Когда мёртвые возвращаются

Глава 1

В Лонджине все знали: старик Пелл возвращает мёртвых. Трое уже вернулись домой через его дверь.

Серра умерла от горячки зимой, когда вода в канавах вставала белым льдом, а дым из труб низко стлался над полями. Муж принёс её к Пеллу, завернув в конскую попону. Через три дня и три ночи она вошла в собственную кухню — худая, как высохший камышовый стебель, — и рассердилась, что суп успел убежать.

Младший сын Тавина утонул в мельничном пруду. Он вернулся сухой, с растерянным лицом, и позвал мать прежде, чем кто-нибудь осмелился к нему прикоснуться.

Старая соседка вернулась весной, когда сыновья уже поделили её дом и начали ругаться из-за печи. Она села на крыльцо, посмотрела им прямо в глаза и сказала, что они оба — воры.

Поэтому никто не остановил Хейла, когда в сумерках он пересёк последнее ячменное поле, неся дочь, завёрнутую в охотничий плащ. Люди только смотрели.

Деревня кончалась у низкой каменной стены, там, где ячмень уступал место камышам и осоке. На отшибе стоял дом старика Пелла: маленький, квадратный, с глиняными стенами цвета старой потемневшей кости и низкой крышей, словно пригнутой ветром.

У двери висел бронзовый колокол. Это был не церковный колокол. В него не звонили ни на свадьбу, ни при пожаре, ни при рождении. В него звонили тогда, когда горе становилось сильнее молитвы и требовало другого ответа.

Хейл слышал этот колокол семь раз в жизни. Сам он ещё ни разу его не касался. В четыре других раза дверь Пелла тоже открывалась, но назад через неё либо никто не возвращался, либо возвращался уже не тот, кого к нему принесли.

Мири была лёгкой как пёрышко. И это было хуже всего. Не мокрые волосы, прилипшие к запястью, не холодная щека, прижатая к складке рукава, не маленький посиневший рот, который он пытался согреть своим дыханием и не смог. Хуже всего была лёгкость. То, что ребёнок, ещё утром наполнявший дом шумом, теперь весил меньше его зимнего лука.

Алая нить всё ещё была завязана у него на запястье. Мири завязала её тем утром, перед тем как он ушёл проверять силки на болотах. Пальцы у неё путались в узле, но к делу она относилась серьёзно. Она всегда завязывала ему нить перед уходом, потому что, как она говорила, камыши голодные, а отцы глупые.

— Чтобы ты нашёл дом, — сказала она.

Тогда он рассмеялся. Он помнил этот смех. Теперь тот смех сидел в нём, как заноза.

Нить намокла, потемнела и прилипла к коже.

Позади него люди держались поодаль. Мужчины и женщины дошли за ним до последнего поля, но дальше не пошли. Они стояли среди сжатых рядов ячменя — в рабочих передниках, в грязных сапогах — и молчали, если не считать тех тихих звуков, которыми люди выдают попытку не заплакать вслух.

Матери Мири среди них не было. Хейл оставил Эдду дома, сидящей на полу. Обе ладони она прижала ко рту, словно крик всё ещё стоял у неё в горле и она удерживала его там, чтобы он не расколол дом. Эдда, которая однажды пристыдила мельника и заставила его вернуть украденную муку. Эдда, которая держала плечом кровельную балку, пока Хейл вбивал под неё подпорку. Теперь она сидела так, будто тело забыло, как держаться.

Когда Хейл поднял Мири, Эдда не остановила его. И не благословила. Только посмотрела сначала на нить у него на запястье, потом на завёрнутое тело дочери — и что-то дрогнуло в её лице.

Нален стоял у стены, положив руки на гриф походной лютни. Он пришёл в Лонджин три дня назад — с дорожными песнями, солёными шутками и новостями с восточного тракта. Ещё вчера Мири решила, что его лютня — узкое коричневое животное, и попыталась накормить её ячменём. Нален поклонился ей с важностью придворного музыканта и поблагодарил за угощение.

Теперь он не пел. Хейл был этому рад. Если бы Нален издал хоть один мягкий звук, Хейл мог бы его ударить.

Верёвка у колокола задубела от грязи и непогоды. Хейл переложил Мири на одну руку и потянулся к ней. Никто не сказал ему остановиться. Так Хейл понял, что они тоже этого хотят.

Колокол отозвался один раз — глухо, бронзовым гулом.

Дверь открылась прежде, чем звук угас.

Старик Пелл стоял на пороге босой. Он казался меньше, чем Хейл его помнил, хотя так всегда говорят о стариках. Тонкие белые пряди свисали вокруг лица, прорезанного годами и бессонницей. Сначала Пелл посмотрел на Хейла, потом на свёрток, потом на алую нить у него на запястье.

— Нет, — сказал старик Пелл.

Хейл ожидал страха. Ожидал жалости. Отказ ударил так резко, что на миг он не нашёл ответа.

— Пелл.

— Нет.

— Ты даже не посмотрел на неё.

— Мне не нужно смотреть.

Хейл сделал шаг вперёд. Старик Пелл не двинулся с места.

