Один всегда не возвращается

Глава 1

Весь путь до депо за мной тянулся удушливый шлейф: едкий запах топлива, прогорклой смазки, сгоревших проводов и прочих неизменных примет мира машин, в котором понятие “обслуживание” давно потеряло смысл. Этот запах вгрызался в ноздри, будто стая голодных насекомых, оседал на коже, застревал в горле, оставляя после себя металлический привкус. Он не исчезал — даже когда ветер из щели в бетонной стене пытался выдуть его прочь.

Каждый мой шаг отзывался глухим гулом, будто я пробуждал то, что давно спит. Тяжёлые ботинки лязгали по ржавому настилу, по пролётам лестниц, по гнилым металлическим плитам, будто били в набат. Стены вокруг — изъеденные временем, покрытые вспухшими потёками ржавчины — отдавали глухим эхом. Казалось, сама станция прислушивается, шепчет в ответ, скребётся изнутри.

Спуск тянулся вниз, как в подземный желудок древней машины — почти тридцать метров по узкой, ржавой лестнице, прерываемой короткими пролётами. Каждую площадку освещали редкие, тускло мигающие фонари, будто кто-то наверху всё ещё пытался убедить нас, что свет — это норма. Холодный металл ступеней скрипел под подошвами, а в воздухе все тот же едкий запах который никак не рассеивался.

В голове всё ещё звенело — похмелье, усталость и мысли, что всё уже решено за меня. Вчера вечером я закончил обучение. Последняя пустая речь наставника, в которой даже привычный его голос звучал как у бота, отработавшего тысячу таких смен.

А потом мне вручили распределение: депо номер шесть. Без поздравлений. Без прощаний. Без слов: «отдохни перед сменой». Всё произошло быстро — сухо, хрипло, как скрежет изношенной передачи в механизме. Один момент — ты ученик, следующий — винтик в системе.

Но депо номер шесть — это не просто место. Это узел дальнего следования, элитный сектор убежища 307, откуда формируется сопровождение грузовых вагонов на другой континент. Туда попадали единицы — те, кого считали надёжными, стойкими, проверенными.

Вагон с таким же номером 307. Тот самый. Один из немногих, который входит в состав огромного межконтинентального состава. Каждый такой состав формируется одновременно в нескольких убежищах, разбросанных по нашему континенту. Из каждого — всего по одному вагону. Потом их стыкуют — медленно, тщательно — и выпускают в путь: через затопленные тоннели, проржавевшие артерии старого мира, через развалины и дикие зоны, где ещё что-то живёт. Или притворяется мёртвым.

На том континенте — свои убежища, своя система. Каждый состав везёт туда провиант, редкие материалы, оборудование. А взамен — возвращается с тем, чего не достаёт здесь. Иногда — с чем-то более важным, чем просто ящики и канистры.

Это — единственная ниточка связи между континентами. Между мирами. Между «нами» и «ими». И чтобы она не оборвалась, каждому вагону нужна своя команда сопровождения — не просто охрана, а живая часть маршрута. Люди, что умеют решать проблемы на месте. Люди, которые не задают вопросов и умеют держать язык за зубами.

Когда я увидел своё имя рядом с «307» — не поверил. Подумал, ошибка. Шутка. Но нет. Это было на самом деле.

И тогда все, кто стоял рядом — мои ещё недавние товарищи, сжимавшие в руках свои конверты с распределением, — замерли. Кто-то молча читал свой приказ, кто-то до последнего надеялся на лучшее, а кто-то просто не верил глазам. Но когда прозвучало моё имя и рядом обозначили: «команда сопровождения, вагон 307», всё вокруг будто притихло.

Они смотрели молча, не говоря ни слова. Одни — с завистью, горькой и трудно скрываемой, другие — с настороженностью, словно на чужака, уже не из их круга. Некоторые отвели взгляд, будто не хотели признавать очевидное: я теперь другой. Уже не один из них. Не вместе.

Между нами словно выросла стена — невидимая, но ощутимая, такая же холодная и пустая, как гулкий тоннель за пределами убежища.

А я просто стоял, не в силах пошевелиться, с пересохшим горлом и мелкой дрожью в пальцах. Меня назначили в отряд сопровождения — элиту, ту самую, о которой говорили шёпотом. Это значит, что я увижу другие убежища, выйду за пределы подземелья, где родился, и, возможно, увижу мир — настоящий, дикий, живой.

Мне было страшно — до тошноты, до кома в горле, до сдавленного крика, который так и не сорвался с губ. Но где-то глубоко внутри всё равно тлело нечто сильное, упорное, то, что теперь уже невозможно было задушить.

Я оказался там, куда мечтают попасть многие, но не решаются признаться в этом даже себе.

— Мои поздравления, Кир! — лёгкий шлепок по плечу вывел меня из ступора. — Теперь ты элита! Это надо отметить. Эй, чего уставились?! А ну-ка, расступись — у нас тут один из сопровождения!

Это был Алекс — местная оторва, вечный нарушитель дисциплины. За всё время учёбы не припомню, чтобы у него был хотя бы один чистый балл. Наверное, и систему как-то умудрился обмануть, или она — его. Но он всегда знал, как выкрутиться, даже когда, казалось бы, вариантов не было. Он не придумывал — он импровизировал. И всё время выходил сухим.

Теперь он уже тащил меня куда-то, обняв за плечо, как старого боевого товарища. Перед нами толпа начала расступаться, а в его руке, как по волшебству, появилась металлическая фляжка. Я уже догадывался, что там было, но, честно говоря, мне было всё равно. До отбоя оставалось всего пару часов, и теперь этот отрезок времени принадлежал мне. Мне и полной, неприкрытой ответственности за то, кем я стал. Ученичество закончилось. Я стоял на ступени выше — на краю взрослого мира, в котором решают не оценки, а распределения.

Я получил направление туда, куда раньше боялся даже подумать. И имел полное право на пару часов отдыха — настоящего, впервые за шестнадцать лет жизни в этом бетонном логове под землёй. Столько времени ушло на подготовку. На ожидание. На страх. А теперь я — в отряде сопровождения.

Где Алекс достал самогон — до сих пор не знаю. Это было первое спиртное в моей жизни. Первая стопка. Первая настоящая встряска. Всё происходило прямо на глазах у остальных — тех, кто ещё вчера сидел рядом за партами. Учеников. А теперь — новоиспеченных взрослых.

Посвящение.

Я держался изо всех сил. Не для показухи — просто не мог иначе. Глотал одну за другой, как горькую правду, сквозь спазмы, сквозь жар и туман в голове. Чувствовал, как всё внутри выворачивается, как будто тело пыталось отказаться, сбросить с себя груз — отказаться от новой реальности, в которую меня теперь втащили. Один за другим те, кто примкнул к нашему «празднику», сдавались: кто-то уходил в сторону, кто-то — к стене, кто-то не успевал дойти до уборной. Их тошнило, они оседали на корточки, теряли лицо и сознание.

Я выстоял. Стал единственным, кто добрался до казармы сам — без поддержки, без рвоты, без посторонней помощи.

То самое место, куда направляли всех выпускников после распределения. Наш новый дом — временный, но обязательный. Пункт обитания. Плацдарм будущего. Так и значилось в протоколе: «Постинтеграционное общежитие, блок В, убежище №307».

Следующие шесть месяцев я проведу здесь. Под постоянным надзором. С графиком, нормами, с учётом ошибок и попыток. Полгода — чтобы доказать — я достоин звания полноценного гражданина. Не просто винтик. Не тень. Настоящий. Один из немногих, кто не сломался.

И этот путь начался с глотка самогона. С вонючей фляги. С боли в желудке. С гордости, которую потом никто и не вспомнит.

Наконец, до слуха донёсся первый звук — шипение, рваное и ритмичное, будто дыхание зверя. Я почти спустился. Оставалось всего несколько пролётов, и вот — глухой утробный гул, ритмичное пыхтение и постоянный стрёкот. Паровые машины уже работали на полную, не останавливаясь ни на миг. Это место не знало тишины.

«Все механизмы должны работать и приносить пользу» — эта фраза была вбита в меня с детства. Повторяли её в учебных блоках, печатали на стенах, шептали наставники. Теперь она звучала в голове сама по себе, как встроенный имплант, как сбой системы, не поддающийся перезаписи.

Депо номер шесть встретило меня облаком густого, маслянистого пара. Он полз из вентиляционных шахт и труб, оседал на лице и одежде, пах гарью, влажным железом и потом. Через эту мутную вуаль сновали люди — рабочие, кочегары, ремонтники. Кто-то тащил ящик, кто-то поднимал гвоздевой ключ, кто-то просто сидел на ящике и курил, глядя в пустоту. Они были частью системы. Каждый — деталь, как и я теперь.

Глаза жгло — от пара, от остаточного алкоголя, от недосыпа. В голове ныло и стучало, но я сделал шаг вперёд.

К своей новой работе.

К своей новой жизни.

На ближайшем ржавом щите значилось:

«Вагон-платформа №307. Стажер: назначен».

Глава 2

— Эй, стажёр! Долго ещё будешь пялиться, будто новую форму мадам Брю рассматриваешь? — раздался голос у меня за спиной.

Сильный шлепок по плечу едва не вышиб у меня равновесие — я чуть не выронил из рук выданный комплект формы и спального мешка. Всё, что успел, — это перехватить мешок и выдохнуть, чтобы не выругаться.

— Пошли, а то уедем без тебя — всё самое вкусное пропустишь, — добавил голос, весёлый и с явным вызовом.

Сначала я посмотрел на руку, внезапно легшую мне на плечо. Широкая, тяжёлая, в масляных потёках, с грубыми пальцами — настоящая лапа, а не рука. Потом, почти не поворачивая головы, скосил взгляд вверх, туда, откуда она росла. Надо мной нависало крупное лицо — загорелое, обветренное, с уставшими, но внимательными глазами и широкой, немного хищной усмешкой.

На мужчине была замызганная технарская кепка, выцветшая от времени и пота, серая роба с засаленными рукавами и старыми шевронами, а на ногах — сбитые, видавшие всё ботинки. Он выглядел так, словно родился здесь, в вагоне, и с тех пор ни разу не выходил наружу.

Этот человек явно был здесь не новичком. И всё в его облике — от тяжёлой ладони до лёгкой иронии во взгляде — только подтверждало это.

Я только смог криво улыбнуться, когда он подтолкнул меня вперёд, в сторону стоящего у пара, покрытого копотью вагона. Он уже давно ждал своего часа — пар поднимался из-под него медленно, вяло, как дыхание зверя перед пробуждением.

— Как звать-то тебя? — спросил он на ходу, не оборачиваясь.

— Кирилл, — ответил я, повышая голос: гул на платформе усилился, мимо нас сновали рабочие, кто-то что-то тащил, кто-то переговаривался, звенели инструменты. Мы петляли между ними, как по трещащему от шума айсбергу, как по льду, — по таким вещам нам рассказывали в школе, но всё это теперь было не теоретической байкой.

— Кирилл… нормально, — протянул он, словно смаковал имя. — Я — старший машинист. Иван Остапович. Но можешь просто Остапыч звать.

Я хотел продолжить разговор, но в этот момент между нами прошёл клуб пара. Густой, тяжёлый, пахнущий железом и гарью. Он заслонил Остапыча, и я на мгновение потерял его из виду.

Вагон занимал почти всю длину платформы. Он напоминал заклёпанный исполинский гроб из тёмной стали — вытянутый, тяжёлый, словно вырезанный из цельного блока металла. Спереди и сзади к нему были подсоединены массивные, закопчённые отсеки — бронированные модули, каждый не десяти метров в длину и шести в высоту. Вместо окон — амбразуры с оплавленными краями, словно они уже не раз знали бой. Вдоль борта — несколько автоматических турелей, спрятанных в подвижных кожухах. Даже в режиме покоя они выглядели настороженно, как животное, готовое взвиться в ярости от любого движения.

Весь состав казался не машиной, а существом, родившимся не в цеху, а во мраке. Ощетинившийся стальной ёж, готовый в любую секунду расправить шипы и вонзиться в гниющее нутро внешнего мира. Это был не просто транспорт — это был механизм выживания, бронепоезд, несущий на себе следы множества сражений, и при этом — несломленный.

Вокруг него сновала масса рабочих — люди в стандартной серой робе с эмблемами убежища 307. Похоже, никто не руководил ими вслух, но каждый знал своё место, как будто весь процесс был заранее прошит в их головах. Подгоняли оборудование, проверяли крепления, что-то переносили. Всё гудело, кипело, скрежетало, и от этого грохота казалось, что сам воздух вокруг вибрирует.

Чуть поодаль, в стороне от общего потока, стояли шесть человек. Кто-то сидел прямо на ящике, кто-то прислонился к стене, двое неспешно курили. Курили — да, именно так. Я заметил сигареты в их пальцах и смог разглядеть тонкие струйки дыма, поднимающиеся вверх, теряясь в паровом мареве.

Я, конечно, слышал про это — на занятиях преподаватели иногда упоминали курение. Быстро, вскользь, с насмешкой. Мол, дурная привычка погибшей эпохи, унаследованная от тех, кого у нас называли предтечами — людьми, что когда-то построили первые уровни убежища, а потом исчезли. Чтобы не повторить их ошибок, курение в пределах убежища было строго запрещено. Не только из-за вреда — в первую очередь потому, что такие привычки хранили дух старого мира, от которого нас учили отказываться.

Но вот они — шесть человек. И курят. Спокойно, уверенно, будто на это есть разрешение.

Рабочими они не были — их форма отличалась: тёмно-синие комбинезоны с черным отливом, а на воротниках — золотые вышивки. Даже с расстояния, я смог разглядеть цифры 307, вшитые на плечах каждого.

Это были не просто сопровождающие. Это были команда сопровождения.

Их фигуры чётко вырисовывались на фоне пара и суеты, как будто они были из другого материала — не из мяса, не из костей, а из чего-то более плотного. Более настоящего.

И я… я должен был стать одним из них.

— Вот и твои, так сказать, наставники, — раздался голос Остапыча у меня за спиной. Он появился неожиданно, будто вырос из металла, как часть самого вагона. Казалось, он одновременно и зевал, и ухмылялся, лениво скользя по мне взглядом.

— Шевели ногами, стажёр, не мни пол. А я пока к себе — надо прогнать все системы, глянуть, как они там… — Он говорил спокойно, без спешки, словно всё происходящее было частью отрепетированной много лет назад сцены. — Ну, держись. Первый раз всегда тяжёлый.

Он подмигнул — хитро, по-своему по-доброму, но как-то так, будто знал нечто, чего я пока не понимал. Потом положил мне тяжёлую руку на плечо, легко, но настойчиво развернул в сторону группы из шести человек и подтолкнул вперёд.

На секунду я замер. Стоял, прижимая к груди вещмешок, будто это был единственный якорь, не дающий мне упасть назад. Но что-то внутри — может, злость, может, страх, переодетый в гордость — щёлкнуло. И я решительно шагнул вперёд.

Я двинулся ближе к группе — к тем самым, кто сразу бросался в глаза на фоне общей серой массы рабочих, снующих вокруг вагона. Они стояли особняком, словно были отгорожены от всей этой суеты невидимой чертой, за которую никто не решался переступить. Каждый из них смотрел в разную сторону: кто в пол, кто в вагон, кто в пустоту. Мирно, будто всё происходящее не касалось их вовсе. Я остановился перед ними, набрал в грудь воздуха и уже открыл рот, чтобы заговорить...

Но не успел.

Один из них — седой, с тяжёлым, почти каменным лицом — медленно поднял на меня взгляд. Его глаза были серыми, почти прозрачными, и смотрели из-под нависших седых бровей. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Только губы слегка шевельнулись:

— Вход номер четыре. Каюта два. Через полчаса — в главном зале на совещание.

