Клинки в траве, озеро на закате

Пролог

Человек смотрит снизу вверх, на птицу в обжигающе-голубом, выцветшем от жара небе. У птицы короткое тело и широкие крылья: это хищник. Падальщики с их железными клювами будут следом. Простая азбука степи, как ночь следует за днем, как смерть следует за жизнью. Ему ли не знать. Он ли не готов.

Больше всего они любят глаза, а у него нет возможности прикрыть голову.

Человек полуобнажен и бос, руки и ноги его привязаны к вбитым в сухую землю кольям. Веревки сыромятные и смочены водой. Там, куда они врезаются, высыхая, уже вспухла багровая плоть. Мелкие насекомые набились в порезы и раны, оставленные плетью. Лицо человека сплошная кровавая маска. Глаза его слезятся от налипшей на ресницы соли, а слезы высыхают и снова превращаются в соль Тем не менее он видит птицу над собой. Он слышит запах своей крови, но у него достаточно опыта и присутствия духа, чтобы различать за ним и другие запахи. Запах пыли, несомой восточным ветром, запах полудня, запах полыни, ящерицы, сурка и полевки. Вот, например, острый мускусный запах осторожного, выжидающего степного волка. Стол накрыт для зверья и птицы, и человек видит в том некоторую справедливость. Определенно, умрет он не от жажды. Ничье тело не лежит тут слишком долго. Человек улыбается разбитыми губами. Чувства его обострены, дух как воздушный змей — трепещет и натягивает струну, готовый оторваться в высокое небо. Ну или пойти по земле по своим недоделанным делам. Почему ордынский шаман — умный же сукин сын? — не предусмотрел такую возможность? Возможно, это всего лишь последствия пытки, когда к нему применяли не только плеть, но и фимиамы, но если он может использовать что-то неожиданное к своей выгоде или иному благу — он не станет отказываться.

Забытье было бы милосердием, тут не поспоришь, однако если все, что ему осталось, это чувства, он сосредоточится на них. Зрение дало ему только птицу, нюх — волка, эти чувства он практически исчерпал. Вкус — одна только собственная кровь, перемежаемая порывами сухой рвоты от шаманских трав, употребленных с целью вырвать у него правду. Зачем ему правда, старому хрычу? Нет, это он уже не про шамана. Ну и что бы доказал себе ордынский хан, если бы узнал ту правду? Можно сказать, хан ее и так знал. Иначе с чего бы ему тут лежать?

Лучшую службу сослужило ему осязание. Далекую дрожь земли он поймал каждой клеточкой распростертого по земле, истерзанного тела. Нарастала она стремительно, лавинообразно, многокопытно, с ржанием и посвистом, с бряцанием железа, и внезапно на волне этого грохота и гула на человека на земле нахлынул покой. Кто бы они ни были, друзьями друзей или врагами врагов, в степи не принято без вопросов проходить мимо распростертого на земле, но еще живого человека. Он был уверен, что выйдут они прямо на него: ведь птица в небе указывала так же определенно, как если бы на карте степи поставили угольный крестик.

Совсем вскоре он уже не видел птицу, а только круг гигантских коней за кругом устремленных на себя копий. Глянцевые огромные копыта, мосластые колени, исчерченные толстыми жилами бока и конские брюха.Запах... густой конский запах, хоть топором его руби. Простой кожаный доспех на всадниках. Знамена с бахромой. Светлые бороды и косы, пущенные по груди.

— Ты Арпад? — спрашивает человек на земле, будто он в том положении, чтобы спрашивать первым.

Молодой вождь спрыгивает с коня и опускается на корточки рядом с головой лежащего, как будто если он разберет его черты, то что-то насчет него поймет. Его люди уже режут путы, помогают сесть, дают теплой воды из бурдючка. Встать не торопят, понимают, что едва ли это выйдет так просто.

— Ну я, допустим, Арпад, — соглашается вождь. — А ты кто таков, и что тебе до Арпада?

С субординацией у них плохо. Его воины не молчат, когда вожак ведет разговор. Бывший пленник делает паузу, чтобы отряхнуть с запястий остатки сыромятных уз.

— Тебя-то я и ищу. Меня послал князь с сообщением на словах.

1.

Арпад не дал ответа сразу, торопливость не пристала могучему вожаку: взял время подумать, а пока спасенный им гонец лежал на кошме в палатке, большей частью дремал, а в прочее время бездумно смотрел вверх. Должно быть, его духу понравилось блуждать на воле, в голубой вышине. Правда, есть подозрение, что ему и прежде, до шаманского допроса, это было свойственно. Раны рубцевались, отеки сходили. Ты не жилец, если не способен восстановиться быстро. Так что он позволил себе полный покой, благо, хозяева охотно ему это предоставили.

Он очнулся от ощущения присутствия, и когда открыл глаза — перед глазами были босые ноги. Цепко переступая по вытертому коврику, ноги бесшумно приблизились к его изголовью. Выше щиколоток колыхались широкие обтрепанные штанины. Ноги напряглись, свод стопы изогнулся, в поле зрения возникли колени — и ниже них две желтые косы пушистыми кисточками коснулись ковра. Между косами на ковер встала дымящаяся миска из грубой глины, а в миске — ложка.

— Приветствую тебя, молодой воин, — вежливо сказал гость, не без труда поднимаясь на локте. Помочь ему никто не поспешил. «Воин» хмыкнул, держась на расстоянии вытянутой руки.

— Почему ты меня так назвал? Глаза пострадали?

— Мои глаза видят достаточно. Зачем бы тебе так одеваться и так вести себя, если ты не хочешь зваться воином?

— То есть ты начал разговор с лести — и сам же указал мне на это. И теперь я не могу вести свою линию так, как если бы я ее заранее выстроила.

— А как бы ты ее повела, если бы я заговорил иначе?