— Это было у болотного обрыва, — сказал Хейл.

Он сам удивился, как ровно прозвучал его голос.

— Она соскользнула. Сенн видел, как она упала. Мы вытащили её так быстро, как смогли. Прошло совсем немного времени.

Губы старика Пелла сжались.

— Сколько ей лет?

Хейл знал ответ. Конечно, знал. Он считал каждый месяц, пока она была совсем маленькой. Он делал зарубки на косяке, когда она училась стоять.

— Четыре будет в морозный месяц, — сказал он. — Почти.

— Почти — мало.

За спиной Хейла какая-то женщина издала раненый звук. Кто-то шикнул на неё.

Хейл крепче прижал Мири к себе.

— Ты вернул сына Тавина.

— Сыну Тавина было девять.

— Ты вернул Серру.

— Серре было тридцать два. Она была женой, матерью, соседкой, лгуньей, должницей, певуньей и занозой. Добрая половина деревни знала её по-настоящему.

— У Мири тоже есть облик.

— Для тебя.

— Для её матери. Для Сенна. Для детей, которые с ней играли.

Лицо старика Пелла не смягчилось. На миг Хейл возненавидел его именно за это.

— Я не тело возвращаю, Хейл. Тело — только дверь. Я зову того, кого мир ещё держит в памяти. У взрослого облик крепкий. У такого ребёнка он ещё не успел стать прочным. Маленькие дети — дым в чужих руках. Яркий, тёплый — но дым. Ты помнишь любовь. Её мать помнит страх. Другие дети помнят игры. Никто не знает, кем она была на самом деле.

— Она и была настоящей.

— Хейл.

Старик произнёс его имя мягко, и это было хуже отказа.

Хейл подошёл так близко, что Пеллу пришлось смотреть на него снизу вверх.

— Ты можешь это сделать.

— Я могу попытаться.

— Ты можешь.

— Я сказал: могу попытаться.

Руки Хейла начали дрожать. Он опустил Мири ниже, чтобы старик увидел её лицо. Плащ соскользнул с волос. У самого уха пристал речной ил. Одна рука выскользнула наружу — маленькая, раскрытая, с бледными пальцами.

Кто-то всхлипнул за его спиной.

Старик Пелл закрыл глаза.

— Не заставляй меня смотреть на неё, если не собираешься меня слушать, — сказал он.

— Я слушаю.

— Нет. Ты слышишь только то, что хочешь услышать.

Хейл хотел сказать, что он хороший охотник: читает сломанные травинки и следы в грязи, знает, когда потерянное уже не найти, а когда его ещё можно вернуть. Он уходил в зимние камыши за чужими сыновьями и приводил их живыми. Если у Мири был хоть один шанс, а у старика Пелла — дар, способный этот шанс дать, никакой старик не имел права стоять на пороге и говорить о дыме.

Вместо этого он сказал:

— Она завязала мне это.

Он поднял запястье.

Старик Пелл посмотрел на алую нить.

— Она сказала, чтобы я нашёл дом. — Хейл сглотнул. — Я нашёл её.

Теперь люди за его спиной совсем затихли.

— Она боялась глубокой воды, — сказал Хейл. — Ненавидела варёный лук. Прятала чёрные камни в Эддин ларь с мукой, потому что говорила, будто это спящие яйца. Называла меня Халвеном, когда чего-то хотела. Смеялась, когда взрослые шептались. Думала, что луна идёт за ней, а не просто висит в небе. Не могла уснуть, если дверь не оставалась приоткрытой на ширину большого пальца. Укусила племянника Тавина за то, что он назвал её маленькой, а потом плакала, потому что у него пошла кровь. Она не была дымом.

Глаза старика Пелла всё ещё были прикованы к нити.

— Она не была дымом, — повторил Хейл.

— Нет, — наконец сказал Пелл. — Не была.

Надежда вспыхнула в Хейле так резко, что больно стало где-то глубоко внутри.

— Но то, что ты мне дал, — сказал старик Пелл, — это не вся она. Это Мири, которую держишь ты. Так говорит любовь. Любовь слепа. Горе тоже. А вместе они могут заглушить то, что мне нужно услышать.

— Тогда вслушайся глубже.

Старик вдруг показался усталым. Не старым, не жестоким — просто усталым так, будто усталость вошла в кости и заперлась там.

— Ты думаешь, я раньше не пытался?

Хейл ничего не ответил.

— Был мальчик из Верхних Лугов, младше твоей Мири. Мать помнила только его смех, отец — только болезнь. Я позвал то, что они ещё держали в себе. Пришло не дитя.

Хейлу нечего было сказать.

За его спиной впервые заговорил Нален.

— Мастер Пелл, если есть хоть какой-то шанс…

Старик Пелл резко повернул к нему голову.

— А ты придержи свой бродяжий язык за зубами.

Нален побледнел и склонил голову.

Пелл снова посмотрел на Хейла.

— Песни страшнее плача. Запомни это.

Слова не имели для Хейла смысла. Ничто не имело смысла, кроме веса в его руках и двери перед ним.

— Пожалуйста, — сказал Хейл.

