Музыка беды

Пролог

Своя цена.

С утра небо хмурилось; ватные тучи закрыли солнце, спасая от вчерашней жары, но не от духоты. Ночью гремело, но гроза не принесла облегчения.

Алексей чувствовал, как сбилась от пота простыня, но не мог или не хотел встать, расправить её; сон цепко держал его, окутывая голову липкой паутиной. Какие-то женщины мелькали в нелепом хороводе, слышались крики, лязг железа и тревожные гудки поездов.

Окончательно он проснулся лишь в двенадцатом часу дня с ощущением, что началась война. Не завтракая, оделся, поморщился от прикосновения несвежего белья к телу. В тусклом зеркале отражалась сутулая, какая-то узкая чёрная фигура в мятом пиджаке с растрёпанными волосами и лихорадочными глазами – Алексей Кружинский собственной персоной. Он проверил нагрудный карман, нашёл там лишь пустой коричневый бочонок с надписью на немецком «Mark», подошёл к форточке и замер. Солнце, прорвавшее завесу облаков, заиграло, превращая скат соседней крыши в волшебный калейдоскоп: пузырьки сияли фальшивым алмазным блеском. «Это я столько набросал?» - вяло ужаснулся Алексей. Рука разжалась, баночка глухо покатилась под стол. «Не может быть. Даже черепицы не видно. Это всё осёл Реуцкий, его окна тоже выходят на эту сторону», - он отошёл, забыв, что хотел сделать.

Она притягивала его, но и отталкивала одновременно. Пересиливая отвращение, коснулся лакированного деревянного бока шкатулки, и тут же отшатнулся – руку пронзил острый электрический, удар. Выругавшись, он сдёрнул скатерть со стола, торопливо завернул мучительницу и подхватил её. «Помоги, помоги мне, пожалуйста!» - молил он кого-то, сам не зная, кого.

Эту одноэтажную покосившуюся лавчонку Кружинский заметил ещё в мае, когда, маясь от тоски, забрёл на Каменноостровской. Она соткалась из полуденного марева, сутулая, как бабка-монашка. Открытая дверь казалась провалившимся ртом, и пахло оттуда ладаном и старостью. Хозяин походил на седую крысу, вставшую на задние лапы: очки, выдающиеся вперёд зубы, крохотные ручки сложены на сером шёлке жакета. Не хватало только голого волочащегося хвоста.

- Слушаю вас, молодой человек. Антиквариатом интересуетесь? – сиплый голос пропойцы резко контрастировал с благодушно-заинтересованным видом.

Алексей, чуть запинаясь, обтекаемо рассказал, что получил в наследство от старинного друга музыкальную шкатулку тонкой работы, скорее всего, азиатскую, древнюю, но прекрасно сохранившуюся.

- И гармония идёт? – старик наклонил голову.

На мгновение растерявшись, Кружинский продолжил, что музыкальный механизм исправен, и только горе заставляет его расстаться с уникальной вещью – друг погиб молодым, а шкатулка об этом напоминает. Наконец, он добрался до самого важного: можно ли продать безделушку и сколько за неё дадут?

Хозяин лавки почесал гладкий подбородок:

- Вот так, не глядя, ничего не могу вам обещать, любезный. Приносите, посмотрим, оценим. По вашим словам, вещица занятная, но как знать? Как знать? - повторил он нараспев.

Алексей и не придал бы значения словам старика, если бы его бездумное враньё не ожило так быстро и пугающе. Единственный верный товарищ, предыдущий владелец музыкальной шкатулки, поэт Летнин, повесился в лучшем номере «Европейской», перепугав до истерики весёлую барышню, с которой кутил накануне. Если господа полицейские не шутили, то его предсмертный стих написан кровью на обрывке газеты. Кружинский помнил строки наизусть:

До свиданья, друзья и подруги,

Ухожу без оглядки во тьму.

Пал, не выдержав горя и муки,

Скоро вас за собой потяну.

В вальсе смерти кружатся пары,

Это было уже много раз.

Молодой ли я? Или старый?

Всё. Пора. Закончен рассказ.

На сороковой день после самоубийства Саши Летнина ему прислали записку от Корфов, известных петербургских братьев-адвокатов, с просьбой явиться в контору на оглашение завещания. Несмотря на жару, Кружинского бил озноб. Он точно знал, что получит в наследство от друга, события повторялись, как навязчивая музыкальная фраза в популярном мотиве. Взять в руки зловещую шкатулку Алексей так и не решился, отправил домой с конторским мальчиком.

Две недели пролетели как в бреду, решение зрело – от проклятого подарка необходимо избавиться. Если её нельзя уничтожить, значит, нужно продать. О том, что случится с антикваром, он не думал.

Кружинский выскочил на улицу, едва не попав под колёса заезжего лихача, выругался, погрозил вслед лошадиному хвосту кулаком. Сегодня Каменноостровской долго водил его, пугая громадами серых зданий; ветер, неожиданно сильный, рвал галстук. Чёрный провал входа будто подмигнул Алексею, позвал тонким надтреснутым голоском дверного фаянсового колокольчика. На этот раз жилет старика сиял золотом шитья и медью атласа.

- Всё-таки пришли? – он весело удивился.

Вместо ответа Кружинский поставил на лоснящийся прилавок свёрток и вытер мокрый от дождя и пота лоб. Он задыхался от быстрого бега и медленного липкого ужаса, подступающего к горлу.

- Посмотрите и скажите свою цену.

Не торопясь, антиквар развернул скатерть, отложил её в сторону, протёр и водрузил на нос очки. Музыкальная шкатулка расположилась в центре, бесстыдно сияя лакированными боками. Кружинскому она неприятно напоминала обнажённое и продажное женское тело.

Владелец лавки хмыкнул, умело нажал потайные пружинки, приоткрывая, завёл. Мелодия вальса, чуть хриплая, но громкая, навязчивая, разлилась в духоте комнаты, сопровождаемая пугающим шорохом – это головка завода задевала дерево прилавка. Алексея затрясло, а перед глазами поплыли звёздные искры.

- Ну? – почти прошептал он, не в силах даже говорить.

- И правда, занятная вещица, - согласился антиквар. – Отлично сохранилась, музыкальный секрет исправен. Говорите, по наследству получили? – чёрные бусины глаз остро сверкнули в полумраке.

- Да, - ноги подкашивались, и Алексей тяжело привалился к прилавку. – Сколько за неё дадите?

- Клеймо мастера не вижу что-то. Отломано или спилили? – нахмурил брови старик.

- Да откуда мне знать! – в сердцах вскрикнул юноша. – Вещь эта мне не нужна, более того, противна всей моей натуре. И кто её сделал, когда – тайна за семью печатями.

- Полно-полно, любезный! Что вы разошлись? В деньгах нужда? – Кружинского снова пронзили глаза-буравчики.

Обессиленный, он так и поднял головы.