Я попытался что-то сказать. Поздороваться. Представиться. Хоть как-то зацепиться за общение. Но его взгляд был настолько тяжёлым и прямым, что буквально прибил меня к бетонному полу платформы. Я кивнул, неуверенно, словно извиняясь, и, опустив голову, двинулся к вагону.

Ноги стали ватными. Каждый шаг давался с усилием, как во сне, когда пытаешься бежать, но вязнешь. Я искал глазами нужную отметку — вход номер четыре, каюта два. Моё новое место.

Остальные из этой группы даже не взглянули в мою сторону. Один из них глубоко затянулся сигаретой — настоящей, дымящейся, с тлеющим красным кончиком. Они просто продолжили стоять, будто я — пыль, что осела на ботинки.

Ни слов. Ни жестов. Ни намёка на приветствие. И только дым, вьющийся в паровой тишине.

Команда у меня, похоже, подобралась ещё та. Вливаться в неё придётся долго — это я понял сразу, с первого взгляда. Те шестеро, что стояли у вагона, казались монолитом. Глухая стена. Они не ждали новичков, не интересовались, кто я и откуда. И, судя по выражениям лиц, им было абсолютно всё равно, доживу я до первой смены или нет.

Хорошо хоть старший машинист — нормальный мужик. Как его звали? У меня всегда была беда с именами, особенно на первых знакомствах. Всё вылетает из головы, как только отворачиваешься. Вот и сейчас, выискивая вход в свою каюту я пытался вспомнить как его звали.

Когда взгляд упал на вырезанные цифру «4» над люком входа, в голове словно что-то щёлкнуло: Остапыч. Иван Остапович. Точно. Он сам сказал — можно просто Остапыч. Надеюсь, с ним сработаемся. Если что — буду держаться рядом с ним, хотя бы первое время. Лучше так, чем молча месить воздух рядом с теми шестью, кто даже не повернул головы в мою сторону.

Внутри вагона было тепло и странно душно. Воздух казался плотным, пахло металлом, маслом и чем-то чужим, неуловимо живым. Я почувствовал, как по спине медленно ползёт влага, будто сам вагон чувствовал — я здесь чужой. Первое знакомство с остальными прошло... никак. Но теперь это не им решать. Распределение состоялось. Хотят они того или нет, но я — часть этого вагона. Их часть. И им придётся мириться с этим.

Пусть громко звучит, но распределение — это на всю жизнь. Его не меняют просто так. Только по болезни. Или по смерти. Первое — не про меня. Разве что пару раз валялся в лазарете с температурой, да и то — не всерьёз, в отличие от некоторых сверстников. Возможно, это и сыграло свою роль при распределение.

И вот теперь я здесь — в команде сопровождения вагона 307. На самой крутой и самой рискованной должности в убежище.

Мысль о том, что я действительно попал на крутое место, вдруг всплыла в голове — резко, как будто пробилась сквозь весь шум и неуверенность. И с ней — всё остальное отступило. Тревога, неловкость, страх перед новой командой… всё это будто выветрилось. Да пусть себе будут такими — серьёзными, хмурыми, чужими. Распределение не меняют. Оно окончательное. Так что сработаемся. Рано или поздно. А если нет — привыкну, вытерплю.

Пройдёт время — и я тоже стану таким. Спокойным. Холодным. Настоящим.

А пока у меня есть только полчаса и собственная каюта.

Надо хотя бы понять, где она.

Я шагнул внутрь. Коридор, мягко говоря, не впечатлял. Узкий, с тусклым освещением и металлическими стенами, чуть ржавыми у швов. Пространства — как в гробу. Развернуться толком невозможно. Всё — по военному: строго, практично, без сантимента. Прямо передо мной — узкий проход, по бокам две одинаковые двери, каждая с выгравированным номером. Справа — "2", моя. В конце коридора — тупик с табличкой "УНИЧТОЖИТЕЛЬ" и металлический отсек, напоминающий душевую кабинку вместе с унитазом.

Даже в общежитии, куда я попал сразу после распределения, условия были лучше. И теплее. И чище. Там хотя бы пахло людьми, а не машинным жиром и пылью.

Похоже, Стажёров тут действительно не любят. Может, в самой каюте будет получше?

Нет.

Никакого «получше» не было.

Метр на два — вот она, моя каюта. Узкая, как гроб. Слева в стену вмонтирована вертикальная койка — спальное место, если это вообще можно так назвать. Металлические ремни, крепящие тело во время движения состава, болтались, будто виселицы. Я застыл на пороге, не решаясь войти. Вот оно. Моё "крутое" место на всю оставшуюся жизнь.

Всё, что было до этого — восторг, воодушевление, иллюзия элитной должности — вдруг словно по наклонной пошло вниз. Мгновенно, без тормозов. Я действительно должен жить в этом? В этом железном ящике? Даже рабочие, обслуживающие сточные воды, жили в лучших условиях — у них хотя бы было место, чтобы лечь, а не пристёгиваться к стене, как груз.

Что это — проверка? Издёвка?

Я опустил руки. Спальный мешок, вещи, выданная форма — всё выскользнуло и с глухим стуком осело на полу, почти у моих ног. Вся моя скудная собственность заняла почти всё свободное пространство каюты.

В голове клокотало. Мысли метались, мешались, как вода в перегретом баке. Одна часть меня бушевала, кричала: "Уйди! Возмутись! Ты же лучший, ты окончил курс с отличием!". А вторая — холодная, взрослая — уже тихо шептала: "Это элита. Это твоя должность. И ты здесь навсегда. Привыкай".

Но как?

Как к этому привыкнуть, когда вместо кровати — вертикальный гроб? Когда стена — твой шкаф, твоя опора и твой потолок одновременно?

Вы издеваетесь, да? Вы правда хотите, чтобы мы стали такими же, как вы?

Но, как это часто бывает, победила не гордость и не бунт, а покорность. Та самая, вбитая в нас годами учёбы, построений, правил и повторений. Я молча собрал свои вещи, как мог, и аккуратно сложил их в угол каюты. Развернул спальный мешок, уложил ремни на койке, примерился.

Выяснилось, что не всё так страшно. Да, лечь горизонтально было невозможно, но если просто облокотиться на стену, закрепиться и немного согнуть колени — жить можно. Сносно. Ну, наверное. Если привыкнуть.

Я решил умыться. Хотелось смыть остатки похмелья и какой-то липкой, тягучей тревоги, которая проникала в каждую щель моего организма, словно вагон пытался заполнить меня собой изнутри. Он дышал, вибрировал, гудел где-то под полом, и казалось, будто он слушает.

Я плеснул холодной водой на лицо, вытерся рукавом формы, стряхнул остатки тяжести с плеч. Стало чуть легче — физически. А вот внутри всё равно свербило. Что ждёт дальше? С кем придётся работать? Кто в этой команде главный, кто опасен, кто просто молчит?

Оставалось минут десять. Самое время выдвигаться. Надо найти главный зал, где, как мне уже сказали, состоится первое совещание. Наверное, будет представление команды, вводный инструктаж. Или что-то другое. Никто не объяснил, чего именно ждать.

Но сейчас — главное выйти вовремя. И постараться не заблудиться.

Я вышел из каюты и сделал только шаг, как чуть не получил по лбу внезапно выдвинувшимся люком сверху. Молниеносно дёрнулся в сторону. Из проёма сверху, скрипнув, спустилась узкая лестница, а за ней — знакомый, громкий и по-своему тёплый голос:

— Кирюха, ты тут? Не зашиб?

Услышав голос Остапыча, я невольно улыбнулся. Как-то сразу стало легче — будто кто-то сбросил с плеч лишний груз.

— Да всё нормально

— Ну и отлично, — хмыкнул он. — Решил, так сказать, помочь тебе на первых порах. Сам когда-то был таким же. Залезай, проведу тебя в главный зал. Тебя ведь туда направили?

— Да, — сказал я, прижимаясь к холодной стенке узкого коридора и пытаясь протиснуться к лестнице. Сквозь паутину труб и проводки, между металлическими ступенями, на меня сверху смотрело знакомое, чуть помятое, но добродушное лицо Остапыча. Он улыбался, и от этого внутри как-то потеплело. Я подтянулся и полез вверх.

— Ты на них не обижайся, — сказал Остапыч, когда я вылез и оказался в другом отсеке вагона — гораздо просторнее. Здесь, под потолком, мелькали лампы, балки, панели с приборами, инструменты и крепления. Везде что-то щёлкало, мигало, шипело. — Работа у них такая, понимаешь? Суровые ребята. Но ты скоро сам всё поймёшь.

Я стоял, оглядывая помещение. Такое ощущение, что попал в музей передовой техники — даже в школе на уроках технологии у нас не было столько экранов и панелей.

— Нравится? — спросил он с прищуром.

— Да, — ответил я коротко, но искренне.

— Мне тоже всегда нравилось. Все эти штуки, механизмы, схемы... Ещё с детства, со школы. Вот и попал в распределение на вагон, — он поправил робу, развернулся и шагнул к незаметному люку сбоку.

— Пошли, а то Яков Саныч не любит ждать. Суровый мужик, но толковый. И не серчай, если кто груб. Тут, сам понимаешь, обстановка — не мёд. Считают, будто мы тут только и делаем, что медленно лошарим. Эх, мёда бы сейчас, — вдруг мечтательно выдохнул он, запрокинув голову к потолку.

— Так что просто встройся в команду, — продолжал он. - Выполняй, что прикажут, не выпендривайся. А как прибудем в первое убежище, там уже и освоишься.

— Убежище?

— Ага, — Остапыч почесал затылок. — Ну... они бывают разные. Увидишь. У тебя всё ещё впереди — новые впечатления, ощущения... и не только, — снова подмигнул, слегка толкнув меня локтем.

Он свернул в сторону и махнул на прощание:

— Тебе налево. Не потеряйся. Удачи, стажёр.

И исчез в лабиринте металла, оставив за собой запах масла и лёгкую, почему-то родную тишину.

Я постоял ещё с минуту, дал себе немного времени прийти в себя. Потом развернулся и пошёл вперёд по коридору, свернув налево, как и говорил Остапыч. В голове я всё ещё держал его инструкции — чётко, по пунктам, как если бы повторял их перед экзаменом.

По моим прикидкам, я пришёл вовремя. Возможно, даже с запасом. Не задерживаясь, я подошёл к массивной створке, повернул круглый механизм, похожий на шлюзовую ручку, и вошёл внутрь.

И сразу понял — я попал в другое измерение.

Это был не просто зал — целый штаб, вырезанный из корпуса вагона. Помещение освещалось по периметру ровным, мягким светом, но потолок терялся во тьме, будто у него не было конца. В центре — массивный круглый стол из тёмного металла с красноватыми прожилками, вокруг которого располагались одинаковые чёрные кресла, строгие, будто вытесанные из угля.

По стенам — ряды шкафов, стеллажей, узкие стойки с экранами и гравированными табличками. От всего веяло сдержанной мощью. Это был не учебный класс, не офис. Это было место принятия решений, место, где всё происходящее снаружи, в пустошах и между убежищами, становилось цифрами, приказами и маршрутом.

Я невольно приоткрыл рот.

Оцепенел.

Это было по-настоящему впечатляюще.

Удивительно. И, в каком-то смысле, пугающе.

Всё выглядело так, словно я шагнул в одну из тех старых картинок, что нам когда-то показывали на занятиях — «визуализация командных отсеков времён до Падения». Но сейчас это было не картинка, а реальность, в которой я оказался — живой, молодой, глупо ошарашенный и совершенно неподготовленный.

Глава 3

— Сверка, — глухо и неожиданно раздался голос из потолочного динамика. Я вздрогнул — не столько от звука, сколько от того, как резко изменился воздух вокруг. Словно невидимая волна прокатилась по помещению, прорезав прежнюю тишину чем-то сухим, холодным, заранее заготовленным. Голос был ровный, будто записанный заранее, без единой эмоции.

В этот момент присутствующие, до того словно замершие фигуры, будто проснулись. Они без слов начали действовать синхронно, как по команде. Один за другим подняли руки и приподняли рукава форменных камзолов. На запястьях — обычные, видавшие виды наручные хронометры. Металлические корпуса, поцарапанные стёкла, местами затёртые ремешки. Кто-то носил часы на правой руке, кто-то на левой.

Каждый по очереди заговорил. Голоса звучали сухо, безэмоционально, как команды:

— Шесть.

— Шесть.

— Пять.

— Шесть.

— Четыре.

Последний — тот, что сидел в центре за столом, — суровый, широкоплечий мужчина с седыми висками и взглядом, в котором не было ни тени сомнений, заговорил последним:

— Один.

Он произнёс это твёрдо, глядя прямо перед собой, не поворачивая головы. Судя по всему, это и был Яков Саныч — тот самый, о котором предупреждал Иван. Его голос прозвучал как приговор, короткий и окончательный.

Я задержал взгляд на нём. Он оставался неподвижен, сидя в глубине зала, будто врос в кресло с суровым, напряжённым лицом, в котором читалась не столько злость, сколько отстранённость, усталость, накопленная годами. Было в его позе что-то окончательное, не подлежащее сомнению — так может сидеть только человек, прошедший через многое и уже не ждущий ничего нового.

Он казался частью интерьера — неотъемлемой деталью этого зала, где всё было чуждо привычной мне обстановке. Здесь не пахло машинным маслом, потом или чем-то ещё из рабочего пространства вагона. Воздух был странно приятным — насыщенным чем-то дорогим, что я не мог точно распознать. Лёгкий аромат старой древесины, может быть, или пряных специй. Что-то тонкое, незнакомое — как из мест, куда таких, как я, обычно не пускают. Это был не привычный мир технических отсеков, а другой — высокий, закрытый, почти сакральный.

Сам зал выглядел так, будто его проектировали не для людей, а для решений. Стены — гладкие, тёмные, поглощающие свет. Освещение — мягкое, рассеянное, будто само выбирало, что стоит освещать: полированный овальный стол с гравировками по кромке, напоминающими древние карты, кресла с высокой спинкой — строгие, но удобные. Даже пол под ногами не издавал ни звука, словно проглатывал шаги. Здесь всё будто говорило: это место — последнее слово.

Я чувствовал себя чужим в этом совершенстве. Слишком чисто, слишком тихо. Ясно давали понять: ты не дома, Кирилл. Это не твой мир — но, чёрт возьми, теперь ты здесь.

Работа в группе сопровождения — это не отдых. Это выход на поверхность, и каждый такой выход может стать билетом в один конец. Это знают все. Именно поэтому служба в составе считается престижной: если вернулся — ты уже герой. Некоторые не возвращаются. И об этом тоже никто не забывает. Только здесь, в этих стенах, среди мягкого света и запаха, который я не мог распознать, всё это вдруг ощущалось особенно остро.

Про группу сопровождения говорили скупо. Всё, что нам рассказывали о внешнем мире, сводилось к дежурным, отрепетированным формулировкам: кислотные пары, ядовитые дожди, невыносимая атмосфера, разрушенная биосфера. Сухая, обезличенная информация — будто из пыльного учебника по выживанию. Ни одной живой детали. Ни карт. Ни имён. Ни рассказов тех, кто бывал там. Официально — тишина. Но мы понимали.

А неофициально… В убежище у каждого были свои слухи. Шепотом, в курилках и на койках, от старших курсантов младшим передавались обрывки историй — не о поверхности, а о тех, кто туда вышел и не вернулся. О тех, кто, по слухам, потом и нападал на составы. Переменившихся, изменённых, потерявших человеческое лицо. Но, как говорили, всё ещё помнящих, что когда-то были такими же, как мы.