Получилось тише, чем он хотел. Он не умолял с детства. Не умолял, когда умер отец. Не умолял, когда сгорело северное поле. Не умолял, когда Эдда рожала две ночи, а повитуха не смотрела ему в глаза. Мольба всегда казалась ему словами, брошенными в колодец.

Теперь он сам бросил их туда.

— Пожалуйста, Пелл. Я буду должен тебе всё. Буду охотиться для тебя. Косить. Носить. Отдам дом, если хочешь. Забери у меня годы, если такова цена. Забери руки. Мне всё равно. Только открой дверь.

Старик Пелл вздрогнул, будто Хейл поднял нож.

— Не предлагай того, чего не понимаешь.

— Тогда скажи, что предложить.

— Предлагать нечего. Есть только то, что можно сделать, и то, чего делать нельзя.

— А это что?

Старик Пелл не ответил.

Сумерки сгустились. В деревне за их спинами зажглась первая лампа, потом другая. Камыши за домом шептались на вечернем ветру. Хейл чувствовал запах речного ила в волосах Мири. Он подумал о том, как вернётся к Эдде с тем же свёртком. Как положит Мири на стол. Как алая нить высохнет у него на запястье, а его дочь всё равно не будет дышать.

— Я не могу нести её обратно, — сказал он.

Челюсть старика Пелла дёрнулась.

— Это не причина.

— Это единственная причина, которая у меня есть.

Долгое мгновение никто из них не двигался.

Потом старик Пелл отступил в сторону.

По толпе прокатилось что-то похожее на вздох — но это не была радость. И облегчением это тоже не было. Так звучат люди, когда огонь загорается у сухой соломенной крыши: они успевают обрадоваться свету, прежде чем вспомнят, что делает огонь.

Хейл вошёл в дом.

Внутри было теплее, чем должно было быть. Передняя комната почти пустовала: скамья, стол и полки со сложенными белыми тканями. На стенах не было ни оберегов, ни расписных знаков, ни святых ликов, ни костей.

Хейл был здесь однажды мальчиком, когда умер его дядя, и помнил, как разочаровался тогда: всё выглядело слишком обыкновенно. Теперь эта обыкновенность пугала.

В глубине стояла вторая дверь — узкая и чёрная, с железной щеколдой, отполированной частыми прикосновениями. Старик Пелл указал на стол.

— Положи её туда.

Хейл положил.

Пустые руки сразу стали бесполезными.

Старик двигался быстро и деловито. Он откинул плащ, коснулся горла Мири, приподнял одно веко, проверил пальцы, зубы, мокрый подол платья. Он не бормотал. Не молился. Только один раз остановился над второй алой нитью, всё ещё завязанной на запястье Мири, и лицо его изменилось так мало, что Хейл не понял, в чём именно.

— Сними это, — сказал Пелл.

— Нет.

— Хейл.

— Нет.

Старик Пелл посмотрел на него и коротко кивнул.

— Тогда свою тоже оставь. Если всё пойдёт дурно, помни: ты сам попросил сохранить эту нить.

Хейл не понял. И не спросил.

Пелл подошёл к полке и взял чистую простыню.

— Ты будешь ждать снаружи.

— Я останусь.

— Ты будешь ждать снаружи.

— Она моя дочь.

— А это моя работа.

В голосе звякнула сталь.

Хейл шагнул между Пеллом и задней дверью.

— Я не оставлю её одну.

— Она уже вне твоей досягаемости.

Кулак Хейла сжался раньше, чем он понял, что рука двинулась. Старик Пелл заметил это, но не отступил.

— Ты охотник, — сказал Пелл. — Так слушай, как охотник. Если кто-то дышит тебе в ухо, когда ты выпускаешь стрелу, стрела уйдёт не туда. Если кто-то хватает тебя за запястье, когда ты ставишь силок, силок не поймает дичь. То, что я сейчас делаю, сложнее стрелы и силка. Если ты будешь стоять рядом и расплёскивать своё горе, ты поможешь не ей, а тому, что отвечает на горе.

— А что ещё может ответить?

Старик Пелл посмотрел на чёрную дверь.

— То, что ищет форму. То, что хочет войти в наш мир и готово надеть чужое лицо.

Комната словно сжалась вокруг них.

Снаружи донёсся низкий, выжидающий гул голосов. Кто-то начал плакать. Кто-то другой произнёс имя Мири.

Старик Пелл взял простыню и накрыл Мири до подбородка.

— Слушай меня, — сказал он. — Если она вернётся, ты не бросишься к ней. Ты дашь мне заговорить первым. Дашь мне спросить. Дашь мне узнать её, прежде чем обнимешь. Понимаешь?

Хейл кивнул.

— Скажи.

— Я дам тебе заговорить первым.

— Если я скажу, что это не она, ты мне поверишь.

Во рту у Хейла пересохло.

— Скажи.

Слова не шли. Глаза старика Пелла стали жёсткими.

— Тогда неси её домой.

Хейл посмотрел на лицо Мири, на грязь у её уха, на нить вокруг маленького запястья.

