Дикая роза. Кровь на алтаре.

Свечи и нож

Лезвие легло на грудь холодом. Ржавчина, въевшаяся в металл ритуального ножа, тянула за кожу тупым, тошнотворным скрежетом. Нитида дёрнулась — верёвки впились в запястья, врезались в щиколотки, сдавили везде, где тело касалось камня.

Жених держал жертвенный нож двумя пальцами. Аккуратно. Словно перо над грамотой.

— Тише, душа моя, — произнёс он мягко. Почти ласково. Чёрный свечной жир капнул ему на манжет, и он поморщился, взглянув на испорченный шёлк.

Нитида не закричала. Голосовые связки сжались в тугой, сухой узел. Вместо крика — сип. Вместо сопротивления — рывок, от которого камень алтаря содрал кожу на лопатках.

Жених не посмотрел ей в глаза — смотрел на грудную клетку, туда, где рёбра расходятся книзу, считал, прикидывал угол.

— Тише, — повторил он. Пальцы скользнули по лезвию, поправляя хват. Чужая засохшая кровь осталась на его подушечках тёмным ободком. — Ещё немного. Обряд требует тишины.

Нитида замерла, сосредоточив всё внимание и выжидая момент.

Его левая рука лежала на алтаре. Нож — в правой. Чёрные свечи горели зелёным огнём: семь штук, каждая в луже застывшего воска. Воздух густой, сладковатый, с привкусом жжёного сала. Где-то за пределами света — окно. Она чувствовала сквозняк. Значит, ночь, слуги спят или пьяны — никто не придёт.

Никто.

Жених повернулся к алтарю. Зажигал восьмую свечу — ту, что стояла отдельно, выше остальных. Пламя лизнуло фитиль, дрогнуло, вытянулось вверх тонкой зелёной иглой.

— Обряд требует тишины, — повторил он. Себе. Как молитву.

Нитида перестала дышать.

Верёвки держали запястья, щиколотки, талию. Шею — нет. Шею не держали. Он был уверен. Он всегда был уверен.

«Фиктивная свадьба: гости, родня жениха, пьянка челяди на заднем дворе. Она в платье цвета слоновой кости, которое ей не шло. Дан улыбался гостям, рука на плече служанки — слишком долго, слишком низко».

Вспышка погасла.

Нитида моргнула. Камень под спиной вернулся — холодный, шершавый, реальный.

Жених ставил восьмую свечу. Спина к ней. Три шага до края алтаря. Два — до кинжала. Тонкий, острейший кинжал лежал на бархатной подушке, лезвием к ней. Он положил его туда заранее, для следующей фазы обряда.

Для её глаз.

Нитида потянулась. Верёвка на запястьях натянулась, врезалась, хрустнула — не верёвка. Сухожилие. Или ей показалось. Боль обожгла предплечье, и она не сдержала выдох.

Жених не обернулся — ставил свечу ровнее, подправлял воск ногтем.

Пальцы Нитиды коснулись рукояти. Кость — тёплая. Чужая рука держала этот кинжал до неё. Она сжала — костяшки побелели. Рукоять скользнула в ладони: пот. Нитида перехватила, вдавила пальцы глубже, до боли в суставах.

Жених обернулся. Не быстро. Медленно. С той ленивой уверенностью человека, который знает: жертва привязана. Улыбнулся — мягко, снисходительно.

— Душа моя, ты не должна…

Кинжал вошёл в живот. Первый удар — под рёбра, снизу вверх, туда, где мягкое. Глухой, влажный тук — лезвие уперлось во что-то упругое, подалось. Жених дёрнулся, не закричал: рот открылся, звук не вышел — воздух, только воздух.

Нитида провернула лезвие. Пальцы скользили. Горячее. Влажное. Она перехватила рукоять второй ладонью, вдавила глубже.

Второй удар — ниже, в пах, туда, куда он смотрел, когда считал рёбра. Кинжал уткнулся в кость, соскользнул, вошёл мягче. Жених сложился. Пальцы разжались. Ржавый жертвенный нож выскользнул из его руки, звякнул о камень. Он упал рядом, заливая алтарь кровью. Рядом с ней. Глаза распахнуты, из глотки — сиплый хрип. Тело дёрнулось раз, другой — и обмякло. Запах: железо, густое, тёплое, и под ним — моча, резкая, кислая. Тело не держит сфинктер при шоке. Нитида знала это. Читала. Одно дело — читать. Другое — чувствовать, как вонь лезет в ноздри, оседает на языке.

Пламя над свечами взвилось, сменив цвет в пике с зелёного на чёрный, затем на оранжевый, и опало мерным горением.

Верёвки всё ещё держали. Она потянулась снова — сухожилие на запястье застонало, — нащупала узел. Раз. Два. Узел подался. Нитида села. Третий. Верёвка сползла.

Она встала.

Кровь — его, не её — текла по бёдрам, по голеням, капала с подола на каменный пол. Платье цвета слоновой кости приобрело новый оттенок — кровавого ритуала. Руки затекли, дрожали — мышцы слишком долго были неподвижны.

Разум плыл. Густой, вязкий туман. Она смотрела на тело жениха и не чувствовала ничего. Ни торжества. Ни тошноты. Ничего. Пустое место там, где должен быть страх.

«Бежать».

Мысль пришла как чужая, извне. Как приказ, который отдают солдату.

Нитида шагнула к двери. Ноги подогнулись — она ухватилась за край алтаря. Камень впился в ладонь. Удержалась.

Свечи горели — восемь штук — ровным оранжевым светом. Тени не двигались.

Она вышла.

Холод ударил в лицо — резко, жадно. Нитида вдохнула, и лёгкие обожгло, будто она не дышала час. Два. Вечность. Кожа покрылась мурашками: пот на висках остывал, ветер забирался под мокрый ворот платья, тянул за голые предплечья. Где-то далеко, за двумя стенами, звенела посуда. Смех. Чей-то голос тянул пьяную песню. Здесь, во дворе, — тишина и запах конского навоза. Нитида стояла, запрокинув голову. Небо чёрное, без звёзд. Тучи — низкие, тяжёлые. Воздух пах прелой листвой и дымом остывших факелов. Живой запах. Не кровь. Не воск. Живое.