- Пожалуй, рублей двадцать пять серебром я вам могу за неё дать. Больше – увольте! – старик развёл руками.

Ещё не веря себе, Алексей поднял голову и впился безумным взглядом в антиквара. Тот расценил по-своему, торопливо прибавив:

- Ладно, ладно, тридцать! И всё!

На этом сошлись. Любезный торговец на выбор предложил кредитные билеты или серебро, но юноша лишь махнул рукой – ему не терпелось сбежать, забыв ненавистную шкатулку, изуродовавшую его жизнь.

Уже у двери старик поймал Алексея за рукав:

- Голубчик, а вы не пытались прочесть надписи на шкатулке?

Кружинского будто ударило током, он вздрогнул и вырвал руку:

- Нет! И вам не советую!

Алексей выбежал из лавки, не заметив улыбки старика, не услышав его шёпот:

- А я их и так знаю: «Семь страстей в плену, семь зверей во тьме, семь на семь веков царить тишине. Но придёт человек, соберёт их всех, и погибнет мир, и начнётся железный век».

Тесная комнатка растворилась в рубиновом сиянии: открытая шкатулка исторгала тени, бешено кружащие под безумный вальс. Старик, а точнее, тот, кто притворялся стариком, гигантский, кроваво-алый, хохотал, запрокидывая рогатую голову:

- Да начнётся железный век!

Глава 1

Торжество Кружинского.

Кружинский бежал через косые переулки, где над дорогой протянуты верёвки с пятнистым бельём. Из окна серого от времени двухэтажного дома на него чуть не вылили таз мыльной воды, он отскочил и споткнулся о чёрную кудлатую собаку. Её вой смешался с визгом баб и однообразным матом дворника. Троицкий мост вынырнул из тумана, подставляя горбатую спину, как верный слуга. Сколько часов прошло? На улице уже стемнело, жёлтые глаза фонарей не разгоняли сумерки, а лишь слепили прохожих.

Бездумно Алексей шагал вперёд и понял, ноги привели его к Пикалову мосту, необычайно пустынному. Не мелькали прохожие, не слышался смех дам, ветер улёгся послушно у воды, мягко гладя зеркало канала. Тишина давила подушкой, исчезла даже навязчивая мелодия. На миг мужчине показалось, что он оглох, но скрип разводного механизма далеко разносился в неподвижном воздухе. Что-то дикое, яростное, поднималось из глубины его души, ворочалось, как зверь, и Алексей подавленный, уничтоженный заплакал впервые с тех пор, как ему исполнилось пять. Он кричал в безразличное ватное небо, стучал по перилам и рвал рубашку. Ужас минувших месяцев, засевший в крови, костях, сознании, выходил наружу.

- Помоги, помоги, пожалуйста, помоги! – твердил он, как и утром, не понимая, кого и о чём просит.

– Я отрекусь! – клятва слетела сама. – Обещаю! Возьми, что хочешь, только помоги!

Монеты, полученные от старика-антиквара, полетели в маслянисто-тёмную воду.

В памяти Кружинский отмотал, как на кинопроекторе, семь месяцев ада, вновь и вновь пытаясь понять, как это началось.

Весело и пьяно сияли фонари проспекта. Снег, мягко сияющий, казался тёплым и слезами тёк по пылающим щекам. В ушах ещё стояли восторженные аплодисменты, а перед глазами Алексея маячила фигура неизвестной дамы в шляпе с пером, а её безумный шёпот-крик: «Божествен! божествен!» стал бальзамом для потрёпанного чувства собственного достоинства. Наконец-то его, провинциала, выскочку, оценили столичные снобы. Успех, подлинный, осязаемый пришёл к нему, пьянил, почти как шампанское, остро царапающее нёбо, кружил голову, не хуже чем кокаин, делая мир хрустально-зыбким, фантастическим. Холод ласково пробирался за воротник. Алексей немного протрезвел, запахнул полы чёрного пальто и оглянулся: огни Литейного проспекта остались позади, в темноватом переулке стояли весёлые дома, обитательницы которых были ему хорошо знакомы. Вот и сейчас снежинки окружили высокую стройную фигуру в полупрозрачном платье из белой кисеи:

- Куда спешишь, красавчик? Может, согреешь девушку?

Алексей рассмеялся:

- В другой раз, Марица, прибереги для меня самые горячие поцелуи!

Она улыбнулась, широко, почти искренне, не пряча клыков, длинных, кошачьих, не человеческих. Снег, как диковинная алмазная шаль, лежал, не тая, на совершенных плечах. О таких, что лишь притворяются людьми, ему тоже рассказал Фифа, однокашник, устроившийся в столицк и помогающий провинциалу прорваться:

-Милый, - вещал он. – Все хотят кушать. Зазеваешься – съедят тебя. Так что держи ухо востро!

- Как же меня съедят, Фифа? - недоумевал Алексей.

- А вот так, - он широко открыл влажный рот. – Ам! И нет больше Лёшиньки. Но ты, главное, не бойся, для них страх, как мёд. Оставайся на равных – не тронут.

Тогда Кружинский лишь запомнил совет, а понял потом, впервые вглядевшись в чёрные зрачки Марицы, чувствуя, как скользят по горлу острые зубки, не раня, дразня. Ему нравились игры, балансирование на грани, и не только ему, раз существовали эти бордели, и девочки не скучали без гостей.

Алексей бежал, поскальзываясь на обледенелом тротуаре. Пробило одиннадцать, а его ждали в «Шёлковом маке» - почти не заметном с улицы ресторанчике, где собирались самые знаменитые актёры и писатели Петербурга. Именно там проходили обычно заседания тайного общества «Весёлый покойник», куда Алексея недавно приняли. Он получил звание неофита и особый знак – серебряную булавку для галстука, приглядевшись к которой, можно было увидеть непристойно обнявшиеся тела Пана и пастушки. «Покойники» грешили, широко, с размахом и удалью, как в последний раз. Их было семеро. Каждый выбрал себе любимый порок и поддавался ему особенно охотно. Кружинского привёл и представил товарищам Александр Летнин, начинающий поэт, стройный юноша с тёмными ласковыми глазами и высоким лбом философа. Его ходатайство было коротким и афористичным:

- Наша семёрка, господа, балансирует на грани, так не пора ли её упрочить, превратив в восьмёрку, да уложить на бочок, чтоб сделать праздник вечным?

И тут же выдал экспромт:

Было их

Семь,

Ровно семь.

Не знали проблем

Совсем.

Но лишь

Станет их

Восемь,

Сами

Всего

Попросят!

Под аплодисменты Кружинского усадили за стол, напоили вином. Это случилось ровно неделю назад, сегодня – восьмой день, его день.

