Книжный дракон

Вальтер Моэрс

«Книжный дракон»

Роман из Замонии Хильдегунста фон Мифореза

Перевёл с замонийского и проиллюстрировал Вальтер Моэрс

Перевод надписи на иллюстрации:

В зловещих, тёмных, стылых топях,

Где старые книги рождают Орм,

Они качаются в мёртвых болотах,

И множится книжных червей сонм.

Где на каждый вопрос ответ найдётся,

Но своего не знает никто,

Там, говорят, тот демон вьётся,

Книжным Драконом зовут его.

Оянн Голго ван Фонтевег, «Ормово болото»

Миф и шесть классиков

— Просто расскажи, что с тобой было на самом деле! — предложил я. — Историю из твоей жизни.

— Историю из моей жизни? — Хильдегунст Второй озадаченно взглянул на меня. — Со мной ничего не происходило. Ноль. Я книжнец. Мы читаем. Мы спим и видим сны. У книжнецов не бывает захватывающей жизни.

— Да ладно тебе! — попытался я его подбодрить. — С каждым что-нибудь да случалось. Ты живёшь в катакомбах. Вы добываете алмазы. Вы ищете редкие книги. Вы шатаетесь и за пределами Кожаного грота. Подумай! С тобой же должно было случиться что-нибудь необычное. Какая-нибудь захватывающая ситуация. Опасные формы существования. Кровожадные книгоохотники. Прожорливые гарпиры. Гигантские насекомые с недобрыми намерениями. Хоть что-нибудь.

Хильдегунст Второй напряжённо задумался. Потом, похоже, что-то вспомнил.

— Ну… э-э… была одна история с Натавиелом.

— С Натавиелом?

— Да. С Ормовым Драконом. Или с Книжным Драконом. С Натавиелом, в общем. У него много имён. В общем, это было довольно… — Он запнулся.

— История о Книжном Драконе? — Я махнул рукой. — Нет, это не считается. Это всего лишь миф. Я уже не раз о нём слышал. Ты не выдуманную историю должен пересказывать, а то, что случилось с тобой самим.

— Это не выдумка. Это правдивая история.

Я навострил уши. — Правда? Ну, тогда рассказывай!

— Э-э… — протянул Хильдегунст Второй и сунул палец под нижнюю губу, как книжнецы любят делать, когда напряжённо думают. — Это было… Вообще-то всё началось с урока.

— У вас тут, внизу, тоже бывают уроки?

— Конечно. Старшие учат младших. А у вас там, наверху, разве не так?

— Есть. Хотя… я в основном брал частные уроки у своего литературного крёстного Данцелота фон Слоговерта. Он… — Я сам себя прервал. — Неважно. Продолжай.

— Ну да, — продолжил Хильдегунст Второй. — Вообще-то уроков у нас не так уж много. Только самое необходимое: письмо, чтение, счёт. И грамматика. Древние языки. Прикладное антиквароведение. Книгопечатание. Типографика. Ещё катакомбная мифология — это то, что вы, наверное, назвали бы уроками истории. Но катакомбная мифология — наука неточная. Ну, ты понимаешь: легенды. Сказки. Мифы. Истории у костра. И моя история начинается на уроке катакомбной мифологии. Учитель рассказывал нам миф о Натавиеле, Книжном Драконе.

— Значит, всё-таки миф.

Хильдегунст Второй недовольно посмотрел на меня. — Да-да… Но это только начало истории. Всё остальное со мной и вправду случилось.

— Прости. Давай, начинай!

— Спасибо. Итак, учитель рассказывал нам историю об огромном книжном черве, который обитает глубоко в Ормовом болоте. Там, где гниют по-настоящему старые, особенно ценные книги из катакомб.

Ормово болото. Я читал о нём в книге Колофониуса Дождесвета «Катакомбы Книгорода». Если не ошибаюсь, Дождесвет описывал и само это место как «мифическое» — вымышленный, романтически приукрашенный двойник реально существующей свалки Негорода, где по большей части сгнивали никчёмные книги. Эта свалка, я знал, существовала на самом деле, потому что я там бывал. Но Ормово болото казалось мне типичной байкой книгоохотников. Лихорадочной грёзой из тех, что посещают торговцев слоновой костью при мысли о кладбищах слонов. Выдумкой, порождённой неутолимой жадностью до всё более редких и дорогих книг. То, о чём упомянул Хильдегунст Второй, звучало как катакомбная версия до оскомины известной легенды о переполненной сокровищнице, где огромная куча всевозможных драгоценностей лежит в полном распоряжении ленивых и беззаконных субъектов. Я также помнил, что Ормово болото якобы было почти пересохшим ответвлением подземной реки Магмосс, состоявшим из сети рукавов и каналов. Что хотя бы давало псевдонаучное объяснение всем ормонасыщенным книгам, якобы громоздившимся там. Ведь Магмосс и в самом деле несёт с собой несметное множество гниющих книг и всякого прочего хлама. Я видел это собственными глазами во время прогулки с ужаской Инацеей Анацаци: она показала мне место, где Магмосс вырывается наружу посреди Книгорода.1

— Причём это сплошь книги, все до единой старше и ценнее всех фаворитов из Золотого списка, — продолжал тараторить Хильдегунст Второй. — Произведения писателей минувшей эпохи, когда все художники были пронизаны Ормом.

Ещё один миф: о той легендарной эпохе, когда все без исключения художники были исполнены Орма. О времени, когда на каждом углу стоял мейстерзингер, не только виртуозно владевший голосом и лютней, но и исполнявший тексты и композиции неземного качества. Когда каждая картина маслом была шедевром, каждое стихотворение — озарением, а каждый роман — откровением. Ностальгический миф «раньше всё было лучше», прямо-таки трогательный в своей наивной искренности. И, разумеется, книги всех писателей этой «златой эпохи» ныне либо считались пропавшими, либо скапливались в Ормовом болоте. Я кивнул. — Слышал об этом, — сказал я, снисходительно улыбнулся и удержался от ироничного замечания.

— Учитель рассказал нам, что Книжного Дракона звали Натавиелом. Но также — смотря по легенде — Еливатаном, Танавиелом, Левантиа или Илатеваном. И что с незапамятных времён он валяется в этом книжном болоте. Потому что именно этим, надо полагать, и занимаются легендарные драконы: лежат где-нибудь и валяются в грудах сокровищ, верно? Когда не едят девственниц. — Хильдегунст Второй усмехнулся.

— Да, понимаю! — ответил я. — Библиотека Орма на четырёх ногах. С головой и хвостом. Очень метафорично.

— Раньше у нас в Кожаном гроте даже были его изображения. — Хильдегунст Второй кивнул. — На мозаиках и коврах. До того как пришли книгоохотники и всё разрушили. Ты ведь ещё должен был их застать.

— Верно, — ответил я. — Смутно помню такие изображения. Настенные росписи и всё такое.

— Так вот, — продолжил маленький книжнец, — это непрестанное купание в пропитанной Ормом литературе со временем превратило Натавиела в самое умное существо катакомб — во всяком случае, так утверждали. Орм проник во все его поры, в кровеносную систему, в огромное сердце и наконец добрался до мозга, который в результате был совершенно, как бы сказать… проормлён, понимаешь?

— Проормлён?

— Именно. Сверхумный. Сверхвдохновлённый. До предела заряженный творческой энергией. Поцелованный всеми музами. Говорят, дракон изъяснялся готовыми к печати фразами. По первому требованию — даже рифмованными строками любого стихотворного размера. Считалось, что на все — действительно на все! — вопросы у него есть ответ. Исчерпывающий, окончательный и сформулированный столь безупречно, что его ответы можно было сразу высекать в камне. Без редакторской правки.

— Значит, оракул, — сказал я. — Тоже популярный мифологический сюжет. Когда же наконец начнётся настоящая история?

— Да подожди ты! Учитель потом объяснил нам, что дракон на самом деле — символ. Метафора, как ты верно заметил. Идеальный образ стремления к безграничному знанию — и древней мечты обрести это знание без усилий. Ведь Натавиелу не нужно было сначала мучительно читать и понимать книги, чтобы усвоить их содержание. Нет уж! Только не ему! Ему достаточно было целый день в них купаться. Или спать в них ночью. Валяться в них, как болотная свинья в грязи. Логично, что нам, юным книжнецам, это ужасно нравилось. Мечта ленивого школьника: пока другие надрываются и зубрят как идиоты, такой умный дракон просто валяется в куче старых томищ. И благодаря этому получает не только бесценный панцирь из книг Золотого списка. О нет! Он ещё и становится самым ормонасыщенным существом катакомб. Просто так. С ним легко было себя отождествить. На этом фоне меркла даже история о Короле Теней.

Я содрогнулся, потому что одно лишь упоминание Короля Теней пробудило во мне сильные чувства.

— Кроме того, — продолжил Хильдегунст Второй, — наш учитель подчёркивал, что Натавиел — чрезвычайно необычный дракон: добрый! То есть не какая-нибудь коварная меложрущая гигантская ящерица вроде тварей из большинства легенд, к которым нельзя поворачиваться спиной. А существо, способное к состраданию, миролюбивое и наделённое разумом, добродушное и доброе. Благодаря регулярным книжным ваннам всесторонне образованное в философии и литературе. Превосходно сведущее в юриспруденции, подкованное в науках, мудрое и справедливое, способное и к нравственным прозрениям, и к необходимым выводам. И так далее — словом, всё то, чего от гигантских ящериц обычно не ждут. Он совершенно не походил на своих сородичей. Порой в своих высказываниях он якобы бывал несколько туманен и загадочен. Но этого ведь и ждут от оракулов, верно? Оракул, говорящий прямо, был бы противоречием в терминах. В старину самые разные обитатели со всех концов катакомб якобы толпами совершали паломничество к Натавиелу, чтобы задать ему свои животрепещущие вопросы. Могущественные книжные князья, писатели, философы и учёные-книжники, говорят, молили его о совете: где нам спрятать наши книжные сокровища, Танавиел? Как обрести Орм, Еливатан? Как переводить с древнейшефлоринтийского языка, Илатеван? Кроме того, он якобы с точностью предсказывал ход военных конфликтов и всё такое. О землетрясениях и извержениях вулканов он, говорят, предупреждал с точностью до часа. Племенные распри он улаживал мудрыми решениями. Пограничные войны, тлевшие поколениями, он прекращал простейшими решениями. И так далее. Первоклассный дракон, словом! Натавиел. Еливатан. Танавиел, Левантиа или Илатеван — выбирай себе любимое имя! Мне больше всего нравится Натавиел. А напоследок учитель задал нам домашнее задание: придумать хороший вопрос для Книжного Дракона.

— На редкость оригинальная идея для учителя, — вставил я.

— Вот именно, — сказал Хильдегунст Второй и вздохнул. — И роковая. Потому что с этого всё и началось. Вопрос для Книжного Дракона заставил меня крепко задуматься. Когда урок закончился, я слонялся с несколькими другими учениками возле классных комнат. Представь себе: я был самым младшим в классе, поэтому всегда увязывался за старшими и делал то, что делали они. По большей части всякие глупости, как ты наверняка догадываешься. Это была шайка из шести отъявленных сорванцов.

Их звали Эстракос, Арканеон, Элиастротес, Айдеприус, Стерафасион и Клософес. Но друг к другу они обращались сокращённо: Эстра, Арка, Элиас, Айдеп, Стераф и Клосо. Из-за их имён другие ученики иногда называли их «классиками» или «шайкой классиков». Ведь все они носили имена поэтов замонийской классической древности, и, вероятно, это было одной из причин, по которым они составляли столь сплочённую компанию.

Так вот, в какой-то момент я, должно быть, сказал что-то вроде: «Жаль, конечно, что Книжного Дракона на самом деле нет. Я-то прекрасно знаю, что бы у него спросил».

Книжнец по имени Эстракос, то есть Эстра, своего рода заводила всей компании, повернулся ко мне и с ноткой веселья в голосе спросил: «Вот как? И что бы ты у него спросил?»

«Ну, э-э… Я бы спросил его… э-э…»

«Эй! Тс-с-с…» — перебил меня Эстра и зажал мне рот. «Не так громко! Здесь у стен есть уши! Шепни мне свой вопрос!»

Я немного опешил, но он отпустил меня, и я прошептал вопрос, как было велено.

Эстра внимательно выслушал, затем отступил на шаг. Он долго смотрел на меня и сказал: «Клянусь Ормом, малец! Вот это действительно хороший драконий вопрос. Боже ты мой». В его голосе звучало неподдельное одобрение. Он подошёл к остальным книжнецам и шёпотом сообщил им вопрос. Они тоже были впечатлены.

«Ух ты! Чертовски хороший вопрос!» — изумился Арка.

«Вот именно! — согласился Элиас. — Эй, почему мы сами до этого не додумались?»

«Потому что мы тупые, — сказал Айдеп. — А у малыша и правда голова на плечах есть».

«А ведь он такой очевидный», — ухмыльнулся Стераф.

«Хорошие вопросы часто именно такие, — сказал Клосо. — Надо только до

«Ну… — сказал я. — Хороший вопрос узнаётся по тому, что распознаёт загадку, требующую удовлетворительного объяснения».

Шестеро «классиков» придвинулись ближе и образовали вокруг меня полукруг.

«Послушай, малец, — сказал Эстракос, стоявший ко мне ближе всех и теперь говоривший приглушённо. — Похоже, для своего возраста ты довольно развит. Поэтому я открою тебе тайну, которая вообще-то предназначена нам, старшим, — при условии, что ты не проболтаешься. Справишься?»

Хранить тайну? Я мрачно кивнул, хотя никак не мог этого знать. Хотя бы потому, что никогда ещё не хранил тайн. Ни единой! Мне до сих пор никто не доверял никакой тайны — можешь судить по этому, каким юным и неопытным я тогда был».

— Чистый лист, — усмехнулся я.

— Вот именно! — Хильдегунст Второй снова кивнул.

— Но нахальство побеждает, верно? Так вот, Эстра схватил меня за плечи, пронзительно посмотрел мне в глаза и торжественно сказал: «Держись, малец: Книжный Дракон действительно существует».

Я вырвался из его рук, отступил на шаг и ахнул: «Нет!»

«Тс-с-с…» — шикнул Эстра и нервно огляделся. «Да. Он существует. Натавиел. Еливатан. Танавиел. Книжный Дракон. Он жив. Я его видел». Заметив мой недоверчивый взгляд, он указал на друзей и добавил: «Мы все его видели. Правда, ребята?»

«Классики» переглянулись и на миг, казалось, заколебались: стоит ли выкладывать правду. Потом все вместе кивнули.

«Так и есть, — серьёзно сказал Арканеон. — Мы его видели. Он…»

«Огромный!» — быстро вставил Элиастротес.

«Гигантский!» — сказал Айдеприус.

«Чудовищный!» — подтвердил Стерафасион.

«Колоссальный!» — сказал Клософес.

«Огро-о-о-о-о-о-о-мный», — добавил Айдеприус.

«Это я уже упоминал», — поправил его Элиастротес.

«Слышишь далёкий драконий хохот / Из глубокой драконьей глотки?» — драматически продекламировал Арканеон.

«Все драконы так всегда творят: / Злые драконьи дела вершат», — дополнил Клософес стихотворение, которое оба, вероятно, прочли на стене школьного туалета. «Классики» засмеялись и обменялись понимающими взглядами, смысла которых я не понял.

«Это правда? — спросил я, всё ещё в смятении. — Вы же… вы ведь не разыгрываете меня, а? Потому что я меньше вас и всё такое? Ну?»

Эстра посмотрел на меня взглядом, в котором смешались жалость, искренность и привязанность. «Слушай! — сказал он. — Не знаю точно, зачем взрослые книжнецы скармливают нам сказку, будто Книжного Дракона вовсе не существует. Но, может, они беспокоятся. Наверное, боятся, что мы сами уйдём из Кожаного грота и заблудимся в лабиринте. Не без причины: снаружи чертовски опасно! Но эта история просто не давала нам покоя. И вот однажды мы…»

«Постой-ка! — перебил я. — Однажды? Но легенду о Книжном Драконе мы услышали сегодня впервые. Вместе, на уроке».

Эстра широко ухмыльнулся. «Ты — возможно. А мы всё это знаем уже давно».

«Давне-е-ехонько», — протянул Арка.

Остальные снова кивнули.

«Вот как? — спросил я. — Я был ещё довольно мал, но уже не настолько доверчив, чтобы безоговорочно верить всякому, кто хоть чуточку выше меня. — Откуда же?»

Эстра мягко улыбнулся, глядя на меня сверху вниз. «Как ты думаешь, почему мы все выше тебя? Ну? И старше? Скажу тебе: мы идём на второй круг, мой друг! Мы все остаёмся на второй год».

Остальные толкнули друг друга локтями и сально захихикали. «Точно, — сказал Клосо. — Потому что так понравилось». Вся шайка классиков лукаво расхохоталась его шутке.

И вдруг их групповое прозвище обрело для меня новый, почти комический смысл: «классиками» они были ещё и потому, что были старше остальных учеников в моём классе и вынуждены были повторять учебный год.

«Вы… второгодники!» — хотел выкрикнуть я, но едва успел прикусить язык. «Конечно, — сказал я вместо этого, — понимаю». Шестеро всё плотнее окружали меня. В их обществе я почему-то чувствовал себя порочным. Бунтарским. Будто меня принимают в шайку преступников. Чувство тревожное, но вместе с тем щекочуще-волнующее.

Эстра обнял меня за плечи. «Послушай, — сказал он, — мы хотим поделиться с тобой сокровищницей нашего опыта, мой юный друг. Пользуйся нашей зрелостью и полнотой познаний! Такое мы предлагаем не каждому».

«Вот именно, — добавил Арка. — Осознай, какая тебе оказана честь! Это словно посвящение в рыцари. Ты избранный. Ты мог бы стать ормцем. Есть посвящённые в Кожаном гроте, которые истово этого жаждут. Но такая честь выпадает лишь очень немногим». Остальные серьёзно кивнули.

«Ормцем? — спросил я. — Это было для меня ново. Я слышал об Орме. Об ормах и пронизанных Ормом поэтах. О наполненной Ормом литературе. Об Ормовом болоте — только сегодня на уроке. Но никогда ещё — об ормцах».

«Мы — тайный союз, — прошептал мне Клосо. — Можно сказать, особый элитный отряд. Лучшие из лучших, понимаешь? Книжнецы в гроте все. Но ормцами становятся лишь немногие. Избранные. У нас есть…» — он понизил голос почти до неслышного шёпота, — «…собственные ритуалы».

«Ритуалы?» — выдохнул я. Один звук этого слова приводил меня в возбуждение. Кровное братство? Песнопения на исчезнувших языках? Он имел в виду что-то такое?

«Целая уйма! — сказал Клосо. — И не только. Скажу лишь: конспиративные встречи. Пароли. Опознавательные знаки. Даже тайные имена».

Моё сердце забилось быстрее. «Я и понятия об этом не имел!» — ахнул я.

«На это я и надеюсь, — засмеялся Клосо. — Ведь если бы ты уже знал, значит, мы провалились. Но мы не ошибаемся. Правда, ребята?»

«Только когда другим полагается думать, будто мы ошиблись», — с насмешливой улыбкой сказал Арка. Они были потрясающе высокомерны.

«Так и есть! — подтвердил Эстра. — Если иной раз кажется, будто мы промахнулись, на самом деле это часть нашей изощрённой стратегии. Почему мы все остались на второй год? Потому что слишком тупы?» Остальные презрительно расхохотались. «Наоборот! Потому что мы слишком умны, чтобы учиться! Как ты думаешь, почему мы заучиваем наизусть всех классиков замонийской древности? Эстракоса, Клософеса, Арканеона? Стерафасиона? Ну? Потому что они до безумия интересны? Эти древние зануды со своими скучными трагедиями? И комедиями, в которых нет ничего смешного? Чепуха! Просто от них сохранилось очень мало текстов! Иногда всего несколько умных изречений. Или тоненькая книжка коротких стихов. Вообще-то довольно одного изречения, которое можно снова и снова отбарабанивать».

«Рака не научишь ходить прямо», — важничая, продекламировал Стерафасион.

«Осторожность — истинная храбрость», — с пафосом добавил Айдеприус.

«Порою иметь правоту — несчастье», — выкрикнул Клософес и ударил себя в грудь.

«В старости вдвойне вкушай услады жизни: смерть уже близка», — выкрикнул Арканеон.

«Я знаю, что ничего не знаю», — продекламировал Эстракос.

«Этого вполне достаточно, — сказал Стераф и небрежно махнул рукой. — Учить приходится куда меньше, чем у большинства поэтов. И изречения не обязаны быть хорошими, как видишь. То, что какой-нибудь классик изрёк их тысячи лет назад или около того, ещё не значит, будто они чего-то стоят. Понял? Мы обязаны посвятить свою жизнь другим вещам. Тайне. Приключению».

«Всегда выгодно, когда тебя недооценивают, — сказал Элиас. — Это часть нашей маскировки. Прикрытие для нашей разветвлённой тайной деятельности. Для наших обязанностей как ормцев. На зубрёжку, конечно, почти не остаётся времени. Кому нужен весь этот ботанский вздор?»

«Когда он… — прошептал мне в ухо с другой стороны Айдеп, — …может быть ормцем?»

Быть ормцем! Меня словно током ударило. Боже ты мой! В Кожаном гроте существовала ещё одна форма существования! Необязательно было влачить жизнь скучного книжнеца, как все остальные. О нет! Можно было обрести тайную личность! Вести вторую, полную приключений жизнь! Прямо на глазах у тех, кто ни о чём не подозревал.

«Как вы это выяснили? — спросил я. — Я имею в виду, про дракона?»

«Благодаря нашим неутомимым тайным расследованиям», — сказал Клосо.

«Собирая улики и доказательства», — добавил Арка.

«Благодаря способности сопоставлять», — это был Айдеп.

«Подслушивание», — прошептал Эстра.

Тайные расследования! Улики! Подслушивание! Всё это звучало ещё куда увлекательнее тайных имён.

«Ну, — сказал Эстра, — мы просто держали глаза и уши открытыми, верно? Не поверишь, чего только взрослые выбалтывают, когда думают, что мы, малыши, заняты сами собой. Играющий книжнец школьного возраста для них не живое существо, а вроде мёртвого предмета. Мебель. Они думают, мы целиком поглощены игрой. И тогда говорят без обиняков — совершенно бесстыдно. Но мы, конечно, всё замечаем».

Айдеп ухмыльнулся. «Всё! Мы плещемся вместе с ними в Горячих источниках. Ползаем у них между ног на свечной фабрике. Сидим и подслушиваем под столами, когда они играют в карты или шахматы, — мы, ормцы, всюду и нигде! Мы как тени. Вездесущие, но незамеченные. И вот они выбалтывают разные вещи. Например, замечания о Книжном Драконе. Подробности, которые мы подхватываем. И собираем. Упорядочиваем. Архивируем. Анализируем. А потом они постепенно сгущаются в подозрение. Которое мы затем проверяем».

«Так это и работает. Таков наш метод. Вот как мы вышли на след Книжного Дракона, — добавил Эстра. — Упорной следственной работой. Сопоставлением. Логикой».

Я был глубоко впечатлён. «И он в самом деле держится неподалёку от Кожаного грота? Почему он не приходит сюда?»

«Потому что он слишком большой, — ответил Арка. — Все входы и выходы из Кожаного грота слишком малы, чтобы через них могли пройти существа заметно крупнее книжнецов. Древняя мера предосторожности».

«А как попасть к Ормовому болоту? Из грота ведёт довольно много путей. Какой из них правильный?» — спросил я.

Второгодники снова обменялись заговорщицкими взглядами, пока Элиас наконец не взялся объяснять дорогу: «Ну… Отсюда примерно полдня пути. Так, на глазок. Ты ведь знаешь, как попасть в Хрустальный сад? Тебе нужно пройти его насквозь. Вдоль Янтарного ручья, под стеклянными грибами. Ты выйдешь из пределов Кожаного грота через самый дальний выход из сада, там, где растут изумрудные деревья. Потом, э-э, налево. За последними изумрудными деревьями вниз ведёт естественная гранитная лестница. Книжнецы туда почти никогда не забредают, потому что там растёт опасная хрустальная трава. Держись от неё подальше! По лестнице ты спускаешься вниз, потом ты проходишь через туннель, где обитает несколько неприятных насекомых. Потому туда никто и не ходит. На этих тварей ты просто не обращай внимания: они не ядовитые. Но не наступай на них — они всё равно кусаются! А потом, когда ты выйдешь из туннеля, будет ещё проще». Элиас постучал пальцем по ноздре. «Ты ориентируешься по запаху!» Он шумно втянул воздух. «Дракона ведь можно учуять. Вернее, Ормово болото, в котором он валяется. Оно пахнет… э-э… чем-то старым! Очень старым». Элиас снова выдохнул.

«Да, точно, — добавил Клосо. — От него разит! Прямо как от подмышек Дёлериха Мозгощупа!»

Остальные рассмеялись, и напряжение спало со всех нас. Дорогу и впрямь было легко запомнить.

«Большое спасибо! — сказал я. — За ваше, э-э, доверие и всё такое». Потом я повернулся, чтобы уйти: мне хотелось сперва спокойно всё обдумать. Книжный дракон. Ормово болото. Ормцы. Для маленького книжнеца в самый обычный школьный день всё это было уже чересчур. Эстра схватил меня за руку.