Двор пуст. Факелы у ворот догорали, фитили шипели в лужах жира. Челядь — в казарме. Гости — в зале. Пьянка, смех, звон посуды — далеко, за двумя стенами и закрытой дверью.

Конюшня — слева. Тридцать шагов по брусчатке.

Нитида пошла. Не побежала. Побежать — значит зашуметь. Зашуметь — значит разбудить. Разбудить — значит умереть. Шаг. Ещё шаг. Платье липло к ногам, кровь засыхала на бёдрах коркой.

Конюх спал на тюке сена — молодой, рыжий, рот открыт, храп свистящий, тонкий.

Нитида положила ладонь ему на лоб. Не прикосновение. Давление. Мягкое, обволакивающее, как тёплая вода, в которой тонешь и не хочешь выныривать. Конюх перестал храпеть. Глаза открылись — мутные, пустые, покорные.

— Седлай, — сказала Нитида. Тихо, бархатно. Каждое слово — подарок, который она снисходительно вручает. — Моего коня и коня хозяина, седельные сумки, провизию на три дня.

Конюх встал, покачнулся, пошёл к стойлам — движения плавные, лунатические, не задавал вопросов, не моргал.

Нитида стояла у ворот конюшни, смотрела в ночь, считала удары собственного сердца: раз, два, три, четыре, пять.

Конюх вывел коней. Её — гнедую кобылу, спокойную, привычную. Его — вороного жеребца, крупного, злого. Навьючил сумки, затянул подпруги, отошёл, встал у стены, ждал.

Нитида не сказала «спасибо», не обернулась. Вдела ногу в стремя, поднялась в седло. Кровь на бёдрах стянулась, заныла. Она не поморщилась.

Поводья легли в ладони — привычно, твёрдо.

Королевский тракт — на юг: широкий, утоптанный, быстрый, и пустой до рассвета, до того часа, когда найдут тело.

Нет.

Нитида развернула кобылу на север. Болото. Ведьме — болото. Тракт для тех, кого ищут по следам. Болото — для тех, кто следов не оставляет.

Опустила поводья. Кобыла шагнула в темноту. Конь фыркнул, но держался следом.

Болото встретило запахом гнили и стоячей воды. Копыта ушли в трясину по бабку. Нитида почувствовала, как кобыла напряглась, зафыркала, попыталась встать.

Нитида положила руку на холку. Тихо, одной ладонью. Под холкой — тепло, живое, испуганное. Она надавила. Не грубо — просьбой. «Иди. Я держу».

Под копытами легла твёрдая тропа. Узкая, едва ощутимая. Заклинание тянулось из неё тонкой нитью — как паутина на ветру. Каждое слово заклинания стоило глотка крови. Буквально. Она чувствовала, как сосуды в висках пульсируют, как с каждым шагом тропа позади исчезает, растворяется, зарастает.

Сил мало. Слишком мало.

Из носа потекло — тёплая струйка по верхней губе. Нитида вытерла тыльной стороной ладони. Кровь. Тёмная, густая, пахнет медью. Кобыла прянула ушами, почувствовав запах, зафыркала, замотала головой. Нитида сжала поводья крепче. В виске пульсировало — тупо, молотом, в такт копытам. Каждый шаг тропы позади отдавался болью в скулах, в дёснах, будто вырывают зуб. Кровь на поводьях. Кровь на луке седла. Кровь на пальцах, белых от напряжения.

Кобыла шла. Конь не отставал. Шаг. Ещё. Трясина расступалась под копытами и смыкалась позади. Ни следа, ни примятой травы, ни сломанной ветки. Болото глотало их, как глотает всё.

Островок возник из тумана внезапно. Кочка, кривая ива. Землянка — вросшая в землю, крытая мхом и дёрном. Стены из тёмного дерева, почерневшего от времени. Окно — щель, затянутая плёнкой. Дверь — низкая, с прогнившим порогом.

Древнее жилище. Местной ведьмы. Давно заброшенное, давно мёртвое.

Нитида спешилась. Ноги подогнулись — она ухватилась за луку седла, устояла. Кобыла фыркнула, потянулась губами к её плечу. Нитида отстранилась.

Подошла к землянке. Толкнула дверь. Петли скрипнули — протяжно, тонко, как стон. Внутри пахло сыростью, землёй, чем-то сладковатым и старым. Травы, сушёные пучки под потолком, пыль, тишина.

Порог тёплый. Не холодный, как должен быть камень в ночном болоте. Тёплый. Как живое тело. Нитида замерла на полсекунды. Перешагнула.

Дверь захлопнулась за спиной сама, с глухим, тяжёлым стуком. Задвижка — та, которой не было снаружи, — упала в пазы.

Темнота сомкнулась.

Где-то в стенах шевельнулось. Не крыса. Не мышь. Крупнее, медленнее, живое.

Нитида стояла, не дышала. Пальцы на рукояти кинжала — того, что так выручил её, она не выпустила из руки.

Стены давили. Воздух густел. Время — она чувствовала — тянулось не так. Медленнее или быстрее. Она не могла понять.

Нитида прижалась спиной к двери.

Землянка молчала. Ждала.

Капкан

Кровь на пальцах остывала. Райден прижимал ладонь к ране на животе Дана — бесполезно. Кровь сочилась между пальцев, тёплая, густая, пахнущая железом. Дан лежал на алтаре, голова запрокинута, губы шевелились. Хрип. Свист. Слова не складывались.

— Дан. — Райден надавил крепче. Ткань камзола пропиталась, стала тяжёлой, липкой. — Дан. Смотри на меня. Кто это сделал?

Глаза друга дёрнулись, поймав фокус на секунду, на две. Губы растянулись в оскале.

— Она… убила… ме…

Гортань дёрнулась. Кровь хлынула изо рта — тёмная, с пузырями. Тело выгнулось и опало. Пальцы Дана скребнули по камню, ногти сломались, один так и остался в трещине алтаря. Тишина.

Райден сидел, опустив руки в крови по локти, и смотрел не моргая. Воздух в святилище стоял густой, сладковатый, с привкусом жжёного сала и воска. Чёрные свечи догорали, оранжевые огоньки сжимались, гасли один за другим: семь, шесть, пять… Тьма подступала от стен, от углов, от пола.

Амулет на шее Дана дёрнулся раз, другой. Пульсация была слабой, неровной, как сердце, которое забывает биться. Тонкий шнур, вощёная нить, а на конце — плоский камень размером с ноготь мизинца: серый, мутный, с тлеющей внутри красной, едва живой искрой.

