Чужая память

Глава 1

Молвей просыпался первым. Это было правило. Не «они так договорились» - просто за пятнадцать лет так вышло. Молвей был кузнец, и его тело само вставало в пять, ещё до петухов, ещё до того, как печь успевала остыть совсем.

Он садился на край кровати. Смотрел в темноту. Слушал.

Рядом, под одеялом, кто-то дышал. Ровно, тихо, по-женски.

Молвей не оборачивался. Он давно знал, что нельзя оборачиваться, пока не сходишь к коробу.

Молвей вставал. Шёл босиком по холодному полу к печке. На стене, над печкой, висел маленький железный короб - размером с книжку, плоский, с тонкой защёлкой. Молвей сам его выковал, лет пятнадцать назад, в первый год.

Молвей открывал защёлку. Внутри короба лежал серый пепел. На дне.

Очень мало.

Молвей подносил палец к пеплу. Чуть-чуть набирал на самый кончик. Подносил к носу. Втягивал воздух.

Запах был - сухой, горький, тонкий. Чуть-чуть отдавал дождём.

И тогда - оно приходило.

«Ирвисса. Травница. Пятнадцать лет в этом доме. Любит чай с дикой мятой. На правой щеке - маленькое родимое пятно. Зимой простужается. Смеётся почти беззвучно. Моя».

Молвей закрывал короб. Шёл обратно к кровати.

Ирвисса лежала на боку, спиной к нему. Молвей садился рядом, клал ладонь ей на плечо.

Ирвисса.Она не шевелилась.

Ирвисса. Это я. Молвей.Она открывала глаза. Долго смотрела в стену. Не на него.

Молвей не торопил. Знал - это самое страшное время. Когда она ещё не нюхала.

Молвей, - наконец говорила она. Голос был хриплый, чужой. - Мне приснилось… не знаю. Что-то приснилось.Подойди к печке.Она вставала. Шла к коробу. Открывала. Подносила к носу.

И - возвращалась.

К утру третьему дню они оба - помнили друг друга. До вечера. Дальше - снова забудут.

Так они жили пятнадцать лет.

Молвей встретил Ирвиссу в первый год после того, как понял, что он не такой, как все.

Он тогда уже был кузнец, но молодой - двадцать четыре года. Работал у мастера Гевта в большой кузнице у западных ворот Семишёлкового. Мастер Гевт его не помнил с одного дня на другой. Каждое утро Молвей приходил, и мастер Гевт удивлённо смотрел на него и говорил:

Парень. Ты кто?Я Молвей. Я у тебя работаю. Помнишь?Не помню. Но молот возьми. Покажешь, что умеешь.Молвей брал молот. Показывал. Мастер Гевт смотрел два часа. Потом говорил:

Хорошо работаешь, парень. Будешь у меня третьим. Как, говоришь, зовут?Молвей.Молвей. Запомню.Не запоминал.

Это длилось два года. К концу второго года Молвей подумал, что сойдёт с ума.

И тогда в кузницу пришла девушка, лет двадцати, в зелёном платке, с корзиной трав. Спросила, есть ли у мастера старая железная труба - ей нужна форма для отвара.

Мастер Гевт посмотрел на неё точно так же, как смотрел на Молвея каждое утро. Удивлённо. Не узнавая. Хотя по виду девушки было понятно - она бывала тут раньше. Не раз.

И тогда Молвей понял.

Он понял это раньше, чем она.

Молвей подошёл к ней очень тихо и сказал:

Девушка. Тебя как зовут?Ирвисса. А что?Меня Молвей.Хорошо. Что с трубой?Ирвисса. Послушай. Ты тут была вчера?Ирвисса задумалась. Посмотрела на мастера Гевта. Посмотрела на Молвея.

Я не помню, - сказала она наконец.А неделю назад?Тоже не помню.А что ты помнишь?Ирвисса долго молчала. Потом сказала:

Я помню, что у меня в корзине трава для отвара. Я помню, что иду домой к матери. Я не помню, как мать выглядит.Молвей кивнул.

Ирвисса. Пойдём. Я тебе кое-что покажу.Ирвисса пошла за ним. У неё на лице было выражение, которое Молвей с тех пор запомнил навсегда - выражение человека, который наконец встретил другого такого же.

В тот же вечер они нашли друг друга по второму разу - то есть Ирвисса забыла, что виделась с Молвеем днём. Молвей пришёл к ней домой - по адресу, который она сама ему утром написала на клочке бумажки. Постучал.

Открыла мать. Высокая, седая, с тяжёлым взглядом.

Кто?Молвей. Я к Ирвиссе.Какой Ирвиссе?Молвей закрыл глаза. И понял, что мать тоже не помнит свою дочь.

