Где кончается лес

ГЛАВА 0 – ПРОЛОГ

Сказывают, было это давно. Так давно, что и реки тогда текли иначе, и леса стояли не там, где стоят нынче, и люди не боялись ночи, потому что не ведали, что в ней живёт.

А может, и не было ничего такого. Может, бабка моя слышала от бабки своей, а та слышала от матери, а та – от своей. Может, каждая прибавляла к прежнему рассказу что-то своё, а потом уже никто не мог разобрать, где в сказке правда кончилась и где выдумка началась. Но раз сказывают, значит, было. Раз помнят, значит, живёт.

Жил тогда на краю леса кузнец Микула. Молодой, а сильный такой, что иной медведь не всякий раз захотел бы с ним помериться. Был он статью пригож: и плечи широки, и руки крепки, и взор ясен. Как возьмёт кузнечный молот – наковальня гудит, как ударит по раскаленному железу – искры летят до самых стропил. Коня, завязшего по брюхо в грязи, мог за оглоблю вытянуть; дубовую колоду поднимал там, где трое мужиков только охали да кряхтели.

Вот только сила силой, а ум без неё не пропадет; да и сила без ума человеку не в помощь.

Микула ею не хвастал. Не любил попусту кричать, не лез в драку первым, не искал, кого бы одолеть. Коли соседу надобно помочь – поможет, коли вдове дров наколоть – наколет, коли сироте подкову выковать – выкует, а денег не возьмет. Не из великой святости и не ради похвалы лестной. Просто так у него было заведено: что можешь сделать доброго, не откладывай до завтра, ибо завтра, глядишь, и сделать будет некому.

За это его в деревне и уважали. А кто уважал, тот и любил. А кто любил, тот словом добрым поминал.

Только сам Микула о доброй славе и не думал. Была у него забота поважнее – Дарина, красная девица, его суженая.

Дарина была хороша собою: лицом бела, румянцем алым, коса русая до пояса, глаза ясные, как вода в тихой заводи. Где пройдет – на ту поглядят; где улыбнётся – там и хмурый человек невольно подобреет.

Сватался к ней не один добрый молодец. И у кого конь справный, и у кого дом богатый, и у кого отец при княжьем дворе служил. Всякие были, да всем она отказывала, потому что Микула ей был по сердцу.

Сговорились они сыграть свадьбу на Красную горку, когда снег с полей сойдет и земля просохнет после распутицы.

Только не всякая сказка доходит до свадьбы.

Беда началась осенью, когда по ночам ударили первые заморозки.

Сперва пропали овцы у старосты. Загнали их вечером в загон, ворота заперли на жердь, а наутро вышли – овец нет. Загон цел, замок на месте, следов у ворот не видать. Только трава возле изгороди была примята, будто целое стадо прошло по ней, не задев ни кола.

Потом корова пропала у мельника.

Затем – две у вдовы, что жила возле ручья.

И пошли люди искать пропажу. Обошли ближние прелески, заглянули в овраги, прочесали берега ручьёв. Да только находили следы, то в чащу ведущие, то обрывающиеся на сухой земле, словно скот не ушёл, а поднялся в воздух.

– Волк, – говорили одни.

– Волк овцу утащит, да целое стадо не угонит, – отвечали другие.

– Медведь, стало быть.

– Медведь жрать любит, а не пасти. Зачем ему гнать скот в лес?

А один старик, седой, как первый снег, выслушал всех и сказал:

– Не зверь это.

– А кто же тогда?

Старик плюнул через левое плечо.

– Не к добру вам знать.

И больше ничего не сказал.

На третий день пропал пастух Ерёма. Парень был молодой, ещё без бороды, только недавно начал ходить со взрослым стадом. Вечером его видели у лесной опушки, а наутро нашли в низине у ручья. Лежал он лицом в землю. Посох обломанный валялся поодаль, а в траве темнела кровь. Горло у парня было рассечено, да не ножом и не звериным когтем. Рана была тяжёлая, рваная, будто кожу не резали, а ударили чем-то железным, да с такой силой, что и кость не устояла.

Пришли люди, стали вокруг мёртвого, головы склонили.

Микула тоже пришёл. Присел возле Ерёмы, посмотрел на рану и нахмурился.

– Что скажешь, кузнец? – спросил староста. – Чем его?

– Железом, может. – ответил Микула. – Да не всякое железо так бьёт.

– Молотом, поди? – сказал староста не со зла, а от растерянности.

А кузнец молотом и работает.

Вскоре в деревню пожаловал княжеский тиун.

Был он человек видный, тучный, одетый богато: кафтан тёмного сукна, на груди цепь золотая, на пальце перстень с красным камнем. Борода у него была подстрижена ровно, сапоги начищены, конь сытый, а при коне – двое слуг вооружённых. Ещё с ним ехал писец, тощий да бледный, и трое незнакомых мужиков.