Считалось, что именно ради них и существует команда сопровождения. Не просто охранять — отбивать. Защищать вагон и тех, кто внутри. Делать всё, чтобы он вернулся. С припасами. С полным экипажем. С живыми.

Но это получалось не всегда. И мы знали это.

Я не раз слышал по громкоговорителю, как объявляли: из очередного рейса вернулись не все. Иногда просто говорили — "утраты", иногда читали фамилии. Говорили, что героев будут чествовать на площади у памятника выжившим, и что их имена впишут в Список Службы.

Сам я там ни разу не был. Но другие рассказывали, как это выглядит. Толпа. Чтение имён.

Пауза.

И последним — новое имя.

Один. Всего один.

После этого включается музыка.

Всегда одна и та же — торжественная, медленная, с протяжным горном в финале.

И в этот момент всё становится ясно без слов: кто-то не вернулся.

Так что да — работа у меня престижная. Но и опасная. И именно поэтому моя будущая команда ведёт себя так отстранённо. Они не играют в братство, не спрашивают, откуда я. Потому что знают: не каждый, кто входит, выходит обратно.

Я стоял, чувствуя, как в воздухе сгущается напряжение, и смотрел на Якова Саныча. А он будто намеренно игнорировал меня, даже не повернув головы. Сидел, как статуя, тяжёлый, прямой, словно врос в кресло. Это делало моё положение ещё более неловким — я чувствовал себя выставленным, чужим, как новобранец перед приговором.

Вдруг он произнёс, коротко, без выражения, не глядя ни на кого:

— Разойтись по местам.

Голос был глухим, как команда из системного модуля, будто он произносил её в сотый раз. Остальные — все пятеро — молча поднялись, и почти одновременно разошлись в разные стороны, будто растворились в пространстве. Из неприметных люков по бокам открылись проходы — я бы даже не заметил их раньше, если бы сам не увидел, как один из сопровождающих шагнул прямо в стену и исчез. Люки закрылись за ними бесшумно.

И вдруг стало совсем тихо.

Мы остались вдвоём — я и Яков Саныч. Он всё так же не смотрел на меня, а я стоял, не зная, куда девать взгляд и себя самого.

В воздухе повисла звенящая, тяжёлая тишина, в которой звуки вагона — гул, шипение, глухие клацанья — вдруг стали казаться фоновыми. Всё указывало на то, что состав готовится к выходу. И вместе с ним — я.

— Твоя задача — не путаться под ногами, — глухо произнёс Яков, всё ещё не поднимая взгляда. — Сверка по твоим хронометрам — цифра пять.

Он протянул руку, и в его грубой ладони, мозолистой и мощной, словно выточенной из железа, появился небольшой предмет с ремешком — персональный хронометр. Я будто только этого и ждал. Осторожно, почти почтительно, я взял его с его ладони. Цифра «один» горела на экране тусклым, но чётким светом. Я быстро закрепил устройство на левом запястье и задвинул его под рукав форменной куртки.

— По наступлению следующей сверки — явиться в главный зал. То есть сюда, — продолжил он, всё так же сидя, уставившись в пол. Его голос звучал тяжело, как команда из автоматической системы — без пауз и интонаций.

— Твоё основное место приписки — хвостовая турель. Закреплён за Леоном. До момента следующей сверки остаёшься при нём.

— Так точно, — машинально выпалил я, выпрямляясь по стойке «смирно». И сам удивился себе. Яков слегка приподнял голову, посмотрел на меня из-под седых бровей — будто только сейчас окончательно заметил.

— Из какого ты сектора? — спросил он спустя секунд десять, разглядывая меня в упор.

— Сектор двести, — ответил я так же резко, ещё сильнее вытянувшись. Зачем? Не знаю. Просто включилась старая рефлекторная дисциплина. Понятие субординации в такие моменты всплывает само — не потому что хочется подчиняться, а потому что так учили.

У нас строевая подготовка была чем-то вроде декоративной части — формальность. Никто особо не старался, и нужды, казалось, не было. Распределение всё равно делало свою работу безотносительно к дисциплине. Но теперь — здесь, в настоящем составе — всё это вдруг вспоминалось само собой. Я стоял перед Яковом, как когда-то — перед инструктором на построении. Только теперь всё было по-настоящему.

— Горлынин ещё преподаёт у вас строевую? — спросил Яков, и на губах его промелькнула кривая усмешка.

— Так точно.

— Того старого Никола смерть не возьмёт. Он скорее сам её загонит обратно в сточное болото сектора очистки, — пробормотал Яков, и на мгновение его голос стал чуть теплее. Совсем чуть-чуть — как будто позволил себе роскошь живого тона.

— Свободен, — сказал он, уже иначе, чуть мягче.

Я развернулся и направился к выходу, стараясь вспомнить, откуда именно вошёл и куда теперь идти. На ходу я прокручивал всё, что услышал, в голове, чтобы не забыть ни слова.

— Ты с Остапычем уже познакомился? — окликнул меня Яков, и в его голосе не было строгости, скорее обычная проверка, как у дежурного, который просто хочет убедиться, что всё идёт как надо.

Я остановился и, обернувшись, чётко ответил:

— Так точно.

Он кивнул, слегка смягчившись:

— Хорошо. Если что-то понадобится — звони ему по коммуникатору. Отвечать первым будет он. Остапыч — главный машинист, всё, что касается состава, проходит через него.

Я молча кивнул в знак понимания и пошёл дальше, выискивая глазами люк, через который попал в этот зал. Он всё ещё был приоткрыт, будто ждал меня. Я не стал медлить и нырнул внутрь, в его тёмное горло.

Люк за моей спиной закрылся с глухим шипением, и я машинально вздрогнул. Затем выдохнул — долго, медленно, стараясь выпустить из себя остатки нервного напряжения. Знакомство с командой прошло... ну, как прошло. Теперь мне предстояло занять место в хвостовой турели, приписанной к некому Леону.

Я обернулся, осматриваясь по сторонам. Узкий коридор, металлические переборки, вибрация под ногами. В голове ещё шумело от встреч — как будто всё происходило не со мной, а где-то в другой жизни. Вижу — в стене врезан коммутатор. Красный сигнал горит: «Связь активна». Позвонить Остапычу? Нет. Зачем? Он уже сказал всё, что нужно. Теперь я хотя бы знаю, к кому обращаться, если что-то пойдёт не так.

Но куда идти?

Не успел я сделать и пары шагов, как вагон заметно дёрнулся. Пол под ногами натужно скрипнул, прошёл еле уловимый толчок, будто состав начал втягивать в себя жизнь. Где-то за стеной что-то загудело, и из динамиков раздался голос. Похоже, это был Остапыч, но разобрать слова было невозможно — он что-то резко сказал, и система мгновенно отреагировала.

Прямо передо мной на закопчённом стекле внезапно вспыхнули тонкие линии — строки текста, выведенные лазерным маркером, одна за другой:

Зал совещания Турель номер 3 Турель номер 5 Главная кабина машиниста

А под ними — отдельная строка, чуть ниже, как бы в стороне от всего:

Турель номер 6(хвостовая)

Рядом появилась стрелка, указывающая вглубь вагона, за угол коридора.

Ну, вот и всё. Мне туда.

Я повернул направо и пошёл — неуверенно, но уже без колебаний. Шёл по узкому коридору, шаги отдавались глухо, будто вагон не хотел, чтобы я нарушал его внутреннюю тишину. Где-то гудели насосы, дрожали трубы. Пахло металлом, маслом, потом и чем-то ещё — сдержанным, тревожным, будто вагон сам знал, что мы скоро выйдем наружу.

Состав ещё не тронулся, но всё внутри уже было готово. Вагон будто дышал. Каждая панель, каждая лампа — всё словно живо и ожидает. Мой первый выход во внешний мир... начинался. И он уже стучал по рёбрам, будто хотел убедиться — не передумал ли я.

Глава 4

Каждый поворот внутри вагона будто уводил меня в неправильную сторону. Металлические стены, одинаковые коридоры, низкие потолки и редкие лампы создавали ощущение замкнутого лабиринта. Я всё ещё не привык к этим узким, извилистым переходам и поэтому сбивался с направления, терял ориентиры, пока наконец не упёрся в очередной люк.

Отодвинув тяжёлую заслонку, я тут же понял — на месте.

Небольшое помещение, чуть шире стандартной каюты, округлой формы. В центре — массивное кольцо с турельной платформой. Вдоль стен — армированные рельсы, закреплённые на полу и потолке. Панели с кнопками, старые мониторы, системы слежения — всё дышало чем-то знакомым, пусть я и видел подобное только на схемах.

Это и была хвостовая турель.

Сбоку, на железном ящике, развалился человек в строгой чёрной форме сопровождения. Он сидел вразвалку, курил, и клубы дыма поднимались к потолку, растворяясь в дрожащем воздухе. Да, снова курят. Я уловил резкий, терпкий запах табака — и, как ни странно, он показался мне почти успокаивающим. В нём было что-то упрямое, жизненное, будто вопреки всем запретам.

Мужчина бросил на меня ленивый, скользящий взгляд, задержал на долю секунды и криво, нехотя усмехнулся — не зло, не приветливо, а скорее с лёгкой насмешкой, как будто узнал.

— А, смертничек... Ну, заходи, — голос раздался хрипло. — Яков, значит, приквартировал тебя ко мне? Ха! Ну я так и думал. Кому же ещё, как не к бешеному Леону? Не иначе.

Я замер в проёме, не зная, как реагировать. Всё это было каким-то слишком странным — слишком живым, слишком свободным для дисциплины, к которой нас готовили. Впопыхах выдавил из себя дежурное:

— Здравия желаю.

— О, выучка! — Леон захохотал сипло, откидываясь назад и лениво ткнув пальцем вверх, указывая на потолок. В другой руке у него тлела короткая сигарета, почти докуренная. — Это хорошо. Они таких любят. Значит, понравился им, раз сюда запихнули. Это уж точно.

Он снова усмехнулся, затянулся, но смех тут же перешёл в кашель. Глубокий, с надрывом, такой, будто выдирал из него лёгкие. Его согнуло пополам, сигарета выпала из пальцев, и в следующий момент он резко отшатнулся, выругался сквозь зубы и прижал ладонь ко рту.

Что-то тёмное, липкое блеснуло у него в пальцах. Красное.

Я замер.

Он молча вытер руку о лежащую рядом тряпку, будто всё это было в порядке вещей, и, не глядя, достал новую сигарету из помятой пачки. Старую раздавил ногой с привычным движением, не торопясь закурил снова. Затянулся, и, только выдохнув, снова заговорил:

— Присаживайся. Сверка на единице. Еще немного и тронемся. Выход наружу всегда… — он запнулся, потёр лицо ладонью, словно смахивая усталость, — всегда волнительно, что уж тут. Даже когда всё это видишь не в первый раз.

Голос стал тише, почти задумчивым. Он уставился в пол, опустив плечи, а кончик сигареты тлел красным огоньком, высвечивая его усталое, измождённое лицо — не старое, но словно выжженное временем.

Я сделал шаг вперёд. За моей спиной люк со скрипом закрылся, как будто отрезая путь назад. Не оглядываясь, я подошёл и сел напротив Леона, на деревянный ящик, что служил и столом, и табуретом, и, возможно, чем угодно, в этом тесном пространстве.

Воздух здесь был плотным, с примесью металла и табачного дыма. В полумраке пространство казалось ещё меньше, чем оно было на самом деле. Полукупол, встроенный в край корпуса вагона, сжимал нас в узкий каркас, где не было ни сантиметра лишнего. Развернуться — невозможно, встать в полный рост — тем более. Оставалось только сидеть, втянув голову в плечи, будто готовясь ко всему сразу. В каждом заклёпке, в каждой панели ощущалась цель: это место было создано не для комфорта, а для выживания.

По периметру полукруга шли направляющие, закреплённые мощными болтами. Металл был с потёками сварки, местами отполированный до блеска — видимо, от постоянных проверок или использования. Именно по этим направляющим, судя по конструкции, двигалась внешняя часть турели. Угол вращения был не полным, но вполне годным — примерно сто пятьдесят градусов по горизонтали и меньше по вертикали, градусов тридцать. Этого хватало, чтобы опустить турель вниз и проследить, откуда именно может прийти угроза снизу.

Сбоку размещалась громоздкая установка — основа самой турели. Спаянные бронелисты, сплошной металл, никаких изысков — только практичность. К ней подходила лента патронов: тяжёлая, с массивными звеньями, она уходила куда-то в глубину, в подающий механизм. Там же находились элементы управления: поворотный привод, блок ручной коррекции, кнопка аварийной блокировки, расположенная сбоку — едва заметная, но интуитивно понятная.

Турель напоминала стальное жало, скрытое в теле вагона. Пока всё выглядело безжизненно, будто дремало, но в этой тишине ощущалась готовность. Стоило только подать сигнал, и она проснётся. Рыкнет. Превратит весь этот закуток в горячую точку обороны.

Я провёл рукой по стенке. Металл был холоден, но под пальцами чувствовалась слабая вибрация — вагон жил. Где-то в глубине гудело, едва слышно, будто ритм сердца. В этой капсуле предстояло провести не один час, быть наготове, ждать, высматривать. Одиночество здесь ощущалось особенно остро — не как покой, а как тишина перед бурей.

И всё же, кое-что не давало покоя. Я машинально взглянул в сторону амбразуры и задумался: если у вагона есть и передняя, и задняя турель, если он ощетинился со всех сторон, словно готов к отражению атаки со всех направлений — то как он должен состыковываться с составом? Где тогда безопасная зона? Получается, что модули соединяются не как привычные вагоны, а чем-то другим — шарнирами, тоннелями, гибкими переходами?

— Что тебе рассказывали про команду сопровождения, малец? — вдруг раздался голос Леона.

Я открыл рот, собираясь ответить, но быстро понял: вопрос был скорее риторическим. Он звучал не столько мне, сколько сквозь меня — как будто Леон говорил вслух собственным мыслям.

— Ничего, — сказал он за меня, качнув головой. — И это правильно. Меньше знают — крепче спят. Меньше суеты. Странная конструкция, правда? — Он рывком поднялся на ноги, и только теперь я по-настоящему увидел, насколько он был измождён: высокий, худой до болезненности, форма висела на нём, как на вешалке, лицо впалое, будто его не кормили уже полгода. Несмотря на всё это, он держался прямо, уверенно. И в глазах было что-то живое — не угасшее.

Он подошёл к окошку в переборке, откуда виднелись элементы внутреннего механизма турели, и уже оттуда продолжил, не оборачиваясь:

— Забавно, правда? Турели — и спереди, и сзади. Где у такого состава вообще вход? Где выход? — пробормотал он, усмехнувшись. Его губы, тонкие, будто выцветшие, сложились в кривую ухмылку. Странную, почти детскую, но в ней не было ни радости, ни веселья. — Механизмы, мать их... Они умеют всё. Прячутся, сдвигаются, складываются. Главное — чтобы вовремя.

— Так мы идём последними? — осторожно спросил я.

— И да, и нет, малец. — Он вдруг обернулся, и в его голосе появилась наставническая хрипотца. Он нагнулся ближе, показал в сторону выступающей в потолке дуги с элементами турели. — Всё решает случай. Абсолютно всё. Никто из нас не знает, какой модуль в составе выпал какому убежищу, и уж точно никто не знает, с кем поедет. Потому что жребий — он всегда слеп.

На секунду он замолчал. Посмотрел на меня с каким-то грустным теплом, как будто разглядел в моём лице что-то, что напомнило ему самого себя. Или кого-то ещё. Но мгновение прошло, он вновь отвернулся и продолжил уже будничным тоном:

— И потому, малец, мы должны быть готовы ко всему. Если выйдет, что мы в середине — тогда нам остаётся только раскладывать карты и играть до самого экватора, решая, кто из нас дурак. — Он захохотал, но вскоре сбился на кашель и затих, будто сосредотачиваясь, чтобы снова не скатиться в приступ.