«Ты куда собрался, Хильдегунст?» — спросил он.

«Поищу тихое место, — ответил я. — Мне надо подумать».

Он не выпускал моей руки и пристально посмотрел мне в глаза. «Ты готов?» — спросил он.

«Готов? К чему?»

«Ты готов стать ормцем?»

«Э-э… конечно! — сказал я, и я действительно так думал. — Готов. Мы это сделаем. Обязательно. Непременно. В ближайшее время». Я надеялся, что он отпустит мою руку. Но он не отпустил.

Вместо этого он добродушно рассмеялся и стиснул её ещё крепче. «Я и не ждал другого ответа. Не от тебя, мой друг. О нет! Уже при нашей первой встрече я увидел огонь, горящий в твоём глазу. Огонь ормцев. Ты хочешь быть не просто страницей в книге, а целой главой! Может, даже всей книгой вместе с обложкой — ведь так? Ты особенный, это чувствуется. И мы можем исполнить твою мечту. Так что: ты теперь готов стать ормцем?»

«А… в каком смысле — сейчас? — спросил я с некоторой тревогой. — То есть прямо сейчас, в эту самую минуту?»

«Именно. Здесь и сегодня. Ты готов к испытанию?»

Я испугался. «Ч… что за испытание?» Одно это слово меня встревожило.

Эстра стал серьёзным. «Ну, твой ритуал посвящения в ормцы. А что же ещё? Я ведь говорил: у нас есть собственные ритуалы. У-у-у…» Он ухмыльнулся и помахал руками в воздухе.

Ритуал? Вот это было несколько неожиданно! Словно учитель вдруг объявил: «Тетради на стол! Контрольная работа!» Я весь вспотел.

«Ну… — пробормотал я. — Я… э-э… то есть…»

«Я так и знал! — крикнул Эстра остальным. — Он дух от духа нашего! Прирождённый ормец! Он готов!»

«Да! Да! Дух от духа нашего! — наперебой закричали теперь „классики“. — Испытание! Дай ему задание! Задание!» Они окружили меня так, что сбежать

«Слушай! — сказал Эстра, снова понизив голос. — Твоё задание состоит из следующих пунктов: пункт первый: ты отправляешься к Ормову болоту. Пункт второй: там ты находишь Книжного Дракона. Не заметить его невозможно. Пункт третий: ты добываешь для нас чешуйку с его панциря — ну, одну из этих вросших ормокниг, ясно? Вот и всё. А заодно можешь задать ему свой вопрос».

«Вот и всё!» — повторил Клосо.

«Задание, которое под силу только истинному ормцу, — добавил Айдеп и серьёзно кивнул. — Простое и трудное одновременно. Так и должно быть. Простое и трудное». Остальные невнятно забормотали, но это звучало одобрительно.

«Да, э-э… как… где…?» Я попытался сформулировать вопрос, который позволил бы мне хоть немного потянуть время. Но Эстра уже тащил меня за руку прочь от группы, а остальные разбредались во все стороны. Я был одновременно растерян, впечатлён, польщён и напуган.

«Ну иди же! — театрально крикнул Эстра, отпустил меня и отвесил мне шлепок, как животному, которому даруют свободу. — Ступай, малец, будущий ормец! И исполни своё предназначение! Не разочаруй нас! Не разочаруй самого себя! Удачи! И будь осторожен! Там, в болоте, таится тысяча опасностей. Живые существа и растения, которых вообще-то не должно существовать. Мы держим за тебя кулачки». Он приложил палец к губам. «И ни слова! Никому!» После этого он тоже убежал.

Вот я и стоял! Совершенно ошеломлённый. С дрожащими коленями. Только что был простым книжнецом, а теперь стал будущим ормцем с тайным заданием. Меня ждали: испытание. Ритуал. Книжный дракон. Болото, полное пропитанных Ормом книг. И живые существа, которых вообще-то не должно существовать. Что же мне было делать? А ты что бы сделал?

На Ормовом болоте

Хильдегунст Второй посмотрел на меня так, словно ждал, что я продолжу историю.

«Понимаю, — ответил я. — Ты, конечно, сразу же отправился в путь».

«Точно! Немедленно, — ответил книжнец. — Без всякой подготовки, без дорожной поклажи. Просто так».

«Что-то знакомое, — сказал я. — Так я в своё время покинул Линдвормскую крепость. Правда, провизию я с собой захватил».

«Ну да, — сказал Хильдегунст Второй. — Я был уверен, что управлюсь за один день. Просто следовал указаниям Элиаса: пересёк Хрустальный сад до Изумрудных деревьев, остерегался острой травы, нашёл упомянутую лестницу и прошёл туннель, где действительно обитало несколько мерзких насекомых, но они спали или были мертвы — с насекомыми никогда толком не поймёшь. И правда: туннель был настолько узок, что дракон там ни за что не пролез бы. Во всяком случае, взрослый. А потом я вышел из Кожаного грота. Просто так! Я оказался в пещере с низким потолком, но невероятно просторной. Кое-где ещё виднелись светящиеся минералы, как в Хрустальном гроте, но в остальном освещение было скудным. Дальше меня должно было вести обоняние — так утверждал Элиас. Так оно и вышло. Как пахнет болото, с тех пор входит в мой весьма скромный запас жизненного опыта. В Кожаном гроте есть горячие источники. Но это всего лишь чистая вода, текущая сквозь твёрдый камень и почти не имеющая собственного запаха, разве что иногда чуть отдающая серой. В глубине грота нет ни болота, ни трясины, поэтому я решил, что этот неповторимый, землисто-влажный запах, теперь направлявший мои шаги, должен исходить от Ормова болота. Аромат высохших книг не привёл бы меня туда: старыми томищами пахнет во многих частях катакомб. Нет, здесь было другое — совершенно новое обонятельное ощущение, неведомый мир. Крайне высокая влажность, насыщенная резким парфюмом разлагающейся бумаги, и вдобавок запах гниющих растений. Смрад солоноватой воды, в которой мёртвые книги сгнивали вместе с отмершей растительностью. Это было неприятно и немного страшно, но вместе с тем захватывающе ново и непривычно, дико и таинственно. Я ускорил шаг. Жадно и боязливо мне хотелось увидеть, как выглядит то, что я там учуял. Кроме того, слышались незнакомые, тревожные звуки: редкое бульканье и шипение, клокотание и журчание. Будто под водой трудились мехи.»

К этому примешивались непрестанные стрекот и гул летающих насекомых, всё сильнее досаждавшие мне: общительные блуждающие огоньки, маленькими стайками и беспрестанно меняя цвет, вились вокруг меня. Крохотные, мучимые жаждой комары в своей кровожадности назойливо подлетали совсем близко. Ещё более мелкие, почти невидимые мушки были без ума от жидкости в моих глазах. А ещё прозрачные стрекозы удивительной величины — с четырьмя, а то и с шестью крыльями, — и неприятно пронзительные, пиляще стрекочущие сверчки без глаз, зато с невероятно длинными усиками. Такой разнообразной и впечатляющей насекомой фауны я в Кожаном гроте не знал».

«Насекомые катакомб — одна из причин, по которым я никогда не смог бы долго выдержать здесь, внизу, — перебил я рассказ книжнеца. — Совершенно не понимаю, как вы это терпите».

Хильдегунст Второй взглянул на меня своим единственным глазом и пожал плечами. «Это всё дело привычки», — ответил он и продолжил рассказ.

«Земля становилась всё мягче; и это тоже было мне прежде незнакомо. Мои подошвы знали лишь каменную почву, гранит, лаву или полированный мрамор. Но теперь с каждым шагом я чувствовал, что ступаю во что-то влажное, податливое, почти живое. Это меня тревожило. Не провалюсь ли я на следующем шагу? Или через шаг? Никогда ещё мне не приходилось так осторожно выбирать, куда поставить ногу. Я слышал о книжнецах, увязших и задохнувшихся в так называемых книгах-зыбунах. Это были скопления древних томищ, на первый взгляд совершенно целых, но в действительности настолько обезвоженных, что от прикосновения или шага мгновенно рассыпались в тончайшую пыль.

В больших количествах они могли стать смертельной ловушкой. Но у разбухших книг в этом болоте — а я, по-видимому, уже оказался в самой его середине, — проблемой был не недостаток влаги, а прямо противоположное. Здесь можно было в буквальном смысле утонуть в литературном мусоре. Магмосс намыл в эту часть катакомб не только старые книги, но и прочий цивилизационный хлам, а ещё уйму рыхлой земли, песка, торфа и даже растений, которые, должно быть, происходили из Верхнего мира. Вероятно, когда-то Магмосс смыл вниз целое болото вместе с растениями и животными, которые потом приспособились к глубине или мутировали. Иначе это курьёзное чудо природы так глубоко под землёй объяснить было нельзя. Повсюду прозябали бесцветные, вялые растения, разраставшиеся во все стороны».

«Потому что они искали солнце»,

«Совершенно верно: солнце там, внизу, не светит. И всё же эти растения существовали, вероятно, из последних сил. Всё выглядело бледным и болезненным. На поверхности болота плавали вялые блюдцеобразные листья; иногда на них сидели фиолетово светящиеся безглазые лягушки и укоризненно квакали. То тут, то там из трясины торчали покрытые мхом сталагмиты, попадались даже несколько громадных. И жизнь там кипела, несмотря на всё разложение, уж можешь мне поверить! По влажному гумусу ползли мириады насекомых, которым, будем надеяться, место только там и нигде больше! Существа с более чем четырьмя ногами уже достаточно неприятны, но если вдобавок они выглядят больными, полумёртвыми или похожими на скелеты насекомых — это и вправду угнетает, поверь! Кроме того, там водилось ещё немало другой живности. По большей части гибкой в анатомии и со скользкой кожей. Черви, ящерицы, пиявки, улитки, рыбы с ногами… Бр-р-р!»

Хильдегунст Второй передёрнулся, и от его живописного описания мне тоже стало не по себе. «А водяные змеи там были? — спросил я. — Они мне особенно противны».

«Змей я до тех пор вообще не знал, — ответил книжнец, — и прекрасно прожил бы дальше с этим пробелом в знаниях. Эти длинные слизистые безногие пресмыкающиеся с любопытными языками внушили мне совершенно новый вид страха. А ведь я ещё даже не знал, что они бывают ядовитыми! Были там и млекопитающие — насколько я мог судить при моих скромных познаниях в биологии. Маленькие нервные покрытые шерстью зверьки со светящимися зелёными глазами и острыми жёлтыми зубами, которые, на мой вкус, чересчур быстро двигались в маслянистой воде… Бр-р-р! К счастью, они, похоже, боялись меня ещё больше, чем я их! И другие создания, так быстро нырявшие и вновь выныривавшие в бесчисленных лужах, маленьких и больших прудах, что я не смог бы даже приблизительно их описать. На Ормовом болоте было больше биологического разнообразия, чем я когда-либо видел. Кажется, я там даже Живые книги2 видел».

«В самом деле? Живые книги?»

«Я не совсем уверен, — пожал плечами книжнец. — Всё происходило слишком быстро. Там были книги, в верхнем обрезе которых сверкали красные глаза, и при виде меня они молниеносно ныряли под воду».

«Но как ты вообще мог что-нибудь разглядеть? — спросил я. — Откуда там был свет?»

«О, освещения там хватало, — ответил Хильдегунст Второй. — Но лишь отдельными пятнами. В некоторых местах пульсирующий свет давали фосфоресцирующие растения, грибы, водоросли, светящийся мох. Под водой покачивались светомедузы, и выглядело это довольно жутко, особенно когда они двигались. „Полумрак“ было бы неподходящим словом; нагляднее сказать: „островной свет“. Источников света было предостаточно, и они то тут, то там выхватывали из темноты какой-нибудь участок. А потом снова мрак. Свет, мрак, свет, мрак. Я многое мог различить, но ничего как следует, понимаешь? А ещё все эти звуки. Неужели лягушки издавали эти странные трубные голоса? Или что-то совсем другое? Пилящее стрекотание сверчков я знал: оно и в Кожаном гроте время от времени слышалось. Но это бульканье и хрипение было не только чуждым и жутким, но и особенно неаппетитным. Будто одно-единственное огромное существо с расстройством пищеварения, у которого без конца урчит в животе, случаются отрыжки и… — книжнец подыскивал подходящее слово… — метеоризм! Но на самом деле это были бесчисленные существа, безумный подземный оазис, хранилище, которое своей влагой и обильной пищей магнитом притягивает и даёт приют всем видам. Не только животным, но и растениям. И кто знает чему ещё! Гибридным созданиям, смесям флоры и фауны — словом, всему, что может испытывать жажду. Я видел грибы с жабрами. Рыб с волосами, существ из грязи и корней. Единственным знакомым казались старые книги, которые и вправду были повсюду. Во всех стадиях разложения они плавали, как мёртвые рыбы, по чёрным лужам. В трясине они громоздились в холмы и валы, населённые легионами насекомых — личинками, жуками, клещами, червями и вшами, — которые непрестанно разлагали, изгрызали и продырявливали их. В воздухе стояли постоянный треск, хруст и шорох; там вечно шёл пир. Бумагу и кожу переваривали также плесневые грибы, терпеливо и беззвучно превращавшие свою пищу в сумеречный свет. Некоторые участки болота светились призрачной зеленью, лежавшей на вещах, словно саван. Иногда всё было залито голубоватым или фиолетовым светом».

«Были там и другие признаки цивилизации? — спросил я книжнеца. — Кроме книг и бумаги?»

Хильдегунст Второй ненадолго задумался. — Если там, внизу, попадалась сгнившая деревянная доска, это уже было признаком цивилизации. То тут, то там из болота торчали остатки библиотечных шкафов, зачастую с плесневеющими книгами внутри. Я видел, как из трясины торчали целые напольные часы, усеянные улитками. Разбитые винтовые лестницы, похожие на скелеты гигантских рыб. Я видел медные котлы, стулья и письменные столы. Вазы, тарелки. Огромный гонг! Казалось, сюда принесло целые университетские библиотеки вместе с мебелью; стеллажи иногда были совершенно разбиты, иногда на удивление хорошо сохранились. Там попадались треугольные и пятиугольные книги, даже звездообразные и круглые! Редкостное добро погибших цивилизаций и давно забытых народов. Я и не пытался вытаскивать из грязи разбухшие томищи, чтобы проверить, что в них ещё можно прочесть. Потому что было слишком уж легко предугадать: оттуда на меня посыплются лишь опарыши да тараканы. Или что-нибудь ещё неприятнее. Литературоведы и антиквары на Ормовом болоте лишились бы рассудка, поверь! Столько невосполнимого добра рассыпается в руках — сердце разрывается. Будто идёшь по полю битвы среди умирающих, которым уже ничем не поможешь. Эта гнилостная болотная вода в конце концов разрушает всё. Книги местами раздулись вдвое и втрое, от сырости лопались по швам или разваливались на толстые куски папье-маше. Повсюду в лужах плавали отдельные страницы, клочки бумаги и богато украшенные книжные переплёты. Кое-где из бурой воды буйно росли маленькие древовидные растения: крепкие воздушные корни, густо обросшие мхом и грибами, с ветвями, закрученными штопором, на которых книги висели, словно гниющие плоды.

Завораживающе и жутко одновременно — из такого рождаются и сны, и кошмары. Деревья с повешенными книгами! Неужели все эти вросшие старые томищи и вправду были исполнены Орма? Чтобы это проверить, мне не хватало всего: времени, досуга, знания древних языков. Вероятно, по большей части это были довольно обычные и неинтересные книги, как почти в любой библиотеке. Или нет?

— Орму приходится отвечать за немало мифологических преувеличений, — ответил я. —

Книжнец кивнул. — Можешь смело назвать меня невеждой, — сказал он. — Ведь я топтал ногами старые томищи один за другим вместо того, чтобы проверять их на содержание Орма. Хотел я того или нет, а передвигаться там иначе было невозможно! Болото оказалось куда обширнее и запутаннее, чем я представлял. Мне казалось, что я бреду по нему часами, так сильно болели ноги от этого утомительного способа передвижения. Будто к ступням присоски приделали: каждый шаг требовал усилий. Если надо мной и был свод пещеры, разглядеть его я не мог. Там, наверху, словно выгибалась одна лишь неизмеримая тьма, из которой порой доносился хриплый крик. И вообще: что я, собственно, хотел делать в этом больном месте? Что я здесь забыл? Боже мой, это было совсем не то, что наши обозримые и успокаивающе мёртвые сады минеральных кристаллов, где мы, книжнецы, могли безмятежно прогуливаться! Пугающе органический и живой мир, которого в катакомбах, собственно, вообще не должно было бы существовать, если бы с биологией всё обстояло как положено. Так что же я, собственно, хотел здесь делать?

— Ты хотел стать ормцем, — ответил я на вопрос книжнеца, чтобы напомнить ему о его миссии.

— Да! Нет! Всё-таки да! — вскричал Хильдегунст Второй и вскинул руки. — То есть теперь уже нет! Я больше не хотел быть ормцем! Это была явно слишком высокая цена за принадлежность к организации! Неважно, насколько тайной она была. Если в таком неприятном и утомительном месте жил дракон, которому тут было хорошо и который добровольно оставался здесь подолгу, — значит, это был довольно неприятный и утомительный дракон, разве нет? Он, может быть, был сумасшедшим! Да у него явно не все дома, если он здесь поселился! И знакомиться с ним я теперь не хотел. Неважно, насколько всеведущим или добродушным или ормонасыщенным он был. Я хотел только одного: вернуться в Кожаный грот. Немедленно! Я покрутился на месте. Попытался определить направление, в котором нужно было идти обратно. Это было не совсем просто, ведь я просто шёл вперёд, не запоминая никаких ориентиров. Здесь всё выглядело одинаково или похоже! Лабиринт без стен! В этой грязи не осталось и моих следов, по которым я мог бы сориентироваться. Если бы в ту минуту я не услышал этот странный напев, то, вероятно, просто двинулся бы куда глаза глядят. В каком-нибудь направлении, слепо надеясь, что дорога приведёт меня к Кожаному гроту.

— Напев? Ты услышал музыку?

— Да. Что-то вроде речитатива. Из глубины Ормова болота. — Книжнец кивнул.

— И? Что ты сделал? — с любопытством спросил я.

Драконья песнь

— Ну да, — продолжил Хильдегунст Второй свой рассказ. — Как это назвать? Безрассудством? Идиотизмом? Тупостью? Я направился прямо к пению — вот что я сделал. Будто меня тянули за верёвочку. Но при этом я чувствовал себя… так странно уверенно. Влага над болотом сгустилась в густой суп, в жирный водяной дым, такой, как бывает у Горячих источников Кожаного грота, понимаешь? Этот туман создавал у меня иллюзию, будто я невидим. Думаю, в тот миг меня и без того покинул всякий здравый книжнецкий рассудок. И вдруг я смог разобрать, что пел этот странный тонкий голос:

«По тропам тёмным, полным жути,

Где злые твари — всюду на пути,

Где Ночь — так демона зовут —

На чёрном троне крылья распростёрты тут,

Из последнего царства тьмы дорогу я нашёл,

Я лишь недавно в этот край пришёл —

Из царства чар, где дико и широко,

Вне времени, вне пространства — далеко».

Неужели голос пел обо мне? Во всяком случае, слова на редкость хорошо подходили к моему нынешнему положению:

«Бездонны вечные провалы,

Бездонны трещины, каналы,

Безмерны толщи вечных вод —

Их берег в русло не сведёт,

Леса, что не знают конца,

Что, словно исполины без лица,

Стоят в туманной влаге, капли сея,

Бесконечно громоздясь, бесконечно серея!»

— Мне это знакомо, — перебил я Хильдегунста Второго. — Это ведь, э-э… стихотворение Перлы Ла Гадеон?

— Именно. — Книжнец снова кивнул. — Но узнал я об этом лишь позднее. Ну, кто бы это ни пел, литературный вкус у него был превосходный, верно? И наконец я смог его — или её, или это, или что там ещё — даже увидеть. По крайней мере, смутно различить: над болотом пошатывалось призрачное видение. Всего лишь тень, длинная и узкая, как тонкое дерево. Казалось, она раскачивается из стороны в сторону в такт этому странному пению. Гибкая, как одна из тех змей, которых я впервые увидел сегодня, да, именно: как огромный силуэт змеи! Я остановился. Как ни странно, именно теперь я больше не испытывал страха. Благоговейный страх? Скорее. Почтение? Вполне. Но боязнь? Нет. Я просто больше не мог сдвинуться с места. Как загипнотизированный, я смотрел на это колеблющееся видение.

«Ты удивляешься моему голосу, верно? — сказала длинная тень. — Ты представлял его глубоким и раскатистым. Будто говорит жаба из колодезной шахты. Примерно так? В сказках у драконов всегда глубокие голоса, ведь так? С-с-с…»

Так вот он, дракон! Книжный Дракон! Не призрак. Не порождение воображения. Вот он: Натавиел. Ормов Дракон.

„Этим мы обязаны умственной лени и безыдейности сказочных писателей, — продолжал петь тонкий голос. — У нас, драконов, есть крылья. Мы умеем летать и откладываем яйца! Как, будьте любезны, называется класс животных, которому свойственны такие признаки? М-м? Х-х-х…“

„Э-э… гарпиры?“ — переспросил я. Я безуспешно пытался стереть с глаз туман, чтобы лучше видеть.

„Что? — спросила тень. — Э-э… нет! Птицы! Драконы, вообще-то, птицы. И ты хоть раз встречал птицу с глубоким булькающим голосом?“

„Я, э-э, вообще-то никогда не встречал птиц, не говоря уж о том, чтобы их слышать, — ответил я так честно и твёрдо, как только мог. — Я книжнец. Книжнец, который никогда не покидал катакомб. Единственные летающие животные, которых я знаю, — летучие мыши. И гарпиры. И насекомые. Если только летучие мыши считаются птицами“. Я отмахивался от назойливых кровососущих комаров, круживших вокруг меня.

Тень почти незаметно качнулась. „А, вот как“, — неуверенно

«Я знаю, что такое птицы, — осмелился вставить я. — Я читал о них. Просто никогда ни одной не видел. И тем более не слышал».

«Тебе стоит это наверстать, — проворковала тень. — Пение певчих птиц относится к числу более приятных вещей там, наверху. Как облака. Небо. Ветер. Дождь. И девственницы».

Я сглотнул. «Девственницы?» — неуверенно спросил я.

Тень снова откашлялась. «Это была всего лишь шутка. Старая драконья шутка. Которая от повторения, как я только что заметил, явно лучше не становится. Иначе ты, возможно, рассмеялся бы. Да, это один из тех гнусных наветов, что упорно за нами тянутся: будто мы едим девственниц. Он большой, покрыт чешуёй, извергает огонь и умеет летать? Значит, он ещё и ест девственниц! Ф-ф-ф! Ну да, теперь мы относимся к этой легенде иронически. Нет смысла всякий раз из-за неё злиться. Научный факт: по биологической родословной мы действительно птицы. И питаемся преимущественно растительной пищей. Преимущественно. Изредка — несколькими насекомыми, потому что они полезны и так приятно хрустят, когда их жуёшь. Но есть целых девственниц? Ты знаешь, как это хрустит? Отвратительно. Честное слово: кому вообще приходит в голову такое выдумывать? Надо же быть больным на голову. Ох, малец, как я ненавижу объяснять шутки. Можем сменить тему? Х-х-х-х-х…»

Я перебил книжнеца. — А что, собственно, значат эти странные шумы, которые ты время от времени издаёшь? Вот это «Х-х-х», и «Ф-ф-ф», и «С-с-с».

— Ну, — ответил Хильдегунст Второй. — Такой чудовищный организм, как у Книжного Дракона, конечно, издаёт совершенно особые шумы. При всех этих трубках и каналах, проходящих через его тело, это, вообще-то, само собой разумеется. Возможно, ему просто время от времени нужно выпустить воздух. Сбросить давление. Драконьи шумы, словом. Помимо нескольких других, особенно выделялись три звука, которые регулярно повторялись. Первый — змеиное шипение: С-с-с… Второй — призрачное дыхание: Х-х-х… А третий — беззвучный свист: Ф-ф-ф… Возможно, это выражения душевных движений и состояний, соответствующие нашей мимике. Как мурлыканье кошек или кнольфанье у нас, книжнецов.3 Это просто неотъемлемая черта существа, это его звуковая визитная карточка.

Натавиел

Сначала я подумал, что, быть может, мне это только мерещится, но чем дальше Хильдегунст Второй продвигался в своём рассказе, тем ярче, казалось, разгорался свет его циклопьего глаза. Сперва едва заметно, потом совершенно явственно.

— А, вот как, — сказал я. — Это драконий язык. Ты очень наглядно его изображаешь.

— Большое спасибо, — сказал Хильдегунст Второй. — На чём я остановился? — Он вопросительно посмотрел на меня, словно ждал ответа.

— Ах да: тень вдруг двинулась ко мне — и выступила из тумана. Лапа величиной со стол хлопнулась прямо передо мной в болотную воду. Плюх! Вода брызнула во все стороны, и сердце у меня на несколько ударов замерло. Лапа показалась мне рукой великана с тремя большими пальцами. От одного-единственного шага ящера физические условия вокруг резко изменились. Ко мне клубился ватный приземный туман, болотистая почва подо мной колыхалась, а волна зверского смрада накатила на меня.