— Если ты скажешь, что это не она, — с трудом произнёс он, — я тебе поверю.

Старик Пелл ещё мгновение смотрел на него, потом отвернулся.

Он открыл чёрную дверь.

Хейл увидел совсем немного. Чёрный отполированный камень. Низкий свет лампы. Тёмный круглый провал в полу — не большой, не величественный, просто такой глубокий, что свет в нём исчезал. Из-за двери пахнуло горькой полынью, горячей глиной и ещё чем-то терпким, непонятным.

Старик Пелл поднял Мири со стола с неожиданной нежностью.

Хейл едва не остановил его.

Пелл задержался в дверях, не оборачиваясь.

— Молись, если молишься, — сказал он. — Молчи, если нет. А если кто-нибудь запоёт — выбей ему зубы.

Он унёс Мири внутрь и закрыл дверь.

Щеколда легла на место.

Хейл стоял в передней комнате старика Пелла с пустыми руками и слушал, как за стенами дышит деревня.

— Наружу, Хейл.

Голос старика Пелла донёсся из-за чёрной двери глухо, будто из-под земли.

Хейл не двинулся.

Некоторое время он стоял с раскрытыми ладонями, чувствуя пустоту, которую Мири оставила в его руках. Передняя комната не давала утешения. Сложенные ткани на полках были слишком чистыми. Стол — слишком голым. Чёрная дверь забрала его дочь и снова стала просто деревом.

— Хейл, — позвал старик Пелл.

Теперь в голосе появилась боль.

Хейл повернулся и вышел.

Во дворе люди расступились перед ним. Никто к нему не прикоснулся. Это могло быть милосердие, трусость или и то и другое.

Он стоял под колоколом, с алой нитью, туго стянутой на запястье, и смотрел на закрытый дом, пока глиняные стены не потеряли цвет в темноте.

Кто-то принёс лампы. Кто-то другой — табурет. Хейл не обратил внимания.

Первый час прошёл в шёпоте. Люди говорили, потому что тишина слишком напоминала ожидание у постели больного, а постели больше не было. Не было мокрого ребёнка, не было работы для рук. Они говорили о дровах, лампах, погоде, болотном обрыве, о том, как земля размякла после трёх дней дождя.

Потом, понемногу, начали говорить о Мири.

— Милая была девочка, — сказала соседка.

Хейл посмотрел на неё.

На прошлой неделе она кричала на Мири за то, что та бросала жуков в её ведро с молоком.

— Милая, — поспешно подхватила другая женщина. — Всегда улыбалась.

И это тоже было неправдой. Мири чаще хмурилась, чем улыбалась. Когда она думала, у неё появлялась твёрдая маленькая складка между бровями, а думала она часто — обычно о грязи, замках, верёвках и о том, что будет, если положить вещь туда, где ей быть не положено.

— Тихий ребёнок, — сказал старый Тавин.

Хейл чуть не рассмеялся.

Однажды Мири полполя шла за телегой Тавина и спрашивала, почему колёса круглые, пока старик не пригрозил продать её канавным лягушкам.

— Она храбро держалась у воды, — сказал кто-то.

— Нет, — сказал Хейл.

Двор сразу стих.

Он не обернулся. Он смотрел на дверь старика Пелла.

— У воды она не была храброй, — сказал он. — Она боялась воды.

Глава 2

Никто не ответил. И именно это пугало Хейла сильнее всего. Они уже превращали её в другого ребёнка — мягче, проще, удобнее для скорби; такого, которого легче оплакивать и легче хвалить.

Они не хотели зла, и Хейл это знал. Большинство людей и правда не хочет зла.

Нален стоял у низкой стены, лютня всё ещё висела за спиной. Он не ушёл, хотя Хейл уже дважды ловил себя на желании, чтобы тот исчез. В свете лампы лицо барда казалось пустым: в нём оставались только дорожная пыль, испуг и вина человека, который ничем не может помочь.

Через некоторое время Нален сказал:

— Есть старая песня. Её поют в восточных деревнях.

Хейл повернул голову. Нален чуть приподнял обе руки, не касаясь лютни.

— Я не буду её петь.

— Хорошо.

— Просто… там есть строки. Их говорят, когда ребёнок теряется у воды. Чтобы те, кто ищет, продолжали идти.

— Нет.

Нален сжал губы и так осторожно кивнул, будто боялся потревожить Хейла одним движением.

Хейл не хотел, чтобы Мири уже сейчас становилась строкой.

Ночь сгущалась. Камыши за двором шептались и стукались сухими метёлками. Где-то заскулила собака, но её тут же уняли.

Нален первым поднял голову.

Хейл заметил это раньше, чем сам услышал звук.

За чёрной дверью что-то шевельнулось.

Теперь головы подняли уже все.

Это был всего лишь скрежет — низкий и короткий. Потом снова ничего.

Хейл понял, что успел сделать три шага к дому. Он остановился прежде, чем кто-нибудь успел его остановить.

Старик Пелл велел ждать.

Старик Пелл велел поверить ему.

Алая нить высохла у Хейла на запястье и стала жёсткой, как маленькая рана.