— Ещё может также повезти если будем первыми. Там спереди Роби и Вадим — они такое любят, быть в авангарде. Это престиж. Кто в авангарде, тот и получает лучшее — от них.

Он снова показал пальцем куда-то вверх. Кто такие они? И почему они «сверху»? Может, он про Остапыча — его кабина как раз над нами? Хотя разве машинисты могут быть такими важными? Наверное, я ведь ничего не знаю про команду сопровождения и про вагон. Вернее, знал, но всё это — скупая официальная информация, ничего конкретного. Не то чтобы это поможет мне при случае.

Леон пристально уставился на меня — взгляд был тяжёлым, изучающим, будто пытался что-то во мне разглядеть или понять, стоит ли со мной иметь дело. Потом медленно потянулся, стряхнул пепел с окурка прямо себе под ногу, бросил его вниз и, не глядя, затушил.

— Но вот если мы будем последними... — начал он глухо, не отрывая взгляда. На секунду замолчал, будто внутри что-то защёлкнулось, перекрылось, будто хотел сказать больше — но передумал. Плечи едва заметно сжались, губы дёрнулись. — Моли кого хочешь, чтобы твой первый раз не прошёл в последнем вагоне, — сказал наконец, тихо, сдавленно, и это прозвучало куда тревожнее, чем любой крик.

Я смотрел на него в ответ, не понимая, чего он от меня ждёт. Внутри росло какое-то неловкое напряжение. Я отвёл взгляд, машинально взглянул на свои ботинки, будто ища в них опору или повод отвлечься. Но Леон, похоже, и не думал отводить глаз — просто теперь он смотрел куда-то мне в макушку, словно взвешивал в уме всё, что успел увидеть и услышать за этот короткий разговор.

— Ладно, малец, — выдохнул он наконец, не то примирительно, не то с сожалением. Отвернулся, провёл рукой по лицу, будто стирал усталость вместе с потом и дымом, затем слегка зашаркал подошвами и снова уселся на свой деревянный ящик.

Он достал из-за спины скомканный, видавший виды серый плащ, что-то среднее между накидкой и курткой, встряхнул его и аккуратно повесил на крючок сбоку, вмонтированный в металлическую стену. Затем откинулся на него, закрыл глаза и, словно бы вспомнив о чём-то важном, пробормотал:

— Сверка пол единицы, может, меньше. Пока можешь насладиться видом. Когда дёрнет — проснусь.

Сказал он это негромко, почти сонно, как будто речь шла не о возможной перестрелке или тревоге, а о том, что пора бы выключить свет перед сном. И действительно — через мгновение он уже не шевелился. Просто закрыл глаза, замер, и уголки его губ чуть заметно приподнялись. Будто кто-то нажал внутреннюю кнопку — и Леон отключился. Спокойно, без звука. Только слабая тень усмешки оставалась на лице.

Я ещё некоторое время смотрел на лицо Леона — спокойное, неподвижное, почти мёртвое. Не верилось, что можно вот так просто уснуть посреди металлического склепа на границе жизни и смерти. Потом всё-таки отвёл взгляд к амбразуре — и только тогда понял, что не сразу смог заставить себя смотреть на окружающее.

Депо почти не изменилось, всё такое же серое, замутнённое, слабо освещённое. Только вокруг стало ощутимо меньше света, словно нас постепенно затягивало внутрь длинного, тянущегося кромешного тоннеля. Вибрация усиливалась, пол дрожал под ногами — похоже, состав готовился к отправке.

Где-то за переборкой, в дальнем коридоре, послышался голос. Его доносил глухой динамик — вроде бы что-то объявляли по громкой связи, но половину слов заглушали металл, гул вагонов и закрытая переборка. Я вслушался, но ничего разобрать не смог. Повернулся к динамику и вдруг заметил, что в него не идут провода. Он просто висел на стене. Интересно, это Леон сделал?

Я не успел додумать. Состав дёрнулся, будто кто-то ударил его сзади — сильный, резкий толчок, от которого я едва удержался на ногах. Не удержался. Покачнулся и с глухим звуком шлепнулся на деревянный ящик, больно ударившись затылком о металлическую стенку.

— Чёрт, — прошипел я сквозь зубы, растирая ушибленное место. Леон даже не шелохнулся — будто ничего и не произошло. Ни малейшей реакции. Спал. Или прикидывался? Судя по всему, нет — тело расслаблено, лицо спокойно, дыхание ровное.

Я с трудом поднялся на ноги и, немного покачиваясь, подошёл к амбразуре. Теперь, когда мы тронулись, вид за ней начал меняться. Постепенно серый, затянутый смогом перрон остался позади, и мы выехали в пространство, где видны были лишь слабо освещённые тоннели, бесконечно тянущиеся металлические конструкции, обвитые трубами и кабелями.

Казалось, что кабина имеет сквозное отверстие, и к нам должно задувать всё подряд — пыль, пар, шум, но нет. Невидимая, тонкая прослойка, вероятно, из прозрачного полимерного материала, сдерживала поток. Она почти не искажала обзор, но надёжно изолировала от внешней среды.

Вот бы быть сейчас в передней турели, подумал я. Оттуда, наверное, видно всё. Первый взгляд на внешний мир, на поверхность. Но… что есть, то есть. Моё место — в хвосте. Ждать — не самое лёгкое испытание, особенно когда впереди — неизвестность. Я пытался сохранять спокойствие, но нетерпение уже поднималось изнутри, распирая грудь. Хотелось увидеть. Хотелось понять, куда мы едем и зачем.

Состав начал медленно набирать ход. Вибрация усилилась. Весь вагон ощутимо дрожал, будто напрягая каждую деталь. Механизмы работали — позади нас что-то пульсировало, тянулись кабели, слышались короткие хлопки пара, будто кто-то дышал прямо под полом. Звук стал плотным, заполнил пространство, заглушая всё остальное. И с этим тоже, наверное, придётся научиться жить. Научиться не замечать.

В какой-то момент свет в тоннеле начал тускнеть. Через амбразуру я заметил, как тени, отбрасываемые собственным светом вагона, начали вытягиваться вдоль рельсов, становясь всё длиннее и размытее. Судя по углу наклона, путь шёл вверх, потому что меня невольно повело вперед — и я навалился на край амбразуры. Всё происходило быстро: буквально несколько секунд — и окружающее пространство сжалось до черноты. Темнота вплотную прижалась к амбразуре, словно живое существо. Только редкие искры — синие и рыжие всполохи, высекаемые колёсами состава, — вырывались из её пасти, напоминая, что мы всё ещё движемся.

Скорость росла, и вибрация усиливалась. Пол становился всё менее устойчивым. Леон, до сих пор сидевший абсолютно неподвижно, вдруг чуть пошевелился. Его голова откинулась назад, на стену, будто тело отреагировало на рывок инстинктивно. Но он всё так же не просыпался.

Я ещё немного смотрел в темноту. Монотонный гул, редкие всполохи искр и плотная, липкая тьма, навалившаяся со всех сторон, постепенно притупляли мысли. Всё казалось замедленным — будто вагон плыл сквозь чёрную воду. Я медленно опустился обратно на деревянный ящик, прислонился к холодной стене и прикрыл глаза. Дышать стало легче. В голове — ни звука, только гул рельсов да слабая дрожь металла под ногами. Сейчас не нужно слов. Нужно просто быть. Смотреть. Привыкать.

Путь начался.

На удивление, я тоже провалился в сон. Видимо, всё, что случилось за последние сутки — выпускная гулянка, утренний подъём, нервное знакомство с командой и первый шаг в новый, пугающий мир — наконец догнало меня. Задняя турель, с её тишиной, ровным гудением механизмов и чуть вибрирующими стенами, будто убаюкивала. Я расслабился, и темнота подхватила меня быстро, как мать уставшего ребёнка.

Кажется, мне даже что-то снилось. Что-то тёмное, тревожное. Будто я падал куда-то, сопротивлялся, цеплялся за невидимое, а вдалеке — едва различимое, белёсое лицо. Оно кричало мне что-то — с надрывом, с отчаянием. Слова тонули в звуках, как будто я слушал их сквозь плотную воду. Лицо искажалось, губы двигались, глаза пылали тревогой, кровь стекала по подбородку, а тонкие руки с ободранными пальцами тянулись ко мне. Я пытался понять, что оно хочет, но не мог...

— Ма... ма... МАЛЕЦ! Твою мать!

Я вздрогнул всем телом. Сон рухнул, как разбитое стекло, и я увидел перед собой Леона. Он стоял надо мной, нависая с лицом, искажённым злобой, его голос бил по ушам как выстрел. На скулах запеклась кровь, и он был взволнован, будто нас вот-вот должны были подорвать.

— Подъём, стажёр! Ты тут должен был глазеть в амбразуру и меня будить, если что! А ты что? Сопли в кулак и дрыхнешь, как труп недокопанный! Мне ещё выговор не влепили, а ты уже в коме!

Я подскочил, будто по команде. Леон отступил на шаг, сплюнул в сторону, вытер рот ладонью и отвернулся, уставившись в амбразуру.

— Вот, смотри, — сказал он уже спокойнее, его голос вернулся к прежнему рычащему тембру, будто вспышки и не было.

Я не сразу понял, что происходит. Глаза ещё не слушались, сердце колотилось. Я сидел, пытаясь осознать, где я, кто я, и что вообще происходит. Но постепенно всё стало на свои места — мысли, тревога, остатки сна, туман. И с этим — пришло понимание. Я поднялся и, словно по зову, уставился в амбразуру рядом с Леоном.

А там действительно было на что посмотреть.

Глава 5

Несмотря на то что мы были в хвосте вагона, вид за амбразурой изменился кардинально. Мир на поверхности выглядел завораживающе и ужасно одновременно: ржавые остовы строений, развороченные корпуса техники, изломанные деревья, пар, поднимавшийся из трещин в земле, и тонны металлолома, разбросанные по обеим сторонам.

— Держись, — усмехнулся Леон, уже ухватившись за поручни в верхней части купола. Я машинально повторил за ним, и через секунду вагон резко дёрнуло — так сильно, что мне показалось, будто кто-то пнул нас снизу. Я едва не стукнулся лицом о край амбразуры.

Леон, казалось, не придал этому значения — будто всё это было для него рутиной.

— Сраные ублюдки, никак не успокоятся… — буркнул он себе под нос, еле слышно, словно боялся, что в голосе застрянет кашель. Потом отвернулся, пошарил в своём кармане и вытащил оттуда новую сигарету. Щёлкнул зажигалкой, затянулся. А я… Я так и стоял, прижавшись к щели, зачарованно наблюдая за миром снаружи.

Позади нас медленно уплывал из виду пейзаж, будто выдранный из мёртвого города. Руины строений чередовались с проржавевшими остовами грузовиков и бронетехники, наполовину вросшими в землю. Обугленные балки торчали под углом из обвалившихся стен, как сломанные кости. Деревья — если их можно было ещё так назвать — стояли вдоль пути искривлённые, с выжженными стволами, облезлой корой и мёртвыми, как крюки, ветками. Они не колыхались — только смотрели вслед, словно провожали.

Это всё отступало, скользило прочь, тонуло в пыльной дымке, и на его месте постепенно проступала равнина — голая, опалённая, без рельефа и жизни. Грязно-серая, испещрённая трещинами и редкими чёрными пятнами, будто следами ожогов. Никаких ориентиров, ни одного холма — только гладкая, выжженная плоскость, уходящая к самому горизонту. Над ней нависало низкое, тяжёлое небо, налитое мертвенной серостью.

— Ну как?

— А...э... — только и промычал я, не в силах подобрать слов. Леон снова засмеялся, на этот раз тише, хрипло, сквозь затяжку дымящей сигареты. Потом закашлялся — не надсадно, почти машинально — и снова затянулся, будто дым помогал ему успокоиться, избавиться от кашля.

— Первый раз, помню, я, наверно, час просто стоял. Смотрел. Молчал. И только потом пришло хоть какое-то осознание. — Он выдохнул дым в сторону стены, и добавил, чуть повернув ко мне голову: — А ты, я смотрю, держишься.

Он ошибался. Внутри меня всё кипело.

Голова гудела от мыслей, эмоции не утихали — то накатывал страх, то волна непонимания, то снова тревога. Вид поверхности оказался не просто неожиданным — он был чужим, неправильным. Это была не мёртвая земля, а что-то хуже. Всё, что я себе представлял раньше — по рассказам, по редким брифингам — выглядело почти мирно, почти просто. Да, опасно, но в рамках. Контролируемо. А тут… Тут не было ничего, что можно было бы контролировать.

Поверхность внизу казалась мёртвой. Выжженная, обескровленная, покрытая пепельной пеленой, она лежала неподвижно, будто мир застыл в ожидании следующего удара. Но чем дольше я смотрел, тем сильнее ощущалось: это не просто тишина. Это отсутствие звуков, в котором что-то скрывается. Словно кто-то, кто не должен быть здесь, всё же есть. Невидимый. Незамеченный. И оттого вдвойне опасный.

Мысль эта сначала пришла вскользь — как тень, как еле заметный холодок по позвоночнику. Но с каждой минутой она расползалась шире, стелилась по нервам тонкой плёнкой тревоги. Где-то там, за клубами ядовитого пара, за обломками и пепельной мертвенностью, пряталось нечто. Нечто, способное навредить — нам. Нашему вагону, ощетинившемуся турелями, словно панцирем.

— Скоро стыковка. Сверка — ноль семь. Так что гляди в оба, тебе понравится.

Я, будто не слыша его слов, всё ещё вглядывался в едва различимый, рваный горизонт — в серое, бесформенное пространство, что раскинулось передо мной. Если бы не редкие, мутные облака, его можно было бы принять за идеально ровную плоскость, вылитую из одного куска свинца. Там не было ни точек, ни движения, ни деталей — скорость нашего вагона стирала даже намёки на конкретику, и всё сливалось в единую картину. Плоскую. Тяжёлую. Однотонную. И в этом, странным образом, было нечто завораживающее.

Неожиданно из динамика над люком раздался голос:

— Стыковка через сверка ноль семь. Всем занять боевые посты. Код десять.

Я обернулся на голос. Похоже, пока я спал, Леон успел вновь подключить кабели к динамику над входным люком. Теперь оттуда, приглушённо, но отчётливо, доносился служебный голос Остапыча. Похоже через считанные минуты мы должны были стать частью огромного состава.

Я ждал этого момента с затаённым восторгом — как ребёнок перед входом на воскресную ярмарку Радости в убежище. И ведь я и был ребёнком. Шестнадцать лет. Пусть мне уже выдали назначение — самое престижное из всех возможных, но внутри ничего ещё не окрепло. Наверное, любой взрослый на моём месте выглядел бы так же — с широко распахнутыми глазами, с перехваченным дыханием, с дрожью в пальцах. Это было грандиозно. Впечатляюще. И вместе с тем — пугающе.

Я всё ещё смотрел в серую даль, когда откуда-то справа, будто из ниоткуда, начал нарастать гул. Сначала он был едва различимым — почти шёпотом, потерянным в ветре и тумане. Но с каждой секундой становился всё громче, отчётливее, наполнялся грохотом, вибрацией, будто сама земля отзывалась эхом. Гул сопровождался странным ритмичным отзвоном, как если бы что-то огромное и многоколёсное ехало по рельсам — не вагон, а целая железная змея, с бронёй и весом, способным раздавить город.

— Дождались — сказал Леон, не оборачиваясь, уже приникнув к амбразуре, где на стекле расплывалась кривая улыбка его отражения.