Тиун слез с коня, оглядел деревню, словно прикидывал, что тут можно взять в княжескую казну, а что в собственный сундук, и велел созвать людей на площадь. Спрашивал, кто видел Ерёму последним, кто слышал шум у леса, кто с кем бранился, у кого были долги и кто в последнее время покупал зерно не по средствам.

Люди отвечали неохотно. Одни не знали ничего, другие боялись сказануть лишнего. А мужики, свидетели, пришедшие с самим тиуном, говорили охотно. Первый видел, мол, Микулу у леса и слышал, как он с пастухом бранился. Второй знал про долг: будто Ерёма у кузнеца деньги требовал, а тот не отдавал.

Третий прибавил:

– А потом Микула скот повёл к лесу. Сам видел.

– Какой скот? – спросил тиун.

– Коров, овец… Всех, что пропали.

– И куда повёл?

– В чащу.

– А зачем?

Тут свидетель замялся, почесал затылок, но тиун не дал ему долго думать.

– Зачем, говорю?

– Чтоб продать, должно быть. Или спрятать. А пастуха порешил, чтоб не выдал.

Тиун медленно кивнул, словно услышал именно то, что ожидал услышать.

– Стало быть, так.

Микула стоял среди людей и смотрел на свидетелей. Двоих он прежде не видывал вовсе, а третьего встречал на торгу, да и то мельком.

– Ложь это, – сказал кузнец.

– Ложь? – переспросил тиун.

– Да, ложь. С пастухом я не бранился, долга за мной нет, и скот я не угонял.

– А у леса был?

– Был.

– Один?

– Один.

– И никого не встретил?

– Никого.

Тиун кивнул писцу.

– Слышали? Один. И признаёт, что был у леса.

– Да что ты из слов моих вяжешь? – спросил Микула. – Я же не сказал, что убивал его.

Тиун усмехнулся.

– Виноватый всегда найдёт, что сказать.

– А невиновному, стало быть, надо молчать?

– Почём им врать на тебя?

Микула посмотрел на золотую цепь на груди управителя, на красный камень в перстне, на чистые сапоги, в которых тот стоял посреди грязной площади.

– Это ты у них спроси.

Усмехаться тиун перестал, лишь поправил меховой воротник.

– Вижу язык у тебя крепкий. Да посмотрим, так ли крепка шея.

Тиун велел взять кузнеца под стражу.

Слуги подошли с верёвкой. Один хотел связать руки Микуле за спиной, да не сразу решился подступиться. Другой обошёл его сбоку. Микула мог бы раскидать обоих, сила у него была, а слуг всего двое. Но не стал сопротивляться, потому что видел: стражники уже взялись за копья, а за их спинами толпились люди. Дёрнись он – и затопчут кого-нибудь в давке. А тиуну только того и надо.

Потому он протянул руки. Микулу взяли и в поруб посадили, в яму с крышкой, куда и свет не доходит. Сказали, что утром судить будут, а суд княжеский короток: петля или каторга.

Только Микула не стал ждать утра. Ночью, когда сторожа захрапели, выломал доски силой своей медвежьей, и ушёл в лес, прочь из деревни. Туда, откуда беда пришла. Туда, где люди не живут.

С того часа и начинается сказка наша. А ты, коли слушать пришёл, садись ближе, потому что огонь гаснет, а тени растут, и чем дальше слушаешь, тем меньше тебе будет казаться, что это только сказка.

Лес этот и без того недоброй славой пользовался. В ближние прелески люди еще ходили: за грибами, за хворостом, за ягодой. А дальше, где деревья вставали стеной и даже в полдень сумерки лежали под еловыми лапами, старались не бывать. Кто туда заходил, иной раз не возвращался вовсе. А кто возвращался, тот уже не бывал прежним.

Бабки сказывали, что живёт в той чаще Хозяин. Не человек он и не зверь, а кто такой – поди разбери. Одни говорили, будто старик это, высокий как сосна, весь во мху да в корнях, другие – что и стариком его назвать нельзя. Борода у него, сказывали, мхом обросла, а глаза, как гнилушки в темноте, зелёным светятся. Голос у него будто ветер в пустой трубе воет, будто дерево на морозе трещит. Только всё это пересказывали те, кто сам Хозяина не видал. А кто видал, тот помалкивал.

Одно, однако, сходилось у всех: чужих Хозяин не жаловал. Особенно тех, кто приходил в лес не по своей воле или с людским судом на плечах. Беглых, меченых, убийц и тех, кого убийцами назвали. Таким в лесу было не легче, чем среди людей.

Вот туда и шёл Микула.

Не знал он, что уже первая ночь в лесу станет ему испытанием. Не знал, что давно уже ступил на землю, где человеческие дороги кончаются, а другие только начинаются.

Примет ли Хозяин незваного гостя – того Микула еще не ведал.

А не примет, то выплюнет. И тогда дорога у кузнеца останется только одна: обратно, к людям, да прямо в руки тиуну.

А тиун ждать умел.