Кряжистый и бородатый, похожий на старообрядца Всеволод Машин, которого прозвали Сократом за вечное студенчество на философском факультете, куда он поступал и отчислялся не менее десяти раз, объяснял:

- Внимай отрок, внимай и запоминай. Семь – число священное, устойчивое, оно символизирует порядок, изобилие, счастие. На месопотамских жертвенниках изображалось по семь женских грудей как знак изобилия, египетская Богиня Исида носила корону о семи зубцах, как символ мудрости, и даже Яхве сотворил мир за шесть дней, седьмой назначив днём отдыха. Ты же становишься восьмым, внося разлад и хаос в привычное устройство вещей. Но кто говорит, что хаос есть зло? Восемь – знак бесконечности, замкнувшейся самой на себе. Это путь познания и развития, это бытие, выходящее за грань осознанного и познаваемого. Ты станешь восьмым, чтоб вознестись над нами, следуя по привычному пути. Речь, вначале ясная и возвышенная сбилась в хмельное бормотание – Сократ любил выпить, считая чревоугодие истинным счастьем.

У двери Алексея ждали. Бледный от недоедания и усталости мальчишка-китайчонок поклонился и провёл его узким лабиринтом коридора. «Покойники» шумели, визжали девицы в неглиже, низкие лакированные столики были заставлены полупустыми бутылками шампанского, блюдами с индейкой, молочным поросёнком, малосольными огурчиками. В центре высилась квадратная бутыль мутного стекла. Спирт заменил традиционную водку. Оранжевые апельсины раскатились по полу, как ёлочные шары, бросаясь под ноги шатающимся гостям. Сам хозяин притона, низенький, коричневый и морщинистый, как мандрагор, китаец, прозванный Цанем за смешной цокающий выговор, наблюдал за гостями.

- Цань, он немой? Какой миленький парнишечка! Почему же ты не ешь, пуся? – капризно спрашивала темноволосая красавица, пощипывая пергаментную щёку слуги-китайчонка.

- Конечно не твоя, госпоза, она моя. Кароши цлуга, поцлушный. Ницего не пьёц. Не есц. Она це мёрцвый, - китаец улыбнулся и развёл руками.

Девица расхохоталась, на запрокинутой шее сверкнули фальшивые бриллианты.

Сократ, обгладывавший ножку индейки, поперхнулся:

- Да что ты врёшь, брат! Он же ходит! – и схватил мальчишку за тонкую ручку-веточку, тут же дёрнувшись. Кожа китайчонка была ледяной на ощупь, зеленоватой и липкой.

- Цань не врёц! – возмутился хозяин, выпроваживая испуганного слугу пинком. – Он платиц долг за родицелей. Мне его продали, а он помер, - некарашо, работац надо! Как заплатиц, отпуцу.

На сморщенном личике расцвела улыбка:

- Не болтаец, не воруец, не гуляец – отлицный китаец!

Среди ночи все, подхваченные безумным водоворотом, выскочили полураздетые на улицу, где-то палили из пистолета, чёрное небо рвали невысокие огни фейерверков. Гологрудая рыжая девица рыдала, размазывая по щекам потёкшую тушь, и лезла целоваться, оставляя кроваво-алые следы помады.

Потом вернулись в духоту подвальчика, снова пили, пытались разбудить Сократа, вольготно раскинувшегося на диванчике, лили в его раскрытую пасть водку, в уши вставили скрученные фунтиком салфетки – он не реагировал.

Алексей, шатаясь, кое-как выбрался на воздух, уставился бессмысленно на тусклые звёзды. Медленно-медленно в голове прояснело, возвращаться туда, вниз, не хотелось. Он обтёр лицо снегом и побрёл домой, держась за шершавые стены.

Наступил новый 1914 год.

Глава 2

Пропасть у ног.

Алексей открыл глаза и некоторое время лежал, следя за танцем теней на потолке. Заскрипели половицы, будто кто-то невидимый вошёл в комнату. Страх, липкий, внезапный накрыл юношу, сердце его заколотилось, а спина взмокла от пота. Он приподнялся на локте, уставившись в сверкающие зелёные глаза. Клубок тьмы навалился на него, мешая дышать, царапая острыми когтями грудь. Чернота лезла в рот, вбивая обратно родившийся то ли стон, то ли крик. Уже почти теряя сознание, он взмолился, «Господи! Господи!», стало немного свободнее дышать, ком жути сполз с горла на грудь, леденя сердце. Кто-то хрипло заухал голосом Силантьева:

- К худу, к худу, к худу!

И морок исчез. Кружинский мгновенно провалился в сон.

Его разбудило урчание в животе и яркое незимнее солнце, щекотавшее лоб – шторы остались подняты. Ни следа похмельной тяжести не осталось в голове, даже ночные страхи отодвинулись куда-то далеко, на самый краешек сознания. У мальчишки-разносчика купил «Ведомости», усмехнулся, увидев число: второе января. «А лих я спать!» - подумалось ему.

В приличномттрактире он заказал обильный завтрак, за кофе он газету. «Новогодние торжества», «Благотворительные ёлки для сирот», неизменная реклама средств для роста волос, мировые новости: «Кайзер посетит Росскую империю». Заметив броское «Смерть в кабаке», Кружинский скорее закрыл хронику происшествий – ещё с детства он боялся и не любил плохих новостей, слишком живо представляя горе, обрушившееся на незнакомых людей.

Улица встретила его лёгким морозцем и хрустящим снегом, который редко встретишь в городе. Он шёл куда-то, не зная куда, наслаждаясь свободой и бездельем. Медленно наступали синие сумерки, сгущались в подворотнях тени. Откуда она вылезла? Старушонка в чёрном вдовьем платке, согнутая чуть не до земли, узловатая палка глухо стучала, отбивая неровный ритм шаркающих шагов:

- Подай, милок, в часть праздничка? – тонкий, даже детский, голосок разрезал тишину вечера.

Алексей уже пробежал вперёд, но остановился, судорожно шаря по карманам. Как на зло, не попадалось даже самой мелкой монеты, а лезть за червонцем, расстёгивать пальто и выпускать драгоценное тепло не хотелось. Он сунул нищенке газету и усмехнулся:

- Извини, бабуля, в карманах ничего нет. Вот тебе листок почитаешь или хоть на растопку пустишь.

За скрипом снега Алексей не расслышал и не обратил внимания на ответ:

- На нет и суда нет, внучек, - прошелестело будто отовсюду. Чёрная фигура растворилась, оставив на снегу газету. Ветер подхватил её, закружил и бросил под фонарём, теребя один лист: «Арестован хозяин китайского ресторана. В его заведении в ночь на первое января умер один из гостей».

Алексей задумчиво брёл, не замечая ни прохожих, ни дома; перед его мысленным взором кружил Пьеро, бесконечные белые рукава вились по ветру, черные глаза печально и требовательно искали его взгляд, чёрные губы что-то шептали. Наконец, ему удалось разобрать:

В остро-звёздной ночной тишине,

В ледяном и снежном безмолвии,

Помолись, помолись обо мне,

И прости моё пустословие.

