Хозяйка реки

Часть 1

Великое множество сказок сложено о далёких-предалёких царствах, где наше диво небывалое — самое что ни на есть привычное дело.

Там деревья бродят по лесам, цепляясь ветвями за пушистые облака. Моря кишат рыбой в золотой чешуе. С травинки на травинку перебегают проворные цветочки-огонёчки; в руки не дадутся, а на подставленное плечо доверчиво сядут. Птицы бесстрашно ныряют в пламя и ловят на лету искры, точно мушек. Молочные реки с кисельными берегами — ступить некуда; посреди луга печь, полнёхонька пирогов с пылу с жару, — бери да жуй, и поклониться не забудь, не то начинка полынью покажется. Утварь разговаривает по-человечьи, — бывает, и ругается непотребно, приходится лозиной вразумлять, чтоб не смущала. Люди через одного — чародеи и колдуны, а остальные ходят на голове и спят с открытыми глазами. Выйдешь же из дому в лунную ночь — и увидишь, как существа громадные и крохотные водят общий хоровод. И это лишь малая доля див и чудес…

Многое, конечно, приукрашено или переврано… ладно уж, приврано, но самую-самую малость! Разве Хозяйка али Хозяин реки потерпит, чтобы вместо воды было молоко? Оно же киснет! Да и кисельные берега — благо для проголодавшегося путника, но не для обитателей леса, которые спускаются к реке, чтобы поклониться ей и утолить жажду. Печь на лугу поставить его Хозяева не позволят. Что уж говорить о том, что ходить на голове — невмоготу, как и спать с открытыми глазами.

А какие сказывают сказки своим детям жители той Дивной страны? Ведь для них диво или приключение — житейское дело, расхожая байка… И всё же она не вызывает скуку, напротив — пересказывая друг другу какую-нибудь быль, они состязаются, кто красочнее её поведает и кто убедительнее приукрасит.

Живут в Дивной стране бок о бок простые люди и переменчивый Тайный народ. Соседствуя — порою по-родственному, а порою не слишком мирно, — они не дают друг другу заскучать.

Как полагается начинать?..

Давным-давно в дремучих лесах жила-была статная рыжеволосая красавица, которую называли Меднавьей. Она была женщиной из Тайного народа, волшебным духом, Хозяйкой реки, носящей то же имя, и хранительницей истока речных вод. Её домишко гнездился на утёсе у самого верховья. Говорят, её можно повстречать в тех краях и поныне, хотя её струящиеся огненные кудри сделались белыми, как весенние облака; не плела она отроду кос, и по-прежнему не плетёт. По молодости принаряжалась Меднавья в невесомые золотые блики солнечного света, играющие на волнах, потом перешила себе из мужской рубахи ярко-красное платье, — ныне оно выцвело, стало бурым, цвета взбаламученной грязи. Многие из Тайного народа совсем не признают одежду — сковывает, мол, мешается. Стыд наготы им не ведом. Чего стыдиться тем, кто по истинной сути своей дух, облечённый в камень, землю или древесный ствол?

Да, многие из Тайного народа не признают покрова над естеством, но не Хозяева рек, потому что суть их Тайная подобна воде: текучая, подвижная и бестелесная. Меднавью в своё время её матушка наставляла: как настанет зрелость, придёт пора оставить любую одежду и раствориться в своей реке, чтобы даровать ей силы — и набраться сил самой, стать полновластной Хозяйкой. А уж когда придёт желание дать жизнь своему притоку и продолжению, нужно снова облачиться, чтобы сдержать тело в человеческом облике и не скинуть из чрева младенца, ещё до рождения повитого с новым истоком. Только от плоти родится плоть, от руды — руда… Это Хозяевам лесов да лугов нетрудно родить множество детей враз, распустив на волю ветра легкокрылые семена.

В один прекрасный день Меднавья смахнула с кожи золотые блики, отпустив их на воду, и слилась со своею рекой. И та приняла её и признала владычество над собою.

Нельзя силам природы оставаться без хозяйской руки, — без неё они дичают и злобствуют, учиняя разруху. В начале времён родила Праматерь-Земля в помощь людям Тайный народ, чтобы он смирял её своенравные силы скрытно от человека.

Но Тайное всегда становится явным, и люди понимают это каждый по-своему: один поверит, второй примется раболепствовать, третий сплюнет, а четвёртый возложит вину за зиму холодную и лето жаркое…

Лес терпелив; с водой же шутки плохи. Люди частенько забывали об этом, оставляя водоёмы без подношения или того хуже — оскверняя самым бесстыдным образом. Потом рвали на себе волосы и бранились, когда паводком затапливало прибрежные селения и смывало построенные без дозволенья мосты.

Если бы Меднавья не пожелала совершить обряд слияния, ей осталось бы только уходить к людям. Позабыла бы она Тайну своего рождения, а исток её реки истощился. Вдругорядь появилась бы в опустевшем ложе другая река, но какая, когда и как — кто знает?

Бывало, что иные из Тайного народа по доброй воле отрекались от своей сути и уходили жить среди людей. Сказки говорят, что причиной тому — любовь… и от неё когда-то появились на свет первые человеческие чародеи, ведьмы и колдуны.

Меднавья своими глазами наблюдала подобное: её младшая сестрица, Хозяйка озера, влюбилась в человеческого юношу, прохожего странника, и беззаботно ушла вместе с ним. Покинутый водоём не иссох лишь благодаря Меднавье — она с превеликим трудом изменила русло своей реки так, чтобы та впадала в озеро и вытекала из него; Хозяева леса помилосердствовали, помогли, расступившись и дав дорогу потоку.

Сестрёнку свою единственную Меднавья больше никогда не видела и ничего не слышала о ней; даже ветер не принёс ни единой весточки. Если бы могла, отправилась бы на поиски, но река не отпускает своих Хозяев далеко и надолго.

Хранила молчание и Праматерь-Земля. Как будто озёрной Хозяюшки никогда и не было.

За украденную сестрёнку, за причинённые обиды и стремление виноватить Меднавья сильно невзлюбила людей и всячески стращала каждого, кто ненароком забредал на её берега. Много лет жила она в уединении, вдали от человеческого жилья, и редко говорила даже с другими Тайными существами.

Время лечит: боль притупляется, раны рубцуются… но остаются шрамы.

Часть 2

Благодаря ли какому чародейству или силам самой природы, место, где Меднавья-река берёт своё начало, пленяет даже искушённых красотой волшебных духов: там в тёплое время года непрестанно цветут крупные яркие цветы, трава густая и сочная, а совсем ненадолго сменяющие её сугробы — мягче лебяжьего пуха. Из-под скалы рождает исток чистую воду, прохладную, но не холодную, и не замерзает она даже в самую лютую зиму. Река не слишком уж широка, зато немалой глубины и тянется на большое расстояние; есть у неё водопад, низвергающийся в сестринское озеро, и далее она продолжает свой бег, вскоре становясь притоком другой реки, много более широкой, могучей и полноводной — праматери множества течений.

Приелось ли Меднавье одиночество или же женское естество взяло своё, но прошло некоторое время, и один за другим у реки появились три резвых родничка-притока — два до водопада, один ниже по течению, за озером. И у Хозяйки родились три рыжеволосые дочурки-погодки, Хозяюшки этих новорожденных, пока ещё маленьких и безымянных речушек.

Чтобы её дочери росли и крепли в человеческом облике, Меднавья пошила им платьица по подобию своего, и девочки носили их, перехватив поясками из травы. Негде было взять в Дивных лесах иной материи, и взяла женщина мужнино. А где он, тот муж, отец малых Хозяюшек, было никому не ведомо, — видать-то его издалека видали, да куда он запропал, никто не мог бы сказать. Подметил бы любопытный глаз, что росту в этом мужчине немало — его рубахи Меднавью укрывали почти до пят, а девчонок и вовсе могли бы с головою, если бы мать не ушила. Да, пожалуй, ещё удалось бы вызнать, что глаза у него серые, — как у младшенькой…

Какого роду был муж Меднавьи — Тайного или человеческого? Да и был ли он её мужем? Знали об этом лишь самые старые Хозяева леса, — могучие ели, укоренившиеся у истока. Знали — и молчали: одни — впадая в старческое забытьё, другие — из-за данного Меднавье обещания.