К вашей дочери. Та, что собирает травы.Мать долго смотрела на него. Потом - очень осторожно, как будто проверяя себя - сказала:

Дочь… да. Дочь. Заходи.Ирвисса сидела в задней комнате, на кровати. Перед ней лежал листок бумаги. На листке было написано её собственной рукой: «Меня зовут Ирвисса. Я живу здесь. Моя мать - женщина, которая открывает дверь. Я собираю травы».

Ирвисса посмотрела на Молвея, и Молвей увидел, что она его не помнит.

Он сел напротив. Достал из кармана клочок бумаги.

Меня зовут Молвей. Я тебя сегодня утром встретил в кузнице. Ты сказала, тебя зовут Ирвисса. Мы оба - такие, как ты сейчас думаешь. Помнишь?Ирвисса посмотрела на свой листок. На клочок Молвея. Сравнила почерки.

Помню, - сказала она. Не от памяти - от логики. - Записано.И тогда Молвей сказал ей про траву.

Трава называлась корневой пепел - так её называли только травницы, шёпотом, в дальних лесах. Молвей сам не знал про неё. Узнал от Ирвиссы. Ирвисса узнала от старой травницы из Сухого Брода, к которой ходила раз в год за редким снадобьем. Старая травница ей как-то раз сказала: «Дочка. Ты не такая. Я тебе одну вещь скажу - под пеплом дуба, который сгорел от молнии, иногда растёт травка с серым корнем. Тонкая, как нить. Корень суши. Толки. Нюхай по одной щепотке утром. Будешь помнить день. Двое нюхают - помнят друг друга».

Ирвисса искала эту траву три года, пока не нашла. На опушке, под дубом-кострищем, в десяти километрах от Семишёлкового.

Корня было немного. Хватило бы лет на тридцать, если по щепотке в день. На двоих - пятнадцать.

Молвей выковал железный короб - чтобы пепел не отсыревал. Они поставили его над печкой.

И стали жить.

Первые годы было трудно. Они забывали друг друга каждое утро, и каждое утро им нужно было нюхать. Если кто-то из них забывал нюхать - другой к вечеру оказывался один в доме с чужим человеком.

Они отработали ритуал.

Молвей вставал первым. Шёл к коробу. Нюхал. Возвращался. Будил Ирвиссу. Ирвисса шла к коробу. Нюхала. Возвращалась.

И тогда у них был день.

Они держались за этот день руками, как держатся за поручень в качающейся лодке. Они не говорили друг другу «люблю» - им было некогда. Они говорили друг другу: «помнишь сегодня?», и это значило всё.

К концу третьего года Молвей понял, что он Ирвиссу любит. Не понял умом - умом он это знал давно. А понял каким-то очень тихим, ровным узнаванием: вот эта женщина - моя. И когда она нюхает у короба, и когда у неё на правой щеке поднимается улыбка, и когда она забывает класть соль в суп - это всё моё.

Ирвисса это поняла раньше. Но молчала.

Они прожили вместе пятнадцать лет.

За эти пятнадцать лет у них не было детей. Ирвисса однажды забеременела - на седьмом году. Молвей утром нюхал пепел, и понимал, что она беременна, и плакал от радости. Через месяц Ирвисса потеряла ребёнка. Они оба долго думали - почему. И так и не сказали друг другу, что думают.

(Молвей думал: потому что ребёнок наш бы тоже забывал. И мы бы не успели его удержать. Земля над таким ребёнком стоит легче, чем у обычных.)

(Ирвисса думала: потому что наш ребёнок - был бы наш. А мир таких не пускает в себя.)

Ни один из них этого вслух не сказал.

К пятнадцатому году пепел в коробе кончался.

Молвей это заметил первым. Каждое утро, открывая короб, он видел, что серого слоя на дне всё меньше. Не на сантиметр. На полмиллиметра. Но он видел.

Молвей сначала не сказал. Потом понял, что Ирвисса видит сама.

Они в одно утро встретились глазами у короба. Молвей нюхал. Ирвисса стояла рядом, ждала своей очереди. Они оба посмотрели на дно.

Сколько осталось? - спросила Ирвисса.Дней сорок. Может, тридцать.А найти новое?Молвей пожал плечами. Ирвисса искала четыре года в первый раз. На второй раз у неё не было четырёх лет.

Я схожу к старой травнице, - сказала Ирвисса. - В Сухой Брод.Сходи.Она сходила.

Старая травница к этому времени умерла. Дома её не было. На месте дома были новые жильцы, которые её не помнили.

Ирвисса вернулась через неделю. Села на кухне. Молвей налил ей чай.