Из дома донёсся звук, будто воду осторожно лили в чашу.

Какая-то женщина начала молиться себе под нос. Негромко. Ни к кому не обращаясь. Слова сливались: имя, матерь, милость.

— Тихо, — сказал Хейл.

Она замолчала.

Женщина испуганно кивнула. Хейл не хотел быть жестоким. Но если Пелл мог слышать чужую память сквозь стены, значит, каждое слово здесь было опасно.

Прошло ещё немного времени.

Мири терпеть не могла варёный лук. Хейл вдруг вспомнил это с такой силой, что у него ослабли колени. Она зажимала нос ещё до того, как миска доходила до стола. Эдда говорила ей, что голодным не до мнений, а Мири отвечала, что у самого лука слишком много мнений.

Он пытался удержать это воспоминание — не дать ему сдвинуться, не дать чужим словам его испортить.

Но чужие слова уже просочились внутрь.

Милая девочка. Всегда улыбалась. Тихий ребёнок.

Он начал бояться, что старик Пелл тоже услышит их. Не ушами. Как-то иначе. Сквозь стены, сквозь желание, сквозь всю мягкую ложь, которую люди рассказывают о мёртвых.

Изнутри донёсся удар.

На этот раз никто не молился.

Удар повторился.

Хейл шагнул к дому. Нален поймал его за рукав — не чтобы удержать, только напомнить, что Пелл велел ждать, — и сразу отпустил, когда Хейл взглянул на него.

— Не надо, — прошептал бард.

Хейл едва не ударил его — и сам испугался, как легко это могло случиться.

Потом чёрная дверь в доме Пелла хлопнула так сильно, что наружная дверь содрогнулась в раме. Колокол звякнул сам собой — тонко и надломленно. Огни ламп дрогнули.

Потом закричал старик Пелл.

Крик длился недолго. От этого стало только хуже: он оборвался так, будто его перерезали.

Хейл ударил плечом в переднюю дверь. Засов выдержал. Он ударил ещё раз. И ещё. Ему на помощь бросились мужчины: Тавин и ещё двое. Старое дерево треснуло от второго удара, а от третьего дверь распахнулась внутрь.

Из дома хлынул жар.

Не жар огня — жар тела, жар дыхания.

Передняя комната была тусклой и полной терпкого полынного запаха, который Хейл почувствовал раньше; теперь к нему примешивался запах крови. Чёрная дверь была распахнута настежь. Хейл пересёк комнату в три шага.

Заднюю комнату освещала слабая масляная лампа. Над чёрным провалом клубился пар. На полу валялись перевёрнутая полка и разбросанные белые ткани. Старик Пелл стоял на коленях.

Хейл увидел слишком много и не сразу понял, на что смотрит.

Белые волосы старика падали ему на лицо. Кровь стекала по шее. Левую руку он прижимал к груди. Правая тянулась к дальнему углу, пальцы скрючились, словно он всё ещё пытался что-то удержать.

Мири там не было.

Первой мыслью было невозможное: Мири встала. Второй — что Пелл сказал правду. Хейл не успел выбрать между ними.

— Мири, — сказал Хейл.

Старик Пелл издал звук. Хейл опустился рядом с ним.

— Где она?

Глаза старика закатились, прежде чем он ответил. Это был уже не тот взгляд, что на пороге. Что-то в них провалилось глубоко и вернулось оттуда разорванным.

— Не… — выдохнул Пелл.

Хейл схватил его за плечо.

— Где моя дочь?

Кровавая рука старика Пелла вцепилась Хейлу в запястье.

— Не Мири.

Эти слова ударили сильнее, чем сломанная дверь.

Какая-то часть Хейла всё равно хотела не поверить. Она была старше разума и сильнее стыда.

За спиной Хейла мужчины толпились у порога и не входили. Никто не хотел переступить порог задней комнаты. Их страх давил Хейлу в спину, как стена.

— Что оттуда вышло? — спросил Хейл.

Старик Пелл сглотнул. На его губах выступила кровь.

— Я открыл тело для неё, — выдохнул Пелл. — Но её облик не удержался. Пустоту заняло другое.

Он судорожно вдохнул.

— Оно пришло в детском облике.

Хейл не понял слов, но понял достаточно, чтобы испугаться.

— Куда оно ушло?

Пальцы старика Пелла сжались с неожиданной силой.

— Слушай.

— Я слушаю.

— Нет. — Дыхание Пелла сорвалось. — Слушай, как охотник.

Хейл наклонился ближе.

Рот старика несколько раз беззвучно шевельнулся, прежде чем он сумел заговорить.

— Не пойте песен о нём.

Пелл закашлялся. На губах у него появилась свежая кровь.

— Не давайте ему имени, — выдохнул он. — Имя держит крепче костей. Песня живёт дольше крови.

Хейл уставился на него.

— Что это значит?

Глаза старика Пелла соскользнули мимо Хейла — к разбитой передней двери, к двору, где деревня ждала с лампами и раскрытыми ртами.

— Сожги тело, пока оно ещё в её облике… — прошептал Пелл.

Потом его рука раскрылась.