Райден сорвал шнур. Камень лёг в ладонь тёплым, влажным от крови Дана. Искра внутри дрогнула и потянулась на север тонкой красной нитью, видимой только ему. Указывала.

«Если со мной что-то случится, возьми этот амулет — найдёшь убийцу».

Голос Дана. Три дня назад. Вечер, камин в офицерской, треск поленьев, запах дыма, вина и покера. Дан показал амулет небрежно, будто безделушку. Усмешка слишком широкая, слишком небрежная. Райден тогда засмеялся, взял, покрутил в руках, вернул и забыл.

Три дня.

Райден сжал камень. Искра дёрнулась сильнее: север.

Он встал. Ноги подогнулись — на подошвах сапог скользила кровь Дана. Ухватился за край алтаря, еле удержался. Тело друга осталось лежать — раскинутое, пустое, с распахнутым ртом. Райден не закрыл ему глаза: пальцы не слушались, не смог.

Коридор, лестница, двор, конюшня — он не помнил, как дошёл. Помнил только, что руки тряслись, а амулет в кулаке пульсировал, тянул и тянул на север. Ночь вокруг стояла чёрная, глухая, без звёзд. Ветер нёс запах прелой листвы и дыма остывших факелов. Где-то за стеной звенели струны, слышался смех и пьяная песня, а здесь — тишина и кровь на руках.

Вороной жеребец Райдена стоял в стойле — крупный, злой, косящий глазом. Райден рванул недоуздок, сунул ногу в стремя и взлетел в седло без подпруги. Жеребец взбрыкнул, заржал, ударил копытом в стену, но Райден сжал бока коленями и удержал его.

Ворота замка, ночь, топот по брусчатке. Амулет в кулаке горел тупо и настойчиво, как нарыв.

Тракт на юг — пустой, широкий, быстрый — остался в стороне. Райден не повернул туда. Жеребец мчался на север, на просёлочную дорогу, в темноту, где ветки хлестали по лицу, а корни торчали из земли, как пальцы утопленников. Ветер стих, воздух стал гуще, влажнее, потянуло болотом — гнилью, стоячей водой, мёртвой травой.

Амулет тянул. Красная нить внутри камня становилась ярче с каждым шагом: ближе, совсем близко.

Болото началось внезапно. Трава сменилась мхом, мох — водой. Жеребец зафыркал, замотал головой, попытался встать на дыбы, но Райден натянул поводья.

— Вперёд!

Камень в ладони пульсировал, нить указывала вглубь, в трясину, в туман.

Райден спешился, обмотал поводья вокруг запястья и шагнул в воду. Холод обжёг голени, пропитал штанину, добрался до колена. Жеребец за спиной храпел и упирался, но Райден тянул его за собой. Шаг, ещё шаг. Трясина чавкала, глотала сапоги, не желая отпускать.

Вокруг стояла болотная, вязкая, давящая тишина. Ни сверчков, ни лягушек, ни ветра. Только чавканье грязи под ногами и далёкий, тонкий звук — будто кто-то тянул ноту на гнилой свирели. Мёртвые деревья торчали из воды чёрными голыми остовами с обломанными ветвями. Туман лежал на поверхности густой белой стеной и даже не плыл.

Амулет резко дёрнулся влево. Райден повернул. Туман сомкнулся, видимость сократилась до пары шагов. Жеребец за спиной всхрапнул, однако Райден не обернулся. Шёл, пока вода не поднялась по колено, затем по бедро. Холод забирался под кожу, в суставы, в самые кости, пальцы на поводе совсем онемели.

Нить внутри камня вспыхнула ярче. Здесь, совсем близко.

Райден остановился. Впереди из тумана выступил островок: кочка, кривая ива, чьи ветви свисали в воду, как волосы утопленницы, и землянка. Низкая, вросшая в землю, крытая мхом и дёрном. Стены из тёмного дерева почернели от времени. Дверь заперта, но изнутри пульсировал слабый, зеленоватый свет — медленно, ритмично, как дыхание спящего зверя.

Амулет в ладони обжигал, красная нить упиралась прямо в дверь.

Райден отпустил поводья. Жеребец остался в трясине, фыркая и перебирая ногами от страха. Райден шёл к землянке шаг за шагом, положив руку на рукоять меча. Пальцы побелели от напряжения.

Дверь была заперта изнутри. Он чувствовал, как за ней что-то гудит — низко, утробно, словно в желудке голодного хищника.

Райден ударил плечом. Дверь треснула, петли взвизгнули. Ударил снова, ещё раз — дерево крошилось, щепки летели в лицо. Третий удар, от которого плечо онемело, а в ушах зазвенело, — и дверь вылетела внутрь, хлопнув о стену.

Зеленоватый свет ударил в глаза.

Нитида стояла в центре землянки спиной к двери. Платье цвета слоновой кости — мокрое, тяжёлое, тёмно-бурое от крови. Волосы растрёпаны и липнут к лицу, в пальцах зажат кинжал с костяной рукоятью. Она не обернулась сразу.

Стены землянки пульсировали медленно и ритмично, как лёгкие. Тёмное дерево покрылось влагой гуще и темнее воды — это была кровь. Стены сочились ею, капли собирались в ручейки и текли к полу, к ногам Нитиды. Воздух пах сыростью, старыми травами и железом. Сушёные пучки под потолком шуршали без ветра, а пыль висела в зеленоватом свете густая и медленная, как в заброшенном склепе.

Платье дёргалось: ткань на бёдрах, на подоле, на рукавах шевелилась. Кровь с ткани уходила, впитываясь в стены, в пол, в воздух. Землянка пила — медленно, жадно.

Нитида дёрнулась, попыталась отодрать подол от пола, но ткань прилипла намертво. Потянула сильнее — треск, кровь из-под ногтей, землянка не отпускала. Стены пульсировали чаще, капли на досках потекли быстрее.

— Отпусти, — сказала Нитида тихо, бархатно, будто вручая снисходительный подарок. Голос дрожал лишь чуть-чуть, на последнем слоге.

Землянка не ответила. Стены сжались, потолок опустился на палец, на два, а травяные пучки зашуршали громче — сушёные, старые, мёртвые.

