих перьев я не коснулся.

— Высокого полёта и тебе, бескрылый,— отозвалась самая крупная птица.

— Я иду с людьми рубить лес. Мы не собираемся причинять вреда вам и вашим гнёздам.

— Я сижу с птицами и ем плоть. Мы не собираемся причинять вреда вам и вашим гнёздам.

На этом обряд благого намерения был закончен, и я стал кликать мужиков, сообщая об отсутствии опасности. Из прежней дюжины ко мне вернулись семеро. К счастью, топор был у одного из них, так что мы продолжили путь, посудив, что прочие вернулись домой — по крайней мере, я так заключил, а товарищи беглецов не смогли дать внятных ответов. Так мы и шли до самой опушки; преступление своё я совершил ещё вчера, так что сегодня духи уже не сторожили мой след, зная, что за день я мог уйти в любом направлении так далеко, что им попросту нецелесообразно такой простор под дозор заключать.

Мужики, сменяя друг друга, нарубили дерева и взяли его понести; этот серый народ поразил меня тем, что при слабости, которая наблюдалась в каждом действии, способен был, превозмогая её, действовать с такой сноровкой, что иные из ремесленников городских, пьяниц беспробудных, и рядом не стоят. Впрочем, довольно о дровосецком — к полудню мы уже приближались к селению. Тут к нам выбежал мальчик; я узнал в нём сына семьи, с которой стоял на ночь. Он бежал, вкладывая всю силу, но не запыхиваясь — и как ему только такое удавалось? Оказавшись рядом, тут же выпалил скороговоркой:

— Господин чародей, беда. Не сможем мы вам отплатить, пепельный вихрь унёс отца моего.

— До деревни мы всяко дойдём, а там уже посмотрим.

Когда со своим отрядом я оказался в селении, увидел, что по дороге, которую я раньше и не приметил — так пеплом засыпана — в нашу сторону направляется колесница, вся позолоченная. Тянуло её облако пепла, а на скамье восседал чёрный человечек в короне, которого я с расстояния еле разглядел. Позолота осыпалась богато на дорогу вокруг, и за телегой бежала вереница серого народа, собирая драгоценные кусочки; «мои» мужики ринулись туда же, едва усмотрев.

Остановившись посреди деревни, колесница выпустила чёрного правителя — а он точно был правителем. Он был похож на любого обитателя этой земли, такой же мелкий и иссушенный, но только самую малость менее бесцветный, и словно мертвенный румянец блестел на его лице.

— Кто здесь чародей, который сулил вам свободу? — прокричал он голосом надрывно-пронзительным и одновременно беззвонко-сухим.

Тут же всё население единодушно расступилось и указало на меня; прежде, чем я успел что-либо сделать, князь-колдун воздел десницу в моём направлении и сказал чёрные слова, отчего моё сознание покинуло тело.

***

Пришёл в себя я уже где-то в пути; я сидел на скамье напротив чёрного человека, рядом лежали и мои пожитки.

— Привет, чародей,— начал он как-то даже дружелюбно.— Иначе встретить тебя не мог: бояться перестанут. Но и ты не удружил со своими лесорубскими умыслами.

— Помилуй, какие умыслы! Старик деревенский меня просил, и я не мог отказать в услуге за гостеприимство.

— Староста? Ха! А он уже у моих пепельных слуг. Скоро будет слугой-мертвецом или просто кормом для колдовского войска.

Я не смог найти ответа. В конце концов, вопроса мне задано не было, а я сейчас не в таком положении, чтобы чего-то требовать. Под колёсами оставались бороздки, которые тут же засыпались пеплом с боков, так что всё это казалось похожим на след ладьи в спокойной воде.

— Пожалуй, я и отпущу тебя, чародей,— нарушил тишину мой пленитель.— Я, вообще говоря, не знаю, какие разрушительные чары случатся при твоей смерти. И без них не знаю, есть ли смысл тебя губить. Ты всё-таки не отказал старосте в помощи, а значит, знаешь что-то о чести.