«Конечно, маска Пьеро! Как я сразу не додумался? Для выступления нужен оригинальный костюм. Кто как не печальный клоун подойдёт для этого?Он замер, невидяще уставившись на кресты Казанского собора. Когда холод стал остро покусывать щёки и лоб, Алексей очнулся от фантасмагорических мечтаний. Ему не терпелось хоть с кем-то поделиться идеей. Здесь, почти на Невском, жил ещё один товарищ, князь Никита Ланской, его пьесы даже ставились на театральных подмостках. У него в просторной и богатой квартире часто собирались «покойники» на стихийные заседания общества.

На этот раз темна была огромная прихожая, пустовала каморка Миколы, звероватого на вид мужика, который ходил ещё в дядьках молодого князя, с ним и приехал в Петербург. Слуга оставался объектом неизменных шуток молодёжи за постоянное молчание и поразительной густоты растительность, покрывающую его лицо, руки, даже пальцы.

Алексей сам повесил пальто и прошёл вперёд. Комната оказалась полна, но давящее молчание царило в ней. Даже сияние электрических ламп казалось тусклым, а лица в искусственном свете отливали больной желтизной. Накрытый стол поражал неопрятностью: пустые бутылки, тарелки с остывшей снедью громоздились на нём, в центре блюда с жарким дымилась, чадя, брошенная сигара.

- И ты знаешь? – хозяин вперил в Кружинского мутные, налитые кровью глаза.

- Знаю? Что? Добрый вечер, господа!

Мажорный тон, взятый Алексеем, разбился о кислые ухмылки.

Он обежал взглядом собравшихся: Вот Летнин раскинулся в высоком кресле; Силантьев вцепился толстыми пальцами в тёмную бутылку и пьёт прямо из горла коньяк; князь Никита неестественно выпрямился на кушетке, около него замер Георгий Касьянов, восходящая звезда новомодного кинематографа; его вечный соперник перед дамами, морской офицер Илья Рокотов, высокий, статный, демонически красивый, картинно оперся на каминную полку, будто демонстрируя себя.

- Сократ умер, - уронил, почти не разжимая губ, князь.

Алексей рассмеялся, но оборвал себя. Он внезапно осознал, что сказанное не шутка и речь идёт отнюдь не о древнем греке.

- Ты же был в «Шёлковом маке»? – подхватил Силантьев.

- Я ведь ушёл ещё затемно, мне сделалось дурно, - Кружинский понял, что оправдывается и замолк.

Кривые улыбки – зеркальные отражения предыдущих – были ему ответом.

- Да мы тоже ушли, милейший, как вы выразились, чуть раньше, - насмешливо протянул Касьянов, - а вот господин Машин остался. Точнее, то, что от него осталась, сиречь бренная оболочка.

- И китайца арестовали, - растерянно добавил Летнин. – Хотя странно, его за что?

Рокотов хмыкнул:

- Опомнитесь, господа! Мы с вами не благотворительный бал посещали при богоугодном заведении, а притон. И пока мы тут упражняемся в логических построениях, Цань не молчит. Мастера сыскные дознаватели хлеб свой зарабатывают, потом и кровью. И это не фигура речи! – он презрительно обвёл товарищей взглядом и принялся разглядывать начищенные сапоги.

- Но почему, почему, почему так? – Касьянов вскочил и забегал по комнате. – Ведь было так хорошо! – Голос дрожал от подступивших слёз.

Стало ясно, актёр на грани истерики.

Неуместный, на первый взгляд, ухающий смех Силантьева немного разрядил обстановку. Все зашевелились, стряхивая оцепенение.

- Не мельтеши, парень. Это господину офицеру везде мерещатся мундиры, а мы люди гражданские, живём пока. Никто к нам не ломится и обыски не устраивает.

Будто в насмешку прозвенел дверной колокольчик. Все испуганно переглянулись.

- Кто там? Мы никого не ждём! – Князь поднялся и замер в нерешительности.

- Да, - вспомнил Кружинский, - передняя пустая, куда делся Микола?

- Чёрт возьми! Верно! Как некстати я отпустил его, - пробормотал Ланской. – Что будем делать, господа?

- Такого попробуй не отпусти в полнолуние – с потрохами порвёт, - Силантьев тоже поднялся. – Пошли, князюшка, посмотрим, кого нелёгкая принесла.

За ними к входной двери потянулись все – сидеть на месте оказалось невозможно. От какого-то злого возбуждения закипала кровь, и вставали дыбом волоски на руках.

В распахнутую дверь ворвался поток ледяного воздуха, замельтешили снежинки. Мальчишка-китайчонок, казавшийся ещё худее и меньше, чем в новогоднюю ночь замер на пороге, спрятавшись за тёмную коробку в половину своего роста.

- Чего тебе, малый? – Никита шагнул вперёд.

- Эта цебе, господина, - синие ссохшиеся губы посланца почти не шевелились, вместо голоса звучал едва слышный хрип.

- Что здесь? Кто тебя прислал? – вопросы посыпались со всех сторон.

- Цократа прицлала. Привет передавала.

Он поставил ношу под ноги растерявшемуся Ланскому, развернулся и побрёл в ночь, сутулясь и шаркая. Несмотря на холод, в воздухе висел сладковатый запах тлена.

Каждый кричал, стараясь перебить другого. Споря, они ввалились в тепло гостиной. Со стола смели остатки ужина, водрузив в центр загадочный ящик.

- Это розыгрыш, чей-то глупый розыгрыш! – надрывался Касьянов. – Весьма и весьма жестокий! А где Майков, господа?

Мужчины озирались, словно и впрямь желая найти пухлого и томного Фифу, теребящего фирменный красный галстук где-нибудь в тёмном углу. Но тщетны оказались старания. Насмешливого сибарита никто не видел с памятной ночи. Да и то, долго ли он там пробыл?

Наконец, любопытство возобладало. Силантьев, кряхтя, снял крышку, разорвал обёрточную бумагу и водрузил на крышку стола лакированную шкатулку на гнутых звериных лапах.

- Ого! Да она старинная, - присвистнул Ланской. – Попробуем открыть!

Он вертел ларец в руках, нажимал на узоры, но тщетно. Откинувшись на палец примерно, крышка замерла и не двигалась.

- Смотрите, на донце какое-то колечко, - прищурился Летнин и протянул руку.

Пока он поворачивал ключ, все замерли.

Мелодия, ядовитая, как лондонский смог, оглушила Кружинского. Ему захотелось бежать вон из комнаты, зажав уши. Звуки, причиняющие физическую боль, вливались в душу, мучая, переворачивая всё. Сидевший напротив хозяин побледнел, будто увидел призрака, покачнулся и упал, кровь из рассеченной брови брызнула на узорный деревянный бок музыкальной шкатулки.