Я шагнул ближе и тоже всмотрелся в сторону звука. Сквозь туман, тяжелый и вязкий, как смазка, проступало что-то тёмное — вытянутое, длинное, слабо мерцающее в глубине. Тени ломались и дрожали на его корпусе.

Состав.

Он медленно выплывал из серого мрака, как подводный зверь, как исполин, пробуждённый после спячки. Его сегменты скрипели и качались, соединённые грубо и туго, как суставы гиганта. Шум всё нарастал, пока не заполнил собой всё пространство, и наконец первый модуль состава, массивный тягач, с высокой паровой трубой, начал стремительно сближаться с нашим вагоном.

Он пробил серую пелену тумана, и с клубящимися с боков огненными струями пара ворвался в поле зрения. Выглядело это так, будто он выдохнул из себя саму ярость — пар взвился вверх мощной струёй, заглушая всё вокруг. На мгновение исчезли даже звуки колёс, грохочущих по рельсам — всё утонуло в этом грохочущем, кипящем дыхании машины.

А потом раздалось: вой, низкий, затяжной, словно рёв гиганта, что шёл сквозь мрак. Гудок. Такой мощный, что у меня заложило уши, голова дрогнула, и я, инстинктивно зажав ладонями уши, пригнулся. Казалось, этот звук пробирался под кожу, бил в кости, расталкивая туман звуковыми волнами.

Леон не шелохнулся. Только повёл головой в сторону и снова прильнул к амбразуре, махнув рукой на приближающийся состав.

— Сейчас посмотрим, — проорал он сквозь всё ещё не утихший гул. — Жребий, сука... мать его.

Тягач поравнялся с нашим вагоном и начал подавать сигналы левым бортовым фонарём. Один длинный, два коротких. Потом снова — один, два. И так несколько раз. Судя по всему, машинисты переговаривались — своеобразный язык огней, понятный только им.

Шум усилился. Скрежет, рёв, визг тормозов — всё слилось в оглушающую какофонию. Я невольно снова потянулся прикрыть уши, но сдержался, краем глаза посмотрев на Леона. Тот, как ни в чём не бывало, продолжал спокойно наблюдать за приближающимся составом, даже не моргнув. Я напрягся. Хотел быть как он. Спокойным. Хладнокровным. Терпеть — значит быть частью команды.

Наконец вспышки фонаря закончились. Состав дал гудок, уже знакомый, тяжелый, будто бы прощальный, и медленно ринулся вперёд, скрываясь в пелене тумана.

— Похоже, мы не первые, — раздался голос Леона. Он повернулся ко мне и, почти крича мне прямо в ухо, добавил: — Вадим с Роби расстроятся.

Но по его выражению, по тому, как странно сверкнули глаза, я понял — на самом деле он сказал это без тени сожаления. Даже с лёгким удовлетворением. Будто в его глазах анфас нашего вагона был куда важнее, чем быть «первым» в списке.

— Ждём, — пробормотал он, вновь уставившись в туман, за которым всё ещё слышались отдалённые стоны металла.

Мимо нас начали с грохотом проноситься вагоны. Один за другим, с лязгом, скрежетом, визгом металла по металлу. От этого звука в груди будто завибрировало — рёбра отзывались дрожью. Я пытался разглядеть детали: окна, обводы, обшивку — но всё проносилось слишком быстро. Пока я успевал ухватить взглядом один вагон, его уже сменял другой.

Каждый был чуть другим. Вроде такие же, как наш, но нет. Где-то амбразуры выше, где-то — корпус шире, иной цвет обшивки, местами турелей больше, у некоторых — глухие бойницы, а на одном я заметил неровно выведенную надпись, растянувшуюся почти через весь борт: «Идите на... сранные боги».

Леон, заметив, что я читаю, усмехнулся, не отрывая взгляда:

— Двадцатка... как всегда в своём репертуаре. Половина ребят оторванные на всю башку. Весело им там, поверь.

Я не понял, кто такая «двадцатка», но кивнул, не отвлекаясь. Грохот не прекращался — состав шёл мимо, не останавливаясь. Вагоны мелькали и с каждой секундой казалось, будто темп ускоряется. Или это я начинал терять счёт времени. Линии сливались в серую ленту за амбразурой, и в какой-то момент я ощутил, как начинаю уставать от этого напряжённого созерцания.

Минут через десять Леон вдруг поник. Отвернулся от амбразуры, медленно выдохнул, словно выпуская из себя что-то тяжёлое, и без слов присел обратно на свой ящик, ссутулившись и натянув воротник чуть повыше.

Я не обращал на него особого внимания — только мельком увидел как его лицо заметно изменилось. Он будто стал другим — более сосредоточенным, отстранённым, как человек, что знает больше, чем может сказать. Но я не стал спрашивать, не стал отвлекаться. Всё моё внимание поглотил состав, вагоны которого один за другим мелькали за амбразурой с нарастающей скоростью.

Это было потрясающе. Настолько, что я просто не мог оторвать взгляд. Никаких других впечатлений в жизни не шло с этим в сравнение — и, наверное, уже не пойдут. Как будто мир решил показать мне всю свою грубую, грохочущую мощь одним кадром — и этот кадр длился так долго.

Наконец, последний вагон промелькнул, и гул начал постепенно стихать. Вдалеке ещё слышались отголоски — состав не ушёл далеко, просто затих.

Через какое-то время что-то коротко зашипело, и из ниоткуда донёсся едва различимый писк. Следом — глухой щелчок под днищем, будто замок встал на место. Что-то коротко взвизгнуло — и вагон резко дёрнулся. Я в последний момент успел упереться спинной амбразуру, едва не ударившись затылком от сильного толчка. Шум накрыл с новой силой. Потом появилась вибрация, которая прокатилась по полу, стенам, по моим ногам и спине.

Но вдруг все пришло в норму. Гул становился всё тише, вибрация — привычнее. Все становилось как раньше.

— Стыковка! — раздалось из динамика. — Сверка десять, номер в составе триста седьмой!

Это был голос Остапыча — я узнал его сразу, хоть и звучал он необычно. Что-то в интонации изменилось: не привычная деловитая хрипотца, а какая-то почти театральная бодрость, с нотками пафоса, как будто он объявлял не техническое событие, а свою собственную победу. Будто только что получил билет в рай. Туда, где больше нет ни отчётов, ни проверок, ни холодных смен. Только отдых.

Я слышал о таком — в каждом убежище, по слухам, есть некий "золотой сектор". Место, куда допускают лишь избранных. Там — лучшая вода, продукты с настоящим вкусом, нет обязательных норм сдачи, нет постоянной работы. Живёшь, как в мечте. Конечно, никто из моих знакомых там не бывал, и всё это больше походило на легенду для простаков. Но голос Остапыча в тот момент казался именно таким — голосом человека, который больше не здесь. Которого уже ничто не тревожит.

Или мне показалось?

Леон, в отличие от голоса в динамике, выглядел совсем иначе. Его лицо вдруг стало тёмным, задумчивым. Вся внутренняя бодрость, что была в нём во время подхода состава, словно испарилась. Он снова замолчал, съёжился, прислонившись к стенке, и будто ушёл в себя. Казалось, только что в него вдували воздух, как в шар, а теперь стравили — и он сдулся, потеряв форму.

— Ну вот, малец, — он заговорил так неожиданно что я немного вздрогнул. Рот попытался изобразить улыбку, но лишь криво дёрнулся, будто на лице что-то сломалось. — Теперь ты окунёшься в реальный мир… сука…

Последнее слово он почти прошипел, сцепив зубы так, что на скулах заиграли жёсткие желваки. В глазах его мелькнуло что-то дикое — не злость, не страх… что-то намного хуже. Что-то, от чего внутри похолодело.

— Гребаные суки… — он глубоко затянулся и выдохнул сизый дым, сжав кулаки так, как будто хотел кого-то задушить. — Они… они не вправе…

Я смотрел на него, не понимая, что так его задело. Вагон был в порядке, прочный, вооружённый. Да, мы шли в арьергарде, но турели у нас — и спереди, и сзади, я сам полон сил, и к тому же состав не бросит своих — это же прописано в уставе убежища: «Помоги ближнему, как себе». Эта фраза висит у нас прямо над выходом, выбита в металле. Так чего он завёлся?

— Сбор в главном зале, сверка два, — донёсся голос Остапыча из динамика. На этот раз без радости, ровный, сухой. Просто факт. Приказ.

— Леон… — начал я, но он тут же вскинул на меня взгляд исподлобья — хищный, угрюмый, как у зверя, которого загнали в угол.

— Ты знаешь Почему мы всегда в жопе? Почему, а? Малец, знаешь?!

Я замер. Не знал, что ответить.

— Потому что мы — грёбаное убежище 307. Последние в очереди. Всегда. Сука… — Он снова склонил голову, сжал виски ладонями, будто хотел выдавить из себя мысли. Или воспоминания.

— У нас нет второго шанса, как у других. У них есть — у нас нет. Мы либо выигрываем, либо всё летит к чёрту. Как сейчас.

Что именно летит к чёрту? Я не понимал. Что он увидел, чего не замечал я? Я поднялся, заглянул через амбразуру. Вроде всё спокойно. Серый туман, и такая же равнина. Где-то впереди выстроившийся состав. Всё, как и должно быть. Или… нет?

— Суки, суки, суки… — Леон зашептал срывающимся голосом, глядя в пустоту. — Я не дам им сделать это снова. Не с нашим вагоном. Нет.

Его пальцы дрожали, пепел длинной лентой свисал с сигареты. Губы шевелились, даже когда он молчал, будто он продолжал внутренний разговор — только не со мной.

И теперь я почувствовал это. Внутри. Что-то тяжёлое, ползучее. Тревога. Она поднималась, будто из пола. Сквозь ботинки, через позвоночник. Что-то действительно было не так. И это "что-то" пугало Леона до потери рассудка.

— Что происходит? — тихо спросил я.

— Всё, малец, это всё… конец — Он усмехнулся перекошенно. — Но я не позволю им… не в этот раз…

В его глазах что-то надломилось. Безумие начало закипать — медленно, но неотвратимо. Он покачнулся, опёрся о стену, его взгляд забегал из стороны в сторону, пальцы дёрнулись — и сигарета с длинным пеплом упала на пол. Он не заметил.

— Не дам… не дам… — шептал он, как мантру, качаясь. Я отступил на шаг. Впервые за всё время мне стало по-настоящему не по себе. Он был на грани. Или уже за ней.

Ясно было одно — он сломался. Нервы не выдержали. И, возможно, не сейчас, но очень скоро он сделает что-то… необратимое.

Я должен сказать Якову… — мысль мелькнула и не отпустила. Или хотя бы Остапычу. С Леоном что-то не так. Ему нужна помощь. Или, возможно, изоляция — хоть какая-то мера, которая вернёт его в норму. Он не в себе. А у нас ведь должен быть лазарет? По уставу положено. Обязан быть.

Я сделал осторожный шаг в сторону. Леон всё ещё сидел, уставившись в точку в стене своим мутным, затухающим взглядом. Он что-то бормотал себе под нос, тихо, почти беззвучно, но в интонациях всё сильнее сквозила надвигающаяся потеря контроля. Сделав небольшой шаг, я, все также смотря на него потянулся в сторону, и на ощупь, пальцами, будто в трансе, нажал кнопку открытия.

С шипением сработал механизм — люк медленно открылся, впуская внутрь густые клубы холодного воздуха. На секунду внутри повис резкий запах гари и металла, будто из-под земли прорвался отголосок недавнего пожара. Леон даже не шелохнулся. Он всё так же сидел, будто окаменев, шевеля губами без звука, бормоча что-то себе под нос. Его глаза были пустыми, отрешёнными. Он не смотрел на меня. Не реагировал. Казалось, мир вокруг перестал для него существовать.Я метнулся в полу темноту коридора, пересёк проём, и люк захлопнулся за моей спиной с глухим щелчком. Почти сразу я наткнулся на панель связи — она располагалась чуть дальше, справа, на уровне глаз.

Не раздумывая, я ткнул в красную кнопку вызова. Раздалось щелканье соединения, и спустя секунду голос Остапыча прорвался сквозь помехи — тяжёлый, уверенный, будто спасательный круг, протянутый из другого мира:

— Главный машинист слушает.

— Хвостовая турель, — отчеканил я по уставу, но он сразу меня перебил, узнав по голосу:

— А, Кирюха! Ну как тебе стыковка? А поверхность? Впечатляет, а? — голос его звучал удивительно бодро, почти с весёлым прищуром.

— Да... — замялся я. Хотел сказать «впечатляет», но внутри всё было неспокойно. — Да, мощно...

— Запомни свой первый выход, малец! — усмехнулся Остапыч. — Такое не забывается.

— Остапыч... — перебил я, — с Леоном что-то не так.

— Что с ним? — в голосе сразу исчезла вся теплота. Остапыч стал серьёзным. Власть и тревога звучали в нём одновременно.

— Он бредит. Бормочет что-то... Кого-то обзывает суками. Я думаю, у него срыв.

В ответ — тишина. Только потрескивание канала.

Потом голос снова появился. Строгий, отрезающий лишнее:

— Оставайся рядом. Я скоро буду.

— Может, сообщить Якову?

— Не нужно. Разберёмся сами. Жди.

Связь оборвалась. Я остался стоять у панели, глядя, как тускнеет индикатор. Сердце всё ещё стучало слишком громко, дыхание было поверхностным.

Постоял ещё пару секунд. Тишина казалась слишком глухой. Я развернулся и медленно пошёл обратно на свой пост, чувствуя, как в воздухе что-то едва уловимое меняется. Будто между стальными стенами начинало тянуть сквозняком. Не ветер — ощущение. Холодок под кожей. Что-то приближалось. Или уже было здесь.

Глава 6

Люк со щелчком открылся, и я осторожно заглянул внутрь. Картина почти не изменилась — Леон всё так же сидел, уставившись в одну точку, бормоча себе под нос, но теперь в его лице появилось что-то ещё более тревожное. Взгляд остекленел, губы двигались судорожно, как у человека, потерявшего связь с реальностью. Было ощущение, что с тех пор, как я покинул пост, он стал ещё дальше от того, кем был.

Я сделал осторожный шаг внутрь, будто боялся потревожить хрупкое равновесие. Затем, не спуская с него глаз, тихо опустился на свой ящик у стены. Металлическая поверхность была холодной, резкой — идеально подходящей для места, где здравый смысл начинал скользить в тень.

Сидеть рядом с кем-то, кто, возможно, сходит с ума — сомнительное удовольствие. Особенно в тесном бронированном отсеке. Особенно в свой первый день.

Что он мог учудить — я не знал. И от этого становилось только тревожнее. Голова автоматически начинала просчитывать варианты: если рванёт на меня — отпрыгнуть в сторону, если схватит — попытаться вывернуться и ударить, если достанет оружие — нырнуть к аварийному пульту, нажать кнопку тревоги, попытаться выскочить в коридор.

Все эти сценарии крутились в голове один за другим, как плохое кино без конца. Я не отводил взгляда от Леона, стараясь уловить хоть малейший намёк на его следующую реакцию. Тревога росла — она нависла над нами, липкая и тягучая, будто воздух сгущался с каждой секундой. И как раз в этот момент, когда нервы были натянуты до предела, с резким шипением открылся люк. В отсек рванул поток холодного воздуха, а вслед за ним — чьи-то руки, резко метнувшиеся внутрь, хватаясь за внутренние поручни. Это было так неожиданно, что я инстинктивно вскинул руки в защитной стойке.