Хозяйка реки ждала, когда девочки подрастут, и надеялась внушить им такую же ненависть к людям, какую испытывала сама. Чтобы ни один человек никогда не смог их одурачить и обидеть. Чтобы они выросли и помогли навеки отвадить людей от заветного леса.

Но смогли бы маленькие Хозяюшки враждовать с людьми, зная, что их отцом был человек? Меднавья не могла этого с твёрдостью предречь, потому и осторожничала, стараясь не обронить лишнего. Успеется, думала она.

Мать и дочери вчетвером в человеческом облике бродили вдоль берегов, притом далеко от истока не отходя и не приближаясь к водопаду. Собирали ягоды, грибы и коренья — не для пропитания, забавы ради; играли в прятки, жмурки и салочки, пели песенки и водили хороводы на полянах, говорили со зверями и птицами, слушали сказки Тайных существ… и знать девочки не знали, что мать их прячет. Забавлялись да баловались. Младшенькая, озорница, несколько раз едва не ушла к самому озеру — только зоркие Хозяева леса успевали её перехватить и завернуть ей тропку, чтобы возвращалась домой.

Пока Меднавья была в тягости, река была спокойна, и люди, что жили неподалёку, осмелели — сызнова перекинули через неё мосты, поставили пристань и избы на сваях, наладили рыбацкий промысел. И всё — не испрашивая дозволения! Хозяйка ярилась, но до поры не могла ничего поделать — её дочери были слишком малы, и все её силы уходили на то, чтоб уберечь их от чужого глаза.

И затаила Меднавья ядовитую злобу.

А люди меж тем подбирались всё ближе и ближе к озеру. Только суеверия покуда ещё сдерживали их.

Часть 3

Когда девочки вошли в пору юности, выбрала Меднавья погожий летний день и впервые повела дочерей за водопад. Там, на отлогом берегу озера, высились мрачные развалины, наполовину скрытые мхом, крапивой и колючим шиповником. Разбитый вокруг сад превратился в непролазную чащобу; только и можно было понять, что он когда-то был, по нарядным плодовым деревьям, ещё не изросшим. От причала для лодок остался лишь чёрный остов, — будто занозы в серебряно-синем теле озера.

Некоторое время девочки, снедаемые любопытством, бродили средь камней и осклизлых почерневших деревяшек, перекликались, подражая птичьим голосам, и смеялись, слушая, как отзывается послушное эхо. Потом заприметили, как посмурнела державшаяся в стороне мать, притихли и собрались подле неё.

Она только того и ждала. Но заговорила не сразу, прежде растравив воспоминаниями тлеющую обиду.

— Недавно здесь всё было по-другому, — Меднавья неторопливо прохаживалась вдоль бревенчатой стены, сохранившейся почти целиком, и едва-едва касалась её узкой ладонью. — Это были хоромы старого и очень могущественного чародея. Ни в одном дому, построенном руками человека, не бывало столько простора, света и воздуха! А вокруг раскинулся сад. Он пышно цвёл и щедро одаривал всех плодами. Его озаряли светлячки, цветы-огонёчки и полнотелая луна… По вечерам сама собой звучала музыка, и на пляски собирались люди и Тайный народ…

Мать ожидала от дочерей вопроса — и получила его:

— Что же случилось? — тихо спросила старшая, синеглазая — в мать — Величка.

Губ Меднавьи коснулась горькая усмешка.

— У чародея появился сын. Не родной. Приёмыш.

— Наш? — воскликнула вторая по старшинству девочка, Росинка. Её глаза тоже были синими-синими.

— Нет. Не ведал он Тайны, и волшбы в его крови не было, — Меднавья помолчала, словно раздумывала, стоит ли продолжать. — Он был высок, хорош собою, учтив и разумен. И однажды он повстречал на плясках Хозяйку здешней реки.

«Тебя», — подумала каждая из дочерей. Но вслух они не сказали ничего. Всё и так было яснее ясного, да и просто не хотелось перебивать первый — могло статься, что и последний — рассказ матери об отце.

— Его называли Ингором, — добавила Меднавья.

— И он глянулся ей? Хозяйке? — всё так же тихо спросила Величка.

— Да, — мать сбросила оцепенение. — И он присушился к ней тотчас же, с первого взгляда. Даже захотел жениться, но Хозяйка отказала ему в этом.

— Почему? — удивилась младшая, сероглазая Ручеёк.

— Потому что он был человеком до кончиков волос и кончиков ногтей, — с расстановкой сказала Меднавья. — Запомните накрепко: если женщина нашего народа станет женой человеческому мужчине, по человеческому же обряду, она ослабеет. Хозяйка принадлежит реке и, ежели отречётся от самой себя, владычество своё потеряет и силу, забудет Тайну, примкнёт к роду человеческому. Ингор знал это и смирился с волей своей возлюбленной… но лишь на короткий срок. Ах, извечное человеческое стремление — захватить! Овладеть тем, что принадлежит другим! — Хозяйка вскинула руку и сжала кулак. — Мужчине нужна жена и сыновья, чтобы считаться мужчиной!

Девочки вздрогнули и отступили на шаг, испугавшись материнской ярости, вспыхнувшей, будто молния в ночи.

— Ингор и его возлюбленная разлучились? — прошептала Росинка.

— Разлучились? Нет, — Меднавья перевела дух и как будто бы смягчилась. — Они вместе поселились в маленьком лесном домике и жили как муж и жена. Без обряда, но это ничего и не значило; влюблённые упивались своим счастьем, и, казалось, оно у них никогда не иссякнет. И силы у Хозяйки ничуть не убыло… А вскоре она отяжелела — где уж радости стать полней! Но истёк отмеренный естеством срок, и настала пора разрешиться женщине от бремени. Потребовала Хозяйка от Ингора, чтобы он покинул её, оставил, удалился прочь. Нельзя человеку присутствовать при таинстве рождения ребёнка с Тайною в крови. А Ингор ослушался — сделал вид, что ушёл, а сам спрятался неподалёку и, едва раздался крик младенца, бросился в дом, чтобы увидеть своё дитя. Так хотелось Ингору узнать, что родился мальчик! Но родилась хорошенькая здоровенькая девочка, дочка. Ах, Ингор, Ингор… он должен был соблюсти одно-единственное условие! Но нет, он решил, что оно — всего лишь глупая блажь! Разгневалась Хозяйка, люто осерчала на мужа да и прогнала его прочь! Долго вымаливал он её прощение… и вымолил, ведь любила она его.

Голос Меднавьи наливался звоном взлелеянной обиды.

Ручеёк подумала, что неведомый Ингор, отец, легко отделался: недолгое изгнание — ничтожно малая цена за любовь к Тайной женщине.

Меднавья и лесные существа частенько сказывали девочкам сказки, в которых человеческие мужчины и женщины, полюбив кого-то из Тайного народа, совершали великие подвиги и ужасные деяния. Далеко не всегда это заканчивалось добром и счастьем, гораздо чаще — чьей-нибудь гибелью, бедами и страданиями. Таковы законы Тайного народа: ни в чём нельзя обойтись без условий.

Люди же не терпят условностей — в настоящей любви.

Ингор сохранил свою жизнь… Хотя бы до тех пор, пока не была досказана его повесть.

А Меднавья меж тем продолжала:

— Вскоре пришло время родиться и второму их ребёнку, и всё в точности повторилось — размолвка и примирение. Когда же появилось на свет третье дитя, третья девочка, Хозяйка озлилась и сказала мужу, что ищет он сына не там.

— Он искал сына? — недоверчиво спросила Росинка. Её сестры подумали о том же самом.

Они трое, девочки на пороге девичества, слабо представляли себе человеческого мужчину, хотя знали довольно, чтобы не перепутать его с женщиной. А уж вообразить мужчину, могущего быть родичем…

Додумать мысль о том, что заместо какой-либо из сестёр мог бы быть брат или тем братом могла родиться и она сама, не сумела ни одна Хозяюшка.