- Воды, воды князю!

Ланского уложили на диван, развязали тугой узел галстука. Скоро он очнулся, бледный, как покойник, с чёрными безумными глазами, но в ответ на расспросы лишь качал головой. Только когда Силантьев вновь потянулся завести механизм, в ужасе замахал руками.

- А мне понравилось. И мелодия приятная, лёгкая, вальс что ли? – обиженный анархист принялся фальшиво насвистывать, откинувшись на стуле.

Алексей нахмурился: то, что слышалось ему, не было музыкой, скорее, так стонут души в аду. И он был уверен, князь понял то же самое.

Рокотов забарабанил пальцами по столу:

- Господа, как думаете, в чём смысл такой странной посылки? И кто мог столь жестоко подшутить над нашим товарищем?

Касьянов вскинул бровь:

- А что тут думать? Погиб один из нас, все члены кружка здесь, кроме одного. Нет Фифы. Значит, его проделки. Мелочный и злобный, только он на такое способен.

Алексей обиделся за однокашника:

- Не судите по себе, милейший! Ефим – честный человек. Он не способен на подлость, тем более не станет шутить со смертью. Я сам сейчас же еду к нему и привезу сюда!

Летнин тоже поднялся:

- Едем вместе? Господа, вас устроит такое решение?

«Покойники», одобрительно зашумели. Ланской, про которого, признаться, забыли, одобрительно кивнул:

- И правда, поезжайте, друзья. Все поезжайте. Прошу прощения, но я хочу остаться один – мне нездоровится.

Князь, известный приступами чёрной меланхолии и переменчивым нравом, почти грубо вытолкал гостей. Они расходились недоумевающие и растерянные.

- Поедем? – Летнин подхватил Алексея. – Извозчик!

Лихач на чалой лошади домчал их до Выборгской стороны, где жил Фифа. Круглая луна, похожая на рыбий глаз, заливала город серебристым призрачным светом, ветер стих, но мороз окреп и кусал ледяными иглами нос и щёки.

Окна в квартире их товарища оказались тёмными, а на стук никто не ответил. В молчании друзья разъехались. Странная тоска навалилась на них, та, которую не утопить в вине, не прогнать шутками.

День, столь радостный в начале, окончился бессонной ночью. Кружинский так и не сомкнул глаз. Ему мешало лунное око, хитро щурившееся сквозь узоры на стекле. Где-то на грани сна и яви дрожала мелодия, рождая чудовищный резонанс.

Глава 3

Удар исподтишка.

Ударили самые настоящие русские морозы: газеты писали о бедняках, погибших на чердаках доходных домов. Алексей почти не выходил из квартиры, полностью сосредоточенный на подготовке нового номера – образ Пьеро увлёк его: костюм, музыка, освещение, танец – он продумал всё, воплощая в жизнь сокровенные мечты. Кружинский осунулся и побледнел, зачастую забывая обедать. Неизменным был лишь пузатый бочонок из немецкой аптеки на углу. Одна понюшка белого невесомого порошка – и сознание прояснялось, даря кристальную ясность мысли, энергию, лёгкость. Он забросил заседания «Весёлого покойника», тем более, веселья там осталось мало.

Незаметно пролетел январь, наступил самый короткий месяц года. Накануне премьерного спектакля Кружинский решил пройтись до дома пешком. Потеплело, падал лёгкий снег, а ветер казался почти весенним. Войдя к себе и не зажигая света, он понял, что не один в комнате:

- Кто здесь? – голос предательски дрогнул.

В серебристом квадрате буквально из тьмы и света соткалась чёрно-белая фигура. Она приближалась, хотя шагов не было слышно.

- Кто здесь? – Алексей почти кричал. От ужаса задрожали ноги, а в затылке закололо.

Печальный Пьеро медленно кивал, сложив на груди руки. Длинные рукава покачивались, подметая пол. Музыка, зловещая, траурная, поднималась, как поднимает голову кобра, прежде чем напасть.

- Слушай, слушай мелодию беды, - прошелестел призрак.

Ртутные слёзы полились из густо зачернённых глаз.

- Это ты? – Кружинский невольно перешёл на шёпот.

Нечто знакомое мелькнуло в повороте головы, интонациях, но мешковатый костюм и грим мешали, путали.

- Это ты. Это можешь только ты.

Лунный свет застыл, превращаясь в узкий серебряный клинок, чёрно-белая фигура легко вскочила на него, раскинув для равновесия руки, побрела куда-то ввысь, к равнодушным и холодным звёздам.

Шея затекла и ныла. Алексей открыл глаза. Всё тело ломило от неудобной позы – он заснул одетый, сидя за столом. О ночном призраке думать ему не хотелось. Звонили колокола – полдень, пора собираться в театр.

Уже на сцене, ровно тогда, когда поднимается занавес и воздух в зале чуть дрожит, разделяя мир актёра и мир зрителя, Кружинский, чьё зрение неестественно обострилось после приёма кокаина, увидел, как в замедленной съёмке, открывающуюся дверь. Он узнал опоздавшего гостя – Летнин подошёл почти к самой сцене и остался стоять, спрятавшись за портьерами. Выступление промелькнуло, как сон. Аплодисменты, восторги зрителей потеряли всякую значимость. Важными стали лишь серьёзные глаза поэта, жадно ловящие каждое движение Алексея.

Он точно знал, кто его ждёт в гримёрке, хотя проскользнуть из зала в недра театра почти невозможно. Поэтому когда скрипнула дверь, Кружинский задал вопрос первым:

- Кто?

Александр медленно кивнул, признавая правоту и так же медленно и веско проронил:

- Ланской. Вчера утром он застрелился у себя на квартире.

Кружинского словно пронзила молния узнавания! Под личиной Пьеро ему явился князь Никита, уже покойный.

Проглотив колючий ком, застрявший в горле, он нашёл силы спросить:

- Почему?

Летнин сел на продавленный узкий диванчик, передёрнул плечами – в гримёрке было почти по-уличному холодно.

- Толком никому ничего не известно. Мы давно не собирались вместе после того вечера, - он откашлялся. – По слухам, его отец разорился, пустившись в сомнительные коммерческие операции, а Никита играл и не смог выплатить долг.

Оба молчали. Тишина густая, почти осязаемая, давила на плечи.

- Князь был меланхоликом, - Летнин покачал головой. – Часто хандрил. Он не появлялся в обществе, сидел, запершись у себя, никого не принимал.

- А шкатулка? – вопрос сорвался с губ буквально против воли.

- Шкатулка? О чём ты? Ах, та самая шутка? Не знаю, право, где она. Но причём здесь это? И Фифа пропал, – невпопад добавил Летнин.

Кружинский вздохнул:

- А ведь князюшка приходил ко мне попрощаться. Вчера вечером. Он говорил о музыке, всё началось с неё.