— Ну, ты бы отпустил сальную шутку, а я наступила бы тебе на руку. Или миску бы перевернула, если бы повезло. Все, что угодно, чтобы выбить тебя из седла перед тем, как Арпад станет насчет тебя решать. Орда тебя потеряла, но мы-то взяли.

— Ну до седла-то мне еще куда как высоко, — пробормотал лежащий.

— Эй, это ты так смеешься?

— Ничего, скоро будет лучше. Ты половинная сестра1 Арпада, верно?

В самом деле, если бы она была старше, ее судьба была бы уже устроена, и вряд ли она ходила бы меж воинами как одна из них. Если бы она была младше, у нее не было бы столько воли.

— Я командовала им, когда мы были детьми, и нам было еще невдомек, что мир принадлежит мужчинам. Когда брату открылась правда, и он попытался довести ее до меня, я его поколотила. Три года назад я могла выдавать себя за самого Арпада, но сейчас у него выросли проклятые усы, и он возгордился. Но ты ведь уже знал, верно? Кому известно имя Арпада, тот и про сестру его знает.

Человек просто кивнул, придвигая к себе миску и берясь за ложку.

— Что это?

— Похлебка из жареного проса с... если я скажу «с кониной»?

— Да какая ж это конина? Где пасутся такие жирные кони? Как есть сурок. За кого ты меня принимаешь... эээ...

— Меня зовут Алетейя2. А за кого я тебя должна принять? Как твое имя?

Вопрос вызвал у него некоторое затруднение. Он даже ложку на мгновение отложил.

— Все зовут меня просто Охотник. Этого до сих пор хватало.

— Это неправильно, — горячо возразила сестра вожака. — Обмен именами должен быть честным.

— У меня нет имени. Тот, кого когда-то как-то звали, умер... давно и не здесь, а новое имя мне пока без надобности. Так что я останусь тебе должен. Ты сама варила эту похлебку?

— Вот еще! Для женских дел есть младшие воины, а я могу отменить приказ вождя, если он мне не по нраву. Ну... в разумных, конечно, пределах.

— Ах вот как. И почему ты сама затруднилась мне ее принести, а не послала младшего воина?

Девушка покачала головой, желтые косы попеременно коснулись земли.

— Арпад любит изображать простого парня, но он не таков. Все в твоих словах как будто сходится, но он попросил меня на тебя посмотреть и дать ему совет, если таковой созреет, потому что мои глаза — его глаза, а две головы одной всегда лучше, если конечно это головы, а не пустые котлы.

— Должен ли я понять так, что все, мною тебе сказанное, будет Арпаду пищей для ума и поводом для его суждения?

Девица слегка призадумалась, будто дым коснулся ее чела.

— Все, да не все. Я Арпаду сестра, а не служанка. Скажи-ка мне, почему бы ордынцам не бросить тебя с перерезанным горлом или с выпущенными кишками, как они это обычно делают? Чем ты их настолько раззадорил? Или они, может, специальнодля нас тебя положили?

Охотник — с похлебкой он на этот момент уже покончил — опустил голову на валик с шерстью, служивший ему подушкой, и закрыл глаза.

— Их шаман сказал, что меня убивать нельзя, вот хан и решил доверить это дело степи.

* * *

Когда ордынские фуражиры заметили его, уходить было поздно, он и пытаться не стал. В том, чтобы догонять и окружать, монголам нет равных. Конец выйдет один, но вдобавок прокатят по земле на арканах, а удовольствие в том небольшое. Взять с него нечего, убить — только для забавы. Ордынцы охотники до таких забав, но это если у них другого дела нет, как не стали бы они стрелять по любой пролетевшей вороне. Могут и отпустить, если повезет.

Не повезло. Фуражиры были пусты и злы. Над ними самими висел ханский гнев, если они не обеспечат мясо людям и хоть какую траву лошадям. Орда идет быстро, потому что она орда. Она выжирает все на своем пути. Орда не ждет нового урожая.

— Охотник, говоришь? Пешком ходишь? Давно? Землю знаешь? Где вода, где люди, где пастбища?

За раздражающую привычку тыкать копьем в человека, который отвечает на ваши вопросы — причем на вашем же языке! — можно было возненавидеть всю эту культуру в целом, даже если бы она не причинила миру прочего зла.

— До ближайшего селения ходу сколько?

— Вашего или моего?

Могли бы счесть его дураком, но не повезло — догадались, что издевается. Разумеется их хода, конного.

— Три дня, если по местам, где есть вода.

Отвернулись, переговорили между собой. Снова ткнули копьем, толкнули к заводной лошади. Потом связали руки. К седлу тоже привязали, чтоб не баловал. Были грубы, но основательны. Охотник выжидал шанса, но его все не было, а рисковать он не хотел.

— Веди давай. Быстро, как можешь.

Ну он и повел, стараясь держаться безводных распадков, каменистых осыпей и соляных равнин, всякий раз находя то пустой колодец, то пересохшее русло, подтверждавшие, что вот не лжет же он насчет воды, вода была тут еще совсем недавно, но изменчивость мира не в руках человека, и кто-то тут проклят за зло. Когда они поняли, что с водой туго — перестали его поить. Справедливости ради, они и сами почти не пили, всю воду оставляя лошадям. На третий день к вечеру ему обещали злую смерть. До тех пор убивать его было нельзя, хотя никто не запрещал бить. Ему хватило ума понимать, что убьют они его в любом случае: получат они свое или нет. Поэтому к вечеру последнего дня он привел их на берег реки. Воды тут было хоть отбавляй, и сперва они поили коней и восполняли запасы. Когда же дошло до грабежа деревни, фуражиры поняли, где был подвох.

—Мы тут уже были!

А там, где вы были, ничего уж нет. Ни фуража, ни людей, ни деревни. Развалины и печные трубы. И порубленные тела: в песке, в бурьяне. И ни одной жалкой курицы, ни зернышка в закромах. Все вымели, и уже все съели. И снова голодны.