Нитида полоснула кинжалом по ткани. Подол оторвался с мясом и нитками, а кусок платья остался на стене. Стена дёрнулась, втянула его и проглотила. Кровь на полу потекла к ногам Нитиды быстрее, становясь теплее.

Землянка требовала ещё, ей было мало.

Нитида подняла ладонь, и кровь из-под ногтей капнула на пол. Стены вздрогнули, пульсация участилась, землянка застонала низко и утробно, как голодный зверь, почуявший мясо.

«Мало. Тебе мало?»

Она посмотрела на свои руки, на кинжал, на стены. В её глазах застыл холодный, быстрый расчёт, но никакой паники — никогда никакой паники.

Райден шагнул через порог.

Нитида обернулась мгновенно. Кинжал метнулся в его сторону, остриё замерло на уровне горла. Глаза широкие, зрачки узкие, кошачьи, отсвечивают бликами в зелёном сумрачном свете землянки. Кровь на щеке, на подбородке, на шее. Она так и не стёрла следы недавнего убийства.

— Стой, — сказала она мягко, бархатно. — Ещё шаг — и я вырежу твоё горло.

Райден не остановился: шаг, ещё шаг. Меч в руке казался тяжёлым и привычным, амулет в левом кулаке обжигал пульсацией, а красная нить внутри камня упиралась Нитиде прямо в грудь.

— Ты убила Дана.

Голос был хриплым, севшим, горло сжалось от долгого бега и от того, что он не смог закрыть другу глаза.

Нитида не ответила, кинжал не дрогнул, удерживая дистанцию в три пальца от его кадыка.

— Ты убила Дана, — повторил Райден громче, и слово упало, как удар. — На алтаре. Перерезала, как свинью. Зачем?

— Право слово, шевалье, — Нитида наклонила голову на полградуса, и на её губах появилась ленивая, снисходительная усмешка. — Вы вошли без приглашения в чужой дом с мечом и требуете ответов. Как невежливо.

— Зачем?

— Дан мёртв?

— Ты знаешь.

— Я спрашиваю: Дан мёртв?

Райден сжал зубы, желваки заходили под кожей. Амулет в кулаке вспыхнул, красная нить стала ярче, толще и ударила в Нитиду, как луч. Она почувствовала это, дёрнулась, и кинжал слегка качнулся.

— Что это? — она кивнула на его кулак ровным голосом, но зрачки сузились.

— Не твоё дело.

— Это его вещь, я чувствую. Отпустите.

— Отпущу, когда ответишь. Зачем?

Нитида молчала секунду, две, три. Стены землянки пульсировали, кровь на полу подбиралась к её ногам — тёплая, густая, живая.

— Он держал меня на алтаре, — произнесла она тихо, без единой интонации, просто констатируя факт, словно называла дату. — Приносил в жертву, занеся ржавый нож над сердцем. Я убила его раньше, чем он убил меня.

Райден моргнул.

— Врёшь. Ведьмины штучки.

— Верьте или нет, шевалье. Мне безразлично.

Стены дёрнулись, пульсация стала чаще и гуще, землянка застонала. Кровь на полу потекла к ногам Райдена — тёплая, чуждая, живая, он почувствовал её тепло даже сквозь подошвы сапог.

Землянка потянулась к нему, к крови Дана на его руках, рукавах и вороте, к засохшей бурой корке, которая всё ещё пахла железом.

Стена за его спиной сомкнулась. Дверной проём исчез, дерево срослось и затянулось, как рана — гладкое, сплошное, без единой щели. Зеленоватый свет стал гуще, темнее и пульсация стен — глуше, словно сердцебиение спящего чудовища.

— Тц, — Райден ударил мечом по стене. Лезвие вошло в дерево на палец и застряло. Стена дёрнулась, втянула металл глубже; Райден рванул клинок назад, но дерево скрипнуло и обхватило сталь, как пасть.

— Не тратьте силы, — Нитида наблюдала за ним спокойно, опустив кинжал. — Она не отпустит, пока не получит своё.

— Что получит?

— Кровь.

Землянка пульсировала, стены сжимались, а потолок опускался медленно и неумолимо, как пресс. Воздух густел, тяжелел, давя на грудь, запах трав стал резче и слаще. Пыль в зеленоватом свете закружилась медленнее, как в стоячей воде.

Нитида подняла кинжал, посмотрела на лезвие, на свои руки, а затем на Райдена.

— Она привязана к крови жертвы, — негромко сказала она, скорее себе, чем ему. — Кровь на платье, кровь на вас… Она чувствует обе и хочет их смешать.

— Что?

— Дайте руку.

Райден моргнул.

— Что?

— Руку, шевалье. Ей нужна кровь обоих, одновременно. Иначе она сожмётся и переломает нас, как сухие ветки.

Пауза. Пульсация. Потолок опустился ещё на палец, воздух давил на виски и грудь. Зеленоватый свет мигнул, стены застонали утробно и голодно.

Райден посмотрел на свои руки, на бурые разводы крови Дана, на свою кожу под ними.

«Дан. Прости».

— Режь, — выдохнул он тихо и хрипло.

Нитида моргнула, в её глазах на миг отразились расчёт и недоверие, а затем — любопытство.

Она шагнула к нему, направив остриё кинжала к его запястью. Райден не отступил, стоял и смотрел ей прямо в глаза.

Нитида глубоко полоснула по его ладони. Кровь хлынула алая, горячая, живая. Райден сжал зубы, но не издал ни звука. Когда капли упали на пол, землянка дёрнулась, а её жадный стон стал громче.

Этим же движением Нитида полоснула по собственной ладони. Её кровь — тёмная, густая — капнула рядом, в ту же лужу.

Землянка вздрогнула.

Стены запульсировали резко, часто, как сердце в панике, зеленоватый свет вспыхнул ярче. Кровь на полу потекла не в стороны, а к центру, к их ногам. Две струйки — его алая и её тёмная — встретились, смешались и превратились в единый тёмно-бурый поток под нашёптывание Нитиды.

Землянка застонала протяжно, как добравшийся до добычи хищник.

Боль ударила одновременно. Райден почувствовал в ладони и предплечье жжение, раскалённое, как клеймо. Нитида дёрнулась, кинжал выскользнул из её пальцев и звякнул о пол. Оба схватились за обожжённые руки и замерли.