Летнин ошарашено молчал. Алексей вскочил:

- Нужно узнать, где она. Поедем на квартиру Никиты – хоть кто-нибудь там будет!

Толпа заполонила Литейный, в весёлой суматохе немного отлегло от сердца. Свежий ветер разогнал тоску.

- Пройдёмся? – улыбнулся Летнин?

- Здесь недалеко, - кивнул Алексей.

Дверь в дом Ланского была приоткрыла, люди входили и выходили. Из высоких окон лился свет, пахло ладаном. Где-то громко и отчаянно рыдала женщина. Микола, чёрный от горя, дикоглазый, провёл их в комнату. Чадили свечи, отбрасывая извивающиеся, как змеи, тени. Около гроба теснились родственники, дьячок бормотал молитвы. Музыкальной шкатулки нигде не было видно.

Они попытались допросить верного дядьку, но тот лишь махнул лапой с неестественно длинными ногтями. Изо рта его вырывалось рычание, не похоже на человеческую речь.

- Что с Миколой? – Алексей потянул товарища, спеша уйти подальше.

- Посмотри, какая луна. Бедняга едва терпит. А в доме столько чужих.

В ответ на недоумевающий взгляд поэт покачал головой:

- Вер это. Знаешь, полузвери – полулюди. Оборотень, по-нашему. Никита однажды проболтался, его прадед-немец, приехал в Россию вместе с Петром, а слугу привёз с собой. Верного слугу, по-звериному верного. Такого, что не задумываясь убьёт за хозяина. И ещё он говорил: Ланские не умирают своей смертью – когда приходит время, их обращают в волков, они живут вторую жизнь, только в облике зверя.

Алексей улыбнулся, но гримаса быстро сползла с лица. Будто наяву он увидел глаза Миколы: зелёные, прозрачно-злые, прорезанные узким вертикальным зрачком. Волчьи глаза.

Попрощавшись, они разошлись в разные стороны, договорившись поспрашивать знакомых о необычной музыкальной шкатулке.

Алексей практически не получал писем. Пухлый белый конверт, врученный квартирной хозяйкой, заставил его вздрогнуть от зловещего предчувствия. Послание пришло из дома скорби.

Прочитав его, Кружинский побрёл в кабак и напился там до беспамятства, пытаясь смыть водкой слова, навеки застывшие перед мысленным взором. Вечер расплывался и дрожал. Музыкой звучали хриплые пьяные крики, женский визг, драка – что дальше?

Утро в полицейском участке выдалось хмурое, безрадостное, его отпустили под залог – чудом сохранившийся за подкладкой жилета червонец. Не заезжая к себе, не меняя белья, Алексей отправился на квартиру Летнина на Васильевский остров.

Александр молча проводил гостя, налил кружку кофе. Жадно глотая чёрную, обжигающую, как смола, и такую же густую жидкость, Кружинский протянул письмо:

- Читай. Вслух.

Летнин послушно забормотал:

- Здравствуй, Алёшинька. Пишу к тебе, отчётливо понимая, что, если ты читаешь эти строки, я уже оказался в том месте, где ни презрение твоё, ни ненависть меня не заденут и не оскорбят, поэтому могу говорить совершенно откровенно, за что прошу прощения, заранее, хотя и не смею на него надеяться.

Примешь ли ты исповедь грешника? (А я грешен!). Надеюсь, хотя бы поймёшь во имя той детской и наивной дружбы, что связывала гимназистов Алёшу Кружинского и Фиму Майкова.

Он глубоко вздохнул:

- Тоже?

- Читай! – почти грубо приказал Алексей.

Слёзы, детские, непрошенные, стояли в его глазах.

- Сейчас, перед лицом неотвратимой расплаты за содеянное я спокоен, но это спокойствие уже сродни смерти. Я чувствую её ледяное и липкое касание, смрад окружает меня. Мне жутко и тяжело, не хочу умирать, но умираю, заживо сгнивая. Тело, так верно служившее, подвело меня в этот раз. Я смотрю на голую грудь, живот, вижу белую звёздчатую сыпь и представляю, как копошатся внутри черви, как грызут кости и мясо жирные кладбищенские крысы. Пока живой, слышу стук молотка по крышке гроба, задыхаюсь от клаустрофобии. Пора признаться. У меня сифилис. И что бы ни врали врачи, это неизлечимо и необратимо.

Мне стыдно писать, но желание уничтожить, стереть с лица земли своего погубителя пересилило доводы рассудка. Китаец невольно выручил меня, когда рассказал о ящике, который испокон веков хранила его семья. Он и сам толком не мог объяснить, что там, лепеча о семи змеях, крови, железе и огне. Семь – решающий символ. Цань передал мне ничем не примечательную коробку, оказавшуюся музыкальной шкатулкой, а я приготовил последний дар моему совратителю.

Я долго не мог решиться, лишь после вердикта врача укрепился и нашёл силы: в последний день старого года передам проклятый дар ему, Сократу, а сам лягу в лазарет. Несвободный в жизни, хотя бы смерть могу позвать тогда, когда захочу.

Пора заканчивать, я измарал немало листов. Сестра милосердия отправит тебе конверт на третий день после похорон. Не прошу: помолись. Прошу: пойми!

Прощай, Алёшинька.

И оба мужчины надолго замолчали.

- Значит, так, - Летнин нахмурился. – Кто бы мог знать? Фифа, конечно, но Сократ …

Он пожал плечами.

- А я, дурак, не понял, откуда эти ужимки, постоянное кокетство, - Кружинский обхватил голову руками и застонал.

- Полно, Алексей, уже ничего не изменить. Они мертвы. Шкатулка с проклятием – попахивает старинным готическим романом, не находишь?

Смех, даже хохот обуял Алексея. Он задыхался, слёзы выступили на глазах, а щёки покраснели.

Поэт разозлился:

- Позволь узнать, что послужило причиной столь буйного веселья?

Кружинский вытер глаза и похлопал приятеля по плечу:

- Прости! Ты с серьёзнейшей миной повествуешь легенды о немецких баронах и их звероподобных слугах, мы вместе ходили к малышке Марице и её подругам, в «Маке» прислуживал мёртвый мальчишка, но не веришь в проклятую шкатулку. Разве не забавно?

Летнин обезоруживающе улыбнулся:

- Действительно, забавно. Но те, о ком ты говоришь, хотя бы внешне похожи на людей: двигаются, мыслят, их можно понять, а значит, принять, как рассуждал покойный Фифа. А здесь вещь, наделённая злой волей – не верю! Хочу, но не могу поверить. Нам нужно найти шкатулку.

Буквально через пару недель шкатулка нашлась сама.

Глава 4

Ангел во плоти.

Март захватил гранитное детище Петра, принеся с собой пронзительный влажный ветер с залива, сырость и тревожные сны. Нева проснулась, вспухла, пали ледяные оковы, вода текла чёрная, злая, как запёкшаяся кровь.

