Третье зло

Тремя годами позднее

Из леса слышится треск веток, стрекот, гам. По одному, как из тумана, пелену зарослей по обе руки рассекают железные силуэты. Они пересчитывают сапогами гравий и набрасываются на наш обоз. Над пролеском поднимается страшный лязг. Мы погружаемся в пучину беспорядка.

В отголосках слаженности этих металлических воинов едва угадывается былое благородство. Когда-то накидки этих рыцарей были белыми. Когда-то кольца их кольчуг не походили на чешую недопотрошенной рыбы.

— Не сопротивляться! — орет небритый вояка. Но кому? Беднякам в телегах, путешественникам с пустующей мошной, беженцам и больным. Не страшитесь, ваше благородие, никто из нас не представит угрозы, даже если всей душой возжелает.

При виде тканей и узорчатых нашивок рыцарей немногочисленные паломники среди нас ежатся, вжимаются в стены повозок и обращают к своим кумирам молитвы. Почитателей божества Вейопатиса, паломников молниеносца Кревы, поборников блаженной Лильвани — всех в миг единит одноликий, знакомый страх.

— Выпрягайте лошадей! Конфискуем на нужды Ордена!

А вот и он, одинокий всадник. Среди кленов чуть позади, возвышаясь над подданными и спешно огибая бурные волны переполоха, как на лодке, выплывает конный в белых латах. Пытаясь обуздать нрав буланой кобылы, граф чудом все еще сохраняет жеманность, раздавая приказы. Теряет свою стать вскоре, когда подъезжает ближе и начинает бросаться проклятиями.

Кони и рыцари брыкаются, одни топчутся, другие фыркают, третьи ржут — словом, норова хватает на всех. А затем происходит то, что очень любо мне. Госпожа Случайность вырисовывает на полотнах жизней самые вычурные закраинки.

Стука копыт становится больше, чем среди нас — коней. Со стороны широкой дороги впереди прокатываются волны ударов о землю. Разлетаются птицы. Шум близится. Рыцари в грязном белом так и не решаются что-либо предпринять.

Удары грома — бросьте, скучно. Представьте лучше, как наковальня раскалывается об наковальню посреди соляной пещеры. На ораву обрушивается легкий отряд конных в красном.

Грязь, пыль. Камни со свистом разлетаются по сторонам, весь тракт дребезжит. Воины в первых рядах словно бы подминаются под скакунами, уходят в самое лоно земли. Толпа рассеивается. Вскидываются мечи. В небо взмывает чей-то шлем, его догоняет крик владельца. Хаос подхватывает в охапку и нас, ведет по сторонам, истомляя, укачивая мельтешением тел.

Свищут болты — к нападению присоединяется отряд арбалетчиков. Всадники проносятся мимо обоза. Белые рыцари чудом стаскивают одного из них с лошади, затыкивают и затаптывают. Упавший наездник быстро теряется в беспорядке. Конники разворачиваются далеко за спинами и готовятся налететь снова.

Попавшие в засаду ратники нескоординированно стягиваются назад. Зря. За спинами уже вовсю орудуют пешие воины. Их красные ткани — капли крови на ране весеннего леса. Клещи смыкаются.

Всем быстро становится очевидно, на чьей стороне победа. Кто-то из белых бросает мечи, прыгает в заросли леса, кто-то жмется среди бедняков и паломников, прячется за повозками. Тогда осада нашего каравана прекращается.

Теперь-то они поговорят о перемирии. На эту пьесу мне выпало лучшее место, ведь я восседаю за козлами первой повозки в колонне, и мне видна каждая сторона. Вот, белобрысый юноша в авангарде алых туник разбрасывается какими-то требованиями, голос его дает петуха. Вот, возвышаясь не под стать побежденному, граф среди разгромленного отряда выступает с ответом:

— Песья кровь! Кобылу мою порешили! — орет он гортанным тенором за моей спиной. — Где там Альдерсбергский? Подавайте, вы, перебежчики! Говорить буду с ним.