— Какой мужчина не желает, чтобы у него народился сын? — Меднавья передёрнула плечами. — Ингор любил своих дочерей, но они должны были перенять силу и ремесло матери, и он оставался не у дел. А после и вовсе — за ослушание был наказан.

— Как? — в один голос спросили девочки.

— Тайная жена накрепко завернула ему дорогу к своей реке, чтобы он вовек не смог отыскать ни её, ни дочерей. Своё наследство, эти хоромы, Ингор тоже оставил, и где он ныне, да и жив ли — неведомо. Дом, оставшийся без Хозяина, обветшал в одну ночь…

— Где же чародей, который построил эти хоромы? — спросила Ручеёк.

— Опочил в земле сырой, — ответила Меднавья. — Он был уже очень дряхлый и старый — по человечьим меркам. Он не увидал ни одной из названых внучек. Ингор зазывал жену… Хозяйку жить в чародейных хоромах. Она не захотела покидать свою маленькую избушку.

И была на то причина. Но о ней Хозяйка ни словом не обмолвилась.

Часть 4

— И что же? — Величка обвела рукой стену, несмело положила ладонь на чёрное бревно, брезгливо отдёрнула — к нежной коже прилипла слизь. — Всё навсегда таким и останется?

— Старый чародей знал, что его сын не владеет ни чародейством, ни колдовством, ни Тайною, и перед смертью заклял хоромы, чтобы они становились какими угодно по воле Хозяина, кем бы тот ни был. Хозяином был Ингор. Он не жил здесь, но часто сюда приходил, и всё оставалось по-прежнему… Пока не случилось то, что случилось.

— А вдруг Ингор погиб, и потому всё разрушилось?.. — с замиранием сердца спросила Ручеёк.

Меднавья равнодушно согласилась:

— Может быть, и погиб.

Её дочери переглянулись.

— Кто же тогда станет новым Хозяином чародейных хоро́м? — Величка вздохнула. — Или Хозяйкою?.. Ах, вот бы поглядеть, как оно всё было!

— Рано или поздно кто-нибудь явится, — с пренебрежением сказала Меднавья. — Не наша о том печаль. Лишь бы не оказался человеком.

Величка открыла рот и сразу же закрыла. Не след детищу спорить с матерью.

И Росинка ничего не сказала.

Но не смолчала упрямица Ручеёк:

— Матушка, почему Хозяйка не простила Ингора в третий раз? Ужели любовь может исчезнуть в одно мгновение?

Не заговори она о любви, быть может, Меднавья бы разъяснила дочери причину непрощения, и на том бы дело закончилось…

— В одно мгновение любовь может смениться ненавистью.

Ручеёк и её сёстры знали о ненависти лишь то, что любви она противница. Много раз слышали о ней в сказках о гневе и мести, — о которых тоже доселе знали только со слов.

— За что же Хозяйке было ненавидеть Ингора? Она ведь любила его! — Ручеёк неосознанно прижала руки к груди.

Лицо Меднавьи застыло.

— Она любила и оттого возненавидела, — ведь он её по-настоящему не любил!

Ах, Ручеёк, Ручеёк… услышать бы тебе гнев в голосе матери, заметить, как запылали её щеки, как потемнели её глаза — словно светлые озёра обернулись мутным болотом.

— Но если он её не любил, почему же…

— Нельзя сравнивать любовь человека и любовь существа из Тайного народа, как нельзя сравнивать сердце мужчины и сердце женщины! — озлилась Меднавья. — Настоящая любовь никогда не бывает в одиночестве, любящих всегда двое! Две половины одного целого! Схоже мыслят и безоглядно доверяют друг другу! — она прерывисто вздохнула. — Тонка грань между жизнью и смертью. Хозяйка реки не из прихоти выпроваживала мужа перед рождением дочерей. Ингор же ни разу не задумался, чего стоило его жене, терзаемой родовыми муками, спасать дурня от страшной участи! Разве такова любовь?! Ты юна и глупа, смеешь рассуждать о вещах, в которых не смыслишь ничего!

Испугалась Ручеёк, но глаз не отвела и к земле не опустила, — чем пуще раззадорила материнский гнев.

— Что ж, если уж ты такая взрослая, изведай сама, чего стоит любовь с первого взгляда, — холодно промолвила Меднавья, наклонилась к дочери и взяла её за подбородок. Ручеёк оцепенела; кровь отхлынула от её лица. — Дочь Тайного народа, моё кровное дитя, я проклинаю тебя обликом твоей Тайной сущности и бездетностью одинокой. Покинь же мой дом и отправляйся хозяйствовать на свои собственные берега. Жить тебе там неотступно, существом Тайным, незримой и безголосой для людей! Лишь вольный сердцем человеческий мужчина увидит и услышит тебя! Поглядим, сумеешь ли ты удержать его при себе!

— Матушка!.. — жалобно вскричали Величка и Росинка.

Меднавья как будто бы опомнилась и отпустила Ручеёк. Та отпрянула и со страхом взглянула на свои руки — пока ещё человечьи.

— Матушка, прошу… — Величка всхлипнула. — Матушка, не наказывай её так жестоко за глупость…

— По воле Тайны, — с трудом заговорила Меднавья, будто каждое слово, перед тем как прозвучать, вставало ей поперёк горла, — по воле Тайны… И моей воле… таково моё условие: когда придёт на твой берег мужчина, вольный сердцем, ты явишься перед ним человечьей девицей, и он полюбит тебя, едва завидев, а ты полюбишь его. Проси возлюбленного о трёх встречах на последующие три дня. Сила и суть твоя на этот срок возьмут над тобою верх. Если и на третьей встрече с тобою-рекою влюблённый тебя не покинет, не ужаснётся, не отвернётся, твой голос будет слышен, а облик станет таким, какой сама пожелаешь. Только тогда ты станешь полноправной Хозяйкою дома, женою и матерью. Если же страх окажется сильнее любви, ждать тебе следующего глупца… и до скончания веков!

Слово матери — Тайной ли, человеческой, едино — для ребёнка самое крепкое. Кому, как не ей, лучше знать, как воспитывать своё чадо, чтобы оно набиралось уму-разуму? За глупость — проучить, за шалость — пожурить, а за непослушание и проступок — наказать…

Ручеёк низко поклонилась Меднавье, принимая свою участь, и отправилась к своей речушке пешком вдоль материнского берега. Идти от развалин отцовского дома до собственного было недалеко; Ручеёк до сего дня ни разу там не бывала, но по наитию знала, куда обратить стопы.

Величка и Росинка проводили младшую сестрёнку лишь взглядами, побоявшись навлечь и на себя гнев матери.

Меднавья же более ничем не удостоила отверженную дочь.

Вот и показалась среди деревьев говорливая серебристая змейка в ложе, гладко выстланном камешками. Статные ели мягко покачивали лапами, приветствуя юную Хозяюшку живительного родника, питающего их корни.

Ручеёк в последний раз взглянула на рябь материнских волн, похожую на морщины, отвернулась и пошла вверх по своему течению. К самому истоку Хозяюшка не стремилась, ища заводь, где её речушка хоть немного раздавалась вширь и набирала чуток глубины.

Берега Меднавьи почти на всём её протяжении были высокими, крутыми и обрывистыми, сглаживаясь только у истока, водопада, озера и места, где в неё впадал приток. А уж его берег редко где вздымался выше человеческого роста.

Ручеёк нашла заводь, распустила и отбросила травяную опояску, скинула платьишко, когда-то перешитое из отцовской рубахи. Оно совсем недавно стало впору, но в нём больше не было надобности.

Если бы кто-нибудь наблюдал со стороны, он бы увидел, как отроковица, чью наготу едва прикрывали струящиеся по плечам пламенные волосы, ступила в речушку глубиною по щиколотку. Сделав несколько шагов, девочка наклонилась и бесследно ушла под бегущую воду — исчезла, растаяла, словно снег под весенним солнцем.

А несколько мгновений спустя поток сам собой забурлил, и воды в нём стало стремительно прибывать.

