Небоход

Глава 1

Сложно бояться смерти, если твоя профессия — небоход.

Все мы там будем — кто-то раньше, кто-то позже. Подорвавшись в воздухе, разбившись о скалы, утонув в болоте — это наша собственная лотерея. Никто ещё не успел дожить до старости — хотя, говорят, самый старший среди небоходов уже разменял пятый десяток.

Откровенно говоря, сложно вообще хоть чего-нибудь бояться, если каждый день ты находишься в тысяче футов над землёй, и всё, что отделяет тебя от падения — деревянный корпус биплана, немного горючего и безумный гений братьев-инженеров.

Крушение в посадку мне удалось превратить в последний момент. Когда я заставил себя распрямить судорожно сжатые на рулевых рычагах пальцы, руки дрожали, как у самого несчастного пьянчуги.

Треск ломающегося дерева до сих пор стоял в ушах. Передний каркас был безнадёжно сломан. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять — хвост аппарата тоже, растёрт в щепу об эти проклятые валуны.

Чёртовы скалы повсюду, куда ни глянь, и чтоб мне больше в небо не подняться, если на десять в миль в любую сторону найдётся ещё человек, кроме меня.

Земли ависов. Дикарей, не имеющих ни малейшего понятия о том, чем они владеют. Растреклятые птички меняют свои драгоценные камни на дутые стекляшки и ещё радостно щебечут о том, как им повезло.

Ещё хорошо, что сегодня мой маршрут не пролегал над землями ласертов — если бы, при должном везении, не утоп в болоте — эти крокодилы схарчили бы меня с потрохами, уж они-то знают, что за горючая жижа нам от них нужна.

Придя в себя достаточно для того, чтобы выбираться из ловушки, в которую превратился биплан, я с усилием отодвинул рейку от груди — едва не пришибло насмерть, надо же. Отчетливо пахнула хвоей расщепленная древесина.

Так, теперь приподняться, не отпуская верхний обломок, достать ноги…

Ах ты ж чёрт, дери тебя десять ласертов тёмной ночью. От боли перед глазами расцвела звёздная карта, и я завыл, сцепив зубы.

Ловушка превратилась в капкан, с той только разницей, что я физически не смогу отгрызть себе ногу.

Не выдержав, я обернулся на двигатель. Не знаю, почему он отказал — но если в нём осталось топливо, рвануть может в любой момент. Железный короб не выглядел раскалённым, не дрожал и не издавал подозрительных звуков. Вроде бы, у меня ещё есть время. Хоть целая вечность этого времени, если я не сумею выбраться из биплана.

Я освободился от прижимающей меня к сиденью рейки: выжал её, как спортивный снаряд, от груди, и поднырнул, оставив за спиной. Деревяшка стала чертовски неудобным подголовником.

Шок проходил, боль распространялась по всему телу. Я коснулся лица — кожа над бровью саднила. На руке осталось пятнышко крови.

Стараясь не думать о том, что ещё у меня повреждено, я склонился к ноге: та была зажата между другой рейкой и сиденьем. Выкрутившись, как гуттаперчевый человек из чемоданчика, я сумел высвободить ногу и встать во весь рост. На одной ноге, конечно — левая скорее мешала, чем помогала, и буквально повиснув на остатках фюзеляжа — я стоял и думал, что делать дальше.

Сначала, конечно, убраться подальше от биплана… Впрочем, нет, сначала соорудить себе из пары реек и тканевой обшивки шину и костыли — благо, хоть нож карманный у меня всегда с собой, зубами грызть парусину не придется. Потом — к ближайшему поселению. Здешнее племя знает людей, рано или поздно приедут торговцы.

Не скрывая восклицаний боли — кто здесь меня услышит-то? — я выбрался из корпуса биплана. Подходящую для костыля деревяшку нашел сразу же, на земле, а вот для шины придется ломать самому, и побыстрее, потому что, хоть двигатель и вел себя смирно, угадать, что у него внутри, я не мог.

Обнаружив наконец рейку подходящей толщины, я подобрал булыжник. Было не по себе — вот так калечить аппарат, который отслужил верой и правдой не одну сотню миль.

«Да брось, Рекли, ты же не верного коня добиваешь… Это всего лишь машина, к тому же уже ни на что не годная».