—Воля ваша, я ж не бессмертный дух, чтобы видеть землю всю и в каждый ее миг. Откуда мне было знать. Еще куда-нибудь вести прикажете?

Больше всего хотелось им на месте его прикончить. Они уже почти начали, но...

—Почему вы думаете, что можете казнить меня вперед вашего хана?

Они не думали вообще. Но он кинул им возможность выставить его перед ханом причиной своей неудачи. Явись они с рассказами о том, как их предал местный проводник, их головы покатились бы в пыль. Уж чего-чего, а людей у хана полно, и чем больше их страх, тем шустрее они бегают. Но если они привезут виновника живым, хан выместит зло на нем. А ведь хан еще о чем другом расспросить его может, и подручные хана изобретательнее простых фуражиров.

Потому поехали до хана, и уж они позаботились довезти его живым. Даже пить давали.

Хан оказался толстым, и, видимо, давно уже не садился на коня. Сидел под шелковым балдахином, окруженный красивыми наложницами. Приближенные лебезили пред ним — аж воздух вокруг них трепетал. Такое достигается крайней показательной жестокостью. Фуражиры бросили свою добычу к ханским туфлям и, пользуясь тем, что отвлекли от себя внимание, отодвинулись и постарались раствориться в сумерках. Они эти сумерки нарочно за оградой выжидали.

— Скажите ему, что я великий хан Шейбани, владыка от моря и до моря. Все народы поклоняются мне.

За время путешествия в компании фуражировОхотник многое узнал о «великом хане» и не стал дожидаться толмача.

— Истинный воин достоин носить имя Великого бога войны3, — сказал он учтиво.

Воцарилось молчание, хан поднял бровь.

— Вижу, ты можешь быть полезен, когда хочешь. Вопрос — кому ты хочешь быть полезен, и что ты за это хочешь. Так ты, говоришь, не знал? Откуда мне узнать, не лжешь ли ты? Когда умный человек лжет, от него может быть много вреда.

Хан щелкнул жирными пальцами.

—Шамана сюда, живо.

Сбегали за шаманом, пришел старик в белых одеждах, с вычерненными бровями, такой же трясущийся, как остальные. Хан указал ему на пленника:

— Выясни, что за птицу мы изловили, и будет ли прок.

Готовили его к допросу попросту, распяв на коновязи и под чутким присмотром шамана охаживая бичом так, чтоб от того не помер, но дух оставался на тоненькой обманчивой привязи, с надеждой оторваться и уйти свободным. Потом подняли из лужи крови и отволокли в шаманову юрту, привязали там за руки к столбу, полулежачим. Шаман выгнал всех любопытных прочь и устроился напротив, через огонь, окружив себя мисками с толчеными травами.

— Мой дух и твой дух пойдут вместе поговорить на воле, — сказал старик. — Но мой дух будет сильным, а твой — слабым. Он все про тебя расскажет. Дыши.

Он бросил в огонь горсть порошка, и внутренность юрты налилась теплым золотом. Боль ушла, впиталась как кровь в землю. Легкость была такая, словно его вынесло наружу с дымом и подняло под облака. Ночь уходила на запад, а с востока уже разливалась персиковая заря, замешанная на надежде. Тени от облаков бежали по земле, а вместе с тенями бежали реки, бежали звери, перемещались люди — вся степь была как на ладони, такая узнаваемая, единым взглядом объятая.

Душа шамана парила рядом, он ощущал рядом взмахи ее мощных крыльев, и душа шамана с глубоким интересом и пониманием вглядывалась во все, что видела. В крепости, похожие на муравейники, в долины, укрытые за крепостями, в пути, пролегающие ущельями, и в заросли по окоему, в паутину дорог и в расположение водяных хранилищ. Шаман в его духовном воплощении был явно счастливее и свободнее, чем прикованный к ветхому и зависимому вместилищу собственной жизни на земле. Чувствовалось, что сейчас он там, где хотел быть.

Дух Охотника сделал круг, как гончий пес от полноты сил и упоения свободой, набрав полную грудь чистого воздуха. А потом сложил крылья и камнем рухнул вниз, кувыркаясь в потоках ветров до самой земли и сквозь нее, словно проваливался в нору, пугая робкую мышь, скользя наперегонки с золотистой змеей... оставляя позади предупреждающий крик брошенного в одиночестве шамана...

Охотник еще не до конца понимал, в каком он остался мире, когда хан призвал своего шамана к ответу.

— Это очень сильный шаман, — сказал старик, пуская дым из трубки и не глядя в сторону человека, чью судьбу он решал. — Он от плоти плоть здешней земли, они едиными жилами пронизаны, на одних костях нарощены, одними ветрами дышат. Здесь все, что он знает и любит. Но пользы от него не будет. Тебе нечего ему дать.

Хан издал презрительное «пфе».

— Я с царских спин на коней садился. Я царских дочерей даже в жены не брал. Нет здесь силы выше моей. Если он кому-то служит, я могу дать дороже. Если он служит не мне, я могу спросить строже.

— Посмотри на него, — сказал на это шаман. — Ему все равно. Но убивать его нельзя.

— Это еще с чего бы?

— Хочешь, чтобы на твоем пути высохли реки? Чтобы твои стада выжрали траву с землей и корнями? Хочешь дышать трупным зловонием над своими людьми и лошадьми? Ты черные смерчи в этих краях видел? Спроси своих фуражиров, почему они побоялись сами его убить. Степь сильнее любого из нас, степь сильнее всех нас. Если степь восстанет против нас, мы не дойдем, куда шли, и не вернемся назад. Демонов злить нельзя. Во имя любви Тенгри4 этот человек должен быть жив, когда мы его оставим.

— А! — воскликнул тогда хан. — Ну эта задача разрешима. Отдадим его степи, раз уж они едины, пусть прорастет травой.