Чуть только знойный свет долгого летнего заката сменился прохладным лунным сиянием, Меднавья-река вздулась и вышла из берегов.

Её Хозяйка не пожелала говорить с людьми по-человечески. Разве они того заслуживали, хозяйничая без спросу, словно ночные тати? Разве ей должно просить их о милости? Она всего лишь возвращала им сторицей всё, что они совершили.

В одном люди были чисты, что возложила на них Меднавья — не похищали рассудок её младшей дочери; Ручеёк до всего доходила своим умом.

С треском раскатились по бревнышку мосты, рухнули избы, опрометчиво поставленные у самой воды, — одним хлёстким ударом речной волны подрубило им ноги-сваи. Воздух задрожал от всплесков, криков и плача.

Чудом обошлось без крови.

Лесные Хозяева печально качали макушками деревьев, но не вмешивались.

В маленьком домике у истока испуганно прижались друг к другу Величка и Росинка. И рады были бы тоже скорей пройти обряд слияния и волю обрести, да страшен гнев матери — младшенькую за глупость не пожалела, их и подавно жалеть не станет. Обидится и проклянёт ещё хуже… Кто теперь знает, что у неё на уме?

Про́клята младшая, зато проклятие своё однажды снимет. А старшим отныне — жди, вздрагивай и следи за каждым словом.

Часть 5

Через три дня и три ночи Ручеёк вышла на свой берег. Больше не дитя и даже не живая девушка — дух, волшебный и бестелесный.

Её реченька бойко бежала по камням и среди камней, перепрыгивала порожки и вихрилась в омутках. Точь-в-точь непоседливый ребёнок.

Но пора взрослеть. У Хозяев всегда дел невпроворот.

То, что надобно было сделать в первый черёд, требовало вдумчивости.

Ручеёк сидела на большой коряге, нежась на солнышке, и размышляла, какое же имя ей взять. Прежнее было детским и беззаботным, а она, изгнанная матерью, перестала быть ребёнком — и подтвердила свою зрелость, пройдя обряд слияния со своей рекой. Кроме всего прочего, юной Хозяйке хотелось, чтобы новое имя напоминало прежнее. Начало есть начало, и никому никуда от него не деться.

И теперь она перебирала сочетания звуков.

Ру-ру. Нет, всё так же по-детски.

Ру-ра? Гортанно как-то. Звериный рык. Так и подзуживает раскатисто прорычать: Рур-р-ра!

Но нужно имя, а не устрашающий боевой клич.

Ру-ри. Мягче. Немного похоже на говор-журчание стремительного потока.

Рури.

Годится.

Одно короткое другое слово — и другое существо.

Хозяюшки звонкого лесного ручейка более не существовало. Её место заняла полновластная Хозяйка маленькой, пока ещё безымянной, но уже бурной речушки, которая с каждым днём набиралась всё больше воды и силы.

Первыми произнести вслух новое имя должны были отец и мать, — познакомить своё повзрослевшее дитя заново с солнцем, небом, луною, звёздами, землёй… и водою.

Рури всё сделала сама.

Может статься, она превзойдёт по силе своих сестёр.

Попервости Рури таила на мать обиду, копила в себе, как сама Меднавья, — долгое-долгое время, и однажды-таки не вытерпела, пожаловалась своим друзьям — Тайным существам, обитающим по соседству, Хозяевам деревьев, лесным духам. Они в ответ промолчали, но жалобу выслушали, а большего Рури покуда было не нужно.

Хозяюшка ни на мгновение не считала себя виноватой в разладе с матерью. Потому что сама была живым доказательством материнской двоедушности: как же Меднавья родила трёх дочерей от человека, которого якобы любила — и разом возненавидела? Не могла же зародиться ненависть в одночасье и ко всему роду человеческому из-за одного-единственного мужчины?

Мало-помалу Рури, перебирая воспоминания, поняла, что мать всегда говорила о людях только дурное — если не о сути их, то о судьбине. И даже если кто-нибудь другой находил доброе слово для человека, Меднавья умела его очернить, — и всё с улыбкой, с шуткой-прибауткой, будто бы и не со зла… Мол, что поделаешь, если правда горька, а люди сами норовят взвалить на себя непосильную ношу.

Не диво, что обиду на Ингора Меднавья выместила на его — и неважно, что и своей, — дочери.

Потом Рури вспомнила сказки о своём народе — с выходцами из него испытания приключались сплошь и рядом: множество условий рано или поздно порождали провинность, она влекла за собою проклятие или какую-нибудь искупительную службу — беспременно с очередным условием…

Воспрянув, девушка приготовилась ждать. Ей казалось, что ожидание будет недолгим, и она обязательно примирится с матерью, когда освободится от её проклятия. И всё станет по-прежнему.

Но так бывает только в сказках.

Речушка, обретя Хозяйку и набравшись сил, пополнела и изрядно подросла, подивив своим появлением жителей веси, что размещалась на краю леса, недалече от большой дороги. Не самое доброе место для житья. И довольно далеко от Меднавьи — хотя уж на это Рури не стала бы жаловаться.

У них был выкопан колодезь… Да людям ли сетовать на ещё один источник воды, до которого рукой подать?

Рури им не показывалась — не могла: не позволяло проклятие, вынуждавшее её пребывать лишь бестелесным духом. Зато наблюдала вдосталь и порою вынуждена была восставать против скупцов, оставляющих реку без благодарности. Бывали и такие, что по недомыслию или злосердечию хотели осквернить воду, — но дальше хотения дело не заходило: когда со дна сам собой выскакивает и норовит стукнуть по лбу камень или всплеск окатит брызгами, а то и хлестнёт не хуже оплеухи, уже не до озорства. Прибрежье от речной Хозяюшки не отставало — корень дерева подножку подставит, ветка в волосы вцепится, трава-мурава вдруг обожжёт крапивою… Беги, негодник, беги прочь, — чем дальше, тем лучше! Припожаловал со злом, на ответное зло не пеняй!

Казалось, все поступки людей доказывали правоту Меднавьи. Однако Рури, даже наглядевшись на злюк, не смогла заставить себя их ненавидеть.

Ей понравилось наблюдать за детьми. Они весело играли на берегах, бегали наперегонки, брызгались друг в дружку, смеялись, собирали гладко обточенные водицей-мастерицей камешки, — в точности как когда-то делала сама Ручеёк и её старшие сёстры. В самый зной детишки набирали пригоршней воды, умывались, жадно пили, частенько забывая поблагодарить, но на них Рури никогда не держала обиды. Тем паче, по весне они одаривали её корабликами — и венками: девочки постарше, готовящиеся вскоре заневеститься, приходили гадать на суженого, пока что забавы ради; и всё же Рури было приятно принимать на свои волны-ладони венки и нести их к Меднавье. Не донесла ни разу, не осмеливаясь приблизиться к матери, даже потянуться к ней; благо, Хозяйке пособлял понятливый ветерок.

Ещё более Рури нравилось, когда венок подхватывали руки мальчика или юноши — знак ответной приязни. В такие мгновения у Хозяюшки сладко щемило сердечко; она ждала того, кто вот так же придёт к ней, протянет руки, возьмёт сплетённый ею венок…

Воодушевлённая этой затеей, Рури выбралась на лужайку неподалёку и попросила у её Хозяина цветов. Тот, юркий мальчишка в зелёной рубашонке, фыркнул и широким взмахом руки обвёл своё нарядное владение — мол, чего-чего, а этого добра полным-полно насевается, бери, сколь душа пожелает. Рури набрала, сколько уместилось в охапку, уселась на берегу и попыталась сплести венок, но её пальцы оказались негожи для этого дела — как плести, когда гибкости в избытке, но не хватает твёрдости?.. Вот в человеческом бы облике…

Волны уносили к Меднавье цветок за цветком.

И хоть гадального венка для наречённого у Рури не вышло, вскоре явился на её берег мужчина, вольный сердцем.

Часть 6

Он одним из первых пришёл любопытствовать о новоявленной реке.

Рури услышала шелест шагов по траве и невнятную песенку вполголоса, затем почувствовала превращение — первое после слияния с рекой обретение плоти.