— Отказано, — фальцет белобрысого не внушает уверенность. — Орден Белой Розы упразднен и реорганизован. Ваша деятельность неправомерна. Вы обязаны...

— Видел твою лысующую башку, Альдерсбергский. Притаился за плечами бравых воинов! Честно биться боишься?

— Отказано. Все присутствующие самочинцы будут отправлены под трибунал, если не примут присягу Пылающей Розы...

— Пусть выйдет и даст мне бой. Все слышали? В соответствии с честью собственной крови я требую исполнить Право Поединка. Если проиграю — баста! Забирай, перенаряжай в красное.

В глубине кровавых ряс, между наездников, начинается движение. Новый голос, вызывающий и непреклонный, пробивается сквозь толпу:

— А если выиграете, граф Фальвик?

Из рядов конницы выезжает гнедая кобыла в яблоках. Тени от крон вырисовывают на латах всадника причудливые силуэты. Зайчики бегают по огранке стали. Во весь панцирь расцветает гербовая чеканка Розы в Огне.

— Яков Первый! Наконец! Станешь Последним. Задушу голыми руками.

— Только и всего? — мужчина бросает усталый взгляд, подъезжая; глубокие синяки под глазами его — клеймо истовых лет, но лицо сохраняет решительность.

— Тебя прищучить — наивысшее из благ.

— Неравновесная ставка, граф Фальвик, не в вашу же пользу, — погодя, рыцарь спешивается. — Я призываю вас к разумению.

— Я призываю тебя заткнуться и достать меч.

Воитель, прозванный Яковом из Альдерсберга, тогда надевает на лысеющую голову шлем. То же проделывает и титулованный дворянин Фальвик — ухмылка скрывается за слоем железа. Они выступают на пустую дорогу.

Оба воинства за ними остаются недвижимы. Часть — поскольку глубоко чтит традиции, часть — лишь потому что желает увидеть своих предводителей в деле. Убедиться в том, за что сражаются сами. И сейчас, прямо перед обозом пропащих и неимущих душ, в окружении побитых и скулящих тел, они это получат.

— Условия обозначены. Помните, — рыцарь из Альдерсберга достает меч, обращается уже не к Фальвику, а к толпе, и белой, и красной, — что священный поединок оберегается Высшими силами. Я хочу, чтобы в этот день все увидели их решение и приняли без тени сомнения…

Граф Фальвик не дал закончить. Яков не дал застать себя врасплох. Сошлись в клинче. Сцепились. Дистанцию уже было не разорвать.

На обывательский взгляд они не фехтовали. Скорее наваливались друг на друга весом всех лат, лупили, трещали, скрежетали. Стремились выбить из равновесия. На замену меча то и дело приходил кулак, потом в руках появились кинжалы. Расшатанные тассеты болтались, створки оплечий складывались и скрипели, новые вмятины гулко выбивались на броне. Ни уколоть, ни опрокинуть не удавалось. Наконец, оба позволили себе отступить на пару шагов, чтобы сделать хоть один вдох свободно…

…Кругом стоит чудное апрельское утро 1270 года. Птица-ласточка садится на ветку клена и терпеливо наблюдает, как двое переводят дух. Некоторое время соперники глядят друг на друга, напряженно множа эхо внутри собственных шлемов. Публика ждет.

Ласточка щебечет.

Как по команде, они снова сходятся, на этот раз — серией уколов в хвате «полумечом». В этом грации больше. Уходя, граф играюче огрызается:

— Что, Яков, не хватает сноровки?

Отражая новый удар, граф бросается колкостями.

— Я не признаю твоего огнепоклонства!

Прерывая серию атак, граф снова заводит разговор:

— Ты, Альдерсбергский, похоже...

За что немедленно получает эфесом по голове, теряет равновесие, получает еще, оступается и опрокидывается, как от тарана, встречая весь вес лат Якова Первого. Альдерсбергский пинком отправляет его меч к можжевельникам, вдавливает колено в грудь графа и приставляет кинжал к прорези в шлеме. Пару мгновений Фальвик пытается брыкаться, но быстро сдается. Еще одно движение — и аристократишка умрет. Однако этого не происходит.