Он повернулся и ушел, довольный сомнительным изяществом своего решения. Шаман курил свою трубку и не смотрел ему вослед. На склоне лет все это он мечтал сказать про себя.

1Близнец

2Истина

3Тэмуджин/Тэмусин (как вариант) — имя Чингисхана.

4Верховное божество монголов домусульманского периода, бог неба.

2.

* * *

Когда Алетейя пришла в следующий раз, Охотник уже сидел на земле подле своей палатки, являя собою образ смиренного гостя, который ходит, где ему позволено, и учтив по правилам принимающей стороны. Сестра вожака нахлынула как ветер и свет, взвились флаги и затрепетали полотнища, запели растяжки, залаяли собаки. Обернулись все, буквально все головы: а ведь до сих пор каждый был занят делом. Окинула гостя бесцеремонным взглядом, так, что он на мгновение заподозрил, что кинут ей как игрушка ребенку.

— Ты был прав, сейчас уже лучше. Арпад послал за тобой, поедем к нему. В седле удержишься?

— Постараюсь не упасть, если смирную лошадь дашь.

— Да у нас смирных отродясь не водилось, — фыркнула она. — Ладно, гнать не буду, чтобы языки не пооткусывать. Поговорим по дороге.

Алетейя взяла с собой только двух охранников, статусный жест, не более, и те чувствовали себя не у дел. Слушать разговор им не полагалось, поэтому оба плелись сзади и явно желали бы заняться чем-то более полезным. Степь была пуста и неоглядна, обильно сбрызнута весенними цветами, и не было видимых ориентиров, по которым чужак нашел бы здесь дорогу. Но они оба не были чужаками.

— Спрашивай, — неожиданно предложила Алетейя. — Я почти слышу твои не заданные вопросы. Валяй, и покончим с этим, чтоб не жужжало.

— О чем я могу тебя спрашивать?

— О том, что ты хочешь узнать у Арпада, тебе лучше спросить самого Арпада. Я не должна говорить за него. Я могу отвечать только за себя. Ты... странно смотришь. Ты смотришь вокруг и как будто все про все понимаешь. Ты как будто камень можешь вылечить. Ты меня в разговоре упреждаешь, а мне это непривычно. Меня обычно не угадывают. Чего лыбишься?

— Это на самом деле просто. Все дело в уважении.

— Как это?

— Ну надо уважать то, с чем ты имеешь дело. Тогда у тебя получится сделать все хорошо. Камень... из камня можно выбить искру, или он говорит о рудной жиле, или о будущей осыпи, или о том, кто мимо прошел и его сдвинул, и что у того было на ногах: мягкий ичиг или железная подкова. Или это просто спекшаяся грязь, потому что давно не было дождей. По камню видно, отсюда он родом или попал сюда какими-то путями. Если ты стреляешь в цель, следует уважать свой лук, стрелу, тетиву и ветер. И, разумеется, цель.

— И еще свет, — добавила Алетейя с полным пониманием предмета. — Многое зависит от света. Но если на то пошло, и врага надо уважать.

— Больше всего следует уважать врага. Видя его достоинства, ты видишь, в чем он хорош, и понимаешь, как его превзойти.

— Но победа... разве мы сражаемся не за право на неуважение? Разве победа не дает тебе священное право унизить врага, втоптать его в пыль, уничтожить его род, угнать стада и изнасиловать женщин?

— Сюда меня обычно уже не зовут. Возможно, я действительно смотрю на мир как-то иначе.

— Посмотри на меня.

Они посмотрели друг на друга. Одежду вместо растерзанных лохмотьев Алетейя нашла ему чью-то старую, и в общем-то какую попало, и она была ему велика. Волосы у него были рыжеватые, как будто припыленные и какие-то пестрые, как у кукушки, черты лица не резкие и не запоминающиеся, и, возможно, слой крепкого загара скрывал веснушки. Брови выцвели. Вокруг глаз наметились ранние морщины, а сами глаза оказались неожиданно светлыми и совершенно стальными. Твердый и четкий рот намекал на сильный характер. В целом — мазнуть взглядом и пройти мимо. В седле держался без напряжения, но слегка сутулился. Алетейе показалось, что она выше ростом, но какое-то очень сдержанное ощущение силы в нем присутствовало. А ведь ему едва ли больше тридцати.

— Я вижу только, что ты выглядишь счастливой.

— Я счастлива, только когда мне ветер в лицо. Не представляю, как бы я жила среди женщин. С женщинами никто не считается. Женщин не лечат. К женщине зовут лекаря, только если она сына князю рожает, а прочих — ну не судьба, погоревать и другую найти. С женщинами даже не разговаривают. Мужчинам для понимания надо все упростить, и первым делом они упростили себе женщин. До скота.

— Арпад говорит с тобой, как я понял, и доверяет твоим суждениям.

— Арпад это Арпад. Он половина меня, я половина его. И то, я думаю, он позволяет мне это до поры до времени. Он сильный вождь, у него под рукой... он сам тебе скажет, сколько копий. Его дружбы ищут многие. А что скрепит дружбу лучше брака? Причем жениться на его сестре предпочтительнее, чем отдать свою дочь Арпаду: ведь иначе Арпад может под этим предлогом забрать себе твои владения. А сестра — не больше чем сестра. Так что, полагаю, он сравнивает предложения и торгуется. Однажды ему это будет выгодно, и он меня разменяет. Не сомневаюсь, это будет дорогое соглашение. Не хочу быть привязана к котлам и детям. Не хочу, чтобы у меня отняли степь. Ненавижу писк и брань, и жир с копотью.

— Может, тебе просто нужно за князя? И с детьми будут няньки возиться. А лучше, знаешь, рожай сразу двоих, тогда они будут заняты друг другом. Никаких хлопот, почет, уважение, чего изволите. Можешь вышивать спокойно.