Лицо Остапыча поначалу озарила лёгкая улыбка — усталая, ободряющая, будто он хотел показать, что всё под контролем. Но уже через мгновение она исчезла. Черты его лица посуровели, взгляд стал настороженным и внимательным. Он сделал уверенный шаг внутрь отсека, и — показалось — вместе с ним в помещение проникла крупица ясности. Как будто само его присутствие вносило порядок в тот безумный хаос, который терзал Леона.

Леон вдруг криво усмехнулся, и эта усмешка не несла ничего человеческого. В ней не было ни тепла, ни радости — только отвращение. Он смотрел прямо на Остапыча, словно увидел в нём не человека, а что-то иное. Что-то, что пробудило в нём смесь брезгливости и злобы. Как будто узнал в нём то, чего не хотел видеть — или, наоборот, то, чего ждал, но страшился больше всего.

— Явился, — прошипел Леон, с трудом выговаривая каждую букву, словно каждое слово прожигало его изнутри. Его слюна брызнула в разные стороны, и пара капель попала на мою щеку. Я рефлекторно отпрянул и прижался к стене, стараясь не дышать. Но Остапыча это не впечатлило. Он стоял неподвижно, твёрдо и уверенно, с руками по швам — будто его смачивали дождём, а он даже не замечал.

Мне оставалось только наблюдать. Я не знал, что делать. Мозг будто отключился. Я мог только моргать, цепляясь взглядом за эту сцену, словно оказался в каком-то чужом сне, став случайным свидетелем чего-то слишком личного и опасного.

Остапыч медленно повёл правую руку в сторону, не делая резких движений. Из заднего кармана он вынул продолговатый чёрный цилиндр. На его конце торчало что-то тонкое — вероятно, острое. Левую руку он поднял чуть выше и показал мне раскрытую ладонь, будто давал понять: «Сиди спокойно, не дёргайся». Затем он бросил на меня быстрый, цепкий взгляд — короткий, но достаточный, чтобы я понял: он всё контролирует.

В хвостовой турели и раньше было тесно, но теперь, когда Остапыч полностью просунулся внутрь, и не мог даже нормально нагнуться, стало откровенно душно. Металлические стенки словно сомкнулись ещё сильнее, подгоняя нас друг к другу, как в консервной банке.

В нос ударил терпкий запах чего-то сладковатого и приторного. На мгновение я даже зажмурился — странный аромат обжигал изнутри, вызывал легкое головокружение. Но спустя секунду всё снова вернулось к привычному — пот, гарь, машинное масло. Резкий, знакомый букет замкнутых отсеков.

— Леон, тебе нужно успокоиться, — тихо, почти по-отечески сказал Остапыч, опираясь плечом о переборку, чтобы не задеть ничего лишнего. — Я не пришёл ругаться.

— Я не позволю, не в этот раз — нет, — прохрипел Леон, не отрывая взгляда от Остапыча. Он трясся мелкой дрожью, словно температура поднялась до сорока.

— Не нужно, жребий брошен. Ты сам всё знаешь. — Голос Остапыча звучал всё увереннее, он будто нащупывая слабое место в чужом бреду.

— Нет! — рявкнул Леон и с новой яростью. Его крик ударил в стены, словно взрыв, сотрясая воздух в тесном отсеке. Брызги слюны разлетелись в стороны, забрызгав лицо Остапыча, но тот будто даже не заметил — ни всплеска, ни самой ярости.

Он рванулся вперёд, будто готовясь наброситься, но Остапыч спокойно шагнул навстречу и просто выставил массивную руку вперёд. Леон налетел на неё, как на стену — не ударил, скорее натолкнулся, словно проверяя границу.

— Ты должен успокоится. Иначе...

— Иначе что?! — перебил Леон, глаза налились кровью, губы скривились. — Что ты сделаешь, а? Ты не имеешь права! А я — имею! Забыл, тварь? Забыл, кто я? Кто мы?!

Он тяжело дышал, облизнул губы и пошатнулся, почти прижавшись к стенке. Вся его фигура казалась напряжённой, как натянутый трос — вот-вот лопнет. Остапыч не ответил. Он смотрел внимательно, сосредоточенно, почти грустно. И в этой тишине, прорванной эхом гнева, стало ясно — сейчас всё зависит от следующего движения.

Мне на мгновение показалось, что Остапыч сдал. Его спина будто опала, плечи осели, и он неловко сместился — не шаг, а скорее короткий перешаг, будто хотел отступить, но не дал себе такой слабости до конца. Леон же напротив — выпрямился, напрягся, чуть подался вперёд, как зверь перед прыжком. Если сейчас начнётся потасовка, мало никому не покажется — места здесь катастрофически мало. В такой тесноте каждый толчок мог обернуться травмой. Нужно было срочно что-то предпринять. Ситуация однозначно выходила за рамки допустимого, я мысленно перебирал формулировки для того чтобы найти возможность покинуть это место не нарушая устава: нештатная ситуация, разрешён покинуть пост...

Но я не успел даже додумать. Леон взвыл и кинулся на Остапыча.

Он рванулся вперёд с неожиданной силой, обеими руками пытаясь сжать Остапыча за плечо и затылок, будто хотел вцепиться зубами в шею. Это было не нападение в привычном смысле — скорее, инстинктивное, звериное движение. Остапыч среагировал мгновенно: шагнул вбок, перехватил одну из рук, и, двигаясь без суеты, точно и хладнокровно, наклонился, развернул Леона и крепко ухватил его за волосы. Навалился корпусом и в том же движении коротко, без лишнего размаха, вонзил остриё цилиндра прямо в шею Леона. Тот затрясся, забился в его крепких объятиях, хрипло выдохнул — и внезапно осел. Как будто нити, державшие его, внезапно лопнули.

Остапыч аккуратно опустил его на ящик, придерживая, чтобы тот не ударился, а затем отпустил. Леон съехал вбок, согнулся, будто потеряв кости, и замер в тревожно безвольной позе.

— С ним всё будет хорошо, — сказал он, делая шаг к выходу. Он нажал кнопку, дверь в коридор со щелчком отворилась, и внутрь хлынул свежий воздух, разом сделавшись легче дышать. Он стоял на пороге, почти весь силуэтом в проёме, затем обернулся ко мне.

— Нормально всё. Поведенческий срыв. Такое случается, если не прошёл полную реабилитацию. Не первая и не последняя подобная история.

Я всё ещё сидел на месте, не в силах пошевелиться. Мой взгляд метался между Леоном, который лежал скрючившись на ящике, и Остапычем, спокойно и методично вытирающим руки. Он выглядел так, будто только что закончил какую-то обычную, пусть и неприятную, рутину.

В его руке всё ещё поблёскивал тонкий цилиндр с едва заметным остриём — тот самый, что он использовал секунду назад. Остапыч ловко провернул его в пальцах, и игла плавно втянулась внутрь, скрывшись. Затем он засунул цилиндр в задний карман, будто это был всего лишь инструмент, который всегда должен быть под рукой.

— Вот тебе и крещение, — хмыкнул он, усмехаясь уголком рта. В его глазах на миг сверкнули какие-то почти весёлые искорки, будто ему всё это... даже нравилось?

— А… э-э… — выдавил я, всё ещё пытаясь собрать мысли и хоть как-то прокомментировать происходящее. То ли обязан был сказать что-то по уставу, то ли просто не мог молча сидеть.

— Не переживай, — перебил он. — Отнесу его в лазарет. До «экватора» осталось недолго. А на той стороне, медики — что надо. Как только выспится и на ноги встанет — будет как новенький.

Он ещё раз глянул на Леона, потом — вернулся ко мне и добавил:

— Главное, не выдохнись раньше времени, новичок. Смена только началась. Теперь ты за главного… Ну как тебе, а?

Все эти искорки в глазах Остапыча — слишком нарочитые, как будто он говорил не мне, а какому-то маленькому ребёнку, обещая, что всё обязательно наладится. Фальшиво, почти театрально. Откуда у меня такие ассоциации? Не знаю. Интуиция, возможно. Или память тела, на уровне рефлексов. Всё в этом моменте — тон голоса, выражение лица, даже поза — сложилось в слишком знакомую картину. И я отчётливо понял: он врёт.

Не «смягчает», не «утаивает детали», а именно врёт — открыто, нагло, как человек, который рассчитывает, что ты проглотишь это без сопротивления. А если так, значит, ситуация с Леоном не просто серьёзная — она нештатная, опасная, и подлежит официальному разбору. Он бы не стал скрывать, если бы всё действительно было под контролем.

Но зачем мне в это лезть? Я тут никто — новичок, не знаю команды, не понимаю, кто кому друг, кто враг, кто что скрывает. Ни статуса, ни доверия, ни права качать что-то у меня нет. И всё же внутри что-то зудело: если я прав — почему Остапыч врёт? Почему делает вид, что всё по плану?

Я кивнул — скорее инстинктивно, гонимый мыслями, чувствами и каким-то туманным внутренним тревожным ожиданием. Остапыч воспринял это как разрешение: мягко, почти небрежно подхватил Леона под мышки и, словно не неся тяжести, потащил его в коридор. Люк за ними закрылся с привычным шипением.

И вдруг всё стало как-то... глухо. Слишком тихо. В составе так не бывает — гул, вибрации, перешёптывания, даже фоновое клацанье металла всегда сопровождают тебя. А сейчас — пустота. Я невольно оглянулся. Показалось, будто шумы не пропали, а кто-то нажал на кнопку «пауза». Или я начинаю сходить с ума? Как Леон?

Сколько я так просидел, глядя в одну точку, собирая мысли в кучу, я не знал. Ни мыслей, ни кучки не получилось. Но выдернул из оцепенения звук — динамик ожил, и снова зазвучал голос Остапыча:

— Сверка один. Сбор в главном зале.

И опять эти игривые нотки. Или мне опять кажется? Нужно взять себя в руки. Возможно, стоит умыться, обтереться, встряхнуться. Да и перекусить бы не помешало. Честно говоря, я бы сейчас и от глотка чего покрепче не отказался — сбросить это всё с плеч, согреться. Но нельзя — самовольно покидать пост запрещено. Особенно когда ты здесь один. Сверка один... Значит, скоро в главный зал. А там, возможно, получится хотя бы заглянуть в свою каюту — на пару минут тишины.

Мысли постепенно улеглись. Я машинально взглянул на турель — стрелка в стояла на отметке "в норме". Я остался один. Совсем один. И, по сути, никто толком не объяснил мне, что делать. Я должен был просто подавать патроны… А теперь я тут главный?

Осторожно поднялся, зачем-то отряхнул штаны и подошёл к креслу. Не раздумывая, уселся, начал пристёгивать ремни. Место оказалось знакомым — почти как на макетах сторожевых турелей убежища, где мы отрабатывали практику. Тогда всё казалось простым: залез, пристегнулся, покрутил ручки, дал пару холостых — и свободен. Только теперь ручки были другими — массивнее, увесистее, будто сделаны не для тренировки, а для настоящей войны.

Я нащупал их и потянул на себя. Турель откликнулась мягко, почти послушно, — с глухим звуком пошла вверх, затем повернулась вбок. Всё просто: силой своих рук ты управляешь стальной громадиной, как будто двигаешь игрушечную пушку, направляя её влево, вправо, по дуге, отыскивая цели.

Затвор был там, где и ожидал. Две кнопки на вершине рукоятей — всё, как учили. Я потрогал их, словно проверяя — и вдруг понял: стрелять мне совсем не хочется. Совсем.

Отстегнулся и вылез. Стало как-то легче, будто я сделал то, что должен, и теперь могу уйти с чистой совестью. Я выполнил свой долг. Пока хватит.

Посмотрел на хронометр — «Сверка 0.5». Ещё немного — и можно будет выйти. Только вот не давала покоя одна мысль: как это — всем составом оставить боевые посты и собраться в главном зале вагона? По уставу такого вроде бы не было. Приказ, конечно, есть приказ, но… Наверное, есть что-то, чего я пока не понимаю.

И тут поезд чуть вздрогнул. Мягко, но ощутимо, словно кто-то незаметно дёрнул его за хвост. Сначала вспыхнул красный свет у потолка, затем раздался гул, пробежавший по корпусу. Я подошёл к амбразуре, но с моего места ничего не было видно — только колеблющийся свет от фар, по серой безжизненной равнине.

А потом равнина исчезла, сменившись темнотой. В отблесках задних фар на мгновение мелькнули бетонные стены, покосившиеся опоры, обрывки старых кабелей и проломленные секции коммуникаций. Мы въехали в тоннель.

Теперь всё вставало на свои места. Тоннель стал временной защитой от внешнего воздействия — бетонным панцирем между нами и поверхностью. Каждый в нашем вагоне мог, пусть и ненадолго, расслабиться и покинуть пост.

Глава 7

Я сидел, уставившись в хронометр, не зная, куда деть себя. На табло мигала последняя цифра — один. Один. И ничего не менялось. Казалось, она застряла назло мне, застыв в безвременье, как насмешка. Я смотрел на неё слишком долго, будто силой взгляда мог прожечь дыру в экране, протолкнуть время вперёд, заставить его сдаться.

Больше всего я ненавидел такие моменты — бессмысленное ожидание. Когда нельзя ни читать, ни говорить, ни даже встать. Только сиди, молчи и жди конца сверки. Пытка скукой, растянутой на миллиметры времени.

И я дождался.

— Сбор. Главный зал. Сверка: ноль, — прохрипел динамик, и голос звучал так обыденно, что я даже не сразу понял, кто говорит. Да это было и не важно. Главное — выбраться из душного отсека турели.

Я вылетел наружу почти как пуля, но тут же притормозил, соображая, куда бежать. Вскинув голову, начал лихорадочно искать указатели. К счастью, стрелки на сбоку были подсвечены: жёлтые, с чёткими надписями. Я сразу двинулся в нужном направлении, ускоряя шаг.

Наконец, добравшись до главного зала — тяжёлая дверь с красной тактильной полосой и надписью сверху — я поймал себя на том, что невольно задержал дыхание. Затем дотронулся до панели и нажал на кнопку. Механизм с шипением сработал, впуская меня внутрь.

Внутри всё было так же величественно, как и в прошлый раз. Просторный зал, высокий свод, теряющиеся в полумраке, и почти полное отсутствие движения. Яков сидел на своём месте — в массивном кресле, опустив голову, руки покоились на коленях. По углам стояли фигуры, различимые лишь по контурам — в тени, вне света, будто затаились.

Никто не обратил на меня внимания, но напряжение я почувствовал сразу. Оно повисло в воздухе, ощутимо, как легкий разряд тока по коже. Тишина была пугающей.

— Рядовой Кири… — начал я неуверенно, но Яков, не поднимая головы, перебил:

— Садись. Налей себе.

Я опешил и так и остался стоять, с открытым ртом. Лишь спустя несколько секунд неловко его прикрыл и начал приходить в себя, стараясь осознать происходящее. Яков явно не ждал от меня приветствия или формальностей — он просто отстранился, словно моё присутствие его не касалось. Если тут у них так принято — мне даже проще. Но лезть без приглашения я тоже не собирался.

Сделав неуверенный шаг, я медленно осмотрелся по сторонам в поисках свободного места. Рядом стояли кресла — невероятно красивые, с высокими спинками, обитыми плотной тёмной кожей. Их пафос и ухоженность резали глаз после долгих часов, проведённых в хвостовой турели. Внутренне я съёжился, словно боялся испачкать их собой.

Но взгляд невольно зацепился за массивный стол в центре зала. На нём стояла тяжёлая графинница с янтарной жидкостью, несколько бокалов, и сбоку — пустующее кресло. Секунду я раздумывал, но затем, собрав волю, двинулся вперёд и осторожно опустился в него.