— Затем я увидел голову дракона, потом из тумана показались шея и грудь чудовища. Натавиел выступил с такой уверенностью, как главный герой драмы Эсейлы Вимперслак. Как избалованный успехом лицедей, выходящий из-за театрального занавеса и прекрасно знающий, какое впечатление производит на зрителей. Никогда прежде я не видел столь массивного живого существа. Да я и не подозревал, что в одном-единственном теле может соединиться столько жизни! Шея Книжного Дракона была длиннее высочайшего сталагмита, голова — больше самого громадного валуна в Кожаном гроте. Его ноги были колоннами, способными удержать целые пещерные своды. Его грудь и брюхо — ну, тут у меня кончаются сравнения. Большой, понимаешь? Огромный, широкий и длинный! Громадный. — Хильдегунст Второй развёл руки, стараясь оставить между ладонями как можно больше пространства. — Уже одного этого было бы достаточно, чтобы потрясти меня до крайности. Но было ещё кое-что. Обстоятельство, которое невозможно превзойти по необычайности: дракон по большей части состоял из… книг. В буквальном смысле! Из древних фолиантов. Представь себе самую огромную библиотеку, какую ты только видел! Хорошо устроенную университетскую или музейную библиотеку. Стеллаж за стеллажом, битком набитые древними драгоценными томищами: кожаные переплёты, тиснение, золотой обрез, нитяная прошивка, ленточки-закладки — и вдруг вся эта библиотека приходит в движение. Обретает ноги. Обретает туловище. Шею и голову. Крылья! Вот тебе и Книжный Дракон! Ормов Дракон! Или, скажем так: лишь слабое представление о нём. Смутное понятие о существе, которое выступило ко мне из тумана. Натавиел. Еливатан, Танавиел, Левантиа. Илатеван. Выбирай любое имя!

— Значит, всё-таки не легенда, — сказал я.

— Нет. О нет! Вовсе нет. Не миф. Не сказка. Не материал из школьного курса. А существо из плоти, крови и книг.

— И? — спросил я, стараясь говорить как можно более невозмутимо. — Что случилось? Он тебя не съел. Иначе тебя бы здесь не было.

— Съел, — сказал Хильдегунст Второй. — Он меня съел.

— Что?

— Он меня съел. Но не так, как ты думаешь. Можно мне продолжить?

— Ладно, — пробормотал я, смущённо вскинув руки в защитном жесте. — Больше не перебиваю. Это твоя история. Прости.

— Итак… — продолжил Хильдегунст Второй. — Книжный Дракон остановился. «Добро пожаловать!» — проворковал он тонким голосом. Затем он склонил ко мне свою могучую голову так низко, что я почувствовал его дыхание. Он пах… да… чем же он пах? Это был запах, как… как… — Книжнец запнулся. — Помнишь, — спросил он, — как ты в своей книге «Город мечтающих книг» описал запах города Книгорода?

— Конечно, — ответил я. — Не то чтобы слово в слово, но…

— А я — слово в слово! — перебил меня книжнец. — Я знаю наизусть каждое слово, каждую фразу из твоей книги. Таково моё предназначение. Ты там пишешь: «Он пахнет старыми книгами. Будто распахиваешь дверь в гигантскую антикварную лавку, будто поднимается буря из чистой книжной пыли и

Книжнец глубоко вдохнул.

— «Добро пожаловать в худший из всех миров, — продолжил дракон своё приветствие. — Добро пожаловать на Ормово болото».

— «Э-э… Добрый день! — попытался я завязать разговор. — Зд… здесь худший из всех миров?»

— «Ну а как, по-твоему, здесь выглядит? — спросил дракон. — Прошу тебя! Оглянись вокруг! Ещё чуточку хуже — и это стало бы вовсе невыносимо. Тебе что-нибудь говорит слово «миазм»?»

— Теперь я уже не знал, что ответить. Он, конечно, был совершенно прав: это было самое неприветливое и нецивилизованное место, какое я когда-либо видел, без всякого сомнения. Но я знал только Кожаный грот. Неважно: если я сейчас с ним соглашусь, то оскорблю то, что он, вероятно, назвал бы своим жилищем, охотничьими угодьями или как-нибудь ещё. Может быть, даже родиной. А если не соглашусь, придётся ему возражать. Не лучшее начало для непринуждённой беседы.

— «Книги… книги очень интересные!» — пришло мне в голову в качестве дипломатической альтернативы.

— «Да, книги… — вздохнул дракон. — Именно они, собственно, меня здесь, ну, как бы сказать… заболотили». Он безрадостно рассмеялся своей слабой игре слов. «Они — моя судьба. «Эта книга изменила мою жизнь!» — знаешь это дурацкое выражение?»

— Я усердно закивал.

— «Так вот: в моём случае оно верно. В буквальном смысле. Правда, во множественном числе: эти книги изменили мою жизнь. И основательно». Дракон сделал ещё шаг и примерно наполовину выступил из тумана. Или всего на четверть? На одну восьмую? Каков же он был на самом деле? Сколько у него вообще ног? Четыре? Шесть? Двенадцать? Сто? Того, что я уже видел, мне вполне хватало. Больше узнавать о его размерах в эту минуту я вовсе не хотел. К счастью, он остановился.

— «Ага… — продолжил он, — без книг это было бы вовсе невыносимо. Чтение: единственное настоящее болеутоляющее, позволяющее переносить жизнь, верно? В моём случае следовало бы назвать это валянием в книгах — так точнее. Таков уж мой излюбленный способ потребления книг: валяться в них. На чтение это мало похоже, но результат примерно тот же. Цель оправдывает средства. Ф-ф-ф…» Дракон снова издал свой беззвучный свист.

— А каково это вообще, — спросил я книжнеца, — беседовать с таким физически подавляющим существом? Разве это не ужасно страшно?

— Хильдегунст Второй ненадолго задумался. — Ну, беседовать со взрослым, наделённым речью драконом всё-таки как-то связано с чувством неполноценности. И всё же я чувствовал, что ко мне относятся уважительно и предупредительно, потому что ящер был дружелюбен и, очевидно, придерживался учтивых манер. Успокаивало ли это меня? Нет, этого я утверждать не могу. Примерно такую же робость я испытывал бы, беседуя с чудовищной змеёй, которая держит меня в удушающей хватке. Или с гигантским пауком, пока я липну в его паутине. Дракон был совершенно в своей стихии, а я — всего лишь лягушка, по ошибке прыгнувшая в его пруд. Беседа на равных выглядит иначе, мой дорогой! Но всё-таки Натавиел говорил со мной как со старым другом. «Ты… стало быть, книжнец, так-так… — задумчиво произнёс дракон. — Я иногда видел здесь, на Ормовом болоте, нескольких книжнецов. Но только издали. Светящиеся жёлтые глаза в тумане, длинные шеи, торчащие из каких-то болотных растений. Большего мне, к сожалению, увидеть не довелось. Нервный, пугливый народец — как воробьи. Думаю, они наблюдали за мной. Вероятно, даже изучали меня. Но стоило мне к ним приблизиться — шмыг! — и они опять исчезали. Наладить контакт было невозможно. С-с-с… Во всяком случае, до сих пор. А ты не убежал. Это необычно. Ты особенный, а?» Дракон глазел на меня с неприкрытым любопытством и весельем. «Вы забавно выглядите. Всего один глаз! Особенно объёмно с ним не увидишь, верно?» Он добродушно рассмеялся.

— Меня посетила неприятная мысль: возможно, я совершил величайшую ошибку в своей жизни. Я был первым книжнецом, который осмелился так близко выйти навстречу Книжному Дракону. До меня никто не был настолько туп.

— «Думаю, вы, книжнецы, довольно умный народец, — продолжил Натавиел. — Потому и такие нервные. Такие осторожные. Такие пугливые. Ум делает боязливым, верно? Но трусы живут дольше. Лучше боязливый гений, чем бесстрашный идиот, так ведь? В этом заколдованном болоте из земли торчат скелетированные останки множества отважных круглых идиотов. Авантюристов, книгоохотников, безумцев. Я всегда хороню их головой вниз, и большинство из них совсем молоды. Но книжнеца я ещё ни разу не хоронил». Дракон пронзительно расхохотался, и его голова вместе с шеей рывком скрылась в тумане. Затем я услышал, как он марширует там тяжёлыми, громко плюхающими шагами. Он описывал вокруг меня круг? Я слышал его здесь, я слышал его там, то мне казалось, что он справа, то снова слева. Он возводил своим драконьим телом кольцевую стену? А я был пленником посреди неё? Некоторое время я слышал только, как он сопит и стонет, однажды он даже чихнул. Потом вдруг остановился, простуженно кашлянул — и снова высунул голову из тумана, совсем не там, где она исчезла.

— «Ты только не думай, будто я в принципе убиваю всякого, кто осмелится войти в мои владения. Ничего подобного! Честное слово, нет. Но в последнее время я и правда стал несколько разборчивее насчёт гостей. Раньше было иначе. Совсем иначе!»

— Дракон сделал из тумана два-три шага, так что я снова увидел его шею и ноги. Он подогнул передние лапы и опустился в грязь. Надо мной и позади меня что-то просвистело в воздухе — вероятно, кончик его хвоста. Моё впечатление, будто его тело берёт меня в кольцо, всё крепло. Но я остерегался заводить об этом речь. Его тело, должно быть, было чудовищно длинным.

— «Вот как? — сказал я с самым небрежным видом. — А что, э-э, раньше было таким другим, если можно спросить?»

— «Тебе это интересно? — спросил Натавиел. — Эта ностальгическая чепуха. В самом деле? Ну, тогда мне лучше начать сначала, — вздохнул он. — История несколько длинная. И, между прочим, с ясной линейной структурой. Ничего экспериментального. Её лучше всего рассказывать от начала к концу, как и положено».

— «Да, — ответил я, — мне это очень интересно». И это даже не было ложью. Пока дракон говорил, я мог обдумывать планы бегства.

В катакомбах

Хильдегунст Второй поднял обе руки, словно дирижёр. Он делал это почти всякий раз, когда продолжал свой рассказ: — «В молодости я был довольно диким типом, это я с полным правом могу утверждать, — сказал Натавиел и рассмеялся. — Да, я знаю, я знаю! Сейчас это звучит так, будто дерево хвастается тем, что оно из дерева, верно? Какой дракон не дик? Особенно в молодости? Но я и вправду зажигал — в буквальном смысле. Я не побрезговал ни одной девственницей, можешь мне поверить. Боже мой».

«Так ты всё-таки ел девственниц?» Дерзкий вопрос сам собой сорвался у меня с языка, и я тут же о нём пожалел. «Э-э… ты ведь только что сказал, что это предрассудок для тех, кому лень думать». Чёрт! С первой же попытки завязать разговор — и сразу сел в лужу! Повисла долгая пауза. Я втянул шею и приготовился к резкому отпору.

«Ну… — наконец ответил Натавиел на удивление мягко, почти виновато. — Нескольких, признаю. Но „съел“ — пожалуй, не совсем точное выражение. Скажем так: надкусил. Немного пожевал. Продегустировал, так сказать. Да и все ли они вправду были настоящими девственницами? Ну… кто это может знать наверняка?» Он снова рассмеялся.

«А вообще-то именно этого от нас, драконов, и ожидают. Драконы едят девственниц! Драконы нападают на беззащитные деревни! Драконы убивают рыцарей! И всё такое. Когда ты молодой ящер, тогда тебе чертовски трудно вырваться из такой ролевой схемы. Тогда ты и пробуешь одну-другую девственницу! Просто чтобы оправдать ожидания. А они вовсе невкусные! Поверь мне! Или ты прикончишь парочку рыцарей. Осадишь один-другой замок. Налетишь на маленький городок. Ну, всякое такое. И вот, прежде чем ты сам успеешь понять, ты уже воплотил в жизнь все клише и попал в список разыскиваемых. Так ты не создашь себе надёжного круга друзей, можешь мне поверить! В конце концов дошло до того, что я нигде не мог показаться, чтобы тут же не выкатили громадные копьемёты или пушки. Дракон идёт! Тревога! Дракон идёт! Прячьте девственниц! Несите зажигательные стрелы! За мной гонялись целые армии вооружённых до зубов рыцарей. Появились даже объявления о моём розыске. С портретом!

За мою голову назначали награды. Города затягивали защитными от драконов сетями из стальных канатов. Отравляли водохранилища с питьевой водой. Один мой кузен умер в страшных муках от внутреннего кровотечения — только потому, что хотел пить! Иногда я просто парил над окрестностями — и вдруг вокруг меня так и засвистят горящие снаряды и отравленные копья. Теперь у меня довольно крепкая броня, но тогда я был далеко не неуязвим. У меня имелись вполне себе мягкие места, особенно в области брюха. Вот почему я и подался под землю. Только на время, думал я. Чтобы немного побыть в покое. Чтобы кое-какие дела успели хоть немного быльём порасти. Чтобы снова обрести ясность мыслей. Не такое уж важное решение: драконы не страдают от одиночества, понимаешь. Х-х-х… Мы по натуре одиночки, нам хорошо наедине с собой. Однако я вовсе не собирался вечно прозябать в Подземном мире или становиться отшельником. Передышка — вот всё, чего я хотел. Немного сбавить обороты, и ничего больше. Так что в Подземный мир я вошёл скорее между делом. На изрядной высоте — через вход в пещеру в Мидгардских горах. Поэтому я даже не чувствовал, что я ухожу под землю или даже что я забиваюсь в нору. Я считал это, так сказать, своей дачей. Замок Драконья Скала — этакий замок разбойничьего рыцаря, откуда я мог обозревать всю округу. Вскоре я обнаружил, что у жизни в горе есть два главных преимущества. Номер один: в замкнутых пещерных системах не летают зажигательные стрелы. Номер два: вооружённые до зубов рыцари не слишком охотно взбираются верхом на лошадях в высокогорье. Иными словами: стало просто тише. Безопаснее. Скучнее — да, и это тоже, признаю. Но как-то уютнее. У меня выработался регулярный режим сна и питания. Раньше со мной такого не бывало. Это был такой постепенный процесс, который сам почти не замечаешь. Мало-помалу я всё реже выходил наружу. Я добывал еду и воду внутри гор. Исследовал Подземный мир, слонялся по просторным штольням. Там были красивые натёчные гроты. Хрустальные леса. Старые рудники. Подземные озёра и реки, полные рыбы. Источники, водопады. На охоте я забирался во всё более глубокие области, пожирал популяции мелких животных на одном этаже за другим. И мало-помалу спускался всё глубже в Подземный мир. Почти незаметно. И однажды я понял, что уже едва помню, как выглядят дневное небо и звёздный свод. Зато мне открылись иные чудеса, можешь мне поверить. Я открывал целые города, исследовал неизвестные цивилизации — мёртвые и живые. Подробно рассказывать об этом значило бы выйти за рамки, да и речь сейчас не о том. А о том, как я в конце концов попал на Ормово болото, можно поведать целую череду отдельных, насыщенных событиями историй. Именно они и принесли мне несколько моих разных имён».

«Натавиел, Еливатан, Танавиел, Левантиа, Илатеван…» — перечислил я. Имена, которые слышал на уроках легендоведения.

«Именно. И ещё несколько других. Ты разбираешься, малец! Ф-ф-ф… Да, почти у каждого владеющего речью замонийского народа Подземного мира между Мидгардскими горами и Кожаным гротом есть для меня своё имя. Фнуг. Зоккд. Оггогго — так называли меня первобытные племена Средних катакомб. У Живых Мертвецов для меня вовсе не было имени, зато был жест, означавший для них конец всему сущему». Дракон поднял когтистую лапу и сжал её в кулак, словно силой что-то сминал, затем снова разжал и небрежно опустил в болотную воду.

«Но здесь, внизу, меня знают не только под множеством разных имён, но и во множестве разных мнимых обличий. Одни говорят, будто я длиной в сто флоринтийских локтей, другие говорят, будто я длиной в двести саженей. То мне приписывают крылья как у летучей мыши, то крылья как у бабочки. Иные говорят, будто у меня крылья из золота или из кожи. Одни считают, что у меня шесть ног, другие утверждают, что у меня дюжина ног, а третьи говорят, что у меня сто двадцать две ноги. Всё зависит от того, какой катакомбный народ сейчас распространяет мою легенду». Дракон хрипло рассмеялся.

«Я и вправду не могу утверждать, что здесь, внизу, я демонстрировал иные модели поведения, нежели в Верхнем мире. Это изменилось лишь позже. Поначалу я продолжал как

«Ты знаешь о замке Тенечертоге?» — спросил я дракона.

«Тенечертог? Легенду о Короле Теней? Ну конечно, теперь знаю. Один историк катакомб подробно мне о нём рассказал:

„Книга на книге — вознесён, заброшен, проклят вечно он; мёртвыми окнами окружён, одними призраками населён; кишит в нём тварь из кожи — и из бумаги тоже; безумья, эха он чертог, зовётся замок Тенечертог…“

У-у-ух… Но когда я сюда прибыл, я этого ещё не знал. Я знал только, что хочу двигаться дальше, как всегда. Таково уж было моё общее направление: всё дальше и дальше. Но Ормово болото оказалось необыкновенным и завораживающим местом. Его решающее преимущество перед большинством других областей лабиринта в том, что здесь всегда довольно пищи и воды. Вода важнее всего, верно? Номер один в борьбе за выживание: снабжение жидкостью. В этом отношении здесь нет проблем с пополнением запасов. Потому что Магмосс без устали нагнетает свои богатства в это бездонное болото, а они не утекают прочь, ведь оно подобно огромной губке. Гигантский водоём, равного которому нет во всех катакомбах. Оазис, для многих существ — рай. Мало-помалу природа позаботилась и о достаточном освещении, а постоянная температура для драконов прямо-таки идеальна. Вот я здесь и задержался. Сначала я этого даже толком не замечал. „Завтра снова уберусь“, — снова и снова думал я. „Только ещё разок здесь переночую“». Дракон рассмеялся.

Пока он рассказывал, туман мало-помалу рассеялся, и я всё яснее видел, что он и впрямь уложил своё громадное тело кольцом вокруг меня. Это было намеренно? Стратегия? Он методично брал меня в окружение?

«А ещё, конечно, была вся эта литература, — продолжил Натавиел. — Хотя эти распухшие томищи поначалу меня совершенно не интересовали. Я ведь вовсе не умел читать! Я даже не знал, что такое чтение! Книги были для меня чем-то вроде камней. Мёртвые вещи без значения. Я всё ещё был животным! Птицей с чешуёй. Есть эти картонные комья тоже было нельзя — ну, во всяком случае, сытости они не давали.

Я несколько раз пробовал — по пути через катакомбы, в разные минуты отчаяния. Но когда-то я усвоил этот урок. Поэтому и книгам здесь, на болоте, уделял не больше внимания, чем всем прочим — десяткам тысяч и многим миллионам, — которые прежде встречал на своём пути. Для меня они были так же бессмысленны, как пустые раковины, как высохшие губки или выцветшие морские звёзды. Декорация без практической ценности, питательная, как сухая листва деревьев или жёсткая трава в лесах Верхнего мира.

И всё же мне почти не оставалось ничего другого, кроме как как-нибудь ужиться с избытком книг. На Ормовом болоте они просто повсюду. А при моей телесной громоздкости было невозможно найти место для сна, где не лежала бы хотя бы одна из них. Вот я и ложился прямо на них, когда хотел отдохнуть или поспать. Чего-то вроде постоянного места для сна драконы вообще не знают. Наоборот. Поскольку за нами так настойчиво гоняются драконоборцы, мы очень заботимся о том, чтобы как можно чаще менять место ночлега и не облегчать преследователям задачу больше, чем необходимо. Ф-ф-ф…

У меня толстый чешуйный панцирь, поэтому книги подо мной я почти не замечал, даже когда я укладывался отдыхать на целой библиотеке вместе со стеллажами. Я не замечал их и тогда, когда яростно валялся в ней. Из-за хронических кошмаров я довольно беспокойно сплю, чтоб ты знал. Ну, невозможно было избежать того, что время от времени несколько книг застревали между моими чешуйками, как остатки пищи между зубами. Я прямо-таки нашпиговывал своё тело томищами, когда я ворочался в них, — этого просто нельзя было избежать!» Натавиел громко прочистил горло и продолжил: «А потом были ещё эти Живые Книги…».

«Здесь, внизу, и правда есть Живые Книги?» — перебил я дракона.

«Конечно, здесь такие есть, — ответил Натавиел. — Они обитают во многих областях катакомб. Время от времени они целыми роями кишат вокруг меня. Некоторые даже становятся настолько назойливыми, что они вьют на мне гнёзда и прирастают».

Книги-чешуи

Желтоватое свечение в циклопическом глазу книжнеца тем временем заметно усилилось, и я заключил, что этот рассказ волновал его никак не меньше, чем меня.

— «Дракон застонал, поднял правую переднюю лапу и посмотрел на когти», — продолжил Хильдегунст Второй. «Поначалу мне было несколько неловко ходить с книгами, застрявшими в панцире, — объяснил дракон. — Выглядит просто неухоженно. Я тратил уйму времени, выковыривая их после пробуждения когтями и зубами. Но потом это стало досаждать мне всё сильнее. Да и кому здесь есть до меня дело, кроме паразитической болотной живности, которой приходится всё время следить, как бы я её не растоптал? Кому тут интересно, как я выгляжу? Никому! Я не хотел превратиться в тщеславную домашнюю кошку, которая проводит большую часть своего бессмысленного существования за чрезмерным уходом за телом. Это просто не в моей природе. Не пойми меня неправильно: драконы — чистоплотные животные, а не болотные свиньи! Но и не помешанные на чистоте, и не ласковые котята. Так что я просто оставлял томищи торчать между чешуями и полагался на то, что они сами раскрошатся. Или выпадут. Что они большей частью и делали. Остальные же — книги, сделанные по-настоящему добротно, — гнили очень медленно, а с каждой новой ночёвкой к ним прибавлялись новые. В конце концов мне стало всё равно. Выпадут они или застрянут, сгниют или будут украшать меня тысячу лет — мне было безразлично. Это стало моей личной отличительной чертой.

Мой чешуйный покров начал выделять смолистое вещество, которое покрывало книги прозрачной плёнкой и запечатывало их. По-моему, выглядело это совсем недурно! Я считал это украшением. А почему бы и нет: некоторые книги были отделаны золотыми

— Натавиел ухмыльнулся. «Как я уже упоминал, — продолжил он, — когда-то я был чем-то вроде птицы. Созданием воздуха. Странствовал в облаках, между горными вершинами. Трудно поверить, правда? А теперь я, пожалуй, самое приземлённое существо, какое только можно вообразить. Посмотрим правде в глаза: я совершенно раздулся! Попробуй я пройти обратно через катакомбы тем же путём, каким добрался сюда, — непременно застрял бы в каждом втором проходе. Книги обрекли меня на оседлость. Что мне было делать? Не успел я толком это понять, как стал пленником Ормова болота. Я сам захлопнул дверь и выбросил ключ. Не задумываясь. Я просто позволил этому случиться. Разумеется, это не произошло в один день — речь идёт об очень долгом сроке, мой друг! С-с-с… О годах. Десятилетиях. Столетиях, как мне кажется. В какой-то момент я перестал считать. Я стал совсем другим драконом. Внешне и внутренне. Будто не только мой чешуйный покров перекраивали заново, но и всё внутри меня подвергали полному ремонту. Моё старое сознание встряхивали в сите, которое пропускало лишь пригодные частицы, а неприятные воспоминания и скверные привычки отсеивало. Зато чуть ли не ежедневно прибавлялись волнующие новые мысли и непривычные идеи».

— Дракон склонил голову набок и посмотрел на меня. «Ну, вообще-то ничего необычного тут нет, верно? Такое происходит в большинстве юных мозгов, не так ли? Ведь тогда я был молод. Здесь, внизу, я стал взрослым. Почти страшно было от того, с какой скоростью и в каком изобилии приходили новые мысли и идеи. По крайней мере, приходили они с известной регулярностью. Озарения всегда посещали меня ранним утром, сразу после пробуждения. Будто по ночам я лунатил и тайком посещал вечернюю школу или университет. Но ведь это никак не могли быть мои собственные идеи! Совершенно невозможно. Это были всевозможные вещи, о которых я вообще никак не мог знать. Невероятно сложные, утомительные, самые разные и совершенно далёкие предметы, каким-то образом нашедшие путь в мою голову. Но откуда? И почему? Что книги болота могут иметь к этому отношение, я подозревал уже некоторое время. Но каким образом? Читать-то я их не умел, а потому все они были для меня одинаково бесполезны. Вот я их и игнорировал. В то же время я подозревал книги в причастности к нарастающему шуму у меня между ушами. И да, постепенно они начали меня пугать. Вечное потрескивание червячья, которое их пожирало, было не слишком воодушевляющим звуком. Их болезненное разложение — зрелище не из приятных, верно? Ведь это, по сути, трупы, так? Падаль. Скелеты. Они были повсюду. Неужели их всегда было так много? Магмосс принесло сюда новые? Да, их становилось больше, день ото дня, они становились всё угрожающе и всё назойливее. Как крысы или вши, способные распространять болезни. Почему бы не болезни мозга? А я каждую ночь валялся среди них. Х-х-х…» Голос дракона стал дрожащим, испуганным — от этого он казался ещё тоньше прежнего. Я почти забыл, что нахожусь во власти прожорливого чудовища.