На миг Хейл подумал, что старик умер. Но Пелл втянул ещё один вдох — тонкий, влажный — и вытолкнул последнее слово:

— Беги.

Снаружи кто-то рассмеялся.

Это был детский смех.

Высокий, запыхавшийся, счастливый.

Звук заставил Хейла вздрогнуть.

Он поднялся и повернулся.

В дверях никто не двигался. Лица у людей обмякли, побелели. Один мужчина пятился, забыв, что держит нож. Какая-то мать, не отрывая глаз от двора, шарила рукой за спиной, пока не нащупала плечо сына. В толпе дико раскачивалась лампа: люди отступали от чего-то, чего Хейл ещё не видел.

Потом он увидел.

Маленькая фигура стояла под колоколом. Ростом с Мири. Без плаща, без простыни. Мокрые волосы свисали на лицо. Тонкие руки висели вдоль тела. На запястье темнела алая нить.

Не тот холодный ребёнок, которого Хейл принёс через дверь.

Что-то тёплое, неправильно живое приняло её облик и забрало её нить.

На одно невозможное мгновение Хейл поверил. Не разум — что-то ниже, старше, беспомощнее. Сердце рванулось раньше мысли. Руки сами поднялись; рот раскрылся, пытаясь произнести её имя.

Существо под колоколом наклонило голову. Не как Мири. На лице появилась странная улыбка. Не улыбка Мири. И вовсе не детская.

Кто-то за спиной Хейла охнул. Существо посмотрело на него и почти Мириным голосом прошептало:

— Халвен.

Хейл не мог дышать.

С пола донёсся слабый звук старика Пелла. Не слово — предупреждение: беги.

Существо снова рассмеялось и прыгнуло вверх. Ни один человек не мог так двигаться.

Одной рукой оно ударило по колоколу — не затем, чтобы позвать, а чтобы все взгляды метнулись к бронзе. Колокол протяжно загудел. Огни ламп дрогнули. Люди закричали.

Маленькое тело изогнулось, упало во двор и понеслось на четвереньках между Тавином и другим мужчиной, прежде чем кто-либо понял, что произошло. Мужчины опомнились слишком поздно. Пробегая мимо, существо укусило Тавина за руку. Тавин закричал. Кровь брызнула на глиняную стену.

Маленькая фигура метнулась, проскользнула между юбками и сапогами и исчезла за кругом света.

Несколько вдохов вся деревня слушала, как затихают шорохи в камышах.

Потом все заговорили разом — выкрикивали первое, что ещё могло удержать их на ногах.

— Где мой мальчик?

— Дети! Все дети по домам!

— Свет сюда! Свет!

— Это была она?

— Не говори так.

— У него было лицо Мири.

— Оно его укусило.

— Вы видели нить?

— Боги, сохраните нас.

Хейл вышел во двор.

Внутри у него стало странно тихо — как бывает в воздухе перед грозой; так тихо, что он не сразу понял, как дрожат у него руки.

Тавин лежал на земле, прижимая к себе раненую руку. Два пальца висели неестественно. Нален застыл у стены; губы его беззвучно шевелились, будто он считал слова, которых хотел бы никогда не знать.

Хейл взял ближайшую лампу из рук женщины. Та отдала её молча.

Он опустился на колено в грязь под колоколом. Там были следы. Сначала маленькие. Размером со ступни Мири. Потом, через три шага, они изменились. Пальцы вытянулись. Пятка сузилась. Отпечатки стали глубокими — никакой детский вес не мог бы так вдавить землю. На границе света следы уходили к камышам.

Хейл коснулся одного двумя пальцами.

Тёплая грязь. Свежая вода. Кровь.

Не Мири.

Он встал. В доме старик Пелл один раз кашлянул и затих. Хейл посмотрел на заросли камышей, потом на людей.

На миг Хейл посмотрел на распахнутую дверь. Там умирал человек, к гибели которого он сам привёл. Потом камыши снова шевельнулись, и выбора не осталось.

— Масло, — сказал он. — Сети. Копья. Луки. Крючья. Всех собак, которые возьмут след.

— И что потом? — спросил кто-то. — Если найдём?

Никто не произнёс «убить». Слово и так стояло между ними.

— Сожжём, — сказал Хейл.

Он почувствовал, как люди отпрянули. Почти каждый думал об одном: у него было лицо Мири.

Никто не двинулся.

Хейл повернулся к ним, и голос его прорезал двор, как охотничий рог:

— Сейчас.

Это сорвало их с места. Мужчины побежали к сараям. Женщины потащили детей обратно к домам. Кто-то отволок Тавина от двери. Кто-то другой начал рыдать, произнося имя Мири, и Хейл развернулся так резко, что звук оборвался.

— Не сейчас.

Двор снова стих.

Хейл поднял лампу. В зарослях камышей что-то маленькое и тёмное шевельнулось ровно настолько, чтобы его заметили. Потом исчезло.

Хейл ещё раз посмотрел на алую нить у себя на запястье.

Старик Пелл велел ему верить.

И Хейл поверил.