Спина кресла мягко приняла меня, но я чувствовал себя так, будто сел не на стул, а на трибуну. Всё было слишком роскошным, слишком чужим. Руки сжались на подлокотниках, ноги непроизвольно встали по швам. Я снова превратился в того самого чудака, с анекдотическим выражением лица и полным отсутствием понимания, что происходит.

Мне показалось, что кто-то за моей спиной усмехнулся, тихо, почти незаметно, но я не стал оборачиваться. Ещё успею познакомиться — всему своё время. Леон тоже не сразу был дружелюбен… Леон…

Мысль о нём вспыхнула, как искра. Я вдруг понял, что совсем забыл про него. Инцидент с ним и Остапычем будто выветрился из головы, стёрся рутиной службы, замазан неуверенностью и сосредоточенностью на новой роли. Выучка? Возможно, я действительно был одним из лучших на курсе — так учили, так вбивали в голову. Делай, как положено. Привыкай быстро. Оставляй эмоции за спиной.

— Угостишься? — повторил Яков, подняв руку в сторону графина.

Я повернул голову, но сразу понял — пить я не буду. Не здесь и не сейчас. Тем более не в первый день.

— Спасибо, не буду, — отчеканил я.

Теперь то, что прежде показалось лёгкой ухмылкой, превратилось в откровенный смешок. Тот, кто был позади, явно не сдержался, но я снова не стал оглядываться. Пусть привыкают. Я — новенький.

— Как хочешь, — устало сказал Яков, чуть откинувшись назад. — Как хочешь.

Он замолчал, и наступила короткая пауза. Потом он вновь заговорил, неожиданно спокойно, даже с какой-то горечью:

— Ты молодец, — произнёс он негромко, но чётко. Затем поднял голову и взглянул прямо мне в глаза. — Действовал по уставу. Это спасло нас от непоправимых последствий со стороны Леона.

Голос у него был ровный, но в глазах плескалось нечто тяжёлое — не укор, не злость, а усталое понимание и печаль.

Я открыл рот, собираясь что-то сказать, какой-то ответ, хоть пару слов — но не успел.

— Ты молодец, — повторил Яков тем же голосом, чуть тише, почти вполголоса. Так тихо, что я не сразу понял — это снова мне… или он просто повторил это самому себе?

Я медленно закрыл рот. Внутри что-то дрогнуло — лёгкое недоумение, спутавшееся с тревогой. Вроде бы похвала… но в ней не чувствовалось ничего радостного. Ни поддержки, ни уверенности. Напротив — слова прозвучали, как будто с сожалением. Как прощание.

Я перевёл взгляд на него, но Яков уже смотрел куда-то мимо, сквозь меня. Его лицо застыло, плечи чуть опали. А в голове вдруг всплыла фраза из училища — «волки пустоты». Так тихо у нас звали группу сопровождения. Молчащие, замкнутые, холодные. Они всегда казались отдельными. И вот теперь я сижу с одним из них… и он хвалит меня так, будто мы только что пережили бой, в котором все проиграли.

Всё вокруг стало каким-то чужим. Неузнаваемым. Раньше я пытался встроиться, пытался действовать по внутренним правилам, сохранить чёткую структуру — «устав, пост, порядок». А теперь всё это начало рассыпаться, как бумажные декорации. Всё казалось лишь притворством. Псевдо армией, играющей в порядок на обломках чего-то забытого. Что это вообще за команда? Почему здесь все такие… уставшие? Зачем эти смешки и этот глухой, выжженный тон командира?

И тут, будто прорвав тягучую тишину, раздался голос:

— Всем привет! — бодро и чуть не в тему.

Я вздрогнул.

В зал буквально ввалился Остапыч — именно ввалился, не вошёл. Он появился из бокового люка, явно спускаясь по какой-то крутой лестнице, и последние шаги у него вышли нерешительными. Казалось, он чуть не потерял равновесие, лишь в последний момент хватаясь за поручни и поскальзываясь на гулких металлических ступенях. Наконец, споткнувшись, он остановился, покачнулся и, чтобы удержаться, распахнул руки в стороны.

— Отчего все такие хмурые?! — прокатилось по залу его громогласное.

Я хотел было что-то ответить — какая-то дежурная фраза уже вертелась на языке. Глядел на его улыбающееся лицо, которое в этот момент показалось … наверное, самым близким здесь. Но прежде чем успел вымолвить хоть слово, взгляд мой скользнул вниз — на то, в чём он пришёл.

Всё внутри меня слегка поёжилось.

Остапыч — нет, теперь язык не поворачивался называть его так. Иван. Именно Иван стоял в центре зала, раскинув руки и вращаясь на месте, будто демонстрировал себя с разных ракурсов. Он явно наслаждался вниманием.

На нём был тёмно-бордовый бархатный пиджак, с широкими лацканами, какими-то шелковыми вставками на рукавах, и пуговицами, каждая из которых отражала свет как линза. Под ним — короткие тёмно-синие бархатные штаны до колен. Что-то вроде рубахи, расшитой блестками, выглядывало из-под пиджака. На ногах — лакированные тёмно-красные туфли с огромными квадратными пряжками, блестящими, как фольга.

Но главное — лицо.

Именно лицо я не сразу узнал. Кожа была побелена, как у актёров старого театра — словно он уронил лицо в мешок с мелом. Щёки накрашены чем-то румяным, ярко-красным, почти клоунским. А под глазами — густые синие тени, будто кто-то нарочно выделил ему мешки под глазами. Губы размазаны алым, неестественным, а на зубах — выцветшая, но зловещая улыбка.

Я невольно отпрянул. Но массивное кресло за спиной не дало мне отступить — я лишь толкнул его и замер, ощущая, как по позвоночнику пробегает холодок.

Иван перестал кружиться. Его взгляд упал на меня. Он улыбнулся ещё шире — в этой улыбке не осталось ничего человеческого. Блестящие зубы блеснули сквозь прорезь алых губ.

- А вот и ты новичок!

Я приподнялся, было, но чьи-то грубые руки тут же усадили меня обратно, резко вжав в кресло так, что плечи застонали. В спину словно вбили клинья. Я дёрнулся, поднял взгляд — вокруг стояли те самые, кого я видел мельком, кто, по идее, был моей «группой сопровождения». Теми, с кем я так и не успел познакомиться. Но похоже уже и не успею.

Иван подошёл ближе. Его лицо всё так же было бледным, как известка на стене, а в движениях чувствовалась странная, затянутая грация. Я ощутил знакомый запах — тот самый, притерто-сладкий, липкий, как смола, проникающий под кожу. Тот, который я поучаствовал, когда он пришел за Леоном.

Внутри всё сжалось. Не желудок, не сердце — будто сама душа попыталась уползти вглубь, укрыться. А разум — он ещё цеплялся, судорожно искал объяснения, отговорки, логику, хоть что-то.

— Жребий, милый, — прошептал Иван, и его голос оказался не менее липким, чем запах. — Всё по жребию. Сегодня он пал на нас. А значит... ты станешь тем, кто поведёт нас. Кто приблизит нас к ним.

Он вытянул руку вверх, указал куда-то в потолок, будто за ним, выше, над металлическим сводом и лампами — жили они. Я проследил за его движением и только сейчас заметил: пальцы... нет, когти. Длинные, острые, изогнутые, чернеющие у основания, как будто грязь въелась в саму плоть. Не ногти. Точно — когти.

Иван снова повернулся ко мне. Его лицо было совсем рядом, так близко, что я ощущал его дыхание — влажное, тёплое, каким бывает воздух в камере с гниющим мясом. Он втянул носом воздух, шумно, с наслаждением, будто вдыхал аромат свежей выпечки. И тут же начал посапывать, урчать, словно голодное животное. Тело моё задрожало.

Я попытался вырваться.

Дёрнулся влево, потом вправо — но руки сжали меня крепче, вонзились в плечи и грудь, удерживая на месте. И в этот момент я понял — всё, конец.

— Отпустите, суки! — выкрикнул я, срываясь на истерику. Голос предательски дрожал, стал тонким, почти жалобным. — Отпустите! Слышите?!

— Тише, тише, — с ласковой, почти родительской интонацией сказал Иван. Он продолжал кружиться где-то сбоку, не обращая внимания на крики, как будто слушал музыку, которую слышал только он.

— Отпусти! — рванулся я, вложив в движение всё, что осталось. Мышцы горели, дыхание сбилось, но в этот раз мне удалось чуть больше — я вывернулся, почти выскользнул из захвата, даже поднялся с кресла, пошатнувшись вперёд.

Ещё секунда — и, казалось, вырвусь окончательно.

Но кто-то был быстрее. Удар прилетел сбоку — чёткий, тяжёлый, как конец дубинки. Всё сжалось в одну вспышку, ослепительно-белую, как сварка.

А потом — пустота.

Мир погас.

Глава 8

Снова в нос ударил едкий, сладковатый запах. Он тянулся, словно змей, разъедая слизистую, туманя голову, и в то же время будто выдёргивал меня из глубин забытья. Я дёрнулся резко, как от удара током, закашлялся — лёгкие вспыхнули, воздух пошёл. Горло обожгло, началась паника, но с каждым вздохом становилось легче.

Что-то стрельнуло в голове — боль отдала вспышкой за глазами. Всё плыло. Лоб гудел. Руки, ноги — всё болело, но как-то глухо, будто между мной и телом пролегла стена.

Я попытался заговорить — но язык не слушался, рот был сухой, горло хрипело. Вместо слов вырвался только какой-то сдавленный стон, как у раненого зверя. Я почувствовал, что не контролирую челюсть — будто во мне чего-то не хватало. Я не чувствовал язика. И это испугало сильнее всего.

Внутри начала раскручиваться паника. Я рванулся, но тело не отозвалось. Голова скользнула вбок, затылок больно ударился, и тогда боль снова вспыхнула — в спине, в руках, в ногах.

Я осторожно поднял голову — насколько позволял тот мерзкий хомут, в который что-то врезалось, не давая дышать нормально. Свет бил в глаза — не яркий, но резкий, и я щурился, пока наконец не различил тёмные очертания вокруг. Комната — или, скорее, камера. Серая, с углами, тонущими в тени. На меня светил один-единственный фонарь, висящий где-то высоко.

Но больше всего меня напугало не это. А моё тело.

Я был голым. Почти. На мне висели какие-то красные тряпки — как бинты или повязки, обмотанные кое-как. На руках и ногах — знаки. Нарисованные или выжженные. Горело. Я чувствовал, как всё зудит и тянет. Лицо тоже жгло — будто что-то выжгли и там.

Но даже это было не главным.

Главное — как меня удерживали.

Руки и ноги были не просто связаны. Их прибили. Реально прибили. Болты, толстые, как палец, уходили прямо в металл подо мной, пробивая кожу, мясо. Я видел их — ржавые, с торчащими шляпками, а вокруг — распухшая плоть и засохшая кровь. Кожу стягивало. Я хотел заорать, но вместо крика вырвался лишь сип.

Паника захлестнула снова.

Я дёрнулся, потом ещё — и понял, что только разрываю себя. Если вырываться — то с мясом. А сил не было. Я захрипел, голова тряслась, и я пытался хотя бы встать мысленно — как будто можно было встать в мыслях.

Я знал, что умираю.

Понял это чётко, хладнокровно. Где-то внутри прозвучало это — тихо, спокойно. Как шёпот. Не истерика — не страх. Просто: всё. Конец. Шестнадцать лет. Первая настоящая работа. И вот он, финал.

Я попытался выдохнуть — глубоко, спокойно — и только закашлялся.

Откинулся назад, голова врезалась в холодный металл. Свет всё так же лупил в лицо, но я лишь водил глазами из стороны в сторону, чтобы не слепило.

Слёзы катились по щекам.

Рот приоткрыт. Мычание — единственное, что я мог издать.

И каждый раз, когда я пытался сказать хоть что-то — «хватит», «пощадите», «отпустите» — звучало только это жалкое шипение.

Сбоку послышались шаги — шаркающие, будто кто-то тащил ноги по полу. Тихо, размеренно, без спешки. Кто-то приближался к столу. Я напрягся. Попытался повернуть голову, чтобы рассмотреть, кто это, но свет бил прямо в глаза, не давая разглядеть ничего за его границей. Лишь темные силуэты, колеблющиеся в полумраке.

Наконец шаги остановились. Где-то на грани света и тени. Стало тихо — глухо, будто что-то затаилось. И тут я услышал — скрежет. Кто-то начал вытаскивать металлические предметы. Медленно, нарочито. То ли инструменты, то ли... что-то худшее. Я снова заёрзал, осторожно, чтобы не задеть раны и не вырваться ещё больше, но ничего разглядеть не смог. Только силуэты.

А потом раздалось пение.

Глухое, тягучее, словно кто-то стонал, но в ритме. Это было странно — смесь звуков, будто кто-то тянул ноту, а другой — ритмично бил по металлу. Тишина смыкалась вокруг, и каждый резонанс отдавался в теле. Кто-то пел высоким, почти женским голосом, кто-то подхватывал басом. В унисон с этим звучанием шёл тихий скрежет — словно метлу водили по камню. Я вслушивался, пытаясь понять, что происходит, но звук не имел смысла. Он просто был. Как будто сам воздух начал вибрировать.

Я попытался заговорить — мычание. Пытался заплакать — слёзы текли, но не приносили облегчения.

Пение нарастало.

Теперь оно уже не просто заполняло комнату — оно словно проникало в меня. Волнами, вибрациями, обволакивало изнутри. Я перестал вертеться, лишь глубоко дышал — тягуче, с усилием. Воздух был пропитан ароматами. Но не тем едким запахом, что встретил меня при пробуждении. Сейчас — сладкий, густой, обволакивающий, как мёд с дымом. Я чувствовал его даже во рту. Он был мягким, затягивающим.

Глаза мои были открыты, но я уже не различал, куда смотрю. Свет сверху больше не слепил — он стал каким-то тёплым, почти ласковым. Я смотрел в него и не моргал. Не потому, что не мог — а потому что не хотел. Что-то внутри сломалось. Всё, что я чувствовал до этого — страх, боль, ярость — теперь уходило, оседая тяжёлым осадком где-то под рёбрами.

Я больше не боролся.

Слёзы всё ещё текли. Но уже не от страха. Они текли просто так — как дождь, который идёт без причины.

Я принял свою участь.

И в этот момент мне стало… спокойно. Не хорошо. Не безопасно. Но спокойно.

Я отдал себя этому.

В горло резко впилась удавка — тонкая, будто стальная проволока. Я захрипел, инстинктивно попытался сглотнуть, но не смог — всё тело сковала паника. Перед глазами вспыхнули искры. Рывком дёрнулся, пытаясь вырваться, но лишь чуть повернул шею — давление на гортань усилилось, и я снова захрипел, но даже не услышал собственного звука. Только сдавленный, влажный хрип остался где-то внутри, не выбравшись наружу.

Сознание ускользало.

Мысли спутались, как провода в коротком замыкании. В ушах стучало так, будто кто-то барабанил изнутри черепа. Казалось, ещё миг — и я вывалюсь из самого себя. И тогда — что-то щёлкнуло. Резко. Металлически.

Удавка исчезла.

Меня дёрнуло вперёд, потом назад. Состав тряхнуло, будто в него влетел целый тоннель. Я едва не сломал себе шею, когда ударился затылком о стол, потом плечом. Воздух рванул в грудь сам собой — я задыхался, хрипел, кашлял, будто дышал дымом. С каждой судорожной попыткой вдохнуть горло будто царапали изнутри.

А потом я услышал — тормоза. Скрежет, дрожащий шорох, будто когтями по металлу. Состав замедлялся, дёрнулся ещё раз — и в последний резкий толчок меня сорвало. Ремни треснули или их отпустило, и вместе с ними из плоти вырвались и вбитые в тело болты. Я соскользнул по столу съезжая к его краю, кожей чувствуя, как рвутся слои мяса, оставляя после себя алые следы и пульсирующую боль.