Не нашла, - сказала она.Я понимаю.Они молчали долго.

Сколько у нас? - спросила Ирвисса.Дней тридцать. Если по одной щепотке.А если по полщепотки?Тогда мы не вспомним до конца. Будет половина.Половина - это тоже что-то.Половина - это очень мало.Они помолчали ещё.

Ладно, - сказала Ирвисса. - По одной. До конца.Молвей кивнул.

Последний день пришёл во вторник, в начале месяца Снега.

Молвей встал, как всегда. Подошёл к коробу. Открыл. Внутри лежала одна маленькая щепотка - на двоих.

Он стоял очень долго.

Потом взял всю щепотку. Поднёс к носу. Втянул.

Пришла Ирвисса.

Ирвисса. Травница. Пятнадцать лет в этом доме. Любит чай с дикой мятой. На правой щеке - маленькое родимое пятно. Зимой простужается. Смеётся почти беззвучно. Моя.

Молвей закрыл короб.

И пошёл к Ирвиссе.

Она ещё спала. Молвей сел рядом, положил ладонь ей на плечо.

Ирвисса.Она открыла глаза. Посмотрела в стену.

Ирвисса. Это я. Молвей.Молвей.Иди к коробу. Я тебе оставил.Она встала. Дошла до короба. Открыла.

Внутри было пусто.

Ирвисса повернулась к нему. Молвей не отвёл глаз.

Ты всё себе взял? - спросила она тихо.Да.Зачем?Чтобы я тебя помнил один день. Полностью.Ирвисса долго молчала. Потом - очень медленно - подошла, села рядом на кровать.

Хорошо, - сказала она. - Тогда расскажи мне про меня. Пока ты помнишь.Молвей начал.

Он рассказывал ей весь день. Про то, как они встретились в кузнице, и Молвей понял раньше неё. Про мать. Про листок с её почерком. Про корневой пепел из Сухого Брода. Про железный короб. Про пятнадцать лет.

Про ребёнка.

Про то, что она любит чай с дикой мятой.

Про родимое пятно на правой щеке.

Про её смех - почти беззвучный.

Ирвисса слушала весь день. Не плакала. Молвей тоже не плакал. Они сидели рядом, спина к спине, и говорили до сумерек.

К ночи Молвей замолчал.

Молвей, - сказала Ирвисса. - А ты что будешь делать?Я завтра тебя не буду помнить.Я знаю. А ты что?А я… - Молвей подумал. - Я буду жить.Один?Один.Ирвисса очень тихо засмеялась.

Молвей.Да.А я могу остаться?Молвей повернул к ней голову.

Что значит - остаться?Я могу остаться в доме. Утром я тебя не буду помнить. И ты меня. Но мы будем жить в одном доме. Под одной крышей. Знакомиться каждый день.Молвей долго думал.

Ирвисса. Это будет страшно. Каждый день - чужие.Это будет страшно. Но это будет.Молвей кивнул.

Они легли спать, держась за руки.

Утром Молвей проснулся первым. Сел на край кровати. Не пошёл к коробу - вспомнил, что короб пустой. Что в нём ничего нет.

Не вспомнил - почему.

Просто посмотрел на короб и понял: пустой. И не пошёл.

Сзади, под одеялом, кто-то дышал.

Молвей повернул голову.

На подушке лежала женщина. Лет тридцати пяти. Тёмные волосы, на правой щеке маленькое родимое пятно. Спала ровно, по-домашнему. Как у себя.

Молвей долго смотрел.

«Кто это?» - подумал он. И тут же подумал: «Какая разница. Лежит, и пусть лежит. У меня в доме».

Он встал. Пошёл на кухню. Поставил чайник. Чашек достал две.

Когда она пришла на кухню, в халате, со заспанным лицом, Молвей не удивился.

Кивнул:

Доброе утро.Она кивнула.

Доброе утро.Чаю?Чаю.С мятой?Она замерла на секунду. Не от того, что вспомнила. От того, что в этом доме, видимо, было известно про мяту.

С мятой, - сказала она.Молвей налил.

Они сели за стол.

И начали - молча, неловко, как чужие - пить.

В Семишёлковом, в районе кузнецов, до сих пор стоит маленький дом с черепичной крышей. Над его кухонным окном, прибит ржавыми гвоздями, висит небольшой железный короб - плоский, с тонкой защёлкой. Никто из соседей не помнит, чьё это было.

Жители дома меняются. Иногда в нём живут двое. Иногда трое. Иногда один.

Они не помнят друг друга к утру.

Но утром они ставят чайник на двоих.

Это, говорят соседи, какая-то старая семейная привычка. Очень крепкая.

Никто не помнит - чья.