Прислонившись к корпусу, я замахнулся. Удар отозвался резкой болью в ноге — будто это не по дереву я ударил, а по себе. Но треск дерева заглушил возмущенный свист.

Я повернулся к источнику звука, не выпуская камень из руки.

Авис. Видимо, заметил моё падение и решил посмотреть вблизи. Они любопытны, эти птички. Говорят, раньше их ловили охапками, устраивая нечто интересное — зазевавшихся ависов можно было голыми руками вязать.

А теперь, выходит, зазевался я.

Авис смотрел своими черными — лишь самый край сапфировой радужки виден — глазищами, наклонив голову к плечу. Хохолок торчал, выдавая его возбужденность. Закатное солнце светило из-за спины, превращая в тёмный силуэт, но цвета ещё были различимы. Тёмно-синий, только маховые перья и лицевой диск — с переливами цвета лабрадора. Определённо, самочка.

— Зачем ломаешь птицу, человек? — с птичьим присвистом спросила она.

Я поморщился. Ещё обвинения в птицеубийстве мне не хватало.

— Это не птица, это биплан. Он неживой.

Авис приблизилась забавной прыгающей походкой, не обратив внимания на увесистый камень у меня в руке. На груди её покачивалось ожерелье из плохо обработанных сапфиров, в тон глазам, основой служила грубая бечёвка. За половину такого ожерелья можно купить биплан.

Птица осмотрела биплан, разве что не обнюхала, прислушалась к чему-то.

— Правда, совсем мёртвый биплан. Зачем ломаешь?

— Видишь, у меня нога сломана, — я попытался упростить свою речь, чтобы дикарка могла меня понимать. — Мне нужен этот кусок дерева, чтобы стало лучше.

Авис сочувственно посмотрела на меня, круглые глаза наполнились слезами.

— Глупый человек, — покачала головой она. — Дерево не лечит. Если бы лечило, разве бы этот биплан был мёртвый? Биплан умер, Кармин почти умер, и человек умрёт. Жалко.

Птица неожиданно вытянула крыло и погладила меня, как ребёнка.

— Человек не умрёт, — мягко отстранил я её крыло. Так близко видеть ависов мне ещё не доводилось, и пусть эта самочка ростом мне самое большее — по грудь, за размахом крыльев я вполне могу спрятаться целиком. — Человек перевяжет ногу, а птица приведёт человека к своему племени.

Авис резко отдёрнула крыло.

— Я не птица, — обиженно просвистела она. — Я Синь.

Звук её имени удался настолько похожим на птичье чириканье, что я невольно улыбнулся.

— Хорошо, Синь. А я Рекли.

— Рекли, — неуверенно, будто попробовала имя на вкус, повторила она. — Хорошо, Рекли!

— Вот и славно, — пробормотал я и доломал рейку руками.

Синь испуганно отскочила, хлопнув крыльями, как курица-несушка.

— Ты чего? — удивился я и приставил шину к ноге. Не идеально, конечно, но сойдёт.

— Страшно, когда ломается, — пожаловалась она, да ещё и голову в плечи втянула. — Лапу сломать — большой страх. Рекли смелый.

Я достал складной нож — резать парусину на бинты. Как же, смелый. Слышала ведь, как орал во весь голос, когда выбраться не мог.

— Спасибо, — вздохнул я. Парусина никак не поддавалась ножу, лезвие соскочило, едва не поранив пальцы. Стоять становилось всё тяжелее. Я чертыхнулся.

— Что нужно, Рекли? — Синь снова подошла ближе, любопытная птичка. — Не получается?

— Нужно нарезать ткань на полоски, примерно такой ширины, — я показал ладонь. — Ничего страшного, сейчас справлюсь, ещё немного…

Слабым перед ней выглядеть не хотелось. Покажусь недостаточно интересным — упорхнёт, и ищи потом птицу в небе.

Синь оценивающе склонила голову к плечу, уселась на крылья, освободив лапы — я едва сдержал усмешку, так забавно выглядел сидящий авис. Плащ-палатка с торчащими лапками.

Но в следующий миг желание смеяться пропало — Синь вытянула лапу и с хирургической точностью вспорола острыми загнутыми когтями парусину. Передвинулась на крыльях — будто пересела — и довела разрез до конца. Три полоски за раз.