Кровь на полу закипела, поднимаясь густым красноватым паром, пахнущим медью и древней гнилью. Пар обвивал их ноги, поднимаясь к коленям, бёдрам, запястьям, проникая в порезы.

Райден зарычал: боль в ладони стала жуткой и чужой, он чувствовал её порез, её жжение, её пульс в висках одновременно со своим. Два сердца, два дыхания, одна боль на двоих.

Нитида упала на колени, впиваясь пальцами в пол. Кровь текла не останавливаясь, и она телом чувствовала его ярость, его страх, его тоску по мёртвому другу, словно удар в грудь.

«Что он сделал со мной?» — думала Нитида, продолжая плести заклятье.

Райден рухнул рядом на одно колено. Кровь продолжала литься, землянка пила, а стены пульсировали в такт их сердцам — двум одновременно.

Вдруг потолок замер, стены остановились, а пульсация стала ровной и глубокой. Зеленоватый свет померк, сменившись серым, тёплым, почти ласковым.

А затем стены треснули.

Сухой, звонкий щелчок — и первая трещина прошла от пола до потолка. Вторая, третья… Дерево крошилось и превращалось в пыль, мох с крыши падал хлопьями, а травяные пучки сыпались вниз сухим дождём. Землянка умирала, рассыпаясь, как старый пергамент; кровь уходила глубоко в трещины пола, в землю. Застрявший в стене меч Райдена с глухим скрежетом ушёл вниз, погребённый под обрушившимся прахом дерева.

Они оба сидели на коленях в крови, тяжело и хрипло дыша в одном ритме, пока всё вокруг оседало серой пылью на их плечи, волосы и руки.

Тишина.

На месте землянки осталась лишь яма, кочка, кривая ива и туманное болото вокруг. Но связь продолжала пульсировать в груди, в запястьях, в висках: два сердца — один ритм, навсегда.

Райден дышал тяжело, чувствуя пыль на губах и ресницах. Кровь на ладони подсохла, стянув кожу коркой, но сквозь неё всё ещё сочилась тонкая алая нитка. Он посмотрел на Нитиду.

Она сидела напротив в двух шагах. Платье превратилось в лохмотья, пропитанные кровью, из пореза на руке так же медленно текла кровь. Они молчали.

Болото вокруг замерло, кривая ива рисовала ветвями круги на чёрной воде, а далеко в тумане прокричала и смолкла птица.

Райден попытался встать, ноги подогнулись, но он удержался за колено и посмотрел на Нитиду. Она разглядывала его с холодным расчётом и странным вниманием.

— Попробуйте ударить меня, — тихо, бархатно предложила она, словно звала на чашку чая.

— Что?

— Ударьте. Попробуйте.

Райден сжал кулак здоровой руки, замахнулся, но тут же остановился: в груди произошёл сильный физический рывок, горячая тупая боль разлилась к плечам. Он опустил руку — боль ушла.

— Тц.

— Теперь отойдите на сто шагов, — Нитида кивнула в сторону болота.

Райден встал, сделал десять шагов, двадцать… На тридцатом грудную клетку пронзила боль, будто раскалённый прут. Он остановился, тяжело задыхаясь, пока боль медленно уходила.

— Сколько? — хрипло спросил он.

— Сто шагов, может, двести. Проверим позже, — Нитида поднялась, покачнулась, но устояла. — Дальше — боль, ещё дальше — смерть. Не знаю чья, скорее — обоих. Проверить не советую.

Райден смотрел на неё тяжело.

— Это навсегда.

— Старая ведьма ставила ловушки на века, шевалье. Вы думали, это пройдёт после завтрака?

Райден сжал зубы, глядя на яму, которую уже затягивало следами мха. Назад дороги не было. Он повернулся к Нитиде, и она выдержала его долгий, тяжёлый взгляд.

— Вот ведь ведьма, — тихо, без злости констатировал он.

Нитида лениво усмехнулась.

— Теперь мы связаны, шевалье. Насовсем.

Вдруг за болотом раздался далёкий, тонкий вой — не звериный и не человеческий, больше похожий на хор упырей…

Нитида повернула голову, её глаза сузились, а пальцы снова сжали ритуальный кинжал, поднятый из пыли.

Вой повторился ближе, туман дрогнул, кривая ива качнулась без ветра, а вода пошла мелкой рябью. Рука Райдена метнулась к бедру, но меча не было — он остался там, под прахом землянки. Тц.

— Что это? — хрипло спросил он.

Нитида молчала несколько секунд, прислушиваясь, как хищник, почуявший кого-то крупнее себя.

— То, что я не добила, — безэмоционально обронила она.

Вой раздался в третий раз, совсем рядом. Связь в груди резко дёрнулась, ударив обоим болью в сердце. В серой мгле тумана проступил высокий, тонкий, пугающе знакомый силуэт.

Существо замерло и медленно повернуло голову в их сторону. Нитида сжала кинжал, Райден — кулаки, их кровь на ладонях пульсировала в одном ритме.

Силуэт шагнул назад в туман и исчез.

Болото снова замолчало, туман сомкнулся, вода замерла. Но они оба стояли, тяжело дыша, и связь в их груди гудела настойчиво, как нарыв.

Они знали наверняка: оно вернётся.

Связанные

Силуэт растаял в тумане. Нитида развернулась и шагнула прочь — на север, в болото, подальше от ямы, от пыли, от Райдена. Три шага. Четыре. Пятый — рывок в груди. Физический. Как крюк за рёбра. Она остановилась, задыхаясь. Боль уходила медленно, по капле, оставляя привкус меди на языке.

Позади Райден шагнул в другую сторону. На юг. К тракту. К замку. К телу друга, которое осталось лежать на алтаре с распахнутым ртом. Раз. Два. Три. На четвёртом — рывок. Тот же. В груди, в запястьях, в висках. Боль раскалённым прутом прошила грудную клетку. Он остановился и сплюнул кровь на мох.

— Тц.

Нитида стояла в пяти шагах и смотрела на него. Кинжал в руке. Кровь на ладони сочилась, капая на мох тёмными точками. Лицо бледное, губы серые, под глазами — глубокие впадины. Платье висело лохмотьями, пропитанными кровью и пылью.