— «Ну, эти опасения, пожалуй, отчасти объясняют мою первую реакцию, когда однажды я споткнулся об особенно увесистый томище, гнивший в торфе. Я хотел было сразу же яростным пинком вдавить его ещё глубже в трясину, но тут остановился. Задержал над ним лапу. И задумался. Что-то в этой книге — быть может, её драгоценный переплёт с золотыми накладками, быть может, великолепные орнаментальные тиснения на старой коже — удержало меня от того, чтобы её уничтожить.

Не открыть ли её, чтобы посмотреть, продолжается ли её искусное оформление внутри? Надо же! Наверняка это был первый раз, когда мне пришла в голову столь авантюрная мысль о книге. Рассмотреть её поближе и полистать — какая нелепость! Это всё равно что добровольно рыться в коровьей лепёшке! Но необычные идеи в последнее время уже не были для меня новостью. Ну хорошо! Я с некоторой неохотой последовал этому озарению. Выпустил коготь. Осторожно подцепил им крышку, слегка брезгуя, разумеется: таково было моё принципиальное отношение к этим бессмысленным бумажным кирпичам. Отношение, от которого я и теперь не намеревался отказываться. Ф-ф-ф… Я с нарочитой неохотой и скукой листал древний томище, словно кто-то мог застать меня за этим и погубить мою репутацию. Страницы были более-менее целы, не слишком влажны и в самом деле совершенно неинтересны. Фу, всего лишь пожелтевшая бумага с бесконечными рядами тёмных пятнышек, которые с моей точки зрения — я всё ещё держал шею высоко поднятой — походили на засушенных и спрессованных муравьёв. Этим мириадным мусором катакомбы были набиты до последнего угла. Какая растрата места! Я опустил драконью голову и недоверчиво рассмотрел мелкие знаки чуть ближе. Снисходительно — в буквальном смысле слова. Ну, это были не спрессованные муравьи, а… а… хм… Постой-ка! К своему изумлению я обнаружил, что могу их разобрать! Это же А, верно? А это М. А это без сомнения З. С-с-с…! Хотя прежде я даже не догадывался, что такое буквы, не говоря уж о том, чтобы различать их. Но в самом деле — я мог читать эти знаки! Я так удивился, что отступил от книги и уставился на неё, словно она меня укусила. Потом снова подошёл и присмотрелся ещё раз. Невероятно: я мог разобрать весь текст на странице, хотя он был набран древнезамонийским письмом. Письмом, которым — как я узнал лишь позднее — вообще-то владеют только учёные, студенты и прочие безумцы. Насколько я теперь помню, это был совершенно скучный текст, посвящённый какой-то глухой специальной области издательского права: если писатель прожил семьсот лет, остаются ли права на его произведения у наследников тоже на семьсот лет, когда писатель умрёт, или издательство может распоряжаться ими уже через сто лет? Что-то в таком роде, сочинение для специалистов. Затем я проверил другие книги, которые вокруг гнили в болоте. И к своему удивлению обнаружил, что могу читать их все! В тот день и в следующие недели я исследовал почти каждую книгу, попадавшую мне под когти и ещё более-менее пригодную для перелистывания. К своему всё возраставшему восторгу я заметил,

Хильдегунст Второй ненадолго прервал рассказ и принял отсутствующий вид. Я боялся, что книжнец оборвёт свой отчёт, но тут он вдруг встрепенулся, пристально посмотрел на меня сияющим глазом и продолжил.

— Пока Книжный Дракон рассказывал, на Ормовом болоте стало ещё оживлённее, чем прежде. Казалось, там регулярно сменяются день и ночь — это было заметно по занятиям растений и животных. Вероятно, в этой оказавшейся не на своём месте природе тикали биологические часы, по-прежнему, казалось, следовавшие за сменой солнца и луны. Всё больше растений расправляли листья и раскрывали цветы, другие сияли ярче прежнего или медленно погружались в болото, а третьи поднимались. Животные тоже засуетились и усилили шум. Лягушки громче квакали, сверчки лихорадочнее стрекотали, комариные рои взлетали и всё назойливее жужжали вокруг меня. Трудно сказать, были это утренние или вечерние сумерки, — но там всё же что-то сумеречнело. Что, кстати, вовсе не способствовало моему хорошему самочувствию! Особенно меня тревожила летающая живность. Дракона же всё это, похоже, нисколько не касалось.

«А был ли я вообще ещё драконом? — спросил он теперь с драматическими нотами в голосе. — Не превратился ли я, напротив, в новую форму существования? В пределах одного-единственного жизненного цикла! Это же, пожалуй, беспримерно».

«Не совсем!» — дерзко перебил я дракона. «Это не так уж беспримерно. Есть ещё один вид животных, который тоже на это способен. Говорят, на поверхности Замонии водятся летающие насекомые, которых называют бабочками». О них я слышал на уроках в Кожаном гроте. «И они ещё при жизни превращаются в другую форму существования. В э-э… гусениц».

«Всё наоборот», — вздохнул дракон и посмотрел на меня взглядом, который трудно было истолковать. «Гусеницы превращаются в бабочек, а не бабочки в гусениц. Но замечание хорошее, мой маленький одноглазый друг. По нему ты можешь судить, какое это чудовищное и редкое явление в природе: одно существо превращается в другое — такое ещё дано только бабочкам. Э-э, я хотел сказать: гусеницам. Чудо жизни. Вообще-то мне следовало бы дать новое видовое название».

«Да у тебя и так уйма имён, — вставил я. — Книжный Дракон, например».

Натавиел покачал головой. «Да… ну да… Но оно всё-таки ужасно безыдейное, тебе не кажется? Просто прилепили „книжный“ к „дракону“. По-моему, это лень мысли. Книжный Дракон — звучит как название детского книжного магазина». Он презрительно фыркнул.

Я рассмеялся. «Верно!» — сказал я.

«Эй!» Натавиел ухмыльнулся. «Да у тебя есть чувство юмора, малец. Никогда бы от тебя не ожидал».

«Большое спасибо», — сказал я. И, кажется, при этом немного покраснел.

«Юмор важен!» — поучительно произнёс Натавиел, подняв лапу. «Между тоской и отчаянием пролегает тонкая граница. Эта граница, этот тончайший защитный вал, который удерживает нас от падения в бездну, в ужасающее ничто, — и есть юмор. И чем чернее этот юмор, тем лучше он работает. Поверь мне!» Он снова опустил лапу.

«Итак: внезапно появились все эти мысли. Эти идеи, эти слова в моей голове, которых я прежде не знал. Чудесные слова вроде „слогопад“ или „услада для глаз“. „Слеза радости“ или „игра ума“. „Озарение“ или „тоска по дальним краям“. Слова, от которых я становился задумчивым и печальным, — такие как „мировая скорбь“ или „конечность“. Были и такие, что смешили меня: вроде „сыродостойный“, „индульгант“, „импондерябли“ или „маслобожество“. Все эти драгоценные слова вдруг стали частью моего словарного запаса. Как и само слово „словарный запас“, хотя прежде я даже не знал, что он у меня есть. Драгоценный клад слов: филигранный. Задорно-весёлый. Полный жизни. Томление. Всяческий. Изящность. Необычный. Развязный. Лесное одиночество. Колокольный звон. Несвоевременность. Злосчастье. Терпеливость. Драгоценный камень. Сочувствие. Тонкость чувства. Мурашки. Уют. Невзгода. Утренняя роса. Ледяной цветок. Снежная метель. Милосердие. Сумеречная выпивка. Обманная паутина. Брюзга. Ярость. Тайком. Потусторонний. Кошачье похмелье. Похмельное настроение. Гром и молния. Безупречный. Неунывающий. Поцелуй музы. Ничтожность. Никогда больше. Дремота. Звучание сфер. Ветреный. Неистовый. Вихрь. Привязанность. Мгновение. Набитый доверху. Тщательность. Терпение. Грациозный. Сутяга. Озадаченный. Цугцванг. Финтифлюшки. Бледно-зелёный. Дружба — все эти чудесные, доселе неведомые мне слова теперь громоздились в моей голове, словно золотые слитки. Но откуда они, чёрт побери, взялись? А ещё загадочнее было то, что я знал значения всех этих понятий! Ты знал, что первоэлемент, из которого возникли все элементы, называется илемом? Если кто-то бледен до белизны, значит, он белее белого. То есть мёртв, понимаешь? Есть ли слово лучше, чем „миазм“, для того, чем является Ормово болото? Я мог бы продолжать вечно. Ты знал, что цветы, которые пьяные мужчины приносят своим жёнам, чтобы их умаслить, в некоторых областях Замонии называют драконьим кормом? По-моему, по крайней мере, это смешно. Ха! Или что у древних жителей Атлантиды были общественные помещения, где можно было извергнуть съеденное после чересчур обильных пиров, и потому они назывались вомитариями? Все такие вещи я вдруг знал — просто так!»

Дракон щёлкнул когтями, и раздался звук, похожий на трение двух кремней друг о друга. «При том что я понятия не имел, откуда взялось это знание. Например, я знал, что существует такая вещь, как коллективный эгоизм, называемый солидарититом, хотя это, вообще-то, внутреннее противоречие. Это сила, которая движет, например, военным спецподразделением или командой гребной лодки. Это лёгкая и временная форма безумия: на короткое время тебе кажется, будто ты сразу несколько человек. Или, вернее, несколько людей думают, будто они один и тот же человек. Особенно среди солдат это очень распространено. С-с-с…»

Дракон постучал лапой по лбу. «Ну кто вообще такое знает? В моём черепе вдруг оказалось такое специальное знание! Целые кучи. И его становилось всё больше! Слова сбивались в предложения. Предложения — в абзацы, абзацы — в главы. Буквы превращались в истории, в персонажей, в судьбы, в пейзажи, в континенты. В хроники семейных распрей и сражений. Или в точнейшие описания самых обыденных вещей: стула, рыночной площади, ливня. И всё безупречным языком. Были отдельные предложения, которые особенно долго отдавались во мне, как эхо; вспыхивали огненными письменами, когда я закрывал глаза. Например: „Слава может померкнуть, но забвение длится вечно“. Или: „Пока ты говоришь гладко, неважно, что ты говоришь“. Или: „Воробей в руке лучше отравленной стрелы в глазу“».

Натавиел рассмеялся. «Такие мудрости каждое утро скапливались в моём мозгу. Это были афоризмы? Нет? Календарные изречения? Пьяные выдумки? Понятия не имею, называй как хочешь! Но

Дракон ухмыльнулся. «Что мне было делать с этой чепухой? У меня ведь и волос-то нет, не говоря уже о бороде. Но, конечно, это сказано в переносном смысле. Или как тебе такое: немножко — хорошо, чуть больше — лучше, а слишком много — как раз то, что надо. Подумай над этим! Но вот эта фраза мне нравится едва ли не больше: „Никогда не спи с вампиром в одном гробу!“ Тут уж и правда нечего возразить! Золотые слова. Или: „Тебе могут простить грехи все, кроме твоего собственного тела“. Вечные истины вроде этой теснились в моём черепе: „У тебя не будет второго шанса произвести первое впечатление“. Кто с этим станет спорить? Не я! А моим любимым изречением долгое время было вот это: „Даже из летучей мыши можно высосать кровь“».

Натавиел долго смеялся, потом снова посерьёзнел. «Да, я знаю их сотни. Тысячи. Один лучше другого. Это были сияющие фразы. Настоящая ступень выше красивых слов, ведь в них был смысл. Слова были крошками, предложения — печеньицами, но лишь связные предложения составляли целый пирог. Понимаешь? Потому что через мою голову всё чаще проходили большие массы слов. Иногда совершенно безумная дребедень, смысла которой я поначалу вовсе не мог постичь. Но один её ритм, одна её мелодия завораживали и очаровывали меня. Слова как песнь! Язык как музыка! Всё в моём черепе».

Дракон наклонился ко мне совсем близко и прошептал: «Тебе случалось когда-нибудь видеть или переживать нечто настолько прекрасное, что ты плакал? Горящие туманы у огнепадов Флоринта? Пляски смерти блуждающих огней в Рубиновых гротах под истоками Магмосса? Кристальные гармонии, которые шепчут тебе в ухо в Стекловетреных пустошах и режут твоё сердце на мелкие кусочки стеклянными кинжалами? Да, мой маленький друг: между красотой и болью есть промежуточное царство, именуемое меланхолией. Тоже прекрасное слово, оно звучит как больной цветок! Возможно, ты его ещё не знаешь, потому что очень молод. Но тогда, здесь, на Ормовом болоте, это царство стало моей новой родиной. Кто однажды научился быть дома в меланхолии, тот способен вынести даже худший из миров. Хорошее чтение, чёрный юмор и здоровая, хорошенько вылежавшаяся меланхолия — вот, в сущности, всё, что нужно. Ну и время от времени несколько лягушачьих лапок из болота — тогда жизнь в основном можно вытерпеть. С-с-с…»

Дыхание Натавиела вновь дохнуло мне прямо в лицо. И на этот раз оно пахло в точности так, как пахнет в некоторых отделах Кожаного грота. А именно там, где мы храним особенно старые, ценные и ормонасыщенные книги. Бодрящий аромат старой кожи, резкие умные духи типографской краски. Ты ведь так и описал это в своей книге».

Хильдегунст Второй был прав. Я помнил это лишь смутно, однако цитата книжнеца наверняка была точна до последней буквы.

— Книжный Дракон по ходу своего рассказа осел рядом со мной, — продолжил он, — и теперь лежал на брюхе, скрестив передние лапы, расслабленный и небрежный, словно громадная жирная хищная кошка после вечерней трапезы. Он задумчиво разглядывал когти на правой лапе, и мне даже показалось, будто я слышу сдержанное мурлыканье. Я тоже понемногу расслабился.

«И всё же мне по-прежнему было непонятно, каким образом вся эта дребедень нашла путь в мой череп, — продолжил Натавиел. — Хотя, конечно, кое-что я начал подозревать с тех пор, как сам принялся читать книги. Впрочем, после первоначального восторга я делал это уже не слишком часто. Должен признаться. Потому что находил это довольно утомительным. Не умственный процесс, нет, — а физическое действие чтения. Для нашего брата оно совершенно противоестественно! Книги просто не созданы для драконов. И наоборот — уж так оно есть, будем честны! Уже сами размеры не совпадают. Х-х-х…»

Натавиел выудил из болота книгу и поднял её на кончиках когтей, чтобы проиллюстрировать своё утверждение. Вид у него был такой, словно он вытащил из грязи останки дохлой крысы. Потом он снова плюхнул книгу в жижу, где она, булькая, утонула. «Чтобы читать эти крошечные штуки, мне приходится так напрягаться, что у меня потом болят мышцы век. После дюжины страниц у меня болит голова, а после целой книги двоится в глазах. Долго так продолжаться не может. Нужны либо книги побольше, либо драконы поменьше. Ф-ф-ф…»

Натавиел вновь поднял переднюю часть тела и вытянул голову вверх. Туман осел ватным одеялом, доходившим мне теперь лишь до колен и обманчиво скрывавшим болото со всех сторон.

«От одного лишь обилия новых мыслей мне порой казалось, что я схожу с ума. Но, наверное, так бывает со всяким, кто всерьёз учится. Я стал плаксив и мнителен. С-с-с… Когда у тебя несварение, ты ведь тоже иной раз боишься самого худшего. А на деле всего лишь объелся. С другой стороны: если я и вправду терял рассудок, то чрезвычайно приятно и увлекательно. Лучшее в этой необъяснимой суматохе в моём мыслительном органе было то, что она прогнала не только мою хроническую скуку, но и мрачные настроения, которые испокон веков отравляли мне жизнь. Эти чёрные настроения по-прежнему никуда не делись, но теперь их чудесным образом перекрывал и вытеснял непрестанно нарастающий гомон голосов, живой и сплетнический хор духов. В моём мозгу было оживлённее, чем в ратуше, сумасшедшем доме или пчелином улье. Монологи и диалоги. Пламенные речи и защитительные речи. Остроумные словесные баталии, хвалебные оды и целые доклады роились у меня в черепе. Словно на съезде профессиональных болтунов, где мне самому выпала честь председательствовать. Поначалу я целые дни, недели, месяцы почти только и делал, что без цели брёл по болоту и как можно внимательнее прислушивался к многословному хаосу в голове — ради сосредоточенности порой часами не открывая глаз. Должно быть, я производил впечатление лунатика или душевнобольного! Я слепо, как сова на солнце, шатался по грязи и туману, бормотал себе под нос и время от времени истерически хохотал. Ф-ф-ф…»

Я был так этим поглощён, что забывал есть и спать. Нередко до тех пор, пока, полуголодный, не заглатывал первую попавшуюся светящуюся медузу или болотную искру, а потом без сил валился наземь. Порой я питался одними торфяными огурцами, потому

Натавиел ухмыльнулся мне. «В какой-то момент мой мозг так раздулся от идей, что я вообразил, будто способен мыслями раскалывать горы. Если прежде я боялся сойти с ума, то теперь мне всё не хватало безумных затей. А может, я и в самом деле от них возомнил о себе слишком много. Раньше я отодвигал всякую трудную мысль в сторону, вместо того чтобы додумать её до конца. Я предпочитал набить желудок туннельными крысами, чтобы оттянуть кровь от мозга, направить её на пищеварение и тем самым задушить в зародыше всякую умственную деятельность. Или вздремнуть — и тут же проспать целую неделю. Любую проблему можно проспать. Теперь же я предпочитал быть голодным и совершенно бодрым! Эти новые мысли заполняли духовный вакуум, который столько лет был подлинной причиной моей неугомонности. Наконец-то я нашёл замену своей беспокойной страсти к скитаниям и пожиранию. Я мог отпускать свои мысли в полёт, мог грезить с открытыми глазами, в полном сознании. И это были не мучительные кошмары, в которых я пожирал самого себя, начиная с хвоста. Нет, это были ясные и бесстрашные сны, словно бесконечные игры мысли, которые имели смысл и приводили к решению моих проблем. Полезные. Так вот что такое мышление! Не просто следовать одному инстинктивному побуждению за другим, а самому определять, организовывать и устраивать свою жизнь. Я становился разумным. Нет, я не сразу стал умным и не мудрым — это пришло позже, — но я постепенно превращался из животного, подвластного инстинктам, в сомневающееся разумное существо. Одна хорошая идея в день — этого в конечном счёте достаточно, чтобы наполнить даже самый пустой череп». Дракон ухмыльнулся. «И вот однажды утром, когда я проснулся, там была эта штука. Эта штука в моей голове».

«Штука? В твоей голове?» Я содрогнулся. «Что ты хочешь этим сказать? Уж не болезнь ли?»

«Нет, нет», — отмахнулся Натавиел и, к моему великому облегчению, рассмеялся. «Всего лишь конгломерат слов. Текст. Это было, как бы сказать, это было… э…»

«Ты хочешь сказать — это была л и т е р а т у р а?»

«Именно. Литература. Пожалуй, так и можно сказать. Она была удивительного качества. Это были не просто несколько сияющих фраз, случайно сложившихся вместе. Это была настоящая история, так и сочившаяся Ормом. Мне самому для этого вовсе ничего не пришлось делать. Она пришла ко мне, как… да, как ребёнок к девственнице». Дракон снова рассмеялся. «Я объясняю это так: дело было в книгах-чешуях. На этот раз мой обмен веществ извлёк из них не только красивые слова или сияющие фразы, но и связную историю высочайшего литературного уровня». Дракон вдруг сделал вид, будто напряжённо размышляет. «Скажи-ка, ты случайно не знаешь книгу «Город мечтающих книг»?» — спросил он.

«Не просто случайно!» — гордо ответил я. «Это книга Хильдегунста фон Мифореза. Я заучиваю наизусть всё его творчество и потому даже ношу его имя».

Я и вправду не ожидал, что в истории книжнеца окажусь я, вернее, одно из моих произведений. Я соответственно опешил, но поостерёгся перебивать рассказ книжнеца. Ведь мне куда больше хотелось узнать, что было дальше.

— Хильдегунст Второй продолжил: «Ого, — сказал дракон. — Да это же прямо-таки судьба. Эта книга находится среди моих книг-чешуй, поэтому я знаю её содержание почти дословно. Короче говоря: в этой книге Мифорез, как тебе известно, находит рукопись, так и сочащуюся Ормом, и его описание напомнило мне о качестве текста, который теперь находился у меня в голове. Мифорез описывает это так: „Первой моей мыслью при виде этого текста было, что каждое слово находилось на своём месте. Каждая буква утверждалась как самодержавное произведение искусства; это было подобно балету знаков, срежиссированных в упоительный хоровод. От этих фраз исходил холод, заставлявший меня содрогаться, но то был не земной холод льда, а возвышенный, великий, вечный холод космоса“»

«Это было мышление, письмо, сочинительство в чистейшем виде», — без труда закончил я цитату по памяти: «Никогда прежде я не читал ничего хотя бы отдалённо столь безупречного».

«Именно! — воскликнул дракон. — Это были слова Мифореза — и это были мои мысли перед лицом этого совершенного текста в моей голове».

«О чём она была?» — взволнованно спросил я дракона. Мне не терпелось узнать содержание этой истории.

«Ну, это я тебе могу сказать, — с улыбкой ответил дракон. — Она всё ещё целиком у меня здесь». Дракон постучал когтем по виску. «Но до этого мы доберёмся позже, мой маленький друг». Он откашлялся. «В моём черепе происходила революция. Вменяемые области моего мозга постепенно брали командование на себя. Над телом, над всеми моими привычками. Я давно перестал пожирать всё, что движется. Ведь мне доставляло куда больше удовольствия беседовать с живыми существами, чем жевать их. Тем более что те, кто владеет речью, просто невкусны — это можно считать общим правилом. Как и с девственницами. Еды в болоте и без того было в изобилии. Она не обязательно должна была иметь ноги, крылья или плавники. Годились и листья с кореньями. Я почти стал вегетарианцем». Дракон широким жестом указал на затянутое туманом болото.

Ормракул

Хильдегунст Второй сделал короткую передышку,

«Одновременно с новой гибкостью ума мои привычки одиночки, кажется, начали ослабевать, — продолжал Натавиел. — Во мне рос интерес к обмену мыслями. Не всё, что можно узнать, написано в книгах. К тому же в моём тесном черепе возникло мучительное избыточное давление, как в клокочущей кастрюле с заклинившей крышкой. Потребность высказаться — пожалуй, так это и называется. Я стал общительным. Мне хотелось общаться. Поэтому я заболтал каждого своего гостя с головы до ног и лишь потом отпускал — вот это было ново! И имело последствия. Потому что со временем пошёл слух, что на Ормовом болоте обитает вовсе не злобный дракон, пожирающий всё живое. Ф-ф-ф… О нет! А удивительно культурная и толковая гигантская ящерица, с которой можно чудесно побеседовать. Она не только внимательно слушает, но и сама может многое поведать. Да у неё ещё и поистине сенсационные энциклопедические познания. И она щедро и великодушно ими делится. С-с-с…

Вскоре сюда стало приходить всё больше смельчаков и любопытных. Сначала, понятно, обычные искатели приключений и золотоискатели, люди, которым жизнь не мила, и прочие безумцы. Но затем всё больше людей, свободных от алчности, — если не считать любопытства и жажды знаний, единственных приемлемых форм ненасытности. А под конец — учёные и прочие образованные люди с серьёзным интересом. Вплоть до специалистов: криптозоологов и пещерных биологов, книгохимиков и библиософов. Беседы становились оживлённее, темы — сложнее и специальнее, учёные степени посетителей — всё внушительнее. По части общей эрудиции я с большинством запросто мог тягаться, а многих даже превосходил на целую башню. Я сам снова и снова больше всех удивлялся тому, сколько всего во мне таится. Хотел я того или нет, я стал медиумом, игольным ушком для духов минувших времён и исчезнувших культур. Я обладал специальными знаниями в самых различных областях. Знаниями, отчасти давно развеянными, из самых отдалённых сфер. Лишь много позже я понял, что это Орм говорил из меня».

Дракон снова опустил ко мне голову и понизил голос, словно хотел сообщить нечто очень доверительное. «А если Орм однажды не говорил из меня — что вполне случалось, — то было умнее вообще ничего не говорить, чем подыскивать слова и нести чепуху. Понимаешь? Молчание порой и впрямь золото. Вскоре в подобных случаях острого ормозапора я стал напускать на себя загадочную неразговорчивость. И поддерживал беседы односложной задумчивостью. Знаешь ли ты, что четырьмя простыми полуфразами можно справиться даже с самой сложной дискуссией? Вот эти фразы: во-первых, „М-м-м, да…“ Во-вторых, „М-м-м, нет…“ В-третьих, „М-м-м, ха-ха-ха…“ И в-четвёртых, „М-м-м… над этим мне ещё надо подумать…“

Натавиел вновь одарил меня своей бесстыжей драконьей ухмылкой. «Больше ничего и не нужно, поверь мне! Большинству гуманитариев всё равно куда больше нравится слушать собственное бормотание. Очень важно, чтобы каждый раз это „м-м-м…“ звучало как можно более задумчиво. Ф-ф-ф… Так я мало-помалу приобрёл славу всеведущего оракула. Чудесного существа, выдающегося и ростом, и знаниями, которое располагает ответами на все вопросы. Лично не познакомиться со мной считалось постыдным пробелом в образовании и общественным изъяном, особенно если ты принадлежал к ведущим фигурам катакомб. Тогда можно было прослыть неосведомлённым, плохо советованным и отсталым. А этого едва ли кто-нибудь может себе позволить, даже деспот не захочет, чтобы о нём такое говорили. Это было как докторская степень или профессорское звание. Ты рос в общем уважении, если решал проблему с моей помощью. А моя собственная репутация от этого тоже росла автоматически. На встрече с оракулом никто не мог проиграть. Я стал достопримечательностью номер один в катакомбах, опередив даже книгопоезд Ржавых Гномов. А болото превратилось в самое модное место паломничества лабиринтов. Здесь так и кишели люди. Сегодня, оглядываясь вокруг, в это едва верится». Натавиел бросил тоскливый взгляд на окутанный туманом пейзаж, из которого торчали лишь вялые растения, редкие поросшие мхом сталагмиты и торфоогуречные деревья.