Я с уважением посмотрел на здоровые, тёмные когти.

«А может, ну его? Торговцы когда ещё прибудут, а я своим ходом обратно, к людям?»

Обернувшись на каменистую пустошь, я облизнул пересохшие губы и отогнал эту мысль.

— Спасибо, Синь.

Мне оставалось только отрезать полосы ткани у основания. Я перекинул их через шею, взял шину в руки, и, опираясь на костыль, побрел к ближайшему валуну — сяду за ним, хоть взрыва можно уже и не бояться.

Накладывать себе шину оказалось чертовски неудобно, и, что гораздо хуже, больно. Пришлось сдерживаться изо всех сил, чтобы не напугать Синь — мало ли, решит, что я всё-таки умираю — и только шипеть сквозь зубы.

Завязав последний узел, я обессиленно откинулся на булыжник, как на спинку кресла.

— Далеко до вашего племени, Синь?

— Близко, до темноты долетим.

Я хмыкнул.

— А если пешком?

Синь встряхнулась, встопорщив перья, как купающийся воробей. Я не понял, как распознать эту эмоцию, и переспросил:

— Пешком вообще можно добраться?

— Нельзя, — наконец ответила она, но вдруг склонилась ко мне. — Людям — нельзя. Ты точно не умрешь?

Я подавил вздох разочарования. Неужели в их птичье гнёздышко можно только прилететь? Да нет же, как они тогда торгуют?

— Не должен, — протянул я. В конце концов, от города я не так уж отдалился, куда-то выбрести да сумею. Но поселение ависов было тут, совсем рядом, и до него я дойду за ночь, а вот под раскалённым солнцем ползти к человеческому жилью… — Если доберусь до вашего племени до рассвета — точно не умру, — попробовал надавить я.

Синь выглядела, как ребенок, задумавший шалость. Причём знавший, что наказание неизбежно, но готовый рискнуть.

— Обещай. Ты знаешь, как не умирать, если лапы сломаны.

Мне пришлось задуматься, но Синь уже защебетала снова:

— Тайный ход. Только для детей. Людям — нельзя. Но я проведу, если поможешь Кармину. Всё сделаю, бусы отдам, помоги Кармину!

Я прикрыл глаза. Что не так у этих птиц с лапами? Переломы даже в седой древности лечить умели.

— Что за Кармин?

— Кармин — брат. Жалко Кармина, лапы сломал, умрёт скоро.

— Синь, — сказал я мягко, как ребёнку. — Люди не умирают от переломов. Надо просто подождать, и кость срастётся.

Она протестующе замахала головой, встопорщив лицевые перья.

— Не срастётся, Рекли, никогда не страстётся!

Я вздохнул. Камень быстро остывал, и вдобавок, в его тени я начал замерзать, ощутимо подрагивая. Озноба мне ещё не хватало.

Нужно было пообещать ей, чего хотела, а дальше уже действовать по обстоятельствам. Птица даже бусы свои отдать готова была. А теперь… А, болван пустоголовый.

Я почувствовал, что если не встану сейчас, рискую остаться у этого камня до утра. А может, и навсегда.

Подтянув к себе костыль, я начал вставать, морщась от боли.

Синь неожиданно проворно поднырнула под свободную руку. Перья оказались очень тёплыми и мягкими.

— Рекли? — в её голосе было и беспокойство, и вопрос, и мольба.

— Не знаю, — ответил я. — Но могу пообещать, что сделаю для Кармина всё, что смогу. Твоего брата будут лечить человеческие врачи, и не хуже, чем меня.

Синь было двинулась вперёд, но остановилась и повернула ко мне голову. Наши лица находились так близко друг к другу, что я смог разглядеть своё отражение в её зрачках.

— Ещё обещай, — серьезно сказала она. — Никому не говори про ход. Люди узнают — заберут все камни и нас перебьют. Мы можем летать, пока отдаём камни.

У меня мороз прошел по коже. Дикари, значит. Меняльщики камней.

Кто станет меняться с птицами, если сможет взять то, что хочет, силой?

— Обещаю, — не отводя взгляда, ответил я.

Синь моргнула внутренним веком и отвернулась.

Мы зашагали вперёд.