Сознание не покинуло меня. Я не умер — даже не отключился.

Мысль мелькнула сквозь боль, как вспышка в темноте. «Я жив». Или — «ещё нет». Потому что всё это могло быть последним сном. Но нет — было слишком больно. Слишком реально.

Я попытался шевельнуться.

Рука отзывалась жаром, будто её замораживали, а потом сразу кинули в кипяток. Пальцы словно содрали — всё липкое, сырое, пульсирующее. Ноги — то же самое. Боль с хрустом отдавала в кости, но… они были. Всё ещё были.

Я повернулся, с трудом приподнялся и попытался сесть. Голова кружилась, всё плыло, будто мир подо мной плавал.

Вокруг — тьма. Только слабый, тусклый свет где по углам вагона. И — голоса.

Не чужие.

Я слышал их раньше. По крайней мере один точно.

Глухой, с металлической хрипотцой. Командир. Яков. Его голос нельзя было перепутать ни с чьим.

Они спорили.

Слова звучали быстро, торопливо, срывались с губ, будто времени не было вовсе:

— Почему мы останавливаемся?!

—До конца тоннеля сверка три!

— Мы потеряли защиту? Они же обещал!

— Мы должны закончить ритуал.

«Ритуал»?

Слово врезалось в мозг, как заноза. Что за ритуал? Какая защита? Кто такие — «они»?

Не став медлить, я перекатился и грохнулся со стола, всем телом ударившись о металлический пол. Боль, вспыхнувшая вспышкой, будто ударила клиньями по суставам. Я вскрикнул, но этот вскрик больше напоминал сиплый хрип. Однако удар о пол был ничто по сравнению с той болью, которая уже жила во мне. Всё тело пульсировало, как будто кто-то натянул нервы до предела и теперь щёлкал по ним током.

Но я был жив.

И пока жив — мог двигаться.

Я пополз. Медленно, рывками, утыкаясь плечом, скользя окровавленными ладонями. Кровь застилала глаза, стекала на щёки, капала с подбородка, оставляя на полу след, будто подстреленный зверь ползёт к выходу.

Всё внутри кричало: «Выбирайся! Вперед!».

Левая нога дёрнулась — и тут же вспышка боли пронзила её до самого бедра. Что-то острое вонзилось глубоко, жгуче, как каленое железо. Меня выгнуло, я вскрикнул сквозь зубы, а позвоночник прошила судорога, будто ток. Я застонал, мотнул головой — в шее хрустнуло. Слов не было, только сиплый вдох и солоноватый привкус крови во рту.

Я обернулся — в темноте, прямо у моих ног, кто-то стоял на четвереньках. Лицо скрыто под балахоном, в руке — предмет, тот самый, что он только что вонзил в мою лодыжку.

Сердце подскочило к горлу. Я дёрнулся, на грани паники сжал кулак. Нет. Не сейчас. Не так. Я поймал опору, развернулся через плечо и ударил — резко, всем телом, вывернув бедро. Боль полоснула по левой стороне, но я попал точно.

Пятка хлестнула по лицу. Что-то хрустнуло — мягко, влажно. Послышался писк, сдавленный вскрик и глухой удар тела об пол.

Я выдохнул. Криво, со вкусом крови во рту — но выдохнул с удовольствием. Хоть что-то. Хоть одна тварь получила по заслугам.

Мне нельзя было останавливаться.

Я знал: если замедлюсь — не выберусь.

Я перевернулся на живот, на ощупь нашёл направление — туда, где как мне казалось должна быть панель с кнопкой. Всё тело вибрировало от боли, но теперь её будто кто-то вывернул на максимум: каждое движение — иглы, каждая попытка подтянуться — словно по мясу шли наждаком.

Колени содраны, ладони в крови, плечи синие от ударов.

Я полз.

Позади — ругань, шаги, лязг. Кто-то искал меня. Кто-то кричал:

— Почему он исчез?!

— Мы же держали защиту!

— Этот ритуал должен быть завершён!

— Где он?! Где?!

Может, они меня уже видели. Может — нет. Но я полз дальше. И каждый сантиметр приближал меня к заветной кнопке. Я знал: это единственный шанс. Единственный.

Наконец, пальцы нащупали холодный металл. Я почти обмяк от облегчения. Но мне ещё нужно было надавить.

Я приподнялся, упёршись дрожащими ногами, которые едва держали. Сделал шаг — один. Второй — и упал. Ударился о край консоли, но ладонью зацепился. Перекатился и всей массой рухнул на панель. И, не глядя, начал шарить большим пальцем по кнопке, шипящей под ним, пока наконец не услышал:

ПШШШ...

Дверь начала открываться.

Перед тем как окончательно отключиться, я услышал голос. Кто-то был рядом. Мужской. Спокойный. Даже довольный:

— Вот он. Успели.

Кто успел? Кто я?

Ответа уже не было. Только темнота. Тёплая, мягкая, как чёрное одеяло. Она поглотила сознание — и забрала с собой боль. Я был только рад.

Но недолго.

Я заорал… вернее, попытался. Вместо крика — только слабый хрип, выдох через склеенные губы, слёзы и боль. Голова дернулась вбок, глаза распахнулись — и я снова очутился в том же аду. Всё внутри разрывалось от отчаяния. Пульсирующая боль в теле слилась с осознанием — и вот оно пришло: понимание происходящего, резкое, как пощёчина. Не надо было и двух секунд.

— Очнулся, — сказал кто-то, искажённым голосом сквозь маску. — Вводим стимуляторы. Запускаем ускоренную регенерацию.

Я попытался повернуть голову — мутно, медленно, словно через масло. Всё плыло. Надо мной склонились двое в тёмных костюмах — чужие, не из тех, кого я знал. Формы странные, цвета неуставные, маски зелёные, линзы на лицах, всё чужое. Не припоминал таких. Кто они?

В грудь, бока, руки — сразу вонзились иглы. Не тонкие, медицинские. Толстые, как штыри. Я рванулся, но сильные руки тут же вдавили меня в пол. Кто-то поставил колено мне на спину, кто-то зажал запястья.

— Не дёргайся, — прозвучало рядом. — Сейчас станет легче.

Вдоль стен раздался глухой металлический стук, как будто кто-то бил по железу. А потом — выстрел. Один. Второй. Звук глухой, рикошетом от стен. Потом короткая очередь, прерывистая, и снова — тишина.

— Сколько у нас времени? — спросил один из них.

— Минут десять, пока не прилетит патруль, — ответил второй.

— А двадцатка?

— Она отвлекает в соседних вагонах. Судя по переговорам, они тянут основную группу на себя. Мы успеем.

— Через сколько стабилизируется регенерация? — третий голос, сдержанный. — Мне нужно, чтобы он мог двигаться сам.

Тот, кто стоял у меня за спиной, начал суетиться. Шорох, клацанье пластика. Затем пауза. Я слышал, как он достал что-то — новая колба, хруст крышки, слабый шипящий звук. В аварийном освещении вещество внутри отливало янтарём. Состав стоял на месте, вагон вибрировал от автономного питания. Всё происходило в напряжённой, наэлектризованной тишине.

— Ты что натворил? — голос стал напряжённым, почти дрожащим. — Что ты, сука, сделал?! — уже не вопрос, а крик. В нём было всё: страх, злость, паника.

— Пора заканчивать, — ровно произнёс другой. — Сейчас подходящий момент.

— Ты… ты с ума сошёл! — голос надрывался, почти визжал. — Ты хоть понимаешь, что будет?!

— Уходите, — спокойно, почти мягко сказал тот, кто держал командование. Его голос был лишён эмоций, только уверенность и железная решимость. — Уходите. Я останусь. Завершу всё до конца.

— Ты... — голос второго захлебнулся, оборвался, будто человек пытался что-то возразить, но слова уже не имели смысла. Он понял: спорить бесполезно. Он остаётся.

А дальше всё пошло вразнос. Но не в темноту, не в привычную тишину беспамятства, где можно просто исчезнуть. Нет — меня подхватил бурый поток боли и какого-то дикого, пугающего прилива. Всё слилось в один нескончаемый вихрь, и я захлёбывался в нём, словно в шторме, который бушует не снаружи, а внутри — в костях, в черепе, в самом сознании.

Странное чувство — раньше я такого не испытывал. Я… начал меняться. Это была не та боль, которую я знал раньше. Не простая — другая. Иная. Словно всё, что было во мне, — плоть, кровь, страх, даже мысли — начинало переплавляться во что-то новое. Боль становилась чем-то большим. Через неё, сквозь крики и стон, рождалось ощущение — будто бы это и есть переход. Не мука. Слом и возрождение. И где-то там, в самой глубине, мне даже показалось, что это… приятно. Почти сладко.

Я пытался закричать — но не смог. Рот был пуст, он не принадлежал мне. Только дыхание — рваное, холодное, как будто внутри не воздух, а пепел. И всё же — я чувствовал, что возвращаюсь. Но уже другим.

Багровая пелена накрыла зрение, как ткань, бросили мне на глаза. Но сквозь неё проступали силуэты. Сначала размытые, неясные, словно призрачные. А потом — всё чётче, острее, как будто кто-то подкручивал фокус. Я понял — я вижу их не глазами. Я гляжу… изнутри. И то, что я видел, не укладывалось в реальность.

Передо мной — шестеро. Не людей. Не совсем. Их силуэты будто сплетены из алых нитей, струящихся, движущихся, пульсирующих. Эти формы напоминали людей, но у каждого — в груди клубок, сгусток, сердце, если так можно сказать, но не обычное. Оно билось в унисон. Каждый удар — и кровь по этим нитям пульсировала, раскрашивая их изнутри всполохами живого света. Я чувствовал эти удары. Как будто сердце каждого из них било и во мне.

Вокруг — металлические коробки. Параллелепипеды, грубо вырезанные, но с какой-то своей симметрией. Они висели в пространстве, словно вплавлены в интерьер. В стенах я заметил едва различимые очертания конусов, уходящих вглубь. Всё было… неестественно. Слишком правильным, чтобы быть рукотворным.

В центре — массивный овальный стол. В его поверхность были вбиты четыре толстых металлических штыря, точно гвозди — грубо, с усилием, оставив следы трещин в металле. Вокруг — тёмные пятна крови, давно высохшей, почти чёрной. Но запах… он всё ещё был здесь. Холодный, сырой, с привкусом ржавчины и горечи. Как дыхание старой, несправедливой смерти.

Я знал — здесь умирали. Не случайно, не ради выгоды. Здесь убивали, потому что могли. Потому что кто-то хотел. Это место было не лабораторией, не камерой допросов — это был храм боли, жертвенный алтарь, освящённый страданием.

И меня накрыло. Волна отвращения и боли прошлась изнутри, будто кто-то с силой вывернул мои внутренности наизнанку. Безысходность, липкая и личная, вспыхнула в груди. Я не просто знал это место — я чувствовал его каждой клеткой, словно уже бывал здесь. Нет… не «словно». Я был здесь.

Мысли путались, скользили, словно кто-то или что-то вмешалось в них. Сознание темнело, стало тяжёлым, чужим, и я вдруг ощутил, что становлюсь другим. Мрачным. Злым. И голодным.

Я завопил. Хотел — просто вырвать крик, оттолкнуть это. Но вырвался не мой голос. Из груди вырвался рык — глухой, тяжёлый, звериный. Бас, такой плотный, что металл подо мной дрогнул. Он прошёлся по вагону, как удар волны, сорвал со стен пыль. И в этот миг — они… замерли.

Эти шестеро. Их сердца дрогнули. Я видел. Слышал. Почувствовал, как их ритм сбился — и тогда понял: они боятся. Они слышат меня. Они чувствуют. Они знают, кто я. Или кем я стал. И это наполняло меня яростью. Не холодной — всепоглощающей.

И тогда справа раздался голос.

Тихий, но проникающий под кожу.

— Иди… — прошептал он, тянуще, почти ласково.

В этих словах сплелись приказ и благословение.

— И возьми своё.

Я опустил взгляд и только теперь понял, что стал выше. Намного. Всё вокруг будто съёжилось, а я вырос. Нет — я разросся. Вошёл в себя нового. Справа, в тени, стоял ещё один силуэт — очерченный, и в груди у него, как у остальных, бился алый сгусток. Он просто стоял, не двигаясь. Лица я не видел — да и не нужно. Эти твари не заслуживают лиц. Они — мясо. А мясо должно быть сожрано.

— А пока… — продолжал он, — прими это как силу. Первую искру. Начало!

Я хотел зарычать, но не успел — говоривший шагнул вперёд и… вонзил в себя что похожее на изогнутый нож. Прямо в грудь, в то самое сердце-сгусток. Рванул его на месте, как крюк из мяса — и оно, всё пульсирующее, алое, скользкое, с хрипом вырвалось наружу. А на меня хлынула живая мякоть, тёплая эссенция. Густая. Тёмная. Пьянящая. Её аромат ударил мне в лицо, опрокинул назад, и тут же потянул к себе.

Я не думал. Не колебался.

Я кинулся навстречу, впился зубами в дар и начал жадно пить. Рвать. Поглощать. Сначала горлом — потом всем телом, кожей, глазами, нутром. Я пил и ощущал, как она вливается в меня — жаркая, как кровь из вулкана. Я жрал этот дар, терзал, как зверь, забыв, кто я, откуда, зачем. Только вкус. Только тепло. Только сила.

С каждым глотком мне становилось лучше, ярче, злее. Я рычал, хрипел, смеялся, задыхался — но не останавливался. Глоток. Ещё. Ещё. Это было... наслаждение. Темнее, чем любое другое. Я пил — и в какой-то момент уже не только пил. Я рвал, драл, вгрызался в плоть, в сухожилия, в трепещущие останки. Глотал всё — мясо, тепло, силу. Я не ел — я становился. Становился собой. Тем, кем должен был быть. Тем, что жил во мне и наконец вышел наружу.

Наконец, когда всё было выжато, когда больше нечего было пить или рвать, я поднял голову, и снова взглянул на комнату.

Мир опять изменился. Я — тоже.

Теперь я видел отчётливо: панельные стены, пульсации кабелей, разряды по корпусу, сигнальные лампы, рваные тени. Панель с коммуникаторами справа. Слева — аварийный шлюз. Всё знакомо. Мой вагон. Моя работа. Моя новая жизнь.

Я рассмеялся. Громко. Без сдержанности. Смех вырвался из меня, как рёв, как вой, как грохот в чреве бури. Он был густым, жутким, ударным — как боевой рог, трубящий в мясо мира.

Гул прокатился по вагону, заставляя металлические перегородки дрожать, будто от взрыва. Звук разносился, отражался, возвращался эхом. Те, кто были у стен, у терминалов, у закоулков — замерли.

Выход был один. Прямой. Простой. Именно так они всё и задумали — один путь, один контроль. Чтобы жертва не убежала. Чтобы всё шло по плану. И теперь этот выход преграждал я.

Я стоял там, где должна была быть свобода для них — но теперь был тупик.

Бежать больше некуда.

Я снова рассмеялся — глухо, рвано, с хрипом, что переходил в рычание. И этот звук заполнил комнату, как удар.

Пусть слышат.

Пусть знают.

Теперь очередь за мной.

И я пошёл.

К ним. К своей команде. К тем, кто должен был стать моей семьёй. Тем, кто сейчас, в истерике рвет ногтями металл, выдёргивает кабели, орёт, пытаясь найти выход.

Тем, кто стал не опорой, а личными палачами.

Они выбрали — и теперь я иду.

Иду — голодный. Сильный. Словно рожденный из тьмы и боли.

И это будет наше новое знакомство.

И оно им не понравится.