«Могущественные книжные князья и пресловутые книжные пираты являлись сюда за моим советом. Можешь себе представить, что вон там стоял Желтушный Илан Урефф с ведром, полным бриллиантов? Чтобы спросить меня, как ему выпихнуть за борт своего интригана министра юстиции? Они советовались со мной главным образом о политике, но нередко и о делах самых личных. В ответах мне, кстати, помогал не только Орм, но и мой жизненный опыт. Я исходил вдоль и поперёк как скудно освещённые пещеры Подземного мира, так и залитые солнцем просторы Верхнего мира. Я даже путешествовал в воздушном пространстве над замонийским континентом. Я знал, как выглядят луна, облака и море, — кто здесь, внизу, мог сказать о себе такое? Вряд ли кто-то путешествовал так далеко, как я. Кто знал столько о географических взаимосвязях Замонии — и Верхнего, и Подземного мира. Кто знал столько народов и культур. И кто уничтожил столько из них? С-с-с…

Нет, шутки в сторону: я и теперь ещё воображаю, что тогда дал несколько довольно хороших советов. Хотя мои воспоминания об этом, к сожалению, понемногу блекнут. Конечно, я нёс и чепуху. Что обычно болтаешь, когда молод и самоуверен: делайте это! Делайте то! Не делайте этого! Лучше сделайте то! Мойте ноги пять раз в день!

Жёлтые Гномы Нижних катакомб, вероятно, и по сей день съедают по свече за каждой трапезой, потому что я однажды напутствовал этим советом их вождя. Просто ради смеха! Понятия не имею, откуда у меня была такая самоуверенность — указывать князьям и королям, вождям и визирям, всем их племенам и народам, что им, будьте любезны, следует делать. В делах, о которых я зачастую не имел ни малейшего понятия! Я просто это делал. Как подумаю об этом теперь — холодный пот прошибает! Ф-ф-ф…

Ну — Орм говорил из меня, верно? Орм освящает каждое слово, так? Значит, я ведь и не был по-настоящему ответствен за свои дерзкие изречения, правда? Это был Орм! Ха-ха! Свалим всё на Орма! Я был не просто оракулом, я был чистейшим ормракулом». Натавиел от души рассмеялся. «Ну да ладно, как бы то ни было, время было захватывающее. Всем было что-то от меня нужно. Конечно, долго пребывать в таком положении не особенно полезно для душевного здоровья, но всё-таки очень щекотно побыть какое-то время в центре внимания. Воспользоваться этой привилегией, то есть, с-с-с… я не хотел бы от этого отказываться! Это было как-то возбуждающе. Живёшь тогда,

И так далее, и так далее. Невероятно: у меня была крышка для каждого горшка. Ключ для каждого замка, лекарство от каждого недуга. В виде спонтанных ответов, которые бывали либо а) совершенно однозначными, б) довольно расплывчатыми, либо в) абсолютно загадочными. Смотря в каком я был настроении. Тёк в тот миг Орм или не тёк. В последнем случае я просто нёс какую-нибудь таинственную чушь. Например: улитка без дома — как тигр без полос. Я предоставлял бедным просителям до конца жизни ломать над этим голову. С-с-с-с… Важно было, что я никогда не оставался должен ответом. Понимаешь? Никогда не лезть за советом в карман! Только так и приобретают славу абсолютно непогрешимого. Нахальство побеждает. Ну, не всегда, но довольно часто. Они тащили еду, гостинцы и дорогие подарки. Поэты приносили собственные книги и читали мне свои творения. Один король подарил мне свою корону! Должно быть, эта штука у меня где-то ещё лежит. Мне предлагали служить советником при дворах могущественных княжеств Подземного мира. Мне предлагали министерские посты. Учёные-книжники записывали мои изречения и затем распространяли их по катакомбам. С-с-с…»

— Э… Можно спросить? — спонтанно прервал я рассказ Хильдегунста Второго. — Как ты вообще можешь помнить столько подробностей? Спустя столько времени? Дракон действительно сказал всё это? Именно так? Или лишь примерно так? Насколько точна твоя память?

— О, — сказал книжнец, — ну, довольно точна. Не дословно, конечно. И не в точности те же самые слова в абсолютно верном порядке. Но почти.

— Почти? Что значит почти? Почти те же самые слова в почти верном порядке? Это всё равно было бы поразительно точно.

— Что ж, это как раз то, что мы, книжнецы, умеем хорошо. Единственное, чем мы действительно владеем: мы умеем помнить тексты. Причём дословно. Мы умеем заучивать наизусть лучше, чем любая другая замонийская форма существования. Это наше дело. Поэтому мы способны безошибочно запоминать полные собрания сочинений писателей и хранить их вечно. Большинство людей считают, что хорошо помнят прочитанные книги. Но это всего лишь иллюзия. Большую часть они забывают, едва захлопнув книгу. Мы же, книжнецы, читаем книгу всего один раз — и никогда потом её не забываем. Так же обстоит дело и с другими воспоминаниями, связанными с языком, со словами, с текстом. Мы ничего не забываем.

Я вздохнул. — Хотел бы я иметь такую память. Она бы очень облегчила мне работу.

— Ты уверен? — спросил Хильдегунст Второй. — Смысл и красота твоего писательского труда ведь в том, чтобы заменить голую память чем-то иным. Иначе ты мог бы стать вычислителем. Мы, книжнецы, всего лишь машины воспоминаний. Ты писатель. Мы вспоминаем нечто старое, давно бывшее. Ты создаёшь новое. Мы лишь воспроизводим. Ты творишь. Э… Это отвечает на твои вопросы? Теперь я могу продолжить?

— Конечно! — сказал я. — Прости, что перебил.

— Ничего. Прости, это долгая история, и когда-нибудь мне хотелось бы всё-таки её закончить. Но лучшее ещё впереди. — Хильдегунст Второй глубоко вдохнул.

— «Так вот, — сказал дракон, — потом случилась история с чешуёй, и она всё изменила. Одна-единственная чешуя из моего панциря — трудно поверить, правда? Я, быть может, и поныне оставался бы популярным оракулом, которому задавали много вопросов, если бы не… С-с-с… если бы в один проклятый день несколько чёртовых учёных не попросили у меня одну из моих книжных чешуй для своих научных исследований и экспериментов. Это были книгохимики, кажется, из Средних катакомб. Давно это было. Ну, неважно. Во всяком случае, мне польстило: меня собирались подвергнуть научному анализу — кому такое выпадает при жизни? И всего одна чешуя? Одна-единственная? Да у меня этих штук на теле было предостаточно, вообще-то их всегда было слишком уж много.

Это не было серьёзным хирургическим вмешательством — не сложнее и не болезненнее, чем, скажем, выдавить прыщ. Я и сам время от времени такое проделывал, просто так. Вот я и исполнил их просьбу. Они могли снять с моего чешуйного покрова толстую книгу, которую по названию и автору сочли особенно ормоносной. И забрать на пробу немного крови, что при этом пролилась. Они удалились, чтобы исследовать всё в своих лабораториях и провести несколько экспериментов. Сказано — сделано. Вскоре они вернулись и чрезвычайно взволнованно доложили о поразительных результатах. Они высушили книгу-чешую, гальванизировали, измерили, взвесили и бог весть что ещё. Затем размололи в порошок. Порошок растворили в спирте, эфире и циллобиме. Затем снова смешали эти растворы. При последующих опытах на испытуемых они установили, что даже ничтожных доз этого вещества хватало, чтобы вызвать у некоторых людей мощнейшие ормовые опьянения, приводившие к спонтанному написанию целых циклов романов, качество которых, как утверждали, было необычайным. Причём некоторые участники эксперимента прежде не умели ни читать, ни писать. Они утверждали, что и в моей крови Орм бурлит вовсю».

Хильдегунст Второй замахал руками, вероятно, чтобы передать мне волнение дракона. Я понимающе кивнул. — Опять Орм, — сказал я. — Он никого не оставляет равнодушным.

Книжнец продолжил свой рассказ: — «Понимаешь? — сказал Натавиел. — Вот оно, разрешение великой загадки! Рациональное и даже научно обоснованное объяснение моего чудесного превращения. Так сказать, официальное подтверждение догадки, которую я уже давно вынашивал: Орм всегда найдёт свой путь! Из мозгов писателей он через книги проник в мой кровоток и в моё мышление. Я не был ни сумасшедшим, ни одержимым манией величия, ни страдающим каким-либо иным недугом — я всего лишь заразился Ормом странными окольными путями. Книги давно уже были здесь, чтобы мне было не так одиноко. Вот для чего, собственно, и существуют книги. А поскольку я был слишком туп, чтобы самому найти к ним путь — прочитать их, — им пришлось найти путь ко мне».

«Они проникли тебе под кожу», — вставил я.

«Именно, — сказал дракон. — Буквально! А потом — в мою кровь и, наконец, в голову.

«Почему же?» — спросил я дракона.

«И не без причины! Надо было закопать их головами вниз — тогда и наступил бы покой. Но нет — я так гордился своими проклятыми ормочешуями, что взял и отпустил их. Чтобы они могли растрезвонить об этом повсюду. Вот тогда-то, собственно, все неприятности и начались». Натавиел застонал.

«Неприятности? В каком смысле?»

«Неужели не можешь представить? Разумеется, это навлекло целое нашествие новых посетителей. Слышал когда-нибудь об алмазной лихорадке на побережье Орнии? Когда там обнаружили вид раковин, в которых вырастали изумруды? Так вот, то, что творилось тогда в Орнии, было ничто в сравнении с тем, что теперь разыгрывалось на Ормовом болоте. Каждый хотел выклянчить у меня, знаменитого чудо-дракона, чешую. Или купить её за деньги. Или заслужить в подарок. В худшем случае — украсть. Понимаешь? В воображении населения катакомб я превратился в ходячую сокровищницу. Моя популярность и ценность моего панциря возросли драматически, прямо-таки астрономически. Одна чешуя с моей кожи могла породить десятки, а может, и сотни пронизанных Ормом книг. Она могла сделать неграмотных успешными писателями. Писателей — миллионерами. Издателей — князьями.»

«Понимаю.»

«Да, я снова преобразился. Сначала я мутировал из дракона в оракула, теперь — из оракула в золотоносного осла. Каждая моя чешуя стоила целое состояние, а у меня их было тысячи.

В фантазиях обитателей Подземного мира я теперь был существом не только с десятками разных крыльев и сотнями ног, но и с десятками тысяч чешуй из драгоценных книг.

Тот, кто содрал бы с меня кожу, стал бы самым богатым охотником на драконов и книгоохотником всех времён. Я бежал в глубины замонийских недр, но судьба настигла меня и многократно увеличила награду за мою голову! И на этот раз меня преследовали не просто несколько неуклюжих рыцарей. А все книгоохотники и авантюристы катакомб. Я стал самым желанным сокровищем Подземного мира. Дороже всех книг из Золотого списка, вместе взятых. Представь себе сокровище, которого жаждут все пираты всех океанов мира. Корабль, на котором находится это сокровище, — вот кем был я».

Я кивнул. «И все знали, где ты живёшь. Тут выражение „не хотел бы я оказаться в твоей шкуре“ приобретает совсем новый смысл».

«Ты понял, малец, — простонал дракон. — Я не просто угодил в ловушку, я даже сам стал своей тюрьмой. И, как я уже говорил, так раздулся от всех этих ормовых книг, что уже ни в один выход не пролезал».

«Что же ты сделал? — спросил я. — Я хочу сказать — ты ведь всё ещё жив».

«Именно. Не будем делать эту историю более напряжённой, чем она есть. Итак, прежде всего: я всё-таки дракон, ясно? Одно из самых крупных и опасных живых существ Замонии; даже в лабиринтах меня боятся все. Даже книгоохотники, наделённые полнейшим презрением к смерти, хорошенько подумали бы, прежде чем связываться с таким ходячим похоронным бюро, как я.

И всё же я должен был быть готов к этому в любой момент. Значит, не было повода прятаться, скуля, но всё же была причина соблюдать осторожность. Справиться я мог с кем угодно, но ведь и я не то чтобы неуязвим или бессмертен, или что-то в этом роде. Для начала вполне хватило сожрать нескольких идиотов, которые и вправду осмелились попытаться украсть у меня несколько чешуй, пока я спал. Но некоторых я оставил в живых, чтобы они разнесли весть о моей беспощадности».

«И тогда стало тихо?»

«Нет. Да. Нет. То есть сначала — да. Поскольку преступные методы с ходу не сработали, стали пытаться решить проблему честным и научным путём. Книгохимикам поручили подражать природе. Они должны были искусственно изготовить книги-чешуи, столь же действенные, как мои.

Вообще-то мысль хорошая, но им пришлось установить, что недостаточно сварить книги благословлённых Ормом писателей в воде Магмосса, распевая при этом йодлем книгохимические жуткостишия. Получалось это с тем же успехом, что превращать свинец в золото или воду в вино, — то есть никак. Настоящему нет замены. Не хватало драконьего элемента!

Книготорговцы, антиквары и книжные князья пожертвовали для опытов самыми драгоценными частями своих библиотек, велели своим книгохимикам переработать уникальные ормовые книги в бумажную кашу, чтобы затем неделями купаться в ней. А потом удивлялись, что Орм не течёт в них так, как в моём черепе. Им пришлось на горьком опыте усвоить, что в моём случае произошло нечто уникальное, нечто неповторимое, чего несколько шарлатанов не могли наколдовать по воле деспотов никаким фокусом-покусом.

Что ж, мне было бы только на руку, если бы опыты удались, потому что тогда меня и правда оставили бы в покое. Но, вероятно, в моём чешуйном жире, в моей драконьей крови или в извилинах моего ящеричьего мозга содержится нечто — уникальное биохимическое связующее звено, неисследованный драконий фермент, бог знает что, — без чего это чудо природы было бы невозможно.

Мои чешуи невозможно было подделать, и точка! Что ж, как обычно бывает в таких случаях, полетели несколько голов — голов книгохимиков. А потом на мою ящеричью шею всё-таки натравили всякий сброд.»

«Ого. Как неприятно.»

«Ну… на самом деле это не было проблемой. Просто досаждало. Ладно, поначалу на меня полезли самые опасные типы: книжные пираты, кладоискатели и те, кому жить надоело, даже пресловутые книгоохотники. Некоторым и вправду удалось украсть у меня несколько чешуй, пока я спал. А нескольким счастливчикам даже удалось ускользнуть, прежде чем я окончательно пришёл в сознание. Драконы крепко спят, чтоб ты знал.

С кошмарами, да. Но крепко. Это почти как обморок. Пока утром я как следует приду в себя, другие уже позавтракают. Но потом я был настороже! Я ставил ловушки. Сам снова ходил на охоту. Разбирался с каждым, кто осмеливался хотя бы вступить

«Ты их…»

«Именно. В болото головой вниз и всё такое. И снова отпустил нескольких, чтобы они разнесли страшную историю. Понадобилось некоторое время, чтобы и это тоже стало известно повсюду. Мне пришлось похоронить ещё целый ряд жадных субъектов, которые были не в курсе. Но после этого и вправду стало тихо. Никто больше не осмеливался приблизиться ко мне — кроме насекомых, пиявок, лягушек и болотных крыс. Моя оракульская карьера закончилась. Никому больше ничего от меня не было нужно: ни моего совета, ни моих чешуй. Я стал легендой. Снова. Злой дракон, добрый дракон — и снова злой дракон. Ф-ф-ф…

Но и в остальном обстановка в катакомбах с тех пор кардинально изменилась. Были войны и природные катастрофы. Большинство высокоразвитых народов вымерли и сами стали мифами, как йойойя или колофониты. Некоторые бежали на поверхность, где они рассеялись или смешались с другими формами существования. А другие, в свою очередь, буквально стали безумными. Не будет преувеличением, если я скажу, что целые культуры катакомб коллективно лишились рассудка. У некоторых народов Подземного мира из-за постоянных наводнений выросли жабры и присоски. Говорят, они прозябают где-то глубоко внизу, в лабиринте, ходят по потолкам пещер и питаются слизнями и светящимися грибами. Большинство областей катакомб вернулось в первобытное состояние; теперь там господствуют формы существования, которые вообще-то должны были вымереть.

Здесь, внизу, время сорвалось с петель. Оно стоит вверх ногами, или бежит вспять, или боком. Да кто знает в мире, где порой нельзя отличить верх от низа? Некогда процветавшие высокоразвитые цивилизации превратились в руины, в которых единственная пряжа, которую ещё прядут, — это паутина гигантских тарантулов. Мы живём здесь, внизу, в мавзолее, катакомбы — это гигантское подземное кладбище с ходячими мертвецами внутри, и больше ничего. Пока наверху, в Книгороде, бурлят культура и жизнь. Х-х-х…».

Дракон тоскливо застонал. «Ну, короче говоря: мне стало очень одиноко. Лишь совсем изредка сюда ещё забредал какой-нибудь книгоохотник. Какой-нибудь безмозглый идиот, не понявший знаков времени. Я прикончил их всех. Из всей катакомбной нечисти больше всего я терпеть не могу книгоохотников и расхитителей могил — это падальщики. Крысы. Паразиты. Зато они превосходно годятся на удобрение! Там, где я их хороню, часто вырастают деревья, светящиеся в темноте. Ф-ф-ф…»

Дракон ещё раз фыркнул и долго смотрел на меня. «Так. Теперь ты знаешь мою историю. А теперь твоя очередь. Ну, выкладывай! Зачем ты здесь? Какой у тебя вопрос?»

«Прости?» — удивлённо переспросил я.

«Твой вопрос. Как он звучит?»

Я растерялся и оказался застигнут врасплох, всё ещё оглушённый историей жизни Натавиела. «Э-э… Чт… как… откуда ты знаешь, что у меня есть вопрос?»

«У каждого, кто сегодня ещё приходит на Ормово болото по доброй воле, есть вопрос. Я оракул, мой друг. Оракул. Я отвечаю на вопросы. За этим сюда и приходят. Ну же! Задавай свой вопрос!» Дракон повёл плечами, словно боксёр, готовящийся к бою.

Я лихорадочно думал. Тот… вопрос. Ну конечно. Тот, с которого началось всё приключение. Проклятый вопрос. Как же он звучал ещё раз? Теперь я его не помнил! От волнения! А ведь он был такой умный. Теперь казалось, будто его стёрли. Чертовски хороший драконий вопрос, назвал его Эстракос.

«Э-э… это хороший вопрос, — сказал я. — Чертовски хороший вопрос.»

«Вот как? Очень на это надеюсь. Теперь ты ещё выше поднял планку моих ожиданий, дорогой мой! Итак, как он звучит? Не томи!»

«Э-э-э…» — протянул я, выигрывая время. Что-то о литературе, да? О писательстве. Как хорошо писать? Нет. Почему пишут? Тоже нет. Это был личный вопрос. Драконий вопрос.

«Ну же, малец! — потребовал Натавиел. — У тебя есть вопрос. Гарантированно.»

«Э-э… Почему… э… ты сам не пишешь книгу?» — наконец вырвалось у меня. Точно! Вот он. «Я хочу сказать: почему ты не пишешь? Ведь ты так пронизан Ормом? Если ты умеешь говорить так, что можно сразу в печать? Почему ты не… писатель?»

Несколько ударов сердца царило молчание. Я слышал лишь кваканье лягушек, жужжание насекомых и порой лопавшийся грязевой пузырь. Я как можно неприметнее огляделся. Каковы, собственно, были шансы сбежать, если станет жарко?

«Это были от двух до четырёх вопросов, — сказал Натавиел. — Как минимум. Но ладно… давай сведём их к главному. Посмотрим: почему я не писатель?» Он запнулся и изумлённо рассмеялся. «Хм… Хмхмхм… Вот это хороший вопрос! Ф-ф-ф… Нет, правда. Такого ещё не было. О том, что он хорош, говорит уже то, что его ещё никто не задавал. Даже я сам себе! Э-э… минутку на раздумье!»

Он долго молчал, а я тем временем слушал какофонию болота. Кваканье. Жужжание. Бульканье. Какое-то животное так отчаянно завизжало, словно его как раз пожирали. Потом крик резко оборвался. И кто-то рыгнул.

«Ну что ж, — наконец сказал дракон, — напрашивается, пожалуй, такой ответ: с такими огромными лапищами очень неудобно держать перо?» Он помахал в воздухе когтистой лапой. «Но нет. Это был бы вовсе не ответ, а отговорка. К тому же я мог бы схватить какого-нибудь бедолагу, одного из учёных или королевских секретарей, и сделать его своим личным рабом-писцом. Сюда наведывались учёные-книжники, они превосходно для этого подошли бы. Как живые записные книжки. Но странно: такая мысль никогда не приходила мне в голову. Даже во сне. Значит, должны существовать вполне конкретные причины, по которым я не пишу и даже не хочу диктовать. Я никогда не сознавал этих причин, но они должны быть. Это первоклассный вопрос, ты знаешь? Ты сам его придумал?»

Я кивнул, покраснев. «Да», — ответил я.

Дракон отступил на несколько шагов и вновь исчез в дымке. Я видел только огромный силуэт в тумане. И теперь он начал сужать вокруг меня круг; в такт его шагам болотная почва ритмично содрогалась. Да, действительно, он ходил кругами вокруг меня. Мне пришла в голову неприятная мысль, что из этой ограды, образованной драконьим телом, уже едва ли возможно вырваться.

«Я не пишу книг — потому что не хочу быть писателем!» Он внезапно снова высунул голову из тумана, прямо у меня за спиной, там, где я никак не ожидал её увидеть. Я чуть не умер от страха.

«Вот ответ! Можно выразиться и иначе: я не пишу, потому что я не идиот!»

«Что ты имеешь в виду?» — растерянно спросил я.

«Ну, я не

«Если смотреть на это так…» — ответил я с подобающей осторожностью.

«Книги нравятся почти всем, но кто добровольно берётся их писать? Ты с тем же успехом мог бы спросить меня, почему я не люблю пить сабельную политуру. Или купаться в жидкой лаве. Писать, должно быть, ужасно! Большинство людей думают так же — даже если любят литературу. Они хотят читать. И этим вполне довольны. Даже счастливы. Вероятно, за несколько часов чтения книги они испытывают больше счастья, чем автор за годы её написания.» Лицо дракона приняло мечтательное выражение, которое быстро исчезло. «Даже сами писатели предпочли бы не быть писателями, если верить их писаниям, ты знаешь?»

Натавиел указал одним из когтей себе за плечо, на спину. «В одном только моём чешуйном покрове найдётся несколько сотен книг, в которых писатели сетуют на свою участь. И делают это остроумно, основательно и убедительно — но и горестно. Писательство представляется им тюрьмой, пыткой, проклятием или болезнью.» Натавиел наклонился ко мне и дохнул мне в лицо влажным дыханием. Теперь он пах так, как иногда пахнет в нашем книжном лазарете в Кожаном гроте: высококачественным книжным клеем и тончайшим жиром для кожи. А именно тогда, когда мы снова перевязываем особенно много раненых книг одновременно.

«Почти никто из них не рад своему таланту, поверь мне! — продолжал Натавиел. — Гораздо чаще они в смятении. Потрясены. Обижены! Или напуганы. Боятся чистого листа бумаги! Боятся исписанного листа бумаги! Боятся публики! Боятся слишком малой публики! Боятся слишком малого числа идей! Боятся слишком большого числа идей! Боятся рецензий! Боятся отсутствия рецензий! Страх, страх, страх!» Дракон злобно хихикнул. «И это жалобы одарённых писателей, в которых Орм так и шумит. Так называемых избранных. Вероятно, это единственная работа, которая никогда не кончается. Даже во сне. Ты представляешь, сколько писателей жалуются, что просыпаются посреди ночи? Что вскакивают со сна и должны записать идею, пришедшую им во сне? Идею, которая на следующее утро, скорее всего, окажется совершенно идиотской и ни на что не годной? Все они чокнутые, поверь мне! А ты спрашиваешь меня, почему я не пишу? С-с-с…» Дракон смотрел на меня так, словно крыша поехала у меня самого.

«П-прости, — заикаясь, сказал я. — Я думал, это хороший вопрос.»

Натавиел усмехнулся. «Так и есть, малец! Так и есть! Я просто хочу тебя немного подразнить. Нет: в твоём случае это даже самый верный из всех вопросов. Только задаёшь ты его не тому.»

«А кому же ещё?» — растерянно спросил я и огляделся. Здесь были только дракон и я. «Кому ещё мне задавать этот вопрос?»

«Самому себе. Потому что настоящий вопрос таков: почему ты, собственно, не пишешь книгу?» Дракон усмехнулся ещё шире, чем прежде. «Ну? Верно?»

«Что?» Я совершенно не понимал, почему снова покраснел. И почему чувствовал себя пойманным с поличным, как взломщик. Я — писать книгу? Я был книжнецом, а не писателем. Честно говоря: эта мысль никогда ещё не приходила мне в голову. Но почему тогда я почувствовал, что это обо мне?