Я с наслаждением потягивал травяной отвар. Чашка была необычной формы, наподобие песочных часов, да ещё и один край ниже другого — но я уже привык. Главное, что она была достаточно объемной, и мне не приходилось часто вставать с лежанки, чтобы её наполнить. После той ночи меня периодически мучала жажда.

Нога болела всё так же. Я не стал трогать шину — сомневался, что мне удастся наложить её лучше, чем было, и не хотел лишний раз беспокоить. Ависы — те вообще, казалось, сторонились меня и моего перелома, будто я был заразным.

Синь я не видел с тех пор, как она проводила меня прямиком к Старейшим. Если я интересовался, мне постоянно сообщали, что она занята. Я не очень-то верил и надеялся, что её не стали серьезно наказывать. Ещё никто не приводил сюда человека.

Папоротниковая занавеска качнулась, и в комнату вошел крупный ярко-зелёный самец.

— Кармин решил, что ты можешь к нему прийти.

Если закрыть глаза, я бы и не отличил этот бархатистый баритон от человеческого голоса.

Подобрав костыль, я резво — насколько мог — отправился за ависом. Входя в тёмную комнату, я краем глаза уловил позади лабрадоритовый отблеск перьев.

Кармину действительно было худо. Такова природа ависов, я успел выяснить это — кости ломаются легко, а сращиваются… почти никак. Если не можешь ходить — не можешь и летать. Без того и другого птицы впадают в апатию и медленно умирают.

Я, прикусив губу, посмотрел на бесформенную груду перьев в углу. Когда-то они, верно, были ярко-красными, но сейчас потускнели и выглядели так, будто носящий их купался в бочке с маслом.

— Эй, птица, — позвал я.

Груда перьев шевельнулась.

— Я не птица.

— Знаю, знаю. Ты Кармин. Мне твоя сестра про тебя все уши прощебетала. А я Рекли. Слышал про меня?

Я сел на кресло — вот уж к чему, а к птичьему креслу мне никогда не привыкнуть, но какая-никакая опора мне была нужна.

Авис прищурил мутные глаза, склонил голову к плечу в точности, как сестрёнка.

— Слышал.

— Хорошее или плохое? — меня откровенно понесло. В сравнении с Синью, Кармин выглядел совершенно неживым, и мне захотелось сделать что угодно, лишь бы выдернуть его из той апатии, в которую он себя загнал.

— Разное, — всё так же односложно ответил Кармин и опустил голову на крыло.

– Кармин, Кармин… Синь. Это у вас племенная традиция, имена давать по цвету оперения?

Авис издал прерывистое сипение, в котором я с трудом распознал смех.

— Кармином меня назвали за цвет оперения, это верно. А Синь — потому что она всё время присвистывает, когда говорит, ты разве не заметил? — бесцветно проговорил он и внезапно добавил: — Ты такой живой, человек. Как тебе это удаётся?

Я улыбнулся и пожал плечами.

— У нас больше общего, чем ты думаешь. Я небоход — ну, знаешь, бипланы, перемещение по воздуху? Можно сказать, я тоже умею летать.

Кармин снова прищурился — будто захотел рассмотреть меня лучше.

— И вот что я подумал. Раз уж мы сумели поднять в небо человека, неужели не сумеем вернуть небо авису?

Теперь плечами пожал авис. Я понадеялся, это значило, что он начинал верить.

Главное, что начал верить и я.

Мы уехали с торговцами через несколько дней.

Я потянул рычаги управления, и биплан послушно сменил курс.

Когда мне наконец разрешили сесть в кресло небохода, я ни секунды не колебался

Страха не было.

Я не боялся смерти — я же небоход.

Стыдно признаться, но я вообще ничего не боялся.

Лишь бы снова почувствовать ветер под крылом, вдохнуть полной грудью — так, как дышится только на высоте. Снова доставлять срочные новости и ценные грузы, снова пролетать над городами-муравейниками, скалистой пустошью, лесами и болотами, видеть их в рассветной дымке и ночной россыпи золотых огоньков.

Пролетая над землями ависов, я задержался, сделав круг в воздухе. Долго ждать не пришлось: два крылатых силуэта взмыли в воздух почти сразу, тёмно-синий и ярко-алый.

Я поприветствовал их, качнув крыльями биплана.

Синь и Кармин перевернулись в воздухе в ответ.