Жаркая радость охватила Хозяюшку. Затрепетало девичье сердечко — быстро-быстро, почти больно; так бывает, когда предчувствие счастья сильнее самого счастья.

Рури с трудом удержалась от того, чтобы сразу выскочить пред очи ещё неведомого возлюбленного, и, слегка приподнявшись, осторожно выглянула из-за коряги.

Сначала увидела одежду — светлую, небеленого льна, с вышивкой красной нитью; мо́лодец уже спустился к воде, чуть ниже по течению, и наклонился, намереваясь зачерпнуть деревянным ведром…

А подношения и не принёс.

— Нехорошо брать чужое без спросу, — лукаво сказала Рури.

Парень уронил ведро, шарахнулся, оступился и сел в траву. Завертел головой, увидал девушку и замер.

У него были светлые, солнышком осиянные волосы, румяное лицо и ясные голубые глаза. Рури залюбовалась им.

Она знала о человеческом суеверии — нельзя первому заговаривать с нелюдями, да и вообще с ними заговаривать не надо, не к добру это: улучат миг, вцепятся, выпьют все жизненные соки и высосут душу. Хотя и то, и другое Тайному народу без надобности, — только злым колдунам и ведьмам, что якшаются с тёмными тварями.

— Если ты учтив, тебе нечего бояться, — молвила Рури.

Она сидела за корягой, сложив на неё руки.

Река дурашливо подталкиваласвоюХозяйкувспину. Илитошалилветерок?..

— Не боюсь я! Мне ли бояться девки! — враз вспетушился парень, поднимаясь. — Ты кто? — спросил он, шаря нескромным взглядом по девичьему лицу, шее, рукам, затем быстро оглядел берег. Догадался, что девушка-то не одета, охальник! И почему-то эта мысль вызвала у Рури странное веселье. — Кто такая? Чьих будешь?

Понимание, что она в одиночестве и безоружна (и зримо беззащитна), прибавило ему храбрости.

— Я — Хозяйка этой реки, — гордо ответила Рури и вскинула подбородок.

Мо́лодец хохотнул и приосанился, красуясь перед ней.

— Хозяйка? Ишь ты! И откуда ты такая выискалась, Хозяйка?

Рури поразилась его развязности.

Он не помнил о Тайном народе. Или и вовсе — ничего не знал.

Разве так должно было быть?

— От матери и отца, как и ты. Взгляни сам, — ответила девушка жёстче, чем намеревалась, и поднялась во весь рост.

Парень охнул, густо покраснел и опустил глаза, принялся комкать подол рубахи.

Рури неспешно обошла корягу и выступила на берег. Так хорошо было чувствовать под босыми ступнями тёплые камешки, гладкие и колкие…

Парень попятился от неё.

— Изыди, нечисть!.. — крикнул он, но слабо и неуверенно.

Рури протянула руку. На бледной коже искрились бусинки капель.

— Видишь? Сейчас я из плоти и крови, как и ты. Чтобы и впредь оставаться такой, мне нужна помощь человека…

— Я не колдун!

— Я жду не колдуна, а человека, вольного сердцем, — терпеливо продолжала Рури, хотя ей очень хотелось повысить голос. — Не сговорённого, не женатого и не влюблённого. И прошу я всего лишь три встречи в следующие три дня. Неволить не стану.

Парень остановился и смерил её взглядом — всю, от макушки до пят. Рури держалась спокойно. Собственная нагота её не смущала. Хотя будь её суженый не один или прибежали бы дети, юная Хозяйка не стала бы показываться, помня строгий наказ матери — не смущать умы понапрасну, в особенности неокрепшие. «Своего тела люди стыдятся, а чужого — и того пуще. Если уж надобно что-то от человека, прикройтесь, прежде чем говорить с ним», — велела дочерям Меднавья.

Рури было нечем прикрыться — её платьице осталось слишком далеко от того места. Да и посчитала она неважным, нагая предстанет перед суженым или нет…

— Три встречи? И всего-то? — сглотнув, спросил парень.

— Не больше и не меньше.

— И что будет?

— Я стану такой, какая сейчас. Настоящей, — с заминкой добавила Рури. Что-то подсказывало ей, что объяснять ему условие проклятия придётся долго — и тщетно.

— Ну, приду я завтрева сюда, к тебе… а дальше что? — в голосе её… возлюбленного прозвучала угодливость.

Рури растерялась. И вправду — что?..

Сказки-то о любви сказывались, да вот какой она должна быть, та любовь, и что с ней надобно делать, Хозяюшка представляла с трудом.

— Поглядим, — туманно ответила она, отступила в воду, поймала подпрыгивающее на волнах ведро, набрала полное и поставила на берег. — За этим ты приходил?

Парень кивнул, поедая её глазами.

И Рури впервые почувствовала себя стеснённо.

Ей хотелось смотреть на этого человека в ответ, рассматривать, запечатлевая в памяти лицо, улыбку, вздрагивающие ресницы… но взгляд мо́лодца был невыносимо жгучим и алчным. Так хищник глядит на добычу, зная, что ей уже не убежать.

Ощущать себя куском мяса Хозяйке не понравилось.

Может, об этом говорила мать?..

Да успела внушить Меднавья, что люди сплошь дурные и подлые, вот и мнится всякое теперь!

— Неволить не стану, — мягко повторила Рури. — Придёшь ли ты? Обещаешь?

— Обещаю, — тихо отозвался парень, подхватил ведро и побрёл прочь. Но несколько раз оглянулся, перед тем как скрыться в перелеске.

Рури уселась на корягу и только затем осознала, как отчаянно бьётся сердце.

Часть 7

Чтобы прикрыть наготу, а заодно приукраситься-нарядиться, на ранней зорьке собрала Хозяйка с волн своей реки блики солнечного света, с травы — алмазную россыпь росы, набрала цветов и сплела себе венок — теперь-то пальцы её слушались как надо.

Не было у Рури зеркала, да и не ведала она, что это такое, а отражению в воде не верила. И потому знать Хозяюшка не знала, что за одну ночь переменилась — не так чтобы очень, и всё ж-таки приметно: тело с виду ещё принадлежало человеческой девушке, однако на шажок-другой приблизилось к Тайной сущности. Кожа — и без того светлая — побелела, руки-ноги отвердели и налились нечеловеческой силой, ладони и ступни стали чуточку крупнее, чем были, — если того не знать, то и не заметишь… А кто боязливо всматривается, живо углядит. Всё, чем Рури себя старательно украсила, только усилило её отличие от человеческой девицы.

Рассыпались по белым плечам и сверкающему убору из бусинок-росинок густые пламенные волосы.

Прихорошившись, села Хозяйка на корягу и приготовилась ждать. Высоко поднялось солнышко, начало припекать, и Рури вынужденно спряталась в тенёк. Заливались-щебетали птички, порхали бабочки, кивали ветерку и солнышку цветы…

Вот уже знойный полдень, а суженый всё не идёт да не идёт.

И Рури против воли встревожилась. Вдруг с ним по пути что-то случилось?..

Как и было предсказано Меднавьей, мужчина с вольным сердцем влюбился в Хозяюшку-девушку с первого взгляда.

Но влюбиться — ещё не значит полюбить.

А время шло. Налились ослепительной рыжиной лучи солнца — под цвет волос Рури, вызолотили речушку так, что глазам стало больно, разлилась-растеклась тень от деревьев. Хозяюшка, заскучав, вернулась к берегу и принялась играть камешками… и пропустила миг, когда раздались шуршащие шаги.

Рури вскочила и оглянулась, когда парень уже спустился к берегу, помахивая достопамятным ведром. Закатное солнышко било влюблённому в глаза; он прищурился, заулыбался, различив девичий стан, — Хозяюшка робко улыбнулась в ответ, — вскинул ладонь ко лбу…

И радость встречи сменилась ужасом.

Рури не успела даже ничего сказать, сразу почувствовав исчезнувшую решимость возлюбленного, — оступилась и без всплеска рухнула в волны: в единый миг живая девушка вновь обратилась в существо, свитое из воды, воздуха и Тайны. Осиротевший венок, подхваченный шаловливым потоком, помчался прочь, к Меднавье-реке.