Дракон придвинул ко мне свой огромный череп так близко и так назойливо, что от его горячего дыхания я вспотел. «Попал в точку, а? Х-х-х… — выдохнул он. — Ты здесь не для того, чтобы узнать что-то обо мне, а для того, чтобы узнать что-то о себе. Как все, кто сюда приходит. Я не энциклопедия, а оракул. Это не игра в загадки. Меня спрашивают, чтобы узнать что-то о себе. Меня спрашивают, чтобы поставить под вопрос самого себя. Мне задают вопросы, которые не решаются задать самим себе.»

Дракон ноздрями втянул с болотной земли клочок тумана, глубоко вдохнул его и выдохнул через рот тонким паровым колечком, которое, клубясь, поплыло прочь. «Да-а-а… — сказал он, — поэтому я предпочитаю вместо конкретных ответов загадывать людям загадки. Они уходят домой и думают над ними. А потом уже не могут перестать думать и сами решают свои проблемы. Вот так просто.»

«Так просто?» — глупо повторил я, лишь бы хоть что-нибудь сказать.

«Да. Оракульствовать ничуть не сложнее. Если ты вдруг решишь избрать карьеру оракула, теперь ты знаешь, как это делается. Настоящим вручаю тебе диплом оракула!» Он сделал в мою сторону благословляющий жест лапой и кротко улыбнулся. «Да я ни черта не знаю! В большинстве случаев люди и сами заранее догадываются о решении своих проблем. Им нужно подтверждение, а не ответ. Печать, а не совет. Ответы они уже сформулировали в своих вопросах. Я читаю это по их лицам. А по твоему лицу, малец, я читаю вот что: ты больше не хочешь быть только читателем. Ты больше не хочешь только потреблять книги. Ты больше не хочешь, чтобы тебе подавали еду. Ты хочешь сам стоять у плиты. И чувствовать огонь. Ты проглотил достаточно книг. Теперь ты хочешь сам писать книги! Верно? Ты хочешь стать писателем, малец!»

На это был только один ответ. «Да, — прошептал я. — Я этого хочу.»

Пророчество Натавиела

Я заметил, что Хильдегунст Второй совершенно погрузился в свой рассказ: это выдавали и его безмерно сияющий глаз, и широкие драматические жесты. Я заворожённо слушал его увлекательную речь.

— «Поздравляю!» — воскликнул дракон и ухмыльнулся. «Я так и знал! У тебя не все чашки в шкафу. Ты и впрямь хочешь стать писателем. Я узнаю безумного поэта, когда вижу его! Даже если он ещё ни строчки не написал». Он придвинулся так близко, что я увидел своё отражение в его зрачке.

«У вас в глазах есть что-то такое. Что-то… Да как бы это назвать? Оно такое…» Голос его вдруг стал неуверенным. «Такое… такое…

«Что такое? Тебе плохо?» — спросил я.

Голова его начала раскачиваться, а шея задрожала. «Погоди-ка», — сказал Натавиел и кашлянул. Голос его вдруг зазвучал тревожно, почти испуганно. «Что-то идёт…»

«Что-то идёт?» — встревоженно спросил я и прислушался к болоту. Опасность? Кто-то приближался? Что-то угрожающее? «Что… там идёт?»

«А-а-арх…» — прохрипел дракон, словно проглотил рой мотыльков. «Это… Рха-а-ах… Орм…»

«Орм?»

«Так всегда начинается. Это могло бы… могло бы… Арх… стать настоящим пророчеством…»

«Пророчеством? — возбуждённо вскрикнул я. — Ты хочешь что-то предсказать?»

«Да заткнись ты! — прохрипел дракон. — Мне надо… гра-а-ах… сосредоточиться…»

Я стал тише мыши. Умолк. Едва осмеливался дышать. Напряг всё тело, сжал кулаки, прикусил губу. Пророчество? Обо мне? Боже мой! Если я вернусь в Кожаный грот с подлинным пророчеством Ормова Дракона, мой авторитет среди книжнецов взлетит до небес. Этим можно будет питаться годами, десятилетиями.

«А-а-хра-а-ах…» — произнёс Натавиел, и тут случилось нечто поистине примечательное: его голос налился. То есть он стал не просто громче, но и объёмнее. Весомее, тяжелее и темнее — таким, каким, собственно, и представляешь себе голос дракона. Будто колодец, проглотивший колокол. И этим внушающим почтение голосом он произнёс: «Придёт день, когда одноглазые придут к чешуйчатым! Придёт день, когда грот соединится с горой! Придёт день, когда память сольётся с Ормом. И это будет день, когда писательство наконец станет искусством в Замонии».

Дракон обмяк.

«Прости за напыщенный язык, — измученно прохрипел он, и голос его снова стал обычным. — Но с пророчествами всегда так, когда приходит Орм».

«Ты хочешь сказать, это и вправду был Орм? Настоящее пророчество?»

«А что же ещё? Чего ты ожидал? Музыкального сопровождения? Световых эффектов?» Дракон казался оскорблённым.

«Нет! — вскрикнул я. — Я только… Я… Это так ошеломляет».

«Ну да! — простонал дракон. — Не волнуйся. Это было пророчество. Я узнаю пророчество, когда оно приходит, поверь мне. Только не спрашивай теперь, что оно означает».

Именно это я и собирался сделать! Я и вправду хотел спросить дракона, что означает это загадочное предсказание. То есть как память может слиться с Ормом? Какая память тут имелась в виду? И почему писательство не было искусством в Замонии? Уже сотни лет существовали целые академии и университеты, посвящённые этому искусству. Существовали бесчисленные доктора и профессора, преподававшие это искусство, десятки тысяч студентов, изучавших его. Миллионы читателей, пожиравших книги. Книжнецы, поклонявшиеся этому искусству. Что это за загадочная болтовня? Но дракон меня предупредил. Поэтому я прикусил язык.

«Нет, нет! — вместо этого вскрикнул я. — Э-э… тебе уже лучше?» Я и вправду беспокоился.

Натавиел дрожал всем телом, по его длинной шее пробегали судорожные волны. Он издавал звуки, как человек, который только что проглотил собственные зубы.

«Да, да, всё в порядке, харрх…» Он отряхнулся, как собака после ливня, и его чешуйный покров загремел и застучал, словно старая крыша, в которую забрался ураган. «Меня самого это всякий раз снова удивляет. Будто тебе в шею ударяет молния и выходит обратно через задницу. Будто мой мозг борется с осьминогом. А потом… Я чувствую себя наковальней, по которой ковали всю ночь. Каждый атом в моём теле вибрирует. Но… ра-а-ах… уже проходит». Он опустил голову к мутной луже и жадно напился из неё, а я потрясённо стоял рядом и больше не осмеливался задавать глупые вопросы.

«А-а, — сказал дракон, — хорошо было. Всякий раз здорово. Я чувствую себя очищенным. Закалённым, просветлённым, опустошённым и заряженным одновременно. Будто меня разорвали на мельчайшие части, а потом заново собрали. Первоклассное ощущение! Несравненное. Э-э… что же я там сказал?»

«Придёт день, когда одноглазые придут к чешуйчатым! Придёт день, когда грот соединится с горой! Придёт день, когда память сольётся с Ормом. И это будет день, когда писательство наконец станет искусством в Замонии».

«О. Ага. Ого. Это я сказал? Интересно. Что за чушь?» Дракон рассмеялся.

«Ты уже не помнишь? Так скоро после этого?»

«Ага, как же. Никогда. Только обрывками. Если бы мне пришлось самому повторить своё пророчество, оно звучало бы примерно так: придёт одноглазый, который придёт к чешуйчатым! Придёт день, когда грот соединится с горой! Придёт Орм, в котором память сольётся с искусством… Или вроде того. Но это неважно. Я большей частью не понимаю собственных пророчеств. Да они и не для меня предназначены». Он безрадостно рассмеялся и сухо кашлянул. «Так что хорошенько запомни это изречение! Второй раз я его не скажу!»

«Я его не забуду. Никогда. Гарантирую». Меня всего электризовало, и я с трудом верил, что всё это произошло. Я пробрался на Ормово болото и в самом деле нашёл Книжного Дракона. И не только это: он дал мне пророчество, и мы держались друг с другом по-дружески. Он буквально излил мне душу. Поверят ли мне вообще в Кожаном гроте?

«Хорошо, — сказал Натавиел. — Значит, это был твой вопрос. Надеюсь, я ответил на него к твоему удовлетворению».

«Да, вполне, — ответил я. — Но сейчас меня ещё гораздо сильнее интересовала бы та безупречная история, о которой ты говорил. Ты не мог бы…»

«Полегче, мой юный друг, — сказал дракон. — Всё по порядку. Перейдём к последнему важному пункту. К чешуе».

«Что ты этим хочешь сказать?» Все эти события, а также подробность и обилие его рассказа уже совершенно выбили меня из колеи. Я не понимал, к чему он клонит.

«Ну, чешуя. Ты пришёл из-за двух вещей: из-за вопроса и из-за чешуи».

Я сглотнул, когда всё вспомнил. Верно, вообще-то я пришёл, чтобы украсть чешую.

«Ты пришёл, чтобы стащить у меня одну из моих чешуек. Ничего страшного, все приходят ко мне из-за этих двух вещей. И на вопрос я тебе уже ответил. Даже настоящим Ормовым пророчеством. С чешуёй дело другое. Я не могу отдать тебе ни одной. Ни единственной. Потому что тогда всё опять начнётся сначала. Ты отнесёшь чешую своим друзьям. Вы сварите себе славный чешуйный суп. Получите от него ормовое опьянение. Напишете несколько книг. И дело снова пойдёт по кругу, после чего весь этот цирк начнётся заново. Пару сотен лет назад я сказал бы: ну ладно, почему бы и нет? Придут на Ормово болото снова несколько чокнутых, украдут у меня чешую — ну и что? Но вот в чём дело: теперь я совсем другой дракон. Я хочу покоя. У меня заведённый режим сна. И времена изменились. Понятия не

«Что именно это значит? — испуганно спросил я. — Ты хочешь держать меня в плену?»

«Нет. Скорее нет».

«А что же?» — спросил я ещё испуганнее.

«Это значит, что мне, к сожалению, придётся тебя убить».

Я застыл. Он и вправду сказал «убить»?

«Да, теперь это неловко, — сказал дракон. — Разговор был и вправду хороший, и вопрос оригинальный. Но… ничего не поделаешь. Послушай, я не просил тебя являться сюда и переворачивать мою жизнь вверх дном. У поступков есть последствия, и эти последствия надо уметь выносить. Иначе некоторых поступков лучше вовсе не совершать. Вот так просто».

Я был слишком потрясён, чтобы впасть в панику. «Ты хочешь меня… съесть?» — на удивление спокойно спросил я.

«Нет, упаси бог — только не это! — возмущённо возразил Натавиел. — Ты что, совсем не слушал? Я больше не ем говорящих существ. Я…» Он запнулся. «То есть я похороню тебя в болоте, ногами вверх, по старой традиции. Ты станешь первым книжнецовым цветком, посаженным на Ормовом болоте. Попробуй воспринимать это как, э-э, вложение в будущее! Может, из тебя вырастет что-нибудь красивое. Мне жаль, потому что ты мне и вправду симпатичен, малец. Ты заслуживал лучшего. Но место тебе достанется особенно красивое, это я обещаю. Ты сам решил прийти сюда. Так что не вздумай меня упрекать! Тебе надо было не стоять как вкопанному, а удирать, как твои сородичи. Теперь ты, к сожалению, знаешь слишком много! Ты сам это заварил».

Он раскрыл липкую пасть и немного вдвинул нижнюю челюсть в болото. Всего-то и делов — как вонзить лопату с очень большим совком. От этого простого и, вероятно, многократно испытанного движения головы почва подо мной пришла в движение, и я потерял равновесие. Потом я вместе со всей грязью соскользнул в пасть ящера.

В драконьей пасти

Чтобы подчеркнуть драматизм своего положения, книжнец возбуждённо замахал руками. «Без всяких околичностей проскользнуть по его горлу прямо в желудок — вот какова, собственно, была моя судьба. Но дракон резко вскинул голову, и моё скольжение остановилось. Я сидел у него во влажной пасти на липком языке, а громадные зубы загораживали мне путь наружу, словно прутья решётки в клетке хищника.»

«Слушай, гу-гу, — несколько невнятно произнёс дракон. — Я ка-ка с полным ртом не мо-мо говорить. Поэтому скажу только раз: пришло время моего сна, а привычки у меня насчёт сна очень строгие. Так что я сейчас лягу спать, а похороню тебя уже потом. Считай это доказательством симсимпатии! Советую тебе вести себя тихо-тихо и не мешать мне спать — тогда поживёшь ещё немножко. Спокойной ночи.»

После этой невнятной речи он опустил голову в грязь и так и остался лежать. Прошло всего несколько минут, и поток драконьего дыхания, согревавший меня, стал таким ровным и спокойным, что я уже не сомневался: дракон и вправду спит. Челюсти он держал сомкнутыми, но брыли и губы слегка раздвинул, так что сквозь решётку зубов я всё ещё видел вокруг болото. Моё положение изменилось так быстро и так резко, что лишь теперь я начал понимать, что случилось. Наверное, я был в шоке, потому что попеременно то смеялся, то плакал, пока наконец не сумел успокоиться: «Ты ещё жив, — сказал я себе, — и, пока дракон спит, это не изменится». Тогда я постарался как можно рассудительнее обдумать возможности побега. Удивительно, но я и в самом деле успокоился. Может быть, меня убаюкивало ровное дыхание дракона, может быть, я выплакался и устал, но главным образом, вероятно, сказалось общее изнеможение, потому что, веришь или нет, я тоже заснул. Посреди драконьей пасти.»

— Это и правда удивительно, — ответил я. Хильдегунст Второй безучастно посмотрел на меня. — И положение довольно безнадёжное.

— Да, — сказал книжнец. — Понятия не имею, сколько я спал. Пока меня не разбудил голос.

— Голос дракона?

— Нет, дракон ещё спал. Это был голос Эстракоса.

— Эстракос? Предводитель этих ормцев?

Лицо книжнеца просветлело. — Да, точно! — воскликнул он. — «Классики». — И продолжил свой рассказ.

«Это и вправду был Эстра! Он стоял снаружи, перед тюрьмой из зубов, в которой я, сонный, пришёл в себя. Вместе с остальными «классиками»: Арканеоном, Элиастротесом, Айдеприусом, Стерафасионом и Клософесом. Все шестеро выглядели до смерти перепуганными, и я вновь осознал, в каком ужасном положении нахожусь. Я сразу окончательно проснулся.»

«Нам так ужасно жаль! — прошептал Эстра. — Мы этого не хотели.»

Как мне было ответить? Проклятиями, оскорблениями, горькими упрёками? Для этого был не самый подходящий момент. Вместо этого я на удивление сдержанно прошипел в ответ: «Надо было раньше думать». Последующий разговор шёл исключительно шёпотом — как у детей, которые тайком ссорятся под одеялом.

«Мы и сами не знали, что дракон действительно существует, — сказал Эстра. — Мы сами совершенно ошалели.»

«Вы этого не знали?»

«Нет! Мы никогда прежде не видели дракона. Мы здесь никогда не были. Мы только подслушали несколько замечаний взрослых книжнецов. Что за Хрустальным садом можно учуять Ормово болото и всё такое. Вот мы и строили догадки. Но никогда ничего не проверяли. Мы бы и не осмелились.»

«Остальное мы выдумали, — вмешался Элиас. — На ходу, экспромтом, в разговоре с тобой. Мы просто хотели тебя немножко разыграть. Мы часто так делаем с малышами. Мы же не знали, что ты и вправду решишься. Вообще-то мы думали, что дракона выдумали взрослые. Пугало. Чтобы мы не осмеливались выйти из Кожаного грота. Только когда ты исчез, мы забеспокоились. И в конце концов отправились тебя искать.»

Да быть того не могло! Эта шайка второгодников своим хвастливым трёпом внушила мне, что дракон, которого, по их словам, вовсе не существует, всё-таки существует, хотя сами они в него не верили. Двойная и тройная история лжи. И теперь нам пришлось вместе на собственной шкуре узнать, что это была правда! Сказка о сказке, оказавшаяся действительностью. Какая заковыристая ирония! Если бы моё положение не было таким драматичным, я бы

«Мы думали, что найдём тебя где-нибудь в Хрустальном саду, — прошептал сзади Айдеприус. — Где ты бродишь и плачешь или что-нибудь в этом роде. Но тебя нигде не было видно, и мы стали искать дальше. Точно так, как Элиас описал тебе дорогу. И в какой-то момент нам в нос ударил этот запах, эта мерзкая болотная вонь. А потом…»

«Да-да, ладно! — перебил я его. — Остальное я и сам могу представить. Вы хоть оружие принесли?»

«Оружие? — спросил Клософес. — Какое оружие?»

«Ну хоть что-нибудь. Копья, мечи. Усыпляющие стрелы для борьбы с драконами.»

«В Кожаном гроте нет оружия. Ты же знаешь. Разве что инструменты. По большей части из наборного и печатного дела.»

«Ну просто замечательно», — прошипел я.

Повисло тягостное молчание. Слышались только бульканье болота и драконий храп.

«Мы могли бы его загипнотизировать», — предложил Стераф.

«Хорошо бы, — отмахнулся Арка. — На это способны только взрослые книжнецы.»

«Тогда приведём их», — предложил Элиас.

«Вы что, совсем спятили? — прошипел я. — Снова идти в Кожаный грот и возвращаться сюда? За это время дракон меня съест и трижды переварит! Вы должны вытащить меня отсюда сейчас же! Немедленно!»

Все шестеро тут же так возбуждённо зашептались наперебой, что я испугался: они могут разбудить дракона.

«Да замолчите вы! — приказал я. — Мне надо подумать». Было ясно, что решение придёт не от них. Что проявить инициативу придётся мне самому. После недолгого размышления я объявил: «Я скажу вам, что мы сделаем. Дракон сообщил мне кое-какие сведения, которые могут нам помочь. Просто выполняйте мои распоряжения, ясно?»

Они посмотрели на меня с ожиданием, явно несказанно радуясь, что я оказался настолько туп, чтобы взять на себя ответственность за это безнадёжное положение.»

— Но у тебя и правда был план? — спросил я Хильдегунста Второго.

— Ну да. План-то был. Вопрос лишь в том, чего он стоил. В таком положении важно, чтобы хотя бы один создавал впечатление, будто непоколебимо верит в успех. Поэтому, когда я сказал: «Итак, поступим вот как», я постарался придать голосу как можно больше уверенности. «Классики» выжидательно уставились на меня.

«Ну-у-у…?» — осторожно спросил Эстра.

«Для начала мы должны заставить дракона открыть пасть, — решил я. — К сожалению, для этого совершенно необходимо его разбудить. Мы…»

«Ты хочешь разбудить дракона? — спросил Эстра. — Разве это не…»

«Иначе нельзя, — быстро перебил я его, прежде чем он успел сказать «совершенно безумно», «смертельно опасно» или «самоубийственно». — Дракону регулярно снятся кошмары. Он сам мне это рассказывал. Значит, мы должны…»

«Ты с ним разговаривал? — спросил Элиас. — Он и вправду умеет говорить? И он тебе такое рассказал?»

«Он рассказал мне ещё много чего. Могу я теперь изложить свой план, чтобы меня не перебивали каждую минуту? Да? У нас, между прочим, времени в обрез.»

«Разумеется», — ответил Эстра, и все они мгновенно умолкли.

«Большое спасибо! Итак: ему снова и снова снится один и тот же кошмар — будто он съедает самого себя, начиная с хвоста. Понятно?»

«Ему снится, будто он съедает самого себя, начиная с хвоста? — спросил Арка.

«Он довольно странный дракон, — попытался я покончить с этим. — Неважно! Мой план такой: вы должны поднять кончик его хвоста и принести сюда. И просунуть вон в ту щель между зубами. Я втяну его в пасть и зажму. Потом мы его разбудим! Он подумает, что во сне прямо сейчас пожирает сам себя, верно? И тогда он наверняка выплюнет свой хвост — а заодно и меня. Я упаду в болото, так что будет, конечно, мягко. Прежде чем он как следует придёт в себя, мы уже давно скроемся в тумане.»

Арка выглядел теперь ещё встревоженнее, чем прежде. «Это твой план? — спросил он. — Ты с ума сошёл? Ты там внутри рассудок потерял?»

Хотя я и сам изрядно сомневался в собственной вменяемости, я решительно спросил в ответ: «У тебя есть предложение получше? В моём хотя бы есть шанс.»

«Да — шанс, что тебя съедят, — сказал Айдеп. — Что нас всех съедят! — заныл Клосо.

«И поделом вам будет, — укоризненно сказал я. — Потому что вы все завели нас в это положение. Меня, самих себя и дракона. Вы — с вашими длинными языками. Вы во всём виноваты. Так делайте что-нибудь! Сейчас же!»

«А… как ты себе представляешь его разбудить? — робко спросил Эстра.

Наконец-то я прибрал их к рукам. Они чувствовали себя виноватыми, их сопротивление было сломлено, им надо было загладить свою вину. Я держал всё в руках. «Вот в чём гениальность моего плана, — бесстыдно заявил я. — Как только кончик хвоста окажется в пасти, вы выдернете у него из панциря одну чешую. Одну из книг. Так, как это было задумано для испытания ормцев.»

«Э-э, это тоже было враньё», — тихо сказал Эстра.

«Что было враньё? — резко спросил я.

«Никакого испытания ормцев нет. И ормцев тоже нет.»

«Нет? Ормцев нет?»

«Нет, у нас даже тайных имён нет», — без всякого приглашения добавил Стераф.

Невероятно! У них даже тайных имён не было. Даже этого! Ни ормцев, ни тайного существования, ни ритуалов! Ни тайных расследований, ни шпионажа. Одно пустозвонство. Я отправился в болото, полное смертельных опасностей, и теперь сидел в тюрьме из драконьих зубов — из-за сущего пустяка. Но сейчас было не время раздражаться ещё сильнее.

«Мы ещё об этом поговорим! — тихо сказал я, и этого хватило, чтобы все они виновато опустили глаза. — Итак: чешуйной ампутацией мы его разбудим. Непременно постарайтесь сохранить книгу-чешую, если получится! Штуки эти и вправду чрезвычайно ценны. Дракон и это мне рассказал.»

«Он тебе довольно много рассказал», — сказал Стераф. Это прозвучало почти как упрёк, но, вероятно, он просто завидовал.

«Да, — прошептал я и мрачно кивнул. — Потому-то он и хочет меня убить. Я знаю слишком много.»

Книжнецы посмотрели на меня с благоговением. Последней фразой я окончательно покорил их.

«Но, э-э, это и правда лучший способ? Я хочу сказать, будить его так грубо? — осмелился возразить Элиас. — Он взбесится, если мы выдернем у него такую штуку. Ему же будет больно.»

«Тем лучше! — прошипел я. — Чем сильнее он придёт в ярость, проснувшись, тем безрассуднее отреагирует. И тем больше у нас

«Он и это тебе рассказал? — спросил Стераф.

«Именно. Смятение, боль, ухудшенное зрение: всё это сплошные преимущества для нас. Он будет совершенно не в себе.»

По Ормову болоту прокатился грохот. Мы все в панике огляделись и тут поняли, что это дракон во сне издавал пищеварительные звуки.

«Надо поторопиться», — поторопил Эстра, осознавший всю срочность положения и вспомнивший о своей руководящей роли. «Идём, ребята!»

Шестеро «классиков» ещё раз переглянулись и решительно кивнули. Затем все вместе отвернулись от меня и зашлёпали прочь через болото. Я остался один в своей клетке из драконьих зубов и на миг подумал пожелать им «Удачи!» или что-нибудь в этом роде, но передумал. Вскоре я слышал только ровное сопение дракона да изредка какие-то звериные звуки из болота. Мне это мерещилось или звуки становились всё разнообразнее и громче? Неужели фауна Ормова болота снова пробуждалась к жизни? Трудно было сказать, сколько я проспал — несколько минут или несколько часов. Если верно последнее, то возрастала и опасность, что дракон проснётся сам собой. Во мне поднималась паника и запускала целую цепочку мыслей о катастрофах: достаточно ли гибок хвост книжного дракона, чтобы его можно было засунуть ему в собственную пасть? Достаточно ли сильны мои низкорослые друзья, чтобы поднять и передвинуть драконий хвост? И что, собственно, если дракон вот-вот проснётся? Что я тогда стану делать? Кричать? Наступать ему на язык? Или даже укусить его, чтобы он меня выплюнул?

Когда я был ещё меньше, мне однажды случайно попал в рот светлячок. Насекомое так неистовствовало у меня во рту, так жужжало, билось крыльями и царапало мне язык лапками, что я запаниковал ещё сильнее, чем сам крошечный зверёк. Поэтому я тотчас его выплюнул, и он, злобно жужжа и насмехаясь, улетел прочь. Долгое время я всякий раз плакал, стоило мне вспомнить эту историю: до того устрашил меня воинственный светящийся жук своей волей к жизни. Значит, в такой ситуации вполне можно сопротивляться, даже если ты меньше. Притворись светлячок мёртвым и лежи он смирно, я по своей детской наивности и любопытству, возможно, даже проглотил бы его. Но не проглотишь того, кто живёт, брыкается и яростно сопротивляется. И вот я решил как можно яснее показать свою волю к жизни, если дракон проснётся. А если для этого понадобится, то я укушу его и за язык, вот так!