Алетейя в шутку замахнулась нагайкой.

— Слово это при мне не произноси, я его за брань почитаю. А лучше найди мне такого князя, чтоб делал, как я скажу, я на него посмотрю.

— Договорились. Встречу подходящего, подстрелю и пришлю тебе с биркой на лапке. Делай что хочешь. Хоть вари.

— Лет до сорока подожду, стану костлявой громогласной мегерой, у которой на все есть свое мнение, перессорюсь с женами Арпада, все меня возненавидят, а потом, извини, дольше у нас не живут.

Она не стала упоминать, что, кидая ей этот окровавленный кусок мяса, Арпад сказал, будто никогда не видел такого мужественного сукина сына.

* * *

Где Арпад — там праздник. Кочевой город раскинулся широко, кибитки встали тесно друг подле друга, из них выглядывали молчаливые женщины и чумазые белобрысые дети, множество всадников приветствовали Алетейю с дружелюбным почтением, широко улыбаясь. Многие из них явно были только что с дороги. Двигаться к центру пришлось помаленьку, протискиваясь мимо других путников. Алетейя вспомнила, что у нее есть сопровождение, и велела им прокладывать дорогу, чем те и занялись с большим успехом, взяв на вооружение имя сестры вожака.

— Время весенних Игрищ, — пояснила она для Охотника. — Тут не только наши, тут много дружественных племен. Молодые воины будут состязаться в воинских искусствах. Народ в хорошем настроении.

— Я вижу. И ты будешь играть?

— Да, я собираюсь участвовать в скачках и в состязании лучников. Борьба и копья — без меня.

— Да, там-то тебе изначально равных нет. Весенние Игрища для Степи не новость, все народы их проводят, но я не припомню, чтобы женщины...

— Нет, — отвечала Алетейя поскучнев. — Конечно, нет. Дай им в руки лук, так они и вождя выбирать захотят. Но я сестра вождя. Арпад устанавливает правила, и это его способ показать, что будет так, как он желает. Так что пусть будет стыдно тем, кого я обскачу.

Вождь встретил их по-простому, на пороге шатра, призывно махнул рукой:

— Тейя, сюда!

День наливался жаром, ветерок, отрадный с утра, сейчас уже нес пыль, а не облегчение, так что все с большим удовольствием оказались в тени, уселись на пол и освежились пивом, налитым чернокосой улыбчивой полонянкой.

— Полагаю, ты уже посчитал костры, — сказал Арпад, адресуясь к Охотнику.

Тот спокойно кивнул.

— Игрища — отличный предлог для военного смотра. Все здесь, все — по доброй воле, в отличном настроении, и не надо долго убеждать вождей объединиться ради отпора. Отпора, или у тебя другие планы насчет Шейбани?

— Насчет Шейбани я пока не уверен, — признался Арпад. — Можешь начинать со мной торговаться, но прежде я хотел бы спросить тебя о тебе. Ты говоришь от имени князя, но ты не воин из его дружины. Кто ты? Тэйя не думает, что ты враг, но тем не менее у тебя свои игры, в которых мне отведена моя роль. Я должен понимать насчет этого, иначе мне нет резона впрягаться с князем в одну телегу.

— Князь решил, что я вернее пройду и скорее тебя найду. Думаю, так оно и вышло. У воина, особенно ежели конный, не было шансов.

— Ладно, это принято. А сам ты откуда?

Охотник покачал головой, и не было в этом ни вызова, ни отпора.

— Того места уже нет. Там больше никто не живет.

Арпад свел брови: тут не было ничего непонятного.

— А ты как уцелел?

— Сызмальства имел привычку бродить один. Тогда думал даже, что это плохо.

— Ясно, — и сюда Арпад тоже не стал углубляться. — А зачем привязал себя к князю? Платит хорошо?

— Платит по заслугам, — согласился Охотник. — Пиво у них в городе хорошее. Люблю туда возвращаться. Покончили со мной, давай теперь об Орде. Что ты думаешь о Шейбани?

— Скажи мне сперва, почему я должен о нем думать? Это ваш город стоит так, что его ни обойти, ни перелететь, вам надо о голодных монголах Шейбани беспокоиться. У Самарканда тоже были каменные стены, и где был тот Самарканд, кода пришел Чингис? А я двигаюсь быстрее Орды, я встану и уйду, как только дозорные скажут мне, что Шейбани в двух днях.

— И ради этого ты затеял военный смотр?

Алетейя хохотнула, брат зыркнул в ее сторону:

— Замуж продам, калыма не возьму! Это всего лишь Игрища. Молодняк каждый год себя показывает. Заодно вон... жениха заманиваем. Свои-то все уже отбрехались по разным причинам. А кстати, у князя есть сын?

— У князя единственная дочь, но она не будет предметом торга.

— Вот как? Она что ж, уродлива?

— Она прекрасна, как молодой месяц, но платить ею князь не станет. Она... не для такой жизни.

— Она больная?

— Она слепая.

— Ууу, — протянул Арпад и более к теме договорных союзов не возвращался. — Шейбани не собирается встать здесь и владеть этой землей, он идет мимо нас на Дунай, где много богатых городов и полноводные реки, а значит — тучные пастбища, в бывшие земли Ногая1. Предки мои были там, служили венгерскому королю, да добра не выслужили2, от озера Ход едва живыми ушли к болгарам, от болгар — сюда, ни джучидам, ни Литве пока не присягали, свободными живем. Зачем мне ему мешать? Пусть могучие здешние ханы им занимаются, пусть между собой договариваются или дерутся, я целее буду. Что, если Тохта за него встанет? Я не хочу перебегать дорогу Тохте.