— Постой! Ты потерял… — вскричала Рури угасающим голосом.

Ведро скатилось на бережок и наткнулось на камень.

— Оставь себе, ведьма! — рявкнул парень и, не оборачиваясь, припустил вверх по тропке — только лапти замелькали.

Рури так и не узнала его имени.

Весь вечер она, опустошённая, беспомощно металась от верховья и почти до самой Меднавьи, не находя себе покоя.

Чуть солнышко скрылось за лесом, Рури выскочила из заводи и разыскала место, где оставила свою одежду.

Детская травяная опояска высохла, сделалась ломкой и рассыпалась в труху от одного прикосновения. Платьишко ещё было цело, но сколь ни старалась Рури, не смогла его надеть. И не потому, что из него выросла…

Уткнувшись лицом в ткань, Хозяюшка горько заплакала, по капле теряя саму себя.

Проклятие пробудило ответную склонность. Благодатной почвой для неё стали волнение, ожидание, светлая надежда… Добрые чувства и намерения, небрежно растоптанные невежеством и трусостью.

— По́лно тебе воду впустую-то расточать, — ласково прошуршала лапами старая Бабушка-Ель. — Права была мать. Понимаешь теперь? Любящих всегда двое. Когда кто-то любит, а кто-то принимает любовь как должное, не жди добра.

Рури тогда плакала в последний раз.

Так она думала.

Наутро, чуть свет, на её берега толпой заявились люди с дрекольем.

Среди них не было ни одного мужчины, вольного сердцем.

Перекрикиваясь, они рьяно принялись искать ведьму — или хоть какие-нибудь следы чародейства. Конечно же, не нашли, только траву да кусты помяли. Вылезли злющие, исцарапанные да искусанные мошкарой, а самые громкоголосые сквернословы ещё и птахами обгаженные. Однако умываться к реке не сунулись. Один, что оказался посмелее, спустился по склону и ткнул своим дрыном неприкаянно валяющееся ведро.

Светловолосый парень, сохнувший по Рури один неполный день, тоже был там, — жался за чужими спинами, помахивал палкой и подначивал:

— Туточки она была, ведьма, девка-рыжуха! За корягой небось засела!

Хозяйка, не прячась, сидела на коряге, на самом виду, но никто её не видел. Журчание потока было её тихим смехом.

— Да ты, поди, корягу за девку и принял!

Дружно грянул хохот.

Таким вот «храбрецам» насмешка — нож вострый.

Не стерпев высмеивания, парень широко размахнулся, чтобы запустить палкой в воду… Слишком широко замахнулся: поскользнулся на глинистой тропке и грузно шлёпнулся на зад, да себя же по лбу и треснул.

Снова к небесам взвился смех. Смеялись не сколько над неуклюжестью труса, сколько над собственным страхом. То, что в сумерках грезится жутким, в свете погожего летнего утра едва ли кого устрашит — в особенности, если безмолвствует и себя ничем не выдаёт.

— Померещилось тебе, дураку, невесть что, а ты и рад всех взбаламутить! — отсмеявшись, сказал здоровущий мужик с окладистой русой бородой. — Лишь бы не работать!

Рури глянула, каким безобразно багровым сделалось лицо её вчерашнего возлюбленного, и подумала — правильно говорят: что ни делается, всё к лучшему. Всего лишь вчера утром она испытывала нежность, ввечеру страдала от разбитого сердца, а сегодня смотрит на унижение того, кто его разбил, и не чувствует ни терзаний, ни обиды, ни досады. Напротив, даже стыдно сказать, — радуется от осознания того, что этому человеку никогда не быть её возлюбленным по-настоящему.

Наверное, мимолётную приязнь взаправду породило наказующее материнское слово.

А девичье сердце… Оно не льдинка, чтобы разбиться на кусочки.

Неоткуда ещё Рури было знать, что топкое разочарование ждёт её впереди. Одну неудачу, сдобренную нелепицей, смехом и облегчением, вынести легко. Но когда та неудача за руку ведёт за собою свою двойняшку-сестрицу, и они выстраиваются в хоровод, недолго и приуныть.

Часть 8

Слух, распущенный трусливым недотёпой в попытках оправдать себя, принёс плоды: взрослые люди, собирая ягоды и грибы, обходили речушку стороной. Некоторые, кто похрабрей, всё же приближались — с опаской, и, умывшись-напившись, спешили убраться прочь. Рури несколько раз шутки ради примерялась схватить кого-нибудь за нос или бороду… и останавливала себя. С такими шутить — над калекой насмехаться.

Детям строго-настрого наказывали не подходить близко к Ведьме-речке, пугали и колдовством, и всякой-разной надуманной нечистью, и «русалкой» — злобной нежитью, ожившей утопленницей. Последнее обидело Рури сильнее всего. Откуда бы взяться утопленнице, когда воды в самом глубоком месте — взрослому человеку чуть выше колена?! Да вздумай кто лишить себя жизни в её реке, она бы живо выгнала на берег того дурня или дуру, и по шее бы нахлестала!

Узнала Рури о прозвании своей реки, наказах и россказнях всё так же — от детей, которые, сбившись в ватагу, пришли-таки лунной ночью — выглядывать эту самую русалку. Но ведь нельзя увидеть то, чего нет.

Только вот как растолковать это взрослым?

Миновала седьмица, за нею — ещё одна, и понемногу всё унялось. А прозвание «Ведьма» осталось.

Поначалу оно сердило Рури, потом стало смешить. Ведьмой прозвали не-ведьму и сглупа боятся собственной тени — ну как тут не посмеяться?

Вопреки наставлениям родителей, дети продолжали навещать лесную речушку. Ополаскивали в её волнах ладошки в сладком ягодном соке и липкой плёнке маслят, оставляли нехитрые подарочки — кораблики и венки… некоторые, из знающих семей, делились горбушкой хлеба, раз-другой с маслом; а иногда даже и кусочком сдобного пирожка.

Как-то раз прибежало лохматое четвероногое существо. Оно издавало громкие звуки и бешено вертело лохматым хвостом.

— Жук, Жук! — звали дети.

Рури удивилась — какой же это жук?! Оно было похоже на волка, но волки крупнее и чёрно-белыми не бывают…

Жук бесстрашно запрыгнул в воду, долго плескался, отфыркиваясь, потом выскочил и отряхнулся, окатив брызгами хохочущих мальчишек и девчонок.

— Кто это? — потихоньку спросила Рури у Бабушки-Ели.

— Собака. Друг человека, — со смехом ответила та.

О таких существах Рури слышала.

— А почему Жук?— спросила она.

— Потому что ты была Ручеёк. Так уж его назвали. Как видишь, ему по нраву.

Окромя Жука, на берег речушки потом прибегали и другие собаки — большие и маленькие, лохматые и короткошерстные, чёрные, белые и рыжие. Хозяюшке все они понравились. Она бы тоже с радостью с ними поиграла-побегала, но… увы. Они не могли её даже почуять. Ей оставалось только наблюдать.

А однажды пришёл кот. Его-то Рури сразу узнала, хотя до того видала только лесных котов, пёстрых и поджарых. Этот же был большущий, чёрный, лоснящийся; важно вышагивал за ребятишками и при этом делал вид, что он сам по себе, просто так совпало, что ему с ними в одну сторону.

— Баюн, мы не на рыбалку! Рыбы не жди! — весело сказала ему русоволосая девочка в рубашонке с вышитыми голубенькими цветочками.

Рури в то утро забралась на ветви кряжистого Дядьки-Дуба — с его разрешения. Сидела, болтала ногами и глядела с непривычной высоты, как дети умывались, утоляли жажду и спорили, куда пойти за ягодой. Наконец они что-то решили, расхватали плетушки да кузовки и гуськом ушли за деревья. Кот же остался сидеть на коряге; потянулся, распушив хвост, и принялся точить когти.

— Шумные они, маленькие человечки, и озорные подчас. Но с ними не заскучаешь, — сказал Дядька-Дуб.