Но он не просыпался. В сущности, за всё время ожидания, кроме моих фантазий о катастрофах, не произошло ровным счётом ничего. Мне оставалось только ждать и нервно мять пальцы, пока Эстра, Элиас, Арка, Айдеп, Стераф и Клосо наконец снова не показались из тумана — к моему неописуемому облегчению. Зрелище было нереальное: сквозь решётку желтовато обложенных драконьих зубов я видел шестерых книжнецов, которые, облепленные цветными светлячками, взвалили на плечи хвост гигантской ящерицы и несли его через Ормово болото, словно ствол дерева. Такое не каждый день увидишь. В их светящихся глазах пульсировал неприкрытый страх, и они ступали так осмотрительно и медленно, словно пробирались через поле, усеянное ловушками и капканами. Ни один из них не издал ни единого звука, что показалось мне чрезвычайно дисциплинированным и достойным восхищения. Подбадривать их в их отважном деле было бы неразумно, поэтому мне едва ли оставалось что-то другое, кроме как с крайним напряжением смотреть, пока они наконец не добрались с концом дракона к его голове.

Тут вдруг раздалось: «Бульк!» — и Клосо, находившийся посередине группы, исчез. Просто пропал, целиком погрузившись в чёрную жижу. Там, где он только что стоял, взвалив на плечи драконий хвост, теперь вздувался толстый пузырь воздуха, который наконец лопнул. Остальные замерли на месте и изумлённо переглянулись. Казалось, Клосо растворился в рое светлячков, как в фокусе. Я тоже застыл от ужаса. Несколько бешеных ударов сердца мы все оставались неподвижны и прислушивались, не подаст ли признака жизни наш товарищ, проглоченный болотом. В это мгновение я снова с особой отчётливостью различил неиссякаемые звуковые порождения Ормова болота: бульканье и шипение, бурление и чавканье, кваканье лягушек и стрекот насекомых. Но ни звука, ни знака от Клосо. Ничего.

А потом — со вторым громким «Бульк!» — Клосо так же внезапно снова вынырнул из грязи! Сначала показался его глаз, затем длинная шея. Наконец он весь поднялся из маслянистой болотной ямы, в которую провалился, с головы до ног покрытый зеленовато-бурой грязью и водорослями. «Бва-а-а…» — задыхаясь, выдохнул он. «Осторо…жно! Здесь… ха-а… ямы!»

Словно ничего важного не случилось, он снова занял своё место. Пятеро остальных книжнецов издали сдавленные вздохи облегчения, а я обмяк за своей решёткой из зубов. Дракон же не шевелился и продолжал в совершенно расслабленном ритме сна качать своё тёплое дыхание через глотку и пасть.

«Вперёд, ребята!» — шёпотом приказал Эстра. «Мы почти пришли.»

«Классики», тяжело дыша, дотащили ящерицын хвост к голове дракона и просунули его кончик в промежуток между гигантскими зубами. Я храбро схватил конец хвоста обеими руками и втянул его внутрь насколько мог. Кожный покров из книг-чешуй был тёплым и липким на ощупь. Затем я зажал хвост в щели между двумя зубами. Больше я ничего сделать не мог.

«Вот и всё», — прошептал я сквозь решётку зубов. «Теперь вам надо его разбудить!»

Эстра, Арка, Элиас, Айдеп, Стераф и Клосо стояли как громом поражённые. Настал миг истины. Но они просто не двигались, словно насекомые, оцепеневшие от паники. Наконец Эстра шёпотом скомандовал: «Пошли!» — и они механически снова пришли в движение.

Всё дальнейшее происходило вне поля моего зрения. Мне оставалось только, дрожа от страха, сидеть за гигантскими зубами, как зверь в клетке, и надеяться, чтобы всё шло по плану.

Вдруг дракон пошевелил языком. Впервые с тех пор, как я оказался пленником в его пасти, язык ощутимо приподнялся. До сих пор он лишь изредка дёргался или дрожал.

«Раа-а…» — прогрохотало изнутри ящерицы. Но это случилось в самый неподходящий момент! Это ведь ещё не могло быть реакцией на действия моих товарищей? Нет, он и вправду просыпался сам собой. Слишком рано!

«Гра-а-а…» — произнёс Натавиел. Его язык с чавканьем плескался туда-сюда в слизистой полости глотки, и мне пришлось ухватиться за зубы, чтобы меня не сбило с ног. Тёплый поток его дыхания на мгновение прервался — а затем дракон с хрипом втянул воздух. Сомнений не оставалось: это были

«Слишком рано! Слишком рано! Слишком, слишком рано!» — только это я и мог думать. «Слишком рано! Слишком рано!» Моё намерение держаться храбро, как неистовствующий светлячок, моя клятва укусить дракона за язык — всё это уступило место жалкой нерешительности. Только ничего не делать сгоряча! Если мои друзья не успеют вырвать у него чешую, дракон, вероятно, отреагирует куда менее безрассудно. Он молниеносно оценит положение, сперва проглотит меня, а потом растопчет остальных шестерых. Надо было поймать в точности верный момент. Но как я мог его определить, если не знал, чем сейчас занимаются остальные? Мы потратили слишком много времени на ненужную болтовню.

Тут я услышал звук, какого никогда прежде не слышал. Сперва это было лишь приглушённое урчание, словно подземный грохот пробуждающегося вулкана. Потом оно нарастало всё сильнее. Одновременно я почувствовал, как меня поднимает гигантский кулак, — и точно: дракон поднимал голову! Свирепый поток воздуха сорвал меня с ног. Я рухнул навзничь и с чавком приземлился на влажный, липкий ящерицын язык. Затем урчание перешло в клокотание и шипение, и мне показалось, будто я стою посреди горячей струи пара извергающегося гейзера.

«Гра-а-арра-а-а!» — произнёс дракон, и на этот раз сомнений уже не оставалось: это был крик боли — Клосо и остальные, очевидно, оторвали одну из книжных чешуй! Но почему эта ящерица наконец не раскрывала свою проклятую пасть? Вместо этого она поднимала голову всё выше и выше. Шипение перешло в яростное фырканье, напор воздушного потока драматически усилился — но, проклятие, он не открывал пасть! Возможно, он просто вытягивал длинную шею, чтобы лучше проглотить меня. Вот он, этот миг! Момент, не допускавший дальнейшей нерешительности, миг действия.

И я действовал! Инстинктивно и в точности так же, как тогда светлячок, укусивший меня в мой собственный язык. Я бросился на колени, впился пальцами в губчатую, скользкую плоть языка, наклонился ещё ниже — и смачно в него вгрызся! Никогда прежде мне не доводилось пробовать на вкус ничего настолько омерзительного. И никогда я не выдам тайну того, каков он был на самом деле на вкус, этот гадкий драконий язык. Я унесу её с собой в могилу! Вот так. Готов спорить, я единственный, кто обладает таким знанием.»

Циклопий глаз Хильдегунста Второго светился от гордости, и я тайком задумался, почему он так кичится этим исключительным знанием, но спросить не осмелился, чтобы снова не прервать поток его рассказа.

«Дракон, должно быть, решил, — продолжил книжнец, — что на него напали книгоохотники или другие приключенцы, которым жизнь не мила, когда почувствовал боль в хвосте и в языке. Потому что теперь он наконец распахнул челюсти! Он издал могучий, грохочущий звук, который я не в силах описать, а потом меня вынесло из драконьей пасти на исполинской струе слюны, как пушечное ядро.

Я не учёл, что Натавиел поднимет голову, прежде чем меня выплюнуть. И того, что он сделает последнее с таким неистовым напором и таким количеством телесной жидкости, тоже не учёл. Внезапно мне открылся вид на обширные части Ормова болота: я смотрел вниз на море цветных сияющих туманов — белых, красных, жёлтых и зелёных, — а над ними кружили рои светлячков. Там и сям из мглы поднимались исполинские сталактиты, тоже сиявшие всеми мыслимыми цветами. Далеко-далеко позади я даже снова различил гигантский сталактит, который ещё по пути туда привлёк моё внимание своим светящимся синим цветом и необыкновенной величиной. Вообще-то вид был великолепный, но насладиться им я, к несчастью, не мог.

«А-а-а-а-а!» — закричал я вместо этого. «А-а-а-а!»

«Раа-а!» — проревел мне вслед дракон словно в ответ, когда мой полёт уже описывал нисходящую дугу. Где я приземлюсь? На твёрдой гранитной скале? На острие сталактита? Ни то ни другое, хвала Орму, потому что в следующее мгновение я нырнул в лужу маслянистой болотной грязи и трясинной воды. Слизь окутала меня, затхлая вода хлынула через нос в глотку. Я дико замолотил руками и задрыгал ногами, пока, отплёвываясь и фыркая, не выбрался снова на поверхность.

В отчаянии я искал, за что бы ухватиться. Я ведь совсем не умел плавать! Жижа была отвратительна на вкус — тухлая и ядовитая одновременно. Несколько раз я тщетно болтал ногами и шарил руками, пока не нащупал под ногами склизкое, но более-менее устойчивое дно. Я хватал воздух ртом, хрипел, цеплялся за какие-то корни, ругался и, пошатываясь, брёл вперёд. Наконец я выбрался на более твёрдую почву. Я остановился и смахнул с себя грязь и лоскутья растений — испуганный и бесконечно счастливый одновременно. Я был свободен! Я был ещё жив.

За туманом, который теперь окутывал меня, бесновался и ревел Натавиел. Раз я больше не мог его видеть, значит, и он меня видеть не мог, верно? Часть плана была выполнена. Теперь надо было найти остальных. Не так-то просто, когда ничего не различаешь, кроме клубящегося водяного пара.

«Эстра?» — прошептал я. «Элиас? Клосо? Здесь есть кто-нибудь? Стераф? Эй? Айдеп? Арка?»

Никто не ответил. Да и как? Я улетел так далеко, что они в лучшем случае ещё только шли сюда. Надеюсь, хоть кто-то из них видел мой полёт и сумеет определить место, где я приземлился. Иначе как нам найти друг друга в этой туманной жиже? Постой-ка! Я ведь ничего себе не сломал? Не вывихнул, не выбил из сустава, не растянул, не подвернул? Я ощупал всё тело, но нигде не было особенно сильной боли; только вся спина, которой я ударился о поверхность воды, горела, словно от жестокого удара хлыстом. В ушах у меня страшно шумело, сердце готово было выскочить из горла, а руки дрожали как осиновые листья. Но это были вполне нормальные последствия такого головоломного падения. В сущности, я не пострадал.

«Хильдегунст?» — зашипел кто-то. «Ты ещё жив?»

«Да! Да!» — прошептал я в ответ. «Со мной всё в порядке». Я хлопнул в ладоши. «Я здесь! Где вы?»

Шесть глаз книжнецов выступили из тумана, словно всплывающие светящиеся медузы. Потом я увидел колеблющиеся силуэты их тел, а наконец они встали передо мной — по всей видимости, тоже целые и невредимые.

«Ты очень далеко улетел», — сказал Клосо. «Ты в порядке?»

«Думаю, да», — ответил я. «А вы как?»

«Чешуя у нас!» — сказала Эстра и торжествующе подняла книгу, покрытую коркой смолы. «Вытащить её было совсем легко».

«Драконий хвост чуть в меня не угодил», — задыхаясь, сообщил Элиас. «Потоком

«А меня он едва не зацепил лапой», — сказал Клосо. «Вот это да — ну и зол же он!»

«Никто не тяжело ранен и не погиб? Хорошо! А теперь — ноги в руки!» — приказал я. «Расскажем друг другу свои истории, когда окажемся в безопасности».

«В какую сторону?» — спросила Эстра.

«Туда!» — заявил я, указывая вдаль. «Вон там стоит гигантский сталактит, весь заросший синими грибами. По пути сюда я прошёл мимо него. Значит, в ту сторону и надо идти: она ведёт обратно к Кожаному гроту».

Судя по оглушительному рёву дракона, мы всё ещё были далеко не вне опасности. Я был потрясён тем, на какой зверский рёв способна эта культурная ящерица. Казалось, ревёт целое стадо хищников.

«Он и правда зол», — сказал Клосо. «Нам надо поскорее убираться. Пока он не взял след или ещё что-нибудь в этом роде».

Мы ковыляли в указанном мною направлении; о том, чтобы идти быстро, а тем более бежать, нечего было и думать. Топкая почва обрекала нас на такой способ передвижения, который неприятно напоминал мне кошмары: в них я должен был бежать от неопределённой опасности, но почти не сдвигался с места. Под нашими ногами громко чавкало при каждом шаге, как бы осторожно мы ни ставили ноги.

«Пожалуйста, постарайтесь идти потише», — предостерёг я, хотя шумел ровно столько же, сколько остальные.

«Так чего ты хочешь?» — проворчал Клосо. «Быстро и тихо одновременно не получится. Уж выбирай что-нибудь одно».

Внезапно драконий рёв умолк. Некоторое время я слышал только предательское чавканье наших шагов. Потом поднялся ветер.

Ветер? Разве такое возможно в столь глубоко расположенном подземном гроте? Нет, это вовсе не был ветер. Это было… Да, это было тёплое дыхание, и я, конечно, сразу понял, кто его испускал. Это было тёплое дуновение, обвевавшее меня в пасти Натавиела. Драконье дыхание.

«Х-х-х-х-х-ха-а-а-а!» — выдохнул дракон. «Х-х-х-х-ха-а-а-а!»

«Дракон сдувает туман!» — сказал Стераф, и в его голосе явственно слышалась паника. «Если он продолжит, то скоро сможет нас увидеть».

И в самом деле: туман вокруг нас начал плясать и становился всё прозрачнее.

Вот один из факторов, которого я не учёл в своём плане побега: разум Натавиела. Его опыт в выслеживании убегающей добычи. Его охотничьи инстинкты. В конце концов, мы были не первыми, кто от него убегал. Болото было усеяно трупами несчастных, тщетно пытавшихся это сделать.

«Х-х-х-ха-а-а», — фыркнул Натавиел. «Х-х-х-ха-а-а… Я знаю, что вы ещё поблизости. Я слышу ваши шаги. И скоро туман больше не будет вас скрывать. Можете перестать стараться! Просто бросьте это! Никто не сбегает с Ормова болота. Даже мне самому это не удалось».

Тут дракон лгал! По крайней мере, он бессовестно преувеличивал: ведь он рассказывал мне, что нескольким книгоохотникам удалось унести ноги с драгоценными чешуями. Эта информация, так сказать, составляла хребет моего оптимистичного плана побега.

«Неправда», — прошипел я другим книжнецам. «Кое-кому это удалось».

«Ну да? Но что нам делать?» — тяжело дыша, спросила Эстра. «Мы едва продвигаемся. А он вот-вот нас увидит».

«Х-х-х-ха-а-а-а…» — снова проревел Натавиел. «Х-х-х-ха-а-а…» Его всё теплеющее дыхание новой волной прокатилось над нами.

Вот бы уметь летать, подумал я, завистливо глядя на болотных насекомых: спасаясь от звериного драконьего дыхания, они кружили вокруг нас и без труда разлетались во все стороны. Я лихорадочно размышлял. Что ещё есть? Кроме ходьбы и полёта? Как передвигаются болотные существа? Они ползают. Они летают, да. Они плавают, конечно.

«Х-х-х-ха-а-а», — выдохнул дракон. «Х-х-х-ха-а-а-а…»

Книжные черви

Постепенно я начал всерьёз опасаться, что Хильдегунст Второй в своём бездыханном рассказе вот-вот выдохнется. Я ведь знал, что лёгкие маленьких книжнецов довольно ограничены в своих возможностях. Но он снова воздел руки в заклинательном жесте и невозмутимо продолжил.

«С тревогой я заметил, как туман разрывается на всё более мелкие клочья и с каждой волной дыхания становится прозрачнее. Я уже мог различить силуэт громадных головы и шеи Натавиела. Прямо передо мной толстая синяя лягушка нырнула в воду головой вниз и бесследно исчезла.

Но да! Живые существа, успешно спасавшиеся от дракона, всё-таки существовали. И это были не только несколько книгоохотников. Это были даже книжнецы, такие же, как мы! Дракон рассказал мне и об этом в своём откровенном угаре: „Нервный, пугливый народец — прямо воробьи. Кажется, они наблюдали за мной. Наверное, даже изучали меня. Но стоило мне к ним приблизиться — шмыг! — и они снова исчезали. Связаться с ними было невозможно“.

Это были его собственные слова. Как книжнецам удавалось раз за разом ускользать от него? Что придавало им такую уверенность, чтобы снова и снова искать близости с ним? У них наверняка была какая-то стратегия отступления, иначе они не пошли бы на такой риск. Мы, книжнецы, слишком боязливы и осмотрительны для этого. Рядом с нашей болотистой тропой тянулась узкая полоска воды, где плавало целое семейство этих пушистых длиннохвостых грызунов, обычно внушавших мне такой ужас. Теперь, когда они вместе с нами спасались от дракона, мне стало их жаль. Вдруг, словно по команде, они все разом нырнули и исчезли под покровом листьев болотных роз.

„Ну конечно!“ — громко сказал я.

„Что?“ — спросила Эстра, пробиравшаяся сквозь болото рядом со мной. „Что — ну конечно?“

„Мы ныряем!“ — ответил я.

„Как это?“ — сказал у меня за спиной Айдеп.

„Мы ныряем. Дракон рассказал мне, что книжнецы наблюдали за ним. Уже много раз. А потом спасались от него, когда он к ним приближался. И каждый раз успешно. Он ни разу не поймал никого из нас. Есть только одна возможность, как они это делали. Они ныряли в этом болотном краю“.

„Но мы не умеем нырять“, — сказал Клосо.

„Мы ведь даже плавать не умеем“, — добавила Арка.

„Но книжнецы умеют нырять!“ — ответил я. „Я знаю это с уроков“.

„Да, старшие умеют нырять“, — подтвердил Стераф. „В определённом возрасте нас учат этому в Тёплых озёрах у Хрустальных гротов. Под руководством опытных книжнецов. Но на это уходит несколько дней. Никто ещё не научился нырять в одно мгновение“.

„Значит, мы будем первыми“, — упрямо ответил я.

„Я уже нырял“, — задыхаясь, крикнул Клосо. „Только что“.

„Ты упал в воду“, — сказала Эстра. „Это не ныряние“.

„Ныряние — это, в сущности, то же самое, что падение в воду“, — сказал

В этом была известная логика.

„Нет“, — сказал Элиас. „Это называется утонуть. Нырять — значит плыть, не набирая воздуха“.

И в этом тоже была доля правды.

„Ныряют в чистой воде“, — заявил Стераф. „Не в слизистом вареве вроде этого“.

„Слушайте!“ — оборвал я спор. „Нам ничего другого не остаётся, кроме как попробовать. Нам нужно нырнуть лишь настолько, чтобы пар снова стал гуще. Дракон не может сдуть туман со всего болота!“

Я вырвал книгу-чешую из рук Эстры, чтобы показать, что готов рискнуть и нырнуть, держа нашу добычу под мышкой. Ничто не воодушевляет отряд так, как предводитель, который сам пускает себе стрелу в ногу, прежде чем выступить в бой.

„Просто следуйте за мной!“ — крикнул я. Затем, упоённый собственной храбростью, я решительно прыгнул в маслянистую воду рядом со мной. Убегая из драконьей пасти, я ожидал погрузиться в болото, и потому, когда это и вправду произошло, ощущение показалось мне почти знакомым. Я держал рот закрытым, в ушах забулькало — и вдруг я очутился в другом мире. Я заметил, что мои уши оставались открытыми и даже впускали воду. Во всяком случае, мне так казалось, и ничего неприятного в этом не было. Значит ли это, что книжнецы способны к некоему виду жаберного дыхания? Возможно, через слуховые проходы? Сейчас я не мог подробно об этом размышлять, но на тот миг именно так объяснял себе уютное чувство под водой. Я слышал, как остальные один за другим прыгали в воду.

Когда все последовали за мной, пути назад уже не было. Я нырял всё глубже, делая мощные гребки. Книга в моей руке нисколько мне не мешала, а даже придавала дополнительный толчок, словно ещё одно весло.

Моё веко тоже не закрылось. Напротив, без всякого моего участия оно распахнулось так широко, как только могло. Стекловидное тело моего глаза под водой, очевидно, светилось гораздо ярче обычного: я отчётливо видел собранный луч света, ощупью прокладывавший себе путь передо мной сквозь мутную жидкость. Чем глубже я нырял, тем прозрачнее становилась вода и тем лучше я видел, потому что тяжёлые частицы грязи оседали на дно, а лёгкая взвесь собиралась под поверхностью.

Между ними жидкость была почти прозрачна, как родниковая вода. Здесь же сновало большинство животных: лягушки и головастики, маленькие рыбки и даже медузы. Среди колышущихся водорослевых лесов и кружащихся растительных остатков тут, внизу, можно было увидеть множество книг — вернее, то, что от них осталось. Исписанные страницы проплывали мимо меня, словно рыбьи косяки; отставшие книжные переплёты трепетали, как скатовы крылья. В иле торчали книги, из которых тонкие ленточки-закладки тоскливо махали мне, будто траурный флёр. То тут, то там мне навстречу плыли шарообразные рыбы со светящимися брюшками; завидев меня, они от испуга выпускали большие воздушные пузыри и, сверкая, удирали во тьму. Я видел угреобразных рыб с большими зубастыми челюстями, которые таились в разваливающихся книжных штабелях, и скелеты исполинских рыб, обросшие раковинами и улиточными домиками. Это был мрачный мир, полный смертельных опасностей, но и красивого там, внизу, хватало: ослепительно сияющие медузы, грациозно кувыркавшиеся вверх и вниз, весело плавающие зигзагами головастики, прозрачные осьминоги с цветными присосками и лихорадочно барахтающиеся лягушки, усеянные зеленоватыми светящимися точками. Вообще-то чуждость всего увиденного должна была заставить меня как можно скорее вернуться на поверхность. Но ничего подобного. Окружение казалось мне знакомым, почти домашним, и это было тем страннее, что так глубоко под водой я вообще впервые оказался в жизни.

В огромной сети, натянутой между тростниковыми стеблями, сидел стеклянный подводный паук с отчётливо видимыми внутренними органами. Множеством глаз он сторожил добычу, густо облепившую нити: улиток, крабов, маленьких морских змей, крохотных рачков и рыб — некоторые были ещё живы и занимались душераздирающе безнадёжными попытками бегства. Сама сеть водяного паука освещала жуткое место действия: её нити горели всеми мыслимыми цветами. Паук, по-видимому, был сыт, потому что не сделал ни малейшей попытки погнаться за мной.

Это был чужой мир с иными законами природы, в котором всё двигалось либо куда медленнее, либо куда быстрее. И всё же с каждым гребком я чувствовал себя всё более дома в этом безвоздушном измерении с его причудливыми обитателями. Мой мозг, словно в бесконечной петле, снова и снова повторял одну и ту же фразу:

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Да, в самом деле! Я чувствовал себя как пресловутая рыба в воде. Я прямо-таки расхрабрился и нырял вперёд мощными гребками, изящными пируэтами ввинчивался в воду, ловкими движениями уклонялся от всех книг и всякой живности и при этом как ни в чём не бывало задерживал дыхание. Нет, я даже не задерживал дыхание — я дышал водой. Я понятия не имел, долго ли это могло продолжаться, но и не чувствовал, что слишком скоро мне понадобится воздух.

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Вдруг я заметил рядом с собой Клосо: он грациозными движениями плыл сквозь водорослевый лес. По его восторженному лицу я понял, что он, по-видимому, переживает сейчас то же самое, что и я. Я точно знал, какая напевная фраза сейчас звучит у него в голове:

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Мы ухмылялись и таращились друг на друга. Разве это не фантастика? Мы умели нырять! Мы умели дышать водой. Примерно так, должно быть, чувствовал себя Книжный Дракон, когда обнаружил, что умеет летать. Мы с Клосо начали плавать синхронно. Ныряние делает лёгким. Ныряние делает артистичным. Кажется, будто тебе подарили новое, лучшее тело и ты наконец сбросил старую, изношенную оболочку. Мы оба впали в состояние экстаза.

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

Книжнецы умеют нырять.

В этот миг рядом с нами обрушилась — БРОУШ! — драконья лапа, с таким звуком, словно в воду рухнула целая гора. Ударная волна несколько раз перевернула меня вокруг собственной оси; мириады маленьких и больших воздушных пузырей, а также взбаламученный ил заслонили от меня Клосо. Это мгновенно вернуло меня к действительности: мы находились не на беззаботной подводной прогулке, а всё ещё спасались от разъярённой гигантской ящерицы. Натавиел обнаружил нас под водой — вероятно, по сиянию наших глаз. Он видел нас сквозь весь этот ил — так ярко мы светились! Но он промахнулся, и это показало мне, что мы, вероятно, двигались быстрее, чем сами сознавали. Попробуй-ка поймать рыбу голой рукой!, подумал я.