— Хан Тохта или занят на севере, урусские города разоряя, или братьев своих режет, сыну ханство обеспечивает, потому и воли у тебя столько, не в обиду будь сказано, а если и придет сюда биться с пришлыми за то, что почитает своим, заодно приберет под себя всех, кто думает, что в стороне стоит. Что же до Шейбани, он называет себя ханом, но на самом деле он только беклярбек3, он не чингизид и не имеет высших прав среди своих. Курултай его не избирал. Он, как говорят латиняне, нарушил статус кво наших мест. Тохта только-только Ногая свалил, а Ногай казался вечным, как каменный идол, он сам ханов назначал и царства ниспровергал... впрочем, что я тебе рассказываю о Ногае, ты к нему ближе меня. Ногай тоже был беклярбек, Тохте второй такой как призрак черный. Так что джучиды его не поддержат там, где он будет претендовать на их уделы, разве что используют в розни между собой — а для этого он слишком тертый калач, и меж ним и Тохтой я бы поставил на Шейбани. Он ищет новых земель для себя. Он вздорен и стар, при нем десяток молодых сыновей, которым он не дает воли. Чтобы не допустить равно смуты меж ними и сговора с целью его сместить, он непременно разделит свои земли на улусы, и поставит сыновей ими править. Они не раз уже так делали. Дешт-и-Кыпчак не будет твоим. Ты будешь уступать, они будут вставать, они будут уходить, ты — возвращаться на опустошенное место. Ты видел, что они делают с водоемами?

Арпад издал тихий рык.

— Как не видать. Берег истоптан, вода загажена. После них — ничего. Ни сайгака в степи, ни птицы в небе. Саранча. Никогда мой род под монгольскими бунчуками не ходил, от монгол мои родичи после битвы при Калке4 принуждены были в Венгрии милостей искать. Но я не сдюжу против Орды.

— В одиночку никто не сдюжит. Но у нас город с каменными стенами, а перед городом широкая пустошь, им не из чего делать лестницы и осадные башни. Весь строевой лес — в долинах за городом. И если орду зажать под стенами и ударить снаружи, быстро ударить... и быстро отойти. И снова быстро ударить. Кто в этой игре маневреннее тебя?

— Да, — Арпад потянулся, — я — лакомый кусочек, все меня хотят. Но есть то, что меня смущает. Видишь ли, я их вождь, потому что всем им родственник. И если я не стану их беречь, если начну жертвовать их жизнями, я перестану быть вождем. А пока я буду, как ты выразился, ударять по Шейбани раз за разом, а князь — смотреть на это со своих каменных стен, кому придется умирать в чистом поле?

— У князя есть дружина, и я знаю командира, он свой хлеб недаром ест. Они точно не останутся в стороне.

— Я тоже знаю этих ребят. Они исполнят приказ своего князя. Мне бы не хотелось, чтобы верным тут был один Арпад. Я могу безоговорочно верить твоему слову, но тебя тоже могут подставить, когда это будет выгодно. И никто за это не ответит.

— Тогда тебе надо говорить с самим князем. Есть такое желание?

— Желание есть, нужна возможность. Видишь ли, если бы князь согласился отдать мне дочь, я мог быть уверен, что нас не оставят и прикроют как своих. Если передашь ему это, будет повод говорить с князем, верно?

Охотник наклонил голову:

— У всех сторон планы идут далеко, у каждого своя выгода, и только Шейбани никому не друг.

— Тейя, мы сейчас начинаем, тебе пора к твоим лошадям.

Девушка упруго поднялась и вышла, на ходу связывая косы в узел.

— А ты не желаешь показать свои богатырские умения?

Лицо Охотника выразило шутливый ужас.

— Я и в лучшем своем состоянии не смог бы состязаться с твоими батырами. Я вон разве что пешком хожу скоро и незаметно, а в этом вы не состязаетесь. Пусть молодые тешатся громкой славой, а мне там лучше сидеть на лавочке, чем лежать в растоптанной пыли. Сам-то ты на ристалище не выйдешь? Сдается мне, Арпад ни в одном деле там не последний.

— Несколько лет назад я там всех выносил, — подтвердил Арпад догадку, брошенную отнюдь не наобум. — Ушел непобежденным, и не собираюсь возвращаться, чтобы какой-то сопляк меня вывалял в конском навозе. Ты только при Тейе не говори про это, а то она утверждает, что это она там себя за меня выдала.

— Есть женщины как яд, —продолжил Арпад без остановки. -- Есть женщины как нож. А Тэйя — как дубина по лбу, говорит, что думает, и не думает, что говорит. Да она уж верно тебе полные уши налила. Все хотят родственного союза со мной, я мог бы выбрать ей и владельца несметных стад, и главу древнего рода, и богатыря, победителя состязаний. Великий Тенгри, да я мог бы найти ей даже красивого, хотя, как по мне, бараны лучше. Что такое женское счастье? Чтобы у тебя были побрякушки, как ни у кого, уж я-то знаю. Если ее муж сочтет ее достоинства недостатками, она не выживет. Что-то с ней не так!

— А ты какого типа женщин предпочитаешь? Колющих или режущих? Падающих с высоты?

— Я-то парень простой, женщина-подушка — вот это по мне. Чтобы после трудного дня — или боя! — дала поесть и чтобы с головой у нее на коленях заснуть. А если при том еще и немая будет, так это совсем чудо из чудес. Вот татарки молодые знаешь какие бывают? Сияют словно капли росы, улыбаются — и молчат!

1Ногай — видный деятель Золотой Орды, был главной политической фигурой в Улусе Джучи, играл большую роль в политике Византии, Болгарии, Сербии и Руси, был женат на Ефросинье, внебрачной дочери Михаила VIII Палеолога, посадил на ханский трон Тохту, который впоследствии в союзе с сыновьями Ногая низложил и убил Ногая.