Георгий Касьянов возник, как феникс из пепла, в квартире Кружинского, принеся с собой запах хорошего одеколона, сигар и богатства.

- Ну, что, старина, пишешь? – он вальяжно раскинулся в кресле, обивка которого на фоне дорогого английского костюма казалась ещё более потёртой. А я, представь, совсем недавно из Москвы. Толстой снимает новую картину, а мне досталась роль ни много ни мало ангела! Хорош я в белой тоге, с крыльями, а? – Георгий потянулся, как кот, стянувший миску сметаны.

- Хорош, - не глядя, повторил эхом Алексей.

- Приходи сегодня вечером, я собираю небольшой междусобойчик. Все наши приглашены, вспомним, как мы кутили! – он легко поднялся и стряхнул волосок с чесучового рукава.

- Постараюсь, если найду время, - сквозь зубы пробормотал Кружинский, провожая гостя.

Идти никуда не хотелось. Хотелось писать, но идеи, рождённые белыми кристаллами, оставались гениальными ровно до того времени, как их переносили на бумагу.

«Бред! Это бред, а я бездарен. Успех приснился в кокаиновом угаре, не было оваций, восторгов. Наша публика тупа и равнодушна, любит лишь пустых и блестящих не личностей, личинок, наподобие господина киноактёра! А простые труженики – пыль и прах под носками лакированных штиблет», - бессвязный поток мыслей прервал стук в дверь. На пороге застыл, подслеповато щурясь, Летнин:

- Алексей, ну и тьма египетская у тебя! И душно, давай откроем окно! Недолго и в обморок упасть!

Он раскрыл тяжёлые портьеры, впуская свежий весенний воздух в затхлую комнату.

- Георгий заезжал?

- Да, представь себе, сидел точно на том же месте точно в такой же позе, как сейчас ты.

Товарищи обменялись понимающими ухмылками.

- Да, он теперь птица высокого полёта, чем бессовестно кичится. Поедем, посмотрим, что за представление даёт король экрана?

- Едем. Всё равно не пишется, в голову лезет какая-то чертовщина.

- Вот и развеешься! – улыбнулся Александр.

Извозчик долго и тряско вёз их в сгущающихся синих сумерках, квартира Георгия располагалась на Васильевском неподалёку от Академического сада.

Звуки расстроенного фортепиано, дикий женский хохот, мужские голоса неслись из раскрытого и ярко освещённого окна. Приглашённый старичок-тапер терзал инструмент, почти насмерть замученный. Несколько пар танцевали, нетрезво покачиваясь и прижимаясь теснее, чем указывали приличия. Стол в углу комнатами был заставлен бутылками французского шампанского, оплывшая гора икры грелась на серебряном гнутом блюде, а сам хозяин без жилета в съехавшем на бок галстуке что-то вещал гостям, размахивая руками.

- Вот так он прищурился, - Касьянов состроил гримасу и стал похож на страдающего китайца. - Окинул меня взглядом с головы до ног, и изрёк: «Кто же, господа, готов сыграть ангела господня»? Вся труппа замерла, не в силах пошевелиться. Только Ванька Мозжухин уже открыл, было, рот, да и закрыл – кишка тонка! И я сказал себе: «Жорж, это твой шанс! Не смей его упустить», и шагнул вперёд, шаркнув ножкой, как гимназист перед директором.

- И вам дали роль? – какая-то экзальтированная пожилая девушка в лисьей горжетке восторженно запрокинула голову, сверкая поддельными бриллиантами на морщинистой шее.

- Конечно, Аннет, а кому ещё? – и он замер, картинно сложив руки на груди.

Кружинский пил, не пьянея, слушал хвастовство хозяина и отчаянно, до зевоты, скучал. Летнин тихо посмеивался, сочиняя едкие эпиграммы:

Если птица мелкого чина – синица,

То и неча, с ними возиться.

Не журавль – не взлетит,

Лишь тихонечко бздит.

В самом разгаре веселья Касьянов, шатаясь, залез на стул и постучал ножом о хрустальный бокал. Все обернулись, не переставая, впрочем, пить и есть.

- Господа, господа, минуточку внимания! Смотрите, какую редкость преподнёс мне таинственный поклонник. Это одна из первых музыкальных шкатулок в истории, сами китайские императоры династии Мин заказали её у индийского мастера, по легенде тот выменял жизнь единственного сына на секрет механической музыки…

Ложь становилась всё более изощрённой, Жорж вдохновлялся и черпал силы в собственных фантазиях, но Алексей не слушал его. Слуга принёс и водрузил перед собравшимися тот самый ларец, исчерченный причудливой вязью, который впервые увидели у несчастного Никиты Ланского. Синий камень в центре крышки сиял, будто вбирая электрический свет, рождая пляшущие тени. Лишь боль отрезвила – это Летнин в беспамятстве сжал его руку.

Они переглянулись и чуть не бегом покинули квартиру Касьянова. Не сговариваясь, они направились в сторону Университетской набережной. По фиолетовому небу плыли рваные облака, остро и равнодушно смотрели звёзды. Тонкий серп луны изогнулся прописной «С».

- Знаешь, в детстве нянюшка учила меня: если к месяцу подставить палец и получится «Р», значит, он только родился. А если нет, то скоро умрёт. Так я выучил – «с» - «смерть», - Александр остановился, запрокинув голову.

Ветер налетел от воды, пронзая насквозь.

- Пошли, здесь холодно, - Алексея мучил один вопрос, но он не в силах был найти решение.

- Как же шкатулка попала к Касьянову? – он не заметил, что произнёс это вслух.

- Двоедушник украл её из зависти, и подкинул потом ради шутки, - потусторонний голос, идущий отовсюду, оглушил друзей. Они замерли перед каменными громадами сфинксов, почти упершись в гранитные постаменты.

Лица египетских гигантов, зловещие в мёртвом свете фонарей, оставались неподвижными, жили лишь глаза, светясь зелёным фосфором.

- Ты задал вопрос и получил ответ, человек. Теперь ты должен заплатить нам.

Летнин судорожно вывернул карманы и бросил между чудовищами пригоршню монет. Серебряный дождь застучал по граниту мостовой.

- Плата принята, поэт. Можешь задать вопрос, - вынесли равнодушный вердикт сфинксы.

- Саша, не спеши, - Кружинский схватил товарища за плечи и легонько потряс. – Я слышал легенды, но никогда не пробовал беседовать с ними. Само провиденье посылает нам шанс!

- Мы ждём, человече, время уходит.

Летнин зажмурился и выдохнул:

- Что вообще происходит с нами?

В ответ изваяния захохотали:

Когда падёт колосс на глиняных ногах,

Копьём сражённый,

Что сотни рук оправили в полёт,

Когда кровавая зайдёт звезда,

Даруя новым детям новый свет,

Когда лик бога отвернётся,

И молитвы останутся напрасны,

Из времени пучины вынырнет она,

И семь зверей с ней явятся,

Чьи имена известны, но забыты.