— Ага… — Рури с грустью вздохнула и приникла к стволу, приклонила голову к морщинистой коре.

Кот снова потянулся, поднял мордочку и… проговорил голосом человеческим:

— И долго ли помышляешь сидеть на ветвях, русалка?

Рури, вмиг оправившись от охватившего её изумления, возмутилась:

— Я не русалка!

— А кто же ты?

— Хозяйка! — выкрикнула Рури и едва не сверзилась с ветки. Дядька-Дуб, скрипуче посмеиваясь, придержал девушку и опустил наземь.

Конечно, она бы не расшиблась, но падать с высоты всё-таки не слишком приятно, даже духу бестелесному.

— Хозяйка? — кот прищурился и махнул хвостом. — Чего же тогда гостей не привечаешь, только прячешься от них?

— Я не прячусь. Они не видят и не слышат меня, — Рури потупилась. — Я проклята.

— А я-то тебя вижу и слышу, — попенял ей кот и с насмешкой добавил: — И не потому, что у меня вольное сердце.

Хозяюшке стало стыдно. Она скоренько перешла реку и поклонилась.

— Не знала я. Прости.

Кот благосклонно кивнул ей, уселся, обернув хвост вокруг себя, и проурчал:

— Имя-то у тебя есть? Моё тебе ведомо.

Рури поняла, что он тоже из Тайного народа. Но Хозяином, кажется, не был…

— Я называюсь Рури, — сказала она. — Ты и вправду тот самый кот Баюн? Ты же живёшь в далёкой чащобе.

— Жил. Скучно стало. Не с кем и словом перемолвиться. С людьми тоже не получается — только голос подай, живо нечистью обзовут! Зато за ними наблюдать весело.

С этим Рури согласилась целиком и полностью. И даже чуточку позавидовала Баюну — он, в отличие от неё, мог бродить везде, где ему вздумается…

— А почему тебя так назвали?

— Сама не догадываешься? — с этими словами он громко и раскатисто замурлыкал, и Рури почувствовала, как её начинает клонить в сон, будто в зимнюю стужу. Притих ветерок, примолкли птицы, и даже Ведьма-речка заленилась, зажурчала медленнее, тише…

— А ну, не балуй! — Хозяйка сердито топнула ногой, и река зашумела, убыстряясь. Кот распознал намёк и тут же прекратил свою усыпляющую песню.

— Ещё я сказки сказываю. Но не всем, — гордо похвалился он и примирительно предложил: — Хочешь, тебе какую-нибудь расскажу?

Рури из вредности хотела отказаться, но передумала. Когда ещё выдастся возможность послушать сказки кота Баюна? А попробует снова её усыпить, она ему напомнит, почему кошки воды боятся!

К счастью, напоминать ничего не пришлось.

Сказки Баюн сказывал почти до самого вечера, но особенно Рури пришлись по душе три — про Кощея и Ягу, про ведунку и волшебные зелья, про девицу Веснянку и цветок папоротника…

Потом, неся полные доверху плетушки и кузовки, вернулись дети, и кот ушёл с ними восвояси.

Часть 9

Время, мнилось, сочится золотыми капельками — рассвет, закат, рассвет, закат… А потом Рури осознала, что оно уже не каплет, а мчится мощным потоком, обрушивается водопадом, и его невозможно ни сдержать, ни остановить.

На всяких людей она насмотрелась — молодых и старых, добрых и злых, глупых и разумных, сильных и слабых. К ней приходили жители веси и странники-прохожие, грибники-ягодники и охотники, купцы, дружина проезжавшего мимо князя… Однажды приходил даже любопытствующий старик-чародей; но то ли он был притворщиком, то ли проклятие оказалось сильнее его волшбы — Рури он увидеть и услышать не смог.

Каждый мужчина с вольным сердцем, пришедший на берег Ведьмы-речки, с первого взгляда влюблялся в её Хозяйку. Но стоило ему увидеть её Тайную сущность, любовь эта столь же стремительно увядала.

Каждый мужчина, что пытался избавить Рури от проклятия, знал, что она вернётся к тому, девичьему облику. Знал — и на второй-третий день обращался в бегство, оставляя Хозяйку в растерянности и печали.

Рури никогда не видела себя со стороны и никак не могла взять в толк, что же в ней такого ужасного. Её плоть хоть и становилась текучей водой, однако облик казался вполне человеческим: туловище, голова, руки и ноги с пальцами. Лицо, глаза, уши, нос, рот… Ничего, что столь пугающе отличалось бы от тела человеческой женщины. Ничего лишнего — ни хвоста, ни рогов, ни копыт, ни выпирающих клыков, каковыми люди награждают кровожадных чудищ…

Позднее Рури укрепилась в мысли, что в том повинно проклятие. Оно взращивало мельчайший росток страха и вызывало отторжение, ломая волю человека.

И Хозяюшка почти смирилась с тем, что, быть может, останется про́клятой навсегда.

Начало нового лета выдалось плакучим, дождливым, и воды изрядно прибыло.

Как-то на вечерней заре Рури вышла на берег, огляделась и молвила — ни к кому не обращаясь, но так, чтобы слышал каждый из Тайных друзей-соседей:

— Ливень-другой, и, глядишь, выйду из берегов! Подмою чьи-то корни!

Лес насмешливо прошелестел в ответ — мол, подрасти сначала, озорница! А и подмоешь, на тебя же дерево и рухнет, перекроет тебе течение! Расплещешься!

Хозяйка рассмеялась и юркнула обратно.

Понемногу затянувшиеся дожди сменились жаркими ясными днями. Облака пара душно стлались вдоль земли, не спеша подниматься к небесам, к своим тучным сородичам, но припекающее солнце их переупрямило. К Рури снова зачастили дети, — вдоль берега встречались щедрые земляничные полянки. Грибов, поговаривали, в этом году будет мало…

Сытая природа днём лениво дремала, оживляясь ночью.

Как-то раз Хозяйка речушки прикорнула на тёплых камешках, нежась в лучах послеполуденного солнца.

Сквозь сон она почувствовала, как кто-то с плеском коснулся воды.

«Да мало ли кто жаждой томится», — сонно подумала Рури.

Иной раз приходилось — увы, безгласно — стыдить жадин, но не так уж и часто. Хозяйка реки — не мелочный торгаш, чтобы за каждый глоток воды требовать плату. Хотя одно-единственное слово «благодарствую», сказанное от чистого сердца, порою способно смягчить даже самый крутой нрав… Но жаднее некоторых людей не сыскать никого на свете.

Надрывный крик выхватил Рури из дремоты.

Птицы разом умолкли. Взамен любознательно зашелестели листвой лесные Хозяева, обмениваясь вестями.

— Пришлые, — шепнула Бабушка-Ель.

Выждав несколько мгновений, Рури тоже уловила на берегу стороннее присутствие и плавно соскользнула в воду. И, мчась вместе с потоком, почувствовала, как замедляется: тугие струи её тела становились плотью, что подобна человеческой.

С того самого мгновения, как Меднавья прокляла свою младшую дочь, истёк немалый срок, но юная Хозяйка так и не привыкла к непроизвольным превращениям. Тело, меняясь, становилось чужим и тесным, и нужно было время, чтобы обвыкнуться. Рури думала, что так подаёт голос её отчасти человеческая природа.

О том, что за быстротечным превращением в живую девушку всегда следовало очередное и куда более продолжительное разочарование, Хозяйка старалась не думать.

Обретённая плоть говорила о том, что поблизости мужчина, который, быть может, избавит Рури от проклятия. Но на это девушка уже не надеялась.

Крик повторился, совсем рядом, — более короткий, не столь громкий и резко оборвавшийся, словно человеку зажали рот. Затем снова стало спокойно; лишь ветер шелестел в кронах да ворковала река свою незатейливую песенку.

Рури, лёжа на спине, помедлила, прислушиваясь, затем медленно перевернулась и села. Длинные пряди волос, похожие на змеек-медянок, извиваясь, выскальзывали из воды и льнули к коже. Руки и ноги налились тяжестью после долгого пребывания в реке… пребывания рекой.