Райден смотрел на неё, сжав кулаки до белых пальцев. Меча нет — погребён под прахом землянки. Оружия нет. Только руки, амулет в кармане — позеленевший, мёртвый — и ярость, которая не находила выхода.

— Ты убила Дана, — сказал он хрипло, тихо. Не вопрос. Констатация. В третий раз. Слова падали тяжело, как камни в воду.

Нитида молчала секунду, две, три. Кинжал в её руке не дрогнул.

— И что теперь, шевалье? — Голос оставался ровным, бархатным, будто она вручала снисходительный подарок. — Вы будете повторять это до рассвета? Право слово, утомительно.

— Зачем?

— Я ответила. Алтарь. Ржавый нож. Он приносил меня в жертву.

— Врёшь.

— Верьте или нет.

Райден шагнул к ней: шаг, два, три. Остановился в двух шагах. Связь в груди гудела тихо и настойчиво, как нарыв. Он чувствовал её пульс, её дыхание, её усталость — тупую, глубокую, костяную, словно свою собственную.

«Дан. Друг. Три дня назад смеялся, протягивал амулет. Усмешка слишком широкая. Знал. Знал, что умрёт. Знал, кто убьёт, и всё равно протянул камень».

— Мне нужен меч, — сказал Райден хрипло и коротко. Приказ.

— Он под прахом, — Нитида кивнула в сторону ямы. — Копайте, шевалье. Если найдёте.

— Мне нужен кинжал.

Нитида наклонила голову на полградуса. На её губах появилась ленивая, снисходительная усмешка, а засохшая на щеке кровь треснула и осыпалась сухой коркой.

— Мой кинжал. Моя рука. Моё горло. Вы хотите перерезать мне горло, шевалье?

— Я хочу оружие.

— Зачем?

— Затем, что за болотом ходит твой недожитый жених. И если он вернётся — мне нечем бить.

Пауза. Пульсация связи. Туман вокруг стоял густой и неподвижный. Кривая ива свисала ветвями, касаясь воды и рисуя круги на чёрной поверхности. Где-то далеко тонко прокричала и смолкла птица.

Нитида долго смотрела на него. В её глазах застыл расчёт, оценка, а затем — решение. Она сунула кинжал в складки платья. Не отдала, просто спрятала. Райден сжал зубы, желваки заходили под кожей.

— Идём, — сказала Нитида тихо. Не предложение. Констатация.

— Куда?

— Отсюда. Он вернётся через час или два, я не знаю. Но точно вернётся. И если мы будем стоять на этой кочке — умрём оба.

— Я никуда с тобой не пойду.

— Тогда стойте, — Нитида медленно пожала плечами. — Я пойду. Вы почувствуете каждый мой шаг. После тридцатого — боль, после пятидесятого — смерть. Право слово, шевалье, выбирайте: стоять и умирать от рук нежити или идти и умирать от моей компании.

Райден молчал. Связь в груди гудела настойчиво. Он чувствовал её усталость и напряжённую готовность, как у зверя, который знает: хищник крупнее его уже почуял запах.

— Кони, — выдавил он хрипло.

Нитида моргнула.

— Что?

— Кони. Мой жеребец в трясине, твоя кобыла на островке. Если пойдём пешком — до рассвета не выйдем.

Нитида секунду всматривалась в его лицо, затем коротко кивнула.

— Идём.

Они пробирались через болото. Медленно. Туман расступался на два шага и тут же смыкался позади. Нитида вела, шла впереди — она знала тропы, чувствуя твёрдую землю. Райден шёл следом, держась в трёх шагах. Не больше. Связь гудела, натягивалась и отпускала. На десятом шаге в груди произошёл лёгкий рывок — предупреждение. Райден неохотно сократил дистанцию. Тц.

Вороной жеребец стоял в трясине по брюхо. Он фыркал и перебирал ногами, а его глаза побелели от страха. Увидев хозяина, конь заржал и забил копытом. Райден подошёл и положил ладонь на холку — тихо, грубо:

— Стой. Тихо. Стой, я сказал.

Жеребец притих, продолжая мелко дрожать. Райден потянул его за повод, вытаскивая из трясины шаг за шагом. Грязь чавкала, не желая отпускать добычу. Нитида стояла в пяти шагах и молча наблюдала, не пытаясь помочь.

Гнедая кобыла Нитиды и конь жениха паслись на сухом островке, щипали мох и увядшую траву. Заметив хозяйку, кобыла фыркнула и потянулась губами к её руке. Нитида положила ладонь на шею лошади, заговорив тихо, бархатно:

— Идём. Далеко.

Она повернулась к Райдену. Тот уже сидел в седле без подпруги; жеребец под ним дрожал и косил глазом. Меча нет, оружия нет — только руки и ярость.

— На юг, — сказала Нитида. — Тракт. Таверна. Четыре часа, если не заплутаем.

— Я не заплутаю.

— Вы не знаете болота, шевалье. Я знаю все болота. Иду я, вы — за мной. Три шага, не больше, и придержите коня моего женишка.

Райден сжал зубы и промолчал. Связь в груди пульсировала ровно, как сердце спящего зверя. Он чувствовал её усталость, её голод и ноющую боль в порезанной ладони, будто свою собственную.

«Три шага. Не больше. Вот ведь ведьма».

Нитида тронула кобылу поводьями, и та шагнула в туман. Райден двинулся следом, его жеребец фыркнул и потянулся за гнедой. Связь гудела тихо и настойчиво.

Болото расступалось медленно и неумолимо. Туман редел и светлел, пропуская первый серый намёк на рассвет. Мёртвые деревья торчали из неподвижной воды чёрными голыми остовами. Ни ряби, ни всплеска — вязкая, давящая тишина.

Нитида ехала молча, держа спину прямой, а подбородок чуть поднятым. Кровь на её щеке засохла тёмной дорожкой, порез на ладони всё ещё медленно сочился, пачкая поводья, но она не вытирала руку и не морщилась.

Райден ехал следом в трёх шагах, глядя в её спину, на лохмотья платья, на засохшую кровь и на кинжал, торчащий из складок ткани. Его меча больше не было. Её кинжал оставался единственным оружием на двоих, и он был в её руках.

— Тц.

Болото кончилось внезапно. Туман расступился, и мир вокруг стал шире и громче. Серое низкое небо окрасилось первой рыжей полосой на востоке. Впереди лёг широкий, утоптанный тракт с колеями от телег. По обочинам серебрилась мокрая от росы трава. Воздух пах землёй, дымом далёкого жилья и конским навозом — живым запахом, в котором не было гнили и мёртвой воды.