2Кыпчаки под предводительством хана Котяна Сутоевича после поражения в битве при Калке ушли в Венгрию, были там приняты и имели большое значение при дворе, что спровоцировало конфликт между местной аристократией и главами половецких родов. Хан Котян с сыновьями был убит, многие половецкие семьи вынуждены были уйти в Болгарию. Однако король Ласло Кун, сын половчанки Елизаветы Кумановны, продолжал покровительствовать родичам своей матери. Резня на озере Ход стала частю политики по истреблению половцев на венгерской земле. Когда и это не принесло плодов, венгры спровоцировали убийство короля Ласло и обвинили в нем кыпчаков.

3Высший военный титул в Золотой Орде после хана. Мамай и Ногай также были беклярбеками.

4Битва при Калке — первый масштабный вооруженный конфликт между монголами и объединенными русско-половецкими силами, спровоцированный убийством монгольских послов русскими князьями.

3.

Арпад занял место среди глав союзных родов, толпа приветствовала его ревом, он взревел в ответ — и понеслось. Батыры состязались в борьбе разных видов, метали копья с коня и с места, сперва через кольцо, затем через три, потом через семь, а для нескольких оставшихся счастливчиков и вовсе установили десять. Для зрителей выставили вволю пива. Вожак гулял богато. Через несколько часов явилась запыхавшаяся Алетейя: в состязании лучников выбыла за два круга до финала, но ничуть не расстроилась.

— Там остались настоящие бойцы, — сказала она. — Все честно.

Стрельбы выдались непростые: стреляли не только с места, но и с ходу, с седла, на рысях и галопе, боком сидя и даже стоя, падая на спину на круп и разворачиваясь назад, по одному и группой, с правом мешать друг дружке. Сестре вождя не делали поблажек: пару раз ее вместе с конем чуть не столкнули наземь, но она ушла под брюхо и вытянула себя с другой стороны, как заправский трюкач, и к зрителям ее отпустили под восторженный рев толпы.

От последнего круга на скачках она отказалась сама, это были скачки с бараном, когда надо было не только прийти первым, но и не дать вырвать у себя живого, ополоумевшего от веселья барана. За что его только не хватали: и за рога, и за задние ноги, и через седло перекидывали, и волоком тащили. Баран бился и истошно орал, а потом только орал.

— Я ему, пожалуй, даже сочувствую, — пробормотал Охотник.

— Он тяжелый, зараза!

Арпад ухмыльнулся:

— Я специально так придумал, чтобы ты с нами посидела и перед людьми покрасовалась.

— Брат намного превосходит меня коварством, — пожаловалась Алетейя. — Зато я сильнее.

Герои дня, кто уже закончил состязания, и кто еще только собирался выйти на ристалище, ходили мимо своих глав, напрягая намасленные мышцы и втягивая животы, сверкая улыбками из-под молодых усов, встряхивая головами наподобие горячих жеребцов. Непопулярность Алетейи как невесты явно была преувеличена.

Барана, кстати, пощадили, потому, что он славно играл, отпустили обратно в стадо, чтобы и он хвалился своими подвигами на ристалище. Последние круги состязания стрелков отложили назавтра, вечер, жара и пиво, музыка и пляски явно перетянули на себя пальму первенства и игроков, и зрителей. А зрители хотели увидеть лучшее. Выглядело это, впрочем, как «Арпаду надоело».

А ночь выдалась тяжелой и душной, все ворочались и вздыхали, многие выходили посмотреть на быстро бегущие облака, предвещавшие смену погоды, и безмятежность у людей внезапно сменилась тревогой. Так что на заре злой и раздраженный Арпад распинал нескольких гостей, в основном своих родичей помоложе и повыше рангом, и потащил всех в степь проветриться и дичи пострелять. Сестра разумеется поехала тоже, и как-то так вышло, что и княжьему посланцу спать не дали, хотя вот он как раз выглядел свежее остальных. Когда Алетейя без обиняков спросила его насчет этого, получила ответ:

— Просто я всегда сплю, когда мне выпадает возможность.

И добавил:

— Охоты сегодня не будет. Слишком шумели вчера, и сейчас топочем,зверь ушел или затаился.

Его слова услышал один из родичей Арпада, который сам рассчитывал ехать рядом с вождем и обговаривать с тем важные для себя дела. Чужак не нравился ему, потому что был слишком невиден и незначителен для этого места. К тому же чужак не участвовал в состязаниях, а значит не был вполне равным. И Алетейя ведь смотрела... А он как раз собирался сегодня выиграть состязания стрелков.

— Кто ничего не может и ничего не стоит, тот мостит себе дорогу дурными словами! — с этими словами батыр дал коню шенкеля и помчался вперед, орлиным взором озирая окоем в поисках хоть чего-то для своих стрел. Черная точка высоко в небе показалась ему подходящей, он выстрелил, но... Как странно. Мертвая тишина повисла за его спиной, такая тишина бывает только над курганом. Переступали и всхрапывали кони, но никто из многолюдной компании не проронил ни слова.

В руках чужака был лук, и все таращились на него.

— Ты бы все равно не стал есть ворону, — сказал Охотник словно извиняясь, явно намеренный снова спрятать подальше настоящего себя — острого, легкого, стального. — Зачем убивать просто так?

— Да нет, — воскликнул Арпад, наклоняясь вперед, словно он от этого лучше видел, — это невозможно!

— А ну-ка еще разок, чтоб я своим глазам поверила! — Алетейя вскинула свой лук, но Охотник не пошевелился.

Такого обиженного лица у сестры вождя не было с детства. Впрочем, и в детстве не было. Обижать Алетейю себе дороже.

— Бильге сам по себе не промахивается, — заявила она. — Он сегодня выиграет, если только никто ему дорогу не перейдет.

— В стрелу, пущенную в небо, попасть чести мало, — сказал Охотник. — Она на излете теряет силу и падает лениво, упредить ее слишком просто. Стреляй в цель, а я тебе помешаю.

— Тогда на ристалище! — ликуя, закричала она. — Там для состязания множество целей.