Я опять не нашёлся с ответом.

— А давай я расскажу тебе, почему я сам такой безжизненный и почему мои слуги — дети колдовства и ничтожные люди. Давным-давно здесь бушевал лес; лес, похожий на тот, откуда ты принёс чудесной смолы (её я заберу как плату). В нём жили звери, духи и прочие существа; они сражались и грызли глотки, мирились — чтобы потом опять вцепляться в шеи; но это не нарушало равновесия. Потом сюда пришли люди. Почему они пришли сюда? Их гнала какая-то могучая сила, о которой мы не сохранили памяти. Мы только знаем, что нас встретил народ из-за воды, который тогда ещё проживал многочисленно на этом берегу. Заморцы научили нас кланяться огню; до того мы не знали богов, и потому были слабы, а восславив огонь, стали строить города и постигать науки. И был в нашей столице великий храм, храм огня. Каждый день все люди поклонялись и говорили: огонь, приходи и уничтожь наших врагов. Угадай, чародей, что из этого вышло.

— Огонь не пришёл.

— Нет, совсем наоборот. Была огненная буря, которой не видели равных ни предки, ни потомки; она бушевала много лет, пока не опомнилась и не ушла за леса сражаться с той древней угрозой, которой мы и имя не помнили, но всё боялись. Иные из нас стали кланяться реке, и река укрыла их от огня. Иные ушли в лес, свободный с тех пор от древнего проклятия — из них возник лесной народ. А кто был слишком жалок, чтобы искать себе лучшей доли, остались на пепле. Видишь, чародей, одесную строения поодаль?

— Вижу, как не видеть?— там действительно еле различалось очертание чего-то, похожего на мельницу или дозорную башню.

— Это развалины. Остовы и обломки стен наших древних городов. Сейчас там остались только богатства прошлого и ужасы, ужасы, с которыми и я не готов тягаться на их условиях за их сокровища. Ты, верно, заметил, что пепельный народ не знает богов?

— Первое, что в глаза бросилось.

— Вот. Мы стали как те самые древние люди, которые не искали способа усмирить угрозу, а только бежали от ней до краю света. И я ничем их не лучше,— тут он опять замолчал на некоторое время.— Я не был единственным колдуном в стране пепла. Знаешь, где все остальные? В пепле и есть. Я переял их тайны, получив возможность подняться и подчинить себе всю эту проклятую землю. Эта земля и не сопротивлялась. Теперь я обитаю здесь, в башне, где золота и вина хватит на сто моих жизней, но за окнами не поля и не леса, а только долина пепла.

— Но ты богат и могуч!— здесь я перестал понимать его скорбь. Представься мне возможность стать владыкой своего надела, пусть и самого дрянного, я бы обеими руками за неё схватился!

— Что мне даёт моя сила? Ты, чародей, ты бывал в далёких странах?

— Куда только не заносила нелёгкая!— я усмехнулся. Что-что, а попутешествовать мне пришлось немало.

— А я знаю о них только из древних книг и доставленных мне диковинах. Ты, чародей, может статься, что и счастливее меня.

Я снова не знал, как продолжить разговор. Впрочем, мы уже добрались до внушительного размера башни, которая нависала над пустошью вокруг; отроги её крыши казались когтями, готовыми схватить небо. Мой собеседник покинул колесницу:

— Смолу я оставил себе. Прочие твои пожитки тут все. Отправлю из башни слуг с лодкой, они донесут её до воды; там вдоль берега двигайся к северу, пока не дойдёшь до русла большой реки; по левому её брегу поднимешься до речного города, где народ кланяется течению воды.

Я поблагодарил колдуна и выполнил его указания. Речной город встретил меня приветливо и сначала показался тем самым сказочным местом вечно сытых и вечно пьяных, и только потом...