Давненько на этот бережок не ступала нога взрослого человека. Теперь же ног было целых четыре, обутых в сапоги. Принадлежали они — и сапоги, и ноги — мужчинам.

Первый — немолодой, но могутный, в запылённой чёрной одежде и воронёной кольчуге, стянутой широким ремнём — присел на пень, опираясь руками о колени. Его длинные волосы и густая борода, заплетённые на горестный лад, были обильно пересыпаны сединой.

Второй мужчина, сгорбившись и уронив на грудь чернокудрую голову, замер, коленопреклонённый, в нескольких шагах от первого, ближе к речушке и спиной к ней. Он тоже носил чёрную одежду, не скрывающую стать и сложение воина. Широкие плечи вздрагивали под плащом.

Поодаль, выше по берегу, сочно хрупали травой два осёдланных коня гнедой масти. Перемётные сумы и мечи в ножнах были сложены грудой под могучим ясенем. На нижней ветви Рури приметила краюху хлеба — подношение батюшке-великану, чтоб не серчал на пришлых чужаков, без спросу вторгнувшихся под его сень…

Всё, как подобает, да не всё: река-то осталась без благодарности — ни подношения, ни доброго слова. Нехорошо.

Рури гибко потянулась всем телом, заново привыкая к нему, и поднялась во весь рост.

Мужчина, что сидел на пне, первым увидел девушку и с неосознанной жадностью уставился на её тело, хотя распущенные волосы прикрывали самое интересное.

Рури не любила обнаруживать себя, пусть и вынужденно. Зато от души забавлялась, наблюдая за тем, как по-дурацки мужчины всякий раз таращатся на неё, силясь отвести взгляд — и волей-неволей возвращая его обратно.

— Господин… — с причудливой смесью благоговения и страха прошептал бородач, поднимаясь.

Рури одарила его хищной улыбкой.

Чернокудрый вскинулся, что-то невнятно прохрипел, словно его душили чужие незримые руки. Затем он увидел лицо своего старшего друга (родича ли), вскочил и рывком обернулся. И вздрогнул.

Рури тоже вздрогнула.

Он был молод, строен и очень хорош собою. Безбородый, безусый, — но потому, что его щёки и подбородок знали лезвие бритвы. Длинные смоляные кудри (Рури доселе ни у кого не видала таких волос, цвета кромешной осенней ночи) привольно распущены по плечам — ни плетения, ни повязки, ни обруча; никаких отличительных знаков не имела и одежда — ни вышивки, ни оберегов.

И только что чернокудрый заходился в рыданиях — карие глаза покраснели, веки припухли.

Он усилием воли попытался придать побагровевшему, искажённому страданием лицу спокойствие, сделал глубокий вдох и сдавленным голосом проговорил:

— Прости нас, госпожа, что потревожили твой покой.

Затем поклонился, чем удивил Рури ещё сильнее.

— Не говори с ней, дурной! — простонал бородач, осеняя себя каким-то замысловатым знамением, и покосился в сторону оружия и поклажи. — Заморочит, окрутит, ведьма!

— Мне ли бояться морока или окрута? — проворчал парень, выпрямляясь, и обратился к Рури: — Как долго ты здесь, госпожа?

— Хочешь знать, наблюдала ли я за вами? — она склонила голову к плечу. — Совсем недолго. Я была поблизости и услышала тебя. Твоё горе сильно и громкоголосо. И я не ведьма, добрый человек, хотя этим словом мою реку порой величают, — добавила она с насмешкой, глядя на бородача.

— И кто же ты такова будешь? — сглотнув, спросил чернокудрый. — Как зовёшься?

— Кто таков будешь ты? — эхом отозвалась Рури и сложила руки на груди. — Ты явился на мой берег незваным гостем, ты брал воды из моего родника и не заплатил, и ты же осмеливаешься требовать моё имя?

Бородач, не сдержавшись, выпалил:

— Ты Хозяйка реки!

— Верно. Но имя у меня всё же есть, — забавляясь, проговорила она. — И это не «Ведьма». Я называюсь Рури.

В отличие от людей, ей нечего было бояться сглаза из-за названного чужакам имени.

Бородач промолчал, сжав губы.

— Называй меня… Окаяном, — с короткой заминкой сказал чернокудрый и отвёл глаза, с преувеличенным любопытством разглядывая ели на другом берегу.

Имя новое, подметила Рури, не привык ещё… Но оно не выдуманное, а недавно взятое. Или кем-то данное?

А что послужило причиной неожиданному имянаречению?

Оно само и было ответом на вопрос.

Окаян. Окаянный. Братоубийца.

— Я оставил плату, как и полагается, — тихо проговорил он, указав на лежащий у самой воды большой камень с плоской верхушкой. На нём лежала вторая половина ковриги.

Её следовало бросить прямиком в реку, но Окаян то ли позабыл об этом, то ли не догадался.

Откуда же он такой взялся?

— Откуда ты, госпожа? — опередил Окаян Рури и потянулся к завязкам плаща.

— От матери своей и отца, как и ты, и твой старший друг, — ответила она. — А силу беру от истока реки.

— Ты утащишь нас на глубину, чтобы съесть?.. — выпалил бородатый охранитель.

Рури рассмеялась и оглянулась на воду.

— Даже если и захотела бы — где же у этой реки глубина?

— Тебе лучше знать, нечисть!

— Иглич! — шикнул Окаян.

Рури повернулась к нему — и с изумлением обнаружила, что он снял плащ для того, чтобы накинуть его ей на плечи. Ткань оказалась непривычно тяжёлой и горячей, вобравшей в себя жар солнца. Рури не замёрзла, но после пребывания в студёной воде почувствовать этот обволакивающий жар было приятно.

— Нет, Иглич, — повторила Хозяйка. — Хоть я и нечисть, людей не ем. Не хочется.

Его сердце тоже было вольным, он первым её увидал, и по праву проклятия она должна открыться ему… но Рури чувствовала и надеялась, что тем, кто полюбит её, станет всё же Окаян. Не из-за его молодости или пригожести, совсем нет! Хозяйка чувствовала незримую серебряную нить, протянувшуюся между ними; проклятие выбрало его, словно заранее угадало...

— Я знаю о существах, подобных тебе, — снова заговорил Иглич; голос у него дрогнул. — Вы — девки-распутницы, прячетесь в лесах да реках, искусом заманиваете мужчин на верную смерть!

Рури заметила, что Окаян, смутившись, уставился себе под ноги.

— Кто вам такое сказал? — спросила она, поправляя плащ — тяжёлая ткань так и норовила сползти с плеч. — За всех говорить не стану. Какая-нибудь женщина из моего народа совершила подобное злодеяние, ведь откуда-то появились слухи. Но я никогда никого не заманивала. И никогда не распутничала!

А сам-то, сам-то… Ай, и не боится набраться скверны, глазея на распутницу!

— Дядька Иглич, — Окаян прерывисто вздохнул и провёл ладонью по лицу. — Будь добр, проверь лошадей.

— Как пожелаешь, — Иглич посмурнел, но покорился.

Как только дядька, недовольно ворча и оглядываясь, отошёл достаточно далеко, Окаян негромко проговорил:

— Ты что-то содеяла с ним.

— Ничего, что он не мог бы сам себе надумать, — отозвалась Рури, перебирая завязки у горловины, и одну упустила. Плащ распахнулся на груди. Окаян залился краской, и Хозяйка поспешно укуталась, чтобы не отвлекать его. А стыдлив-то воин не по-воински… — Скажи мне, Окаян, — ты человек? От кончиков волос до кончиков ногтей? — шёпотом спросила она.

— Да. Мои родители — люди, — ответил он, морщась, словно жевал что-то горькое.

Рури сделала глубокий вдох.

— Я вышла к вам потому, что мне нужна помощь мужчины человечьего рода.

Сколько раз она произносила эти слова — через силу, немеющими губами.

Этот самый миг ненавистен ей даже более разочарования. Потому что она уже знает, что скажет Окаян. Все мужчины, явившиеся к её реке, твердили одно и то же, а потом так же одинаково спешили убраться прочь…

Но Окаян молча ждал, пытливо глядя на неё.