Охотник обернулся на Арпада, словно ища у того заступничества, но вождь комично развел руками.

— Ты попался, — сказал он. — Теперь не отвертишься. Она не отстанет, и я настаиваю. Хм. А говорил — ничего не поймаем!

* * *

Брат с сестрой совершенно затормошили своего гостя и явно дали понять, что не простят ему, если он и дальше станет их дурачить. Пришлось выходить на стрельбище и выигрывать им состязание под гробовое молчание униженных батыров.

— Он стреляет как монгол, — говорили они. — Да и монголы так не стреляют.

У одной только Алетейи он подбил пять стрел, приведя ее в совершеннейший экстаз.

— Я поняла, — заявила она, сияя. — Все дело в уважении!

— Ну вроде того, — неохотно согласился победитель, пребывавший не в лучшем настроении.

На прощанье Арпад задарил победителей серебряной утварью и коврами подозрительно самаркандской работы, а князева посланника опять посадил рядом с собой и самолично следил, чтобы кубок у того был полон.

— Проси чего хочешь, ты меня удивил.

И, улучив минутку, когда Алетейи не было рядом:

— Хочешь, сестру мою отдам?

Охотник подавился пивом.

— Будь мне другом, — шептал Арпад, — сними этот жернов с моей шеи. А я рассчитаюсь союзом с твоим князем.

— Ну нет, — на пути арпадовой воли встала каменная стена. — У меня недостанет ни отваги, ни силы пойти против желания твоей сестры! Благодарю, конечно, за честь, но если ты и вправду намерен меня наградить — отвяжись от меня с этим.

Арпад надулся:

— Она и вправду так говорит, но я никого не встречал, у кого было бы больше шансов...

— Давай начистоту, вождь. Я перекати-поле, и я один. Мне некуда привести жену, даже не будь она высокого рода, и нечем кормить детей, а она рождена править. У тебя в роду венгерская королева1, шутка сказать. Я не бываю на одном месте. Я так живу, и мне это нравится. Я готов умереть, а если свяжу себе руки — я не буду готов. Найди ей хорошего князя, я порадуюсь, а сейчас мне пора к моему князю. Докладывать.

* * *

Обратный путь обошелся без приключений. Когда Охотник достиг города, стояла глубокая ночь. Он миновал ущелье, подав знак тайным постам на склонах, в лунном свете пересек просторную поляну, служившую в мирные времена местом торговли, а ныне в ожидании осады и штурма представлявшую собой уязвимое место, и остановился на внешнем краю рва.

— Эй, — крикнул негромко. — С донесением к князю!

— Пароль знаешь?

— Мне не положено знать пароли, я не один из вас. Позовите сенешаля, он меня знает.

Двое над воротами зашептались.

— Спит он, — донеслось недовольное. — Ты же знаешь, ему и так редко удается...

— Разбудите, — сказал человек снизу, — это того стоит. Может, и князя придется будить.

Прошло несколько минут, которые он терпеливо переждал, сидя на травяном склоне рва, исчезая и появляясь, когда по нему перекатывались тени от бегущих по небу облаков.

Наконец дощатый мост опустился, на дальнем его конце в створе ворот открылась небольшая калитка, теплый факельный свет пальцем тронул ночь. Охотник неторопливо поднялся и зашагал в замок.

— Здравствуй, Дар, — сказал он витязю, встретившему его на пороге. — Что-нибудь тут без меня изменилось?

— Здравствуй, бродяга, — приветливо ответил тот. — Вот видишь, поднялся тебя впустить, так что придется тебе за это рассчитаться. Новости мне первому.

Они коротко, но сердечно обнялись, при этом сенешаль оказался на полголовы выше.

— За мои новости только впустить меня под крышу маловато будет. Я бы съел чего-нибудь. И выпил.

— За этим дело не станет. Готовимся к осаде, набиваем закрома впрок, в городе всего довольно.

— Да уж, — Охотник потянул носом. — Коптильни запущены на полную. Я уж понял, что ты валишься с ног. Веди.

Дар привел его в караульную, где в этот час не было никого, но чадно горели факелы, а на столе для дежурной смены, накрытые тряпицей, лежали хлеб и мясо. Налил пива обоим, обернулся.

— А тебе, похоже, несладко пришлось. У тебя бровь рассечена. И... — он наклонил голову набок, на мгновение напомнив большую хищную птицу, — ты бережешься. Ты ранен? Разбудить для тебя лекаря?

— Не столько ранен, сколько бит, и лечен уже. У недобрых хозяев погостил, да был выброшен за ненадобностью. Я это пережил.

— Чудесный ты человек, бродяга. Арпада видел? Переговорил с ним?

— Все выполнил. Арпад хочет княжну в жены в качестве гарантий, и хочет сам говорить о том с князем. Я подумал, тебе стоит это знать, чтобы быть готовым.

Сенешаль Дар мгновенно переменился в лице, мука прошла по его лицу как рябь, и стало видно, что он очень молод и красив тонкой, выразительной и отчаянной красотой.

— Давно ты ушел от Арпада?

— Четыре дня, но я и ночью шел... А что?

— Мы сегодня получили птицу, что Арпад привел к Шейбани четыре тысячи копий. Они заодно. Шейбани предложил ему стать частью Народа. У них, дескать, много общего.

Охотник грохнул по столу обоими кулаками, нож звякнул об пол, пиво пролилось.

— Сссскотина, — прорычал он. — Идиот. Первое — он, второе — я. Вот откуда у него самаркандские чеканки. Это дары. Теперь мне надо выпить больше.

— Да, — подытожил Дар. — И ты сам понимаешь, что деваться нам теперь некуда. Так что пойдем найдем тебе место, отдыхай на будущее. Новости твои князю уже без надобности.

1 Елизавета Куманская, дочь половецкого хана Котяна, она же королева Эржбет, жена Иштвана V и мать короля Ласло Куна.