Ей жизнь людская силу даст

И возведёт на царство крови и железа

Зверя…

Оглушённые, мужчины замерли, держась за руки, как влюблённые. Ужас, первобытный, неуправляемый, сковал их. Слова пророчества клеймом отпечатались в сознании.

- Двоедушник? – наконец, Летнин разомкнул уста.

- Несчастный, одержимый демоном. Кто-то, в ком сплелись две души: неуправляемый, страшный.

Хором они продолжили:

- Силантьев!

Оба, и Летнин, и Кружинский, жили, точнее, существовали, как на грани, боясь наступающего дня.

Известия принёс Летнин, номер «Ведомостей», ещё пахнущий краской, сухо зашелестел:

- Читай!

Это был некролог, посвящённый молодому и талантливому Жоржу Касьянову, скончавшемуся в самом расцвете лет от скоротечного воспаления лёгких.

Кружинский, не моргая, смотрел в одну точку:

- Он четвёртый «покойник» метафорический, ставший покойником настоящим.

- Он пустомеля и хвастун. Во время съёмок голышом нырнул в Неву, купался там, изображая героя, а потом поехал кутить. Стоит ли удивляться пневмонии?

- А ты сегодня зол, Саша. Я не любил Касьянова, но его смерть – звено в цепочке трагических случайностей. Он жертва обстоятельств.

- И собственной глупости, точнее, тщеславия, - подытожил Летнин. – Сейчас важнее Силантьев, он хранит ответы на вопросы.

- А ты уверен, что наш революционно настроенный товарищ жив?

Летнин поджал губы:

- Уверен. Интуиция никогда меня не подводит. Мы бы так или иначе узнали о его смерти.

В этот раз интуиция, как настоящая дама, решила поиграть с наивным юношей.

Глава 5

Огненный крест.

Около церкви Покрова Пресвятой Богородицы собралась толпа: на площади перед церковными дверями на коленях, босой, прямо в мокром снегу каялся огромный человек, густо обросший чёрным жёстким волосом.

Кружинский, недовольный препятствием, остановился, всмотрелся и, охнув, протолкался в первый ряд. Окровавленное распухшее лицо показалось знакомым – это был Микола.

- Каюсь, каюсь, люди добрые, грешен был, но раскаялся, - монотонно выл он. Голова Миколы болталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы.

- Огласи свой грех, сын мой! – потребовал священник, кропя пространство.

- Я убивец, убивец, убивец! – Крик сверлил низкое серое небо.

Толпа замерла, боясь выдохнуть.

- В то полнолуние поймал и растерзал человека, его кровь на моих руках, её не смыть, не стереть. Красное, всё красное, прости меня, милостивый Господь! Он вор, вор он, вор! У князя Никиты вытащил шкатулку, а я это видел, но не мог ничего сделать. Он плохой человек, у него два лица, не зверь, как я, а кто-то страшный, злой, злой, злой! Я подкараулил его в прошлое полнолуние и разорвал, зверь не мог терпеть, вырвался на свободу, горячая, влажная, солёная кровь течёт, как железные реки!

Микола забился в припадке, затылок его глухо стучал о брусчатку, а ноги дёргались, будто в диковинном танце. На миг Кружинскому послышался скрип механизма музыкальной шкатулки и отзвук той самой мелодии. Он понял, Силантьева нет на этом свете, но испытывал не жалость, а страх. Кто следующий?

Александр, растерянный, бледный, пришёл к нему сам. Апрель баловал теплом, молодая клейкая зелень распускалась, обещая близкое лето.

- Представляешь, сегодня совершенно случайно встретил Рокотова, оказывается, их корабль только вернулся с зимней вахты. Мы разговорились на удивление по-дружески, кажется, он был рад увидеться. Илья осунулся, подурнел, очень жаловался на здоровье, сослуживцев, команду, мечтал уйти в отставку и переехать родную в деревню. Ты знал, что на его попечении старуха-мать и две малолетние сестры? А ещё он вручил мне это. Просил подержать у себя, пока не найдёт подходящей квартиры.

Ледяная игла ныла в сердце Кружинского, он точно знал, что за предмет, закутанный в цветастую шаль, держит его товарищ.

Алексей сжал кулаки, застонал сквозь зубы:

- Зачем, Саша, зачем? Ты же разумный человек, ты видел, что сталось с остальными, а теперь сам берёшь эту дрянь, тащишь к себе! А знаешь, давай сожжём её? Или утопим в канале? – он судорожно вцепился в предплечье Летнина.

- Пусти, сумасшедший! Что на тебя нашло? Это всего лишь расписной деревянный ящик. Посмотри, какой необычный узор, какая тонкая резьба. Зачем уничтожать произведение искусства?

- Глупец! Ты играешь с силами, которые сметут тебя, как пушинку, раздавят всмятку. Вспомни пророчество сфинксов.

Летнин обидно усмехнулся:

- Сфинксы? Опомнись, брат! Мы были пьяны, расстроены, мало ли что может показаться.

Алексей на секунду потерял дар речи, но быстро опомнился:

- Саша, что ты говоришь?

- И правда, что с тобой говорить? Не мечите бисер перед свиньями? Прощай, Алексей! Рад был знакомству! – громко хлопнула дверь.

Больше Кружинский не видел друга живым. Уже в мае он подслушал в трактире на Троицкой разговор двух морских офицеров. Обсуждали они, как старший лейтенант с «Царицы Александры», напившись балтийского чаю, в беспамятстве запорол трёх матросов за то, что неправильно отдавали честь, а потом был зарезан озверевшей командой. Громкое дело замять не удалось, капитана ждал трибунал, а виновных в расправе матросов – каторга. На «Царице Александре» служил любимец женщин, Илья Рокотов. В тот же вечер, кружась, как загнанный, Алексей набрёл на лавочку и договорился со старикашкой-торговцем. Похороны Саши стали последней каплей.

Сейчас, стоя на Пикаловом мосту, он молился или бредил, умоляя неведомое помочь, обещая всё, лишь бы спастись от гибели. И его услышали: бледно-сиреневая молния расколола небо, стеной рухнул ливень, скрывший затаившийся город.

Уже утром второго августа 1914 года как пожар разнеслась новость: началась германская кампания. Первый добровольческий медицинский поезд уносил медбрата Алёшу Кружинского на смертные поля. Он не боялся гибели, улыбаясь оскаленному черепу в ответ, но чёрное крыло смерти миновало его. Он сдержал клятву, забросил театр и отказался от кокаина, проживая жизнь скромного фельдшера, героя войны. Водоворот революции вынес его к берегам Франции, где след потерялся. Семь зверей – семь грехов семьдесят лет терзали многострадальную Россию.