Хейл не позволил взять детей. Это был первый приказ, который он отдал, и первый, который едва не нарушили. Некоторые отцы спорили, не глядя ему в глаза: маленькое тело пролезет между камышами там, где взрослый мужчина не пройдёт. Соседский мальчишка, всё ещё белый после увиденного, сказал, что пойдёт со своим сенокосным крюком, если ему дадут лампу поярче.

Хейл посмотрел на дрожащие руки мальчика.

— Детей не брать.

Мальчишка покраснел — не от обиды, а от облегчения, которого сам стыдился.

На этот раз никто не спорил.

Деревня зашевелилась — словно люди только теперь поняли, что произошло, и страх наконец добрался до них. Сначала принесли лампы. Потом кувшины с маслом, тряпки, два лука, кабанью рогатину, угорьи крючья, жатвенные ножи, сети, силки и всех собак в Лонджине, которых удалось разбудить и вывести, не получив укуса.

Собакам двор сразу не понравился. Их подвели на верёвках, шерсть на загривках стояла дыбом; у порога дома старика Пелла они остановились и ближе не пошли. Одна жёлтая сука распласталась в грязи и обмочилась. Чёрный пёс оскалился на пустое место, пока хозяин не ударил его так, чтобы тот вспомнил: люди тоже опасны.

— Дайте мне Торна, — сказал Хейл.

Один из мужчин передал ему верёвку.

Торн был лучшим следовым псом Хейла: старым, с израненной мордой, с одним рваным ухом и с терпением, которого не хватало большинству людей. Он находил овец под дождём, раненых оленей среди камней и однажды — ребёнка в горячке, который заполз в прохладную канаву и заснул там.

Теперь Торн стоял молча и принюхивался.

Хейл опустился рядом с ним на одно колено и поставил лампу в грязь.

Торн понюхал след под колоколом. Долгая дрожь прошла по телу от плеч до хвоста; он попытался отвернуться.

Хейл взял его голову обеими руками.

— Стоять.

Пёс заскулил.

— Знаю.

Запах следа был неправильным. Не зверь и не ребёнок. В нём были тёплая кровь, речная вода и что-то горькое — тот самый терпкий полынный запах.

Торн снова опустил морду.

На этот раз выдержал.

Хейл выбрал четверых крепких сельчан с лампами и оружием — и Налена. Он понял, что это несправедливо, ещё до того, как бард успел моргнуть.

— Меня?

— Ты услышал звук раньше нас. Значит, услышишь и то, что другие пропустят.

— Я не охотник.

— Нет.

Нален сглотнул. На миг по его лицу прошла почти детская просьба: не надо. Потом он взял лампу.

Они перелезли через каменную стену.

След был слишком отчётливым. Отпечатки вели от двора старика Пелла к камышовой канаве — чёткие, как письмо. Сначала они были размером со ступни Мири: босые ноги, вдавленные в грязь. Через десять шагов левая нога начала волочиться. Ещё через двенадцать обе руки коснулись земли. Пальцы были слишком длинными.

Деревенские увидели это одновременно с Хейлом.

— Святые угодники, — прошептал кто-то.

Хейл не ответил.

Не след беглеца — след, оставленный для тех, кто пойдёт за ним.

Оно не убегало. Оно вело их.

Канава сужалась. Камыши задевали лица и постукивали по стеклу лампы. Позади Лонджин сжался до силуэтов крыш и дрожащих огней. Впереди след огибал чёрный омут, где Мири однажды пыталась поймать лунный свет в чашку.

Хейл не стал смотреть на омут.

Первую кровь они нашли у старой изгороди: яркий мазок на верхней жерди, слишком высоко для детской руки. Рядом — пять царапин и содранный мох. Здесь существо вскарабкалось наверх и ускользнуло. Каждая отметина была оставлена чётко, словно специально.

Дальше метки тянулись одна за другой: примятая трава, кровавая ладонь на столбе, борозды в золе, белая ткань на терновнике.

Оно оставляло след слишком щедро.

У овечьего загона они нашли пастуха живым. Он сидел в грязи, прижимая руки к лицу; между пальцами текла кровь. Одна овца лежала мёртвая у забора: живот был разорван, но мясо существо не тронуло.

— Оно перелезло через забор, — сказал пастух. — Сначала как ребёнок. Потом — тёмное. Низкое. На четвереньках, но не зверь.

— Говорило?

Пастух покачал головой. Потом сглотнул.

— Улыбнулось.

Хейл посмотрел на мёртвую овцу, на пастуха, на чёткие следы у забора.

Оно оставляло не только след.

Оно оставляло свидетелей.

— Отведите его домой, — сказал Хейл. — Дверь — на засов.

Так их стало меньше.

След шёл дальше — мимо загона, через переулок с золой и вниз к низкому мосту. Один раз, далеко впереди, они увидели маленькую бледную фигуру там, где лунный свет вяз в тумане. Мокрые волосы. Голые ноги. Одна рука поднята, будто машет.

Один из мужчин поднял лук, но не успел выстрелить. Фигура опустилась на четвереньки и исчезла в канаве.

Потом женщина закричала у низкого моста.