Нитида остановила кобылу, осмотрела тракт и повернула на юг.

— Таверна. Четыре часа, может, три.

Райден поравнялся с ней, его жеребец фыркнул. Шевалье пристально взглянул на профиль Нитиды, на засохшую кровь и сочащийся порез.

— Ты знаешь тракт.

— Я знаю дорогу.

— Откуда?

— Право слово, шевалье, вы задаёте слишком много вопросов для человека без меча.

Райден промолчал, снова отъезжая на три шага назад. Связь гудела. Он отчётливо чувствовал её тупой, ноющий голод в животе, сухую, царапающую горло жажду и глубокую костяную усталость.

Тракт тянулся вперёд, окружённый низкими кустами с первыми жёлтыми листьями. На горизонте темнела полоса леса. Солнце поднималось, и рыжая полоса на востоке ширилась, неся первое тепло.

Первая телега встретилась через час. Крестьянин насвистывал на облучке, вёз сено; кляча уныло плелась с обвислыми ушами. Мужик испуганно посмотрел на них — на кровавые лохмотья Нитиды, не упустил из виду и кинжал в складках ткани, затем на Райдена без меча, в порванном камзоле и с бурыми разводами на руках. Крестьянин тут же отвернулся, хлестнул лошадь и проехал не оглядываясь.

Нитида лениво и снисходительно посмотрела ему вслед.

— Милый человек, — тихо обронила она. — Не задаёт вопросов.

— Ты вся в крови, — хрипло заметил Райден.

— Право слово, шевалье, вы тоже.

Райден посмотрел на свои ладони, на бурые разводы и засохшую корку крови Дана, которая словно стала его новой кожей. Не отмыть. Не сейчас. Может, никогда. Он промолчал и продолжил ехать в трёх шагах за ней.

Приземистая, крытая соломой таверна выросла из тумана к полудню. Над входом висела покосившаяся вывеска с нарисованным красной краской кабаном и надписью «Кабанья нора». Утоптанный двор пестрел лужами; у коновязи стояли три лошади и телега, в пыли греблись куры. Из дымохода вилась серая струйка, пахло жареным луком, дровами и кислым вином.

Нитида остановилась у коновязи и спешилась. Ноги подогнулись, но она ухватилась за луку седла и устояла. Райден спешился рядом, не нарушая границы в три шага. Связь гудела.

— Идём, — позвала Нитида.

Внутри таверны царил полумрак, смешанный с запахом дыма и жареного мяса. Из трёх столов два были заняты: купец с приказчиком шептались в углу, пара крестьян выпивали у окна. Толстый, красный трактирщик в засаленном фартуке уставился на вошедших, разглядывая их лохмотья, кровь и кинжал.

Нитида подошла к стойке и мягко положила ладонь на дерево. Каждое её слово звучало как снисходительный дар:

— Комнату на двоих. Горячую воду. Еду. Вино.

Трактирщик моргнул раз, другой, глядя то на неё, то на Райдена. Его взгляд стал пустым. Он медленно кивнул, повернулся и пошёл к лестнице.

Райден проводил его взглядом, его желваки заходили под кожей.

— Что ты сделала? — тихо спросил он. — Ты залезла ему в голову.

Нитида обернулась, на её губах играла ленивая усмешка.

— Попросила. Разве не видно?

— Он моргал как кукла.

— Он устал, бедняга. Работает с рассвета.

Райден сделал два шага, останавливаясь в полутора шагах от неё. Связь в груди предупреждающе дёрнулась. Он почувствовал её мгновенное напряжение и холодный, быстрый расчёт.

— Ты залезла ему в голову, — повторил он громче, и слова падали, как удары. — Как залезаешь в мою. Как залезешь любому, кто посмотрит не так.

Нитида молчала. Она смотрела ему в глаза — впервые без усмешки и снисходительности.

— Я не лезла вам в голову, шевалье, — тихо произнесла она. — Не лезла и не залезу. Вы мне нужны живым и с целым разумом, иначе связь убьёт нас обоих.

— Откуда ты знаешь?

— Старая ведьма ставила ловушки на века. Право слово, вы думали, я не читала об этом? Я противостояла ей своим заклятьем, если бы не спаслась, мы бы убили друг друга в том болоте. Если бы ты нашёл свой меч, ты бы не удержался, он уже не тот, что был, не нужно его искать, забудь.

Связь пульсировала. Райден чувствовал её глубокую усталость, голод, боль в порезанной ладони и что-то ещё — осторожность зверя, который знает, что перед ним сильный хищник, способный ударить в любой момент. Но пока не бьющий.

— Зачем ты убила Дана? — спросил Райден хрипло. В четвёртый раз. Слова падали тяжело. — Настоящая причина. Не «алтарь», не «ржавый нож». Зачем?

Нитида молчала долгие мгновенья. Трактирщик на лестнице обернулся, посмотрел на них пустыми глазами и пошёл дальше. Крестьяне у окна продолжали пить, купец — шептаться. Дым из очага лениво тянулся к потолку.

— Алтарь, — безэмоционально обронила Нитида, просто констатируя факт, будто называла день недели.

Райден моргнул.

— Что?

— Алтарь, шевалье. Вы хотели причину — вот она. Одно слово, больше не получите.

Она повернулась и пошла к лестнице. Связь тут же дёрнула Райдена за грудь, и он угрюмо зашагал за ней, отсчитывая шаги.

— Тц.

Узкая комната на втором этаже встретила их низким потолком и окном-щелью, затянутым плёнкой. Из мебели здесь были лишь стол, два стула, умывальник с тазом в углу и одна широкая кровать с продавленным матрасом под серым одеялом.

Нитида закрыла дверь и привалилась к ней спиной, тяжело дыша. Засохшая кровь стянула ей щеку, порез на руке почти перестал сочиться.

Райден остановился посреди комнаты, хмуро разглядывая постель.

— Одна кровать, — коротко констатировал он.

— Право слово, шевалье, вы ожидали две? С балдахином и кружевными подушками? Связь не позволит разделиться, помните?

Райден сжал зубы и перевёл взгляд на кинжал в складках её платья.

— Кинжал на стол.