БРОУШ! — это

Вот! Вот он, Клосо! Он снова плыл рядом со мной, живой и, по-видимому, невредимый. Он взглянул на меня и отчаянно замахал руками, пытаясь подать мне знак. Я напряжённо всмотрелся туда, куда указывали его мелькающие руки. Да, вот на дне что-то было. Что-то, что издали выглядело как… Да как что? Как скопление домов? Как крыши? Крыши домов? Здесь, внизу? Неужели это была затонувшая деревня? Жилой квартал Книгорода или какого-нибудь города глубоко внизу, в лабиринте, занесённый сюда Магмоссом? В этом безумном болотистом краю, казалось, возможно всё. Но неважно, я понял: что бы это ни было, оно могло бы стать пристанищем. Тайником под водой, укрытием, которое скрыло бы от дракона наши предательски сияющие глаза. Когда мы поднырнули ближе, мы увидели, что это вовсе не дома, а несколько десятков гигантских книг, некоторые из которых стояли в иле, раскрытые наподобие крыш. Да, это было самое большое скопление легендарных гигантских книг, какое я когда-либо видел. В катакомбах их снова и снова находили. Несколько таких книг имелось даже в Кожаном гроте, и некоторым из нас, книжнецов, они служат домами.

— Это я помню, — прервал я поток повествования книжнеца. Несколько таких чудовищных книг я видел не только в Кожаном гроте, но и в библиотеке безумного великана, обитавшего под замком Теневой Чертог.4

— Каждая отдельная книга, — продолжил свой рассказ Хильдегунст Второй, — была примерно с одноэтажный дом. Капризы случая так диковинно расставили и вклинили их друг в друга на дне болотного озера, что они и вправду напоминали крыши домов, да что там — маленькую затонувшую деревню. Это и в самом деле могло бы стать убежищем от атак дракона. Клосо поплыл впереди, нырнул под одну из книжных крыш и исчез. Я без колебаний последовал за ним, по-прежнему крепко сжимая книгу-чешую.

Под защитой крыши мы могли для начала отдохнуть. Несмотря на все усилия и волнение, я всё ещё не испытывал никакой потребности вдохнуть. Клосо, казалось, чувствовал то же самое. Была ли тем самым доказана моя жаберная теория? Книжнецы — амфибии? Что ж, пока мы могли пересидеть здесь и дракон не видел наших предательски сияющих глаз, мне было всё равно. Быть может, он потерял наш след и даже интерес к нам. Сейчас он, вероятно, охотился на остальных: его шаги мы всё ещё отчётливо слышали. Но теперь они доносились с большего расстояния:

БРОУШ!

БРОУШ!

БРОУШ!

Нам оставалось только надеяться, что Натавиел так же не попал в наших друзей, как не попал в нас. И что Арка, Айдеп, Стераф, Элиас и Эстра стали такими же искусными ныряльщиками, как мы с Клосо. Мы оба с помощью знаков договорились ещё некоторое время оставаться в укрытии. При этом мы оглядывались и ощупывали окрестности конусами света наших сияющих глаз. При этом из темноты проступали удивительные вещи. На стенах нашего причудливого дома были начертаны те же необычные письменные знаки, что и во всех остальных монументальных книгах, которые я до сих пор видел. Даже мы, книжнецы, до сих пор ещё не расшифровали эти древние руны: они не имели никакого родства с известными нам письменными знаками. Здесь, на древнейших, очевидно неразрушимых даже водой книжных страницах, обитали подводные улитки и двустворчатые моллюски. Прозрачные крабы и многоногие гусеницеподобные существа дрейфовали из стороны в сторону. Всё это и впрямь было подводной деревней! С обитателями, которые карабкались вверх по стенам или парили под потолком. Множество маленьких пёстрых рыбок, прозрачные головастики и прочие неизвестные мне доныне зверушки деловито плавали вокруг, но ни одно из них не производило угрожающего впечатления. Обычно они оставались неподвижными, словно загипнотизированные, когда их настигал один из наших световых конусов. Дно под крышей нашей гигантской книги выглядело так, словно состояло из тысяч жирных червей всех оттенков зелёного и бурого: они стояли плотными длинными рядами бок о бок и мягко покачивались в воде из стороны в сторону. Инстинктивно мне показалось неразумным подходить к ним слишком близко. Возможно, это были всего лишь совершенно безобидные водоросли или морская трава, но провалиться в них всё равно можно было. Я заметил, что Клосо тоже держался на почтительном расстоянии от этих колышущихся зелёных валов.

БРОУШ!

БРОУШ!

БРОУШ!

Удалялись ли шаги дракона? Или они снова приближались? Трудно было сказать. Во всяком случае, сейчас целью были не мы, и мы воспользовались этим, чтобы и дальше изучать обитателей нашего необычного гостевого дома. На небольшом удалении от меня гибридное существо, которое выглядело как помесь медузы и осьминога, исполняло игривый подводный балет. Оно танцевало, то поднимаясь вверх, то опускаясь вниз, кружилось, кокетливо вскидывало множество рук, раздувало своё шарообразное тело и снова втягивало его, словно хотело привлечь наше внимание. И вдруг, с поистине ошеломительной скоростью, один из зелёных червей, которых я считал водорослями, выстрелил вверх из болотного грунта, превратился в тонкую упругую змею, схватил осьминогомедузу и обвился вокруг неё — точно хлестнула длинная плеть. Затем червь одним яростным рывком утянул её на дно, и в следующее мгновение она исчезла. Раз! Клосо тоже видел эту охоту и испуганно выпустил несколько воздушных пузырей.

Не успели мы оправиться от испуга, как то же самое произошло снова. На этот раз жертвой стал маленький угорь, мелькнувший в луче света Клосо. Снова один из червей с захватывающей дух быстротой выстрелил из грунта, перехватил рыбку поперёк туловища и так стремительно утянул её в зелёно-бурый ковёр, что я спросил себя: да произошло ли это вообще? Мы с Клосо обменялись взглядами — этого было достаточно. Это был вовсе не безопасный гостеприимный дом, а зловредная ловушка для туристов.

Мы понятия не имели, что это за создание могло быть там, внизу, да и ныряли

БРОУШ!

БРОУШ!

БРОУШ!

Дракон не прекратил охоту, и удары, казалось, снова приближались. А вдруг он вздумает наудачу растоптать деревню гигантских книг? В то самое мгновение, когда меня посетила эта тревожная мысль, снова выстрелил вверх из грунта один из зелёных червей. Он молниеносно обвился вокруг шеи Клосо и тут же принялся тянуть его ко дну. От испуга я сперва словно оцепенел. Но с Клосо этому созданию справиться было не так легко, как с маленькими водными зверьками, которых прежде уволокли. Клосо впал в панику, но он мощно грёб, не позволяя стащить себя вниз. Я поплыл ему на помощь, схватил щупальце и принялся тянуть его, однако без особого успеха. На ощупь оно напоминало тугой канат, который тащат за оба конца в разные стороны. С каждым рывком Клосо понемногу приближался к зыбкому дну. Вдруг темноту прорезал третий луч света. Новая опасность? Но нет — в следующее мгновение я понял, что это не кто иной, как Арканеон. Арка! Не успел я ничего сделать, как он обеими руками схватил зелёное щупальце, душившее Клосо, — и отважно вгрызся в него! Он так яростно тянул щупальце зубами, что мне почудилось: даже под водой я слышу хруст и скрип. А потом жгут лопнул со звуком, словно оборвался канат. Тванггг! Из болотного грунта донеслось многоголосое бульканье, и из копошащейся массы поднялись тысячи зелёных пузырей. Быть может, это был эквивалент крика боли? Клосо был свободен.

Из-за лихорадочных движений и раздутых щёк Арка производил впечатление сумасшедшего, но мы всё же поняли, что он призывает нас следовать за ним. Он нырнул вперёд с такой силой и изяществом, каких я не ожидал ни от него, ни от какого-либо другого книжнеца. Арканеон оказался ещё куда более искусным ныряльщиком, чем мы с потрёпанным Клосо; он и вправду выглядел так, будто родился в этой стихии. На небольшом удалении от нашего укрытия из гигантских книг находился вход в длинный трубчатый предмет диаметром примерно в две длины руки, лежавший на грунте и исчезавший в темноте. Арка, не колеблясь ни мгновения, нырнул в него. Это был искусственно проложенный туннель? Стебель окаменевшего гигантского растения? Хобот неизвестного животного, которое сейчас жадно засосёт нас в себя? В обычных обстоятельствах я бы ни за что туда не заплыл, но Арка так бесстрашно устремился вперёд, что нам не оставалось ничего другого, как следовать за ним. Он нырял мощными и ровными гребками, а мы гребли за ним так быстро, как могли. Лишь внутри трубы я, кажется, наконец понял, что это, собственно, такое: очень длинное, тонкое и полое натёчное образование, которое когда-то опрокинулось, словно ветхий дымоход, и теперь лежало на дне этого водоёма в Ормовом болоте. Оно служило нам новым укрытием от дракона. Каменная труба внезапно оборвалась, и мы снова оказались на открытом месте. Но затем Арка повёл нас в ещё один туннель. Очевидно, он обнаружил целую сеть рухнувших натёчных образований, по которой мы могли передвигаться, оставаясь незамеченными Натавиелом.

Это радовало, но было лишь временным решением. Мы хотя и находились в безопасности, но всё же лишь бесцельно ныряли туда-сюда. Какой путь нам ещё предстояло преодолеть? Пострадавший Клосо выглядел так, будто вряд ли продержится ещё долго. Он храбро плыл за нами, но схватка со щупальцем взяла своё. Даже если к тому времени я уже был убеждён, что у нас, книжнецов, есть альтернативный способ дыхания, наши физические силы и в водной среде наверняка не были безграничны.

В конце следующего сталактитового тоннеля струился голубой свет. Он складывался из множества маленьких сияющих точек разной яркости. Теперь я начал понимать, куда ведёт нас Арка. Я уже видел этот свет — однажды вблизи, а однажды издалека. Затем Арка решительно поплыл вверх, и мы последовали за ним, а Клосо — на последних силах. Наконец мы вынырнули, кашляя и хватая воздух ртом.

«Ха-а-а-а-а-а-ах-х-х!»

«Хо-о-о-о-о-о-ох-х-х!»

«Ху-у-у-а-а-а-ах-х!»

Пресловутый свет в конце тоннеля исходил от тысяч голубых фосфоресцирующих грибов, облепивших огромный сталагмит: это был условленный ориентир, большой натёчный камень, мимо которого я уже однажды проходил. Эстра, Элиас, Айдеп и Стераф уже ждали нас там.

Клосо, хрипя, выполз на берег и шумно изверг из себя воду. Неподалёку стоял Айдеп. Он с головы до ног был покрыт слизкими частями растений и безумно хохотал. Рядом с ним Элиас сидел в грязи, кашляя и призрачно освещённый голубыми грибами.

«Вы справились», — прошептал Эстра; как и у всех остальных, изнеможение было написано у него на лице. «Спасибо, Арка! Ты невероятен.»

Над нами лежала плотная завеса тумана, а издали я всё ещё слышал, как беснуется дракон. Я со страхом прислушался в ту сторону.

«Он достаточно далеко, — сказал Эстра. — Он потерял наш след.»

«Боже мой! — простонал Стераф. — Я умею нырять.»

«Нет, — возразил Эстра. — Нырять умеет Арка. А мы всего лишь любители.»

«Там внизу полно странных тварей!» — будто самому себе сказал Элиас.

«Мы заметили», — прохрипел Клосо, снова сумевший сесть.

«К счастью, Арка обнаружил опрокинувшиеся натёчные камни, — пояснил Эстра. — На дне болота они образуют настоящую систему тоннелей. Он провёл нас по ней сюда. А потом ещё раз

«Он спас Клосо жизнь, — сказал я. — И мне тоже.»

Арка сиял от гордости. «В одном из тоннелей сидела жирная жёлтая лягушка, вдвое больше меня, — сообщил он. — Но мой свет её отпугнул.»

«Мы могли бы жить там внизу, знаете? — заметил Стераф. — Я мог бы нырять ещё часами. Не выныривая за воздухом. Я рыба.»

«Ты лягушка, — сказал я. — Мы земноводные. Это ещё лучше. Мы можем жить в обоих мирах.»

«Но в этом мокром мире я жить не хочу, — мрачно сказал Клосо. — На дне болотного озера есть нечто крайне опасное. Нечто слизкое, прожорливое. Я больше никогда туда не хочу. Понятия не имею, что это такое, но у меня такое чувство, что это царство принадлежит ему.»

«Знаете, что я думаю?» — спросил Арка.

Все мы с любопытством посмотрели на него.

«Это книжные черви, — сказал он. — Черви, которые питаются старыми книгами. А когда им нечего жрать из книг, они жрут что-нибудь другое. Например, книжнецов.»

«Точно, — согласился Клосо. — Особенно крупные и жадные экземпляры книжных червей. Совсем отдельный вид.»

«Это просто не наш мир, — сказал Элиас. — Нам здесь не место. Пора уже наконец отправляться в Кожаный грот. Вот это наш мир.»

Мы все кивнули и, кряхтя, поднялись.

Издали я всё ещё слышал дракона; теперь он уже не бесновался и не шипел. Казалось, он что-то кричит, произносит членораздельные слова. Если напрячься, я даже мог разобрать его голос.

«Он что-то кричит! — удивился Элиас. — Слышите? Он и впрямь умеет говорить.»

«Тише вы, — приказал я. — Я хочу услышать, что он говорит.» Мы все замерли и напряжённо прислушались к болоту.

«Эй! Маленький книжнец! — крикнул Книжный Дракон. — Да стой же! И возвращайся! Ну? Пожалуйста! Я ведь просто пошутил! Я бы никогда тебя не съел. И не похоронил бы вниз головой! Зачем мне это? Ты меня слышишь?»

Он и вправду имел в виду меня. Дракон говорил лично со мной.

«Мне просто надо было поспать! — крикнул Натавиел, и голос его теперь звучал умоляюще, вовсе не угрожающе. — Только поэтому я взял тебя в пасть. Чтобы защитить. За моими зубами, к сожалению, было единственное место на Ормовом болоте, где я мог гарантировать тебе безопасность. Ты понимаешь это, мой друг? Ответь мне, пожалуйста!»

Эстракос и остальные вопросительно посмотрели на меня. Неужели дракон и вправду пытался задержать нас словами?

«Ты меня слышишь, маленький книжнец? Я не хочу тебя убивать. Я больше никого не хочу убивать. Я просто хотел тебя напугать! Я совершенно разучился обращаться с людьми. Я забыл все хорошие манеры!»

Голос стал тише, но его всё ещё можно было ясно разобрать.

«Но это можно исправить! Я гибкий. Мне бы очень хотелось ещё поговорить с тобой. Честно! Мне это чертовски помогло. Это был лучший разговор в моей жизни. Поверь мне! Ты меня слышишь? Возвращайся же! Пожалуйста!» Дракон отчаянно сопел. «Умоляю тебя! Я мог бы многое привнести в наши отношения. Дурацкую книгу-чешую можете оставить себе. Дарю! И знаешь что? Я поделюсь с тобой своим сокровищем. Своим словарным запасом. Как тебе такое?» Наступила долгая пауза. Я подумал, что Натавиел сдался. Но тут он снова заговорил: «И я ведь ещё должен рассказать тебе ту безупречную историю, что у меня в голове! Ты же так хотел её услышать. Она прямо-таки пропитана Ормом. Мы могли бы вместе писать книги! Ты только представь! Что за дуэт! Натавиел и его маленький книжнец. Мы могли бы перевернуть всю замонийскую литературу. Мы бы писали книги, которые так и кишат Ормом. А книжнецы могли бы их печатать. Ты только представь, мой маленький друг. Представь!»

А затем — ни слова больше. Мы слышали только обычные звуки болота: кваканье и бульканье, стрекотание и жужжание. Мы переглянулись, молча кивнули и двинулись в путь. Определить направление было нетрудно. Прочь от драконьего голоса.

Мы брели гуськом, я шёл впереди, и говорили мало: «Осторожно!»

«Внимание!»

«Гляди в оба!»

«Туда?»

«Нет, лучше сюда.»

Больше ничего сказано не было. Конечно, мы несколько раз ходили кругами, конечно, то тут, то там проваливались в болото по пояс, конечно, нам приходилось обходить стороной нескольких неприятных на вид тварей. Но в конце концов мы без дальнейших происшествий добрались до тоннеля, ведущего в Кожаный грот. Мы были совершенно невредимы, если не считать того, что там, в Ормовом болоте, все мы лишились юношеской невинности. Достигнув входа в Хрустальный сад, мы ещё раз остановились посовещаться.

«Слушайте, — сказал я. — Мне вовсе не хочется таить на вас обиду из-за вашей чреватой последствиями шутки, хотя основания у меня есть! Мы все чуть не погибли.»

Я увидел, как в глазах Эстры, Элиаса, Арки, Айдепа, Клосо и Стерафа вспыхнуло облегчение.

«Но, по-моему, теперь мы квиты, потому что все спасали друг другу жизнь, верно?»

Остальные горячо закивали.

«Значит, постыдная часть остаётся между нами. Предлагаю сказать, что после урока мы вместе решили поискать в Ормовом болоте материал для домашних заданий. Там мы встретили дракона и украли у него книгу-чешую. Этого должно хватить. Звучит правдоподобно? Думаю, да. Старшим книжнецам будет приятно чувствовать себя отчасти виноватыми в нашем опасном приключении. Может, это уменьшит количество наших домашних заданий в ближайшее время.»

Остальные ухмыльнулись.

Теперь мне впервые представилась возможность получше рассмотреть книгу-чешую у себя в руках. Она называлась «Рыцарь Хемпель» и была написана неким Грифиусом фон Оденхоблером.

«Пусть мой разговор с драконом останется нашей тайной, — продолжил я. — То, что я от него узнал, — ну, это я должен сохранить при себе. Дело личное. Между тремя глазами. То, о чём говорили на Ормовом болоте, должно остаться на Ормовом болоте. Я обязан этим Натавиелу.»

Книжнецы одобрительно загудели.

«Значит, договорились? — спросил я напоследок. — Пойдём домой?»

«Погодите! — вмешался Эстра. — Это исторический миг. Мы должны отметить его подобающим образом.»

«Исторический? — вяло спросил Клосо. — В каком смысле?» Вид у него всё ещё был совершенно измученный.

Эстра откашлялся. «Пусть мы и выдумали Союз ормцев в шутку. Но от этого он не становится плохой идеей. Верно?»

«Нет, — устало ответил Айдеп. — Вообще-то не становится. Но к чему ты клонишь, Эстра? Короче! Я хочу в свою спальную пещеру.»

«Ну, я предлагаю… — торжественно начал Эстра, — основать здесь и сейчас Союз ормцев. Может,

Все молчали. Кто-то кашлянул.

«Вообще-то хорошее предложение, — наконец сказал Стераф. — И время подходящее. Да, в каком-то смысле историческое.» «Верно, — сказал Клосо. — Сейчас или никогда.»

Арка, Элиас, Айдеп и я тоже кивнули. Думаю, всем нам было очень торжественно на душе.

«Хорошо, — продолжил Эстра. — И я предлагаю сделать Хильдегунста нашим предводителем.»

Наступила довольно долгая пауза, которую я счёл несколько неловкой.

«Возражений нет, — нарушил молчание Айдеп. — Он проявил лидерские качества. Но разве он не малость слишком молод? И слишком мал ростом? Я хочу сказать, странно смотреть на предводителя сверху вниз. Верно? Ты не пойми неправильно, Хильдегунст!»

«Это скоро изменится, — сказал Элиас. — Книжнецы быстро растут.»

«Я за». Это был Клосо.

«Я тоже», — сказал Айдеп.

«Я тоже», — сказали остальные.

«Нам нужна клятва», — решил Эстра.

«Верно, — сказал Элиас. — Без клятвы ничего не выйдет. В ней должен быть наш обет молчания.»

«Тогда я знаю одну», — крикнул Эстракос.

Все мы с любопытством посмотрели на него.

Эстра откашлялся: «Я знаю, что ничего не знаю!» — дрожащим голосом выкрикнул он.

«Хорошая», — похвалил Клосо, и остальные кивнули.

Мне стало как-то странно, когда мы с серьёзными лицами сложили руки одну на другую.

Тогда Эстра снова, с ещё большим пафосом, воскликнул: «Я знаю, что ничего не знаю!»

«Я знаю, что ничего не знаю!» — словно единым голосом повторили мы все наш новый девиз.

Потом мы смущённо рассмеялись, убрали руки и вошли в тоннель, ведущий в Кожаный грот.»

Ормцы

И вдруг, словно свечное пламя, задутое ветром, погасло сияние в глазах книжнеца. Его взгляд снова прояснился, и он устало обмяк.

Мы с книжнецом некоторое время растроганно молчали. Потом Хильдегунст Второй несколько раз передёрнул плечами, словно хотел стряхнуть с себя рассказанные события, и с улыбкой посмотрел на меня.

«Ну вот, — сказал он. — Собственно, на этом история о Книжном Драконе, ормовом черве, Натавиеле заканчивается. Или Еливатане, Танавиеле, Левантиа, Илатеване — как тебе угодно его называть. Конечно, было ещё продолжение. Старшие книжнецы приняли нашу версию событий. И никаких особых педагогических мер или чего-то в этом роде не принимали. Старикам вся эта история, конечно, была неловка. Они и сами прекрасно понимали, что их методы обучения, особенно в том, что касалось изучения легенд, срочно нуждались в реформе. Проход из Кожаного грота к Ормову болоту заложили и запечатали. Болото объявили запретной зоной. С тех пор сведения и факты о Книжном Драконе доступны всем книжнецам любого возраста — даже в письменном виде, в нашем архиве. Книга-чешуя Грифиуса фон Оденхоблера отправилась в книжный санаторий, где самым тщательным образом исследовали технику её консервации, содержание в ней Орма, её химическое и литературное воздействие и так далее. Дракон не хвастал. В этом томище и впрямь было нечто особенное. Содержание Орма в нём оказалось астрономическим.»

Хильдегунст Второй посмотрел на меня так, словно на этом его рассказ был окончен.

«И что? — спросил я книжнеца. — Ты это сделал?»

«Что? Что я должен был сделать?»

«Да брось! — воскликнул я. — Предложение дракона! Ты снова ходил на Ормово болото?»

Хильдегунст Второй пожал плечами.

«Я часто об этом думал, — ответил он. — Вообще-то каждый день, вплоть до сегодняшнего. Но нет. Честно, нет! Да это и очень трудно. Как я говорил, проход к болоту замуровали. Чтобы найти новый путь к дракону, мне пришлось бы искать его самому. Наверняка это не невозможно… Но я до сих пор не осмелился.»

«Значит… ты поверил дракону?»

«Что он говорил всерьёз? Насчёт писательского дуэта и всего такого? Насчёт истории, прямо-таки лопающейся от Орма, которую он ещё хотел мне рассказать? Натавиел и маленький книжнец и так далее? Ну… Скажем так: это ещё надо выяснить.»

«Да ладно тебе — ты ему поверил, верно? Иначе не стал бы всерьёз рассматривать такую возможность. Ты не искатель приключений. Не идиот. Не безмозглый книгоохотник.»

Хильдегунст Второй кивнул. «Да, ты прав. Я думаю, риск невелик. Если на Ормовом болоте меня и подстерегают опасности, дракон, вероятно, к ним не относится. Но есть совсем другие причины избегать болота.»

«И почему же ты ему доверяешь? — допытывался я. — Ты ведь и не так уж хорошо его знаешь.»

«Это трудно сказать. То, что дракон крикнул мне вслед, почему-то звучало убедительно. Искренне. Почти… отчаянно. Думаю, он просто больше не хотел быть одиноким.»

«А может, он просто хороший актёр. Похоже, он умеет меняться. Красноречив. Убедителен. Непредсказуем.»

«Да, я знаю. Некоторая доля риска остаётся. Я могу ошибаться, и дракон на самом деле хочет лишь узнать, каковы книжнецы на вкус. Но эта проблема не встаёт. Проход закрыт.»

«А союз ормцев? Что с ним стало?»

«Ах, ормцы! — сказал Хильдегунст Второй. — Это отдельная история. Вообще-то даже несколько историй. За это время мы немало пережили как тайная организация. Но ведь это тайна, понимаешь?»

«Ну надо же! — весело воскликнул я. — А ведь только что ты утверждал, будто книжнецы ничего особенного не переживают.»

Хильдегунст Второй ухмыльнулся. «Ну да: для книжнецов это верно. Но речь ведь об ормцах. Это совсем другое дело. Собственно, альтернативная форма существования. Ормцы ведут многосложную и полную приключений жизнь, о да! Но, как я уже сказал, это тайна! Я дал клятву. Поэтому рассказывать об этом не могу.» Хильдегунст Второй снова пожал плечами. «Прости. Молчание — золото.»

«Понимаю», — сказал я и положил руку книжнецу на плечо.

«Ну? — выжидающе спросил Хильдегунст Второй. — Что ты теперь скажешь о моей истории?»

«Ну… — начал я. — Она великолепна. В ней есть всё, что нужно хорошей истории. Тебе следует её записать!»

Книжнец долго думал.

«Ты хочешь сказать, — наконец произнёс он, — чтобы получилась хорошая история, мне нужно всего лишь её записать?»

«Да и нет, — ответил я. — Да: тебе следует её записать. И нет: написать хорошую историю совсем не просто. Это труднее всего на свете.»

Сноски

1

Примеч. пер.: см. «Лабиринт мечтающих книг», с. 198 и далее.

2

Примеч. пер.: Живые

3

Примеч. пер.: см. «Город мечтающих книг», с. 204.

4

Примеч. пер.: См. «Город мечтающих книг», с. 390 и след.