Хейл побежал.

Низкий мост перекинули через самый узкий рукав болотного протока: три плоских камня над бурой водой. Днём дети ходили по нему за ежевикой. После темноты это место не любил никто.

У начала моста стояла женщина, прижав оба кулака к щекам.

— Сенн, — повторяла она. — Сенн. Сенн.

Мальчик сидел посреди моста. Он был невредим. Это Хейл увидел первым. Второе было хуже: Сенн сидел слишком аккуратно — колени вместе, ладони плашмя на бёдрах, лицом к камышам, словно он слушал урок.

Мать рванулась к нему. Хейл поймал её за талию.

— Пусти.

— Подожди.

— Это мой сын.

— Знаю.

Она вырывалась так, будто он держал её под водой. Раз ударила его локтем в грудь, другой — в подбородок. Хейл стерпел. Один из мужчин подхватил её сзади и удержал. Хейл ступил на первый камень.

— Сенн.

Мальчик не ответил. Торн зарычал — не на Сенна, а на воду под мостом.

Хейл опустил лампу. Он увидел мокрые следы на камнях. Сначала маленькие босые ступни. Потом следы с длинными когтями. Потом две узкие отметины — будто там опирались руки, которых там не должно было быть.

Следы тянулись на расстоянии вытянутой руки от Сенна и уходили в камыши на другой стороне ручья.

— Сенн, — снова сказал Хейл.

Мальчик моргнул. Его глаза медленно повернулись к Хейлу, словно возвращались издалека.

— Оно знало моё имя, — сказал Сенн.

Мать издала звук.

— В каком облике?

Губы Сенна задрожали.

— Мири.

— Нет.

Мальчик вздрогнул.

— Оно приняло её облик, — тише сказал Хейл. — Это не одно и то же.

Сенн смотрел в камыши.

— Я сказал, что мне жаль.

— За что?

— Что отпустил.

У Хейла сжалась грудь. Сенн был с Мири у болотного обрыва. Он прибежал за помощью весь перемазанный грязью и не в силах выговорить ни слова. С тех пор при Хейле его никто не обвинял вслух, а значит, обвиняли там, где он не слышал.

— Оно сказало, что я всё сделал правильно, — прошептал Сенн. — Сказало, что я не смог спасти её.

— Это ложь, — сказал Хейл и сразу понял, что сказал слишком резко: мальчик сжался, будто его ударили.

Мальчик покачал головой.

— Оно сказало: ложь живёт дольше, если стоит рядом с правдой.

На мгновение был слышен только бег воды под камнем.

— Что ещё? — спросил Хейл.

Пальцы Сенна скрючились на коленях.

— Оно велело мне кое-что сказать.

— Скажи сейчас. Мне.

Тогда мальчик заплакал. Слёзы текли по щекам, но голос оставался тонким и осторожным — будто эти слова вложили в него заранее.

— Скажи, что я ушла смеясь, — прошептал Сенн, — или не говори ничего правдивого.

Хейл понял, зачем оно выбрало эти слова. Оно хотело подарить деревне лёгкую ложь: не девочку, которая боялась воды, а девочку, ушедшую смеясь. Ложь, которую взрослым будет легче повторять. Ложь, из которой однажды можно сделать песню.

И хуже всего — на одно усталое, постыдное мгновение Хейл сам захотел такой лжи.

Один из мужчин сделал знак от ночных тварей. Другой опустил лук.

Хейл протянул руку. Сенн помедлил, потом взял её. Когда Хейл вывел его с моста, ноги у мальчика едва не подломились. Мать подхватила его, прижала к себе так резко, что он охнул, и стала целовать в волосы, шептать молитвы и упрёки — всё разом, уже не различая, что из этого любовь, а что страх.

— Отведи его домой, — сказал Хейл уже тише. — И не дай ему повторять это. Даже шёпотом. Пусть лучше прикусит язык, чем отдаст этой твари ещё одно слово.

Он увидел ужас в её глазах и добавил:

— Я не его виню.

Она побелела, но кивнула.

Хейл повернулся к остальным и только теперь понял, кого не хватает.

— Где Нален?

Холод пробежал у него под рёбрами. Налена он взял сам.

Никто не ответил.

— Он был за мной, — сказал один из мужчин.

— Он был позади всех, — сказал другой.

Ответом это не было.

Торн снова шёл, не отрывая носа от земли, но теперь вёл не к дальним камышам. Он тянул обратно, вдоль левого берега, к старой дороге.

Хейл пошёл за ним.

Налена нашли у старой дороги. Он сидел, прислонившись спиной к пню старой ивы. Живой — но такой неподвижный, что это слово почти ничего не облегчало.

Сначала Хейл решил, что бард ранен. Потом Нален поднял голову, и в свете лампы на нём не было видно крови.

Увидев Хейла, Нален попытался улыбнуться и не смог. Губы дрожали, будто он удерживал во рту чужую мелодию.

Лютня лежала у него на коленях. Одна струна лопнула и свернулась на деке, как чёрный волос. Нален прижимал к ней ладонь, словно боялся, что та зазвучит сама.