Нитида слегка наклонила голову.

— Нет. Вы хотите перерезать мне горло во сне, шевалье?

— Я хочу спать без стали у моего горла.

— Тогда спите, я не трону. Право слово.

Связь пульсировала, передавая Райдену её глубокое, костяное упрямство. Если она упрётся — не сдвинешь.

— Тц, — Райден отвернулся, подошёл к умывальнику и сунул руки в таз. Вода была холодной и мутной; бурые разводы крови Дана потекли с его пальцев, окрашивая воду. Не отмыть до конца. Не сейчас.

Нитида медленно и осторожно села на край кровати. Порез на ладони заныл. Она посмотрела на тонкую линию раны, где кровь почти остановилась, затем кивнула на стол, где трактирщик уже оставил хлеб, сыр, кусок мяса и кувшин вина.

— Ешьте. Я не отравила, право слово.

Райден обернулся, вытирая мокрые руки. Бурая корка на пальцах стала бледнее, но кожа всё ещё хранила тёмные следы. Шевалье сел за стол, взял хлеб и принялся тяжело, молча жевать. Нитида осталась сидеть на краю постели, глядя в окно на серое небо и дым из труб.

— Ешь, — коротко приказал он.

Нитида повернулась, на её губы вернулась ленивая усмешка.

— Право слово, шевалье, вы заботливы, как мамка.

Тем не менее, она подошла, отломила кусок хлеба и принялась медленно жевать. Они ели в полном молчании. Вино было кислым и дешёвым, пахнущим старой бочкой; Райден пил прямо из кувшина, Нитида — маленькими глотками из кружки. Связь гудела в груди, транслируя, как её голод и жажда постепенно гаснут, уступая место вечной костяной усталости.

За окном быстро стемнело, серое небо превратилось в сплошную чёрную массу. Ветер гнал дым из труб, принося запах сырости.

Нитида встала, подошла к умывальнику и принялась тщательно, медленно мыть в тазу каждый палец, смывая грязь, пыль и кровь. Вытерев руки полотенцем, она убедилась, что порез почти затянулся.

Райден тяжело наблюдал за ней. Связь передавала её внутреннее напряжение — осторожность зверя, который ложится спать, оставляя один глаз открытым.

— Ложись, — хрипло бросил он, кивнув на матрас. — Я на полу.

— Право слово, шевалье, какой рыцарь. На полу, в крови и пыли, чтобы заработать простуду к утру?

— Ложись.

Она медленно пожала плечами и легла на самый край, повернувшись спиной к комнате. Райден видел, как она спрятала кинжал под подушку, но промолчал.

Сам он устроился на полу, протянув ноги к двери и закинув руки за голову, опёрся спиной на кровать. Потолок казался совсем низким и тёмным. Связь пульсировала в одном ритме с её дыханием. Внизу таверна продолжала гудеть голосами, смехом и звоном кружек, но всё это было где-то далеко, в совершенно другом мире.

Райден закрыл глаза.

«Дан. Три дня назад. Камин, вино, амулет в руке. Слишком широкая усмешка. Знал, что умрёт, знал, кто убьёт, и показал мне камень. Зачем, Дан? Зачем ты протянул мне его?»

Сон пришёл тяжёлый и густой, как болотная вода, утягивая его на самое дно без сновидений.

Нитида не спала. Она лежала спиной к нему, вглядываясь в тёмные трещины на стене. Связь транслировала его глубокую, костяную тоску по мёртвому другу, которая отзывалась в её собственной груди.

Она закрыла глаза, позволяя сонной мгле медленно подобраться ближе.

Вдруг Райден тихо и хрипло застонал во сне, его тело дёрнулось.

— Дан… стой…

Нитида открыла глаза и медленно повернула голову. Райден метался на полу, его брови были плотно сведены, губы шевелились, а пальцы судорожно сжимались в кулаки. Бурая засохшая кровь на его руках казалась несмываемым клеймом.

Нитида долго и тихо смотрела на него. Связь гудела, обрушивая на неё его эмоции: ярость, удушающую тоску и вечную вину.

Она медленно протянула руку, и её пальцы осторожно коснулись его виска. Это не было простым прикосновением — это было мягкое, обволакивающее давление, подобное тёплой воде, в которой тонешь без желания вынырнуть.

Вспышка.

Живой Дан смеётся, дружески обнимая Райдена за плечи. Камин, вино, раскиданные на столе карты. Дан что-то говорит — слов не слышно, но его глаза блестят, а усмешка кажется слишком ровной и широкой. Райден в ответ смеётся громко и хрипло — так, как смеются только в двадцать лет, когда мир прост, друг рядом, а завтра снова будет веселье.

Нитида резко, словно от ожога, отдёрнула руку и села на постели. Дыхание перехватило, пальцы мелко дрожали от увиденного. Это была не просто его мысль — это была живая память о человеке, которого она сама лишила жизни.

Она снова легла, уставившись в темноту стены. Связь соединяла их сердца в один пульсирующий ритм.

Утро выдалось серым, тихим и обложенным низкими тучами.

Нитида проснулась первой и медленно села. Райден всё ещё спал на полу, его лицо наконец разгладилось, дыхание стало глубоким и ровным. Связь тихо гудела. Нитида скользнула взглядом по его рукам с несмываемой коркой крови.

Вдруг в дверь раздался громкий, требовательный стук. Три тяжёлых удара по двери.

Нитида замерла. Райден мгновенно открыл глаза и сел; его рука по привычке метнулась к бедру, но пальцы лишь беспомощно сомкнулись на пустоте.

— Тц.

Стук повторился ещё громче, и из-за двери донёсся резкий, армейский голос:

— Откройте! Печать клана. Ищем убийцу!

Нитида встретилась взглядом с Райденом. Оба молчали, чувствуя, как связь предупреждающе дёрнулась, объединяя их в одном общем страхе.

В третий раз дверь сотряслась так, что затрещали петли.

— Откройте! Печать клана. Ищем убийцу Дана. Ведьму!

Нитида медленно поднялась, беззвучно вытаскивая кинжал из-под подушки. Она посмотрела на Райдена — прямо, без тени привычной снисходительности.

Шевалье встал, сжав побелевшие кулаки. Меча у него не было — только голые руки, связь и ведьма в трёх шагах от него.

Дверь треснула.