Ласточка вспархивает с ветки.

— В дуэли, граф Фальвик, — воитель с Огненной Розой на латах говорит ровно и четко, налегая на врага мертвым грузом, — не бросают фраз, сомкнув мечи, не разговаривают в принципе. Разговаривают либо до, либо после. Пока дуэль не началась, люди пользуются даром речи и склонностью к дипломатии. Когда она кончилась — обсуждают условия капитуляции. Во время поединка же, граф Фальвик, люди цивилизованно демонстрируют первобытную дикость.

— Чтоб ты сдох! — бубнит павший из-под шлема. — Я не признаю твоего магистерства, не признаю упразднения Капитула! Как смеешь ты, министериал в третьем колене, шевалье малькового рыцарства, надменно поучать родовитого...

— Граф Фальвик.

— Чего?!

— Имею вам кое-что сказать.

— Да???

— Сейчас наступило время обсуждать вашу капитуляцию.

* * *

Солнце переваливает за горизонт и утопает в нем, предоставив людей сумеркам. Знойный воздух густеет, выползки тумана вьются в оврагах, а черный пес воет невдалеке от села. Здесь же, в убогом уголке корчмы, воздух насыщается испарениями дешевого стаута и человеческой немощи. Не люблю корчемную суету…

Где-то в проходе голосит хмельной лириец, на миг занимая все мое внимание иронической фразой. Отвлеченный, я оборачиваюсь к моему собеседнику, извиняюсь и лениво вслушиваясь в его монолог.

— Черт возьми, не все тайны дано знать человеку! Пускай ты и летописец.

— И тем не менее… — я оставляю конец фразы потонуть в шуме корчмы.

— Тогда поведай, скажем, вот что. Как пришел к идее Пылающей Розы великий рыцарь Яков? — этот настойчивый юнец все продолжает меня донимать. Никогда и никому, однако, не отказываю в беседе, ибо всякий рано или поздно расскажет, чего желает.

— Который? — наигранно отвечаю я располагающим голосом.

От тяжелого вздоха пламя одинокой свечи на столе содрогается. Вскоре черная нить дыма обретает форму там, где когда-то был свет, и вытягивается в тонкую струйку до самого потолка.

— В самом деле не знаешь, — брови моего собеседника ползут на лоб, уста изгибаются в усмешке. Самонадеянность, переходящая в жажду. — Это он одолел с утра графа Фальвика, того мятженика! Мы задавили остатки трехлетнего раскола Розы, а ты даже не застал наш триумф…

Я позволяю ему насладиться собственным голосом еще немного, но быстро утомляюсь, когда он начинает цитировать орденские пасквили.

— Ах, с этим Яковом я знаком едва ли не с детства. Так, вправду ли, юноша, ты хочешь найти ответ на свой вопрос? — я уточняю, разглядев в его глазах сомнение. — Даже если он тебе не понравится?

Голос отражается от потемневших стен и теряется в их трещинах. Некоторые посетители оглядываются на нас, перешептываются. Право, не люблю лишних глаз. Знаете, чтоб исчезли все эти зеваки.

— Да, — следует запоздалый ответ, теперь тихий, почти пристыженный, с отголосками страха, что пронзают воцарившуюся тишину.

Скрипучее, ветхое окно распахивается с порывом ветра, не стерпев дух закопченного зала. По стенам, скамьям и людям проходится холодок.

— Что ж, милейший, — я обращаю к нему взгляд глумливых глаз, — тебе придется запастись терпением. Позволь спросить, обучен ли ты искусству чтения?

— Разумеется. Отец преподал мне азы в соответствии с Доброй книгой.

— В таком случае я вручу тебе это, — фолиант в сто семьдесят страниц, переплетенный кожей оттенка кармина, возникает из моей сумки со свитками. В полутьме медные застежки книги и знак-печатка заливаются бурым золотом. — То, что здесь писано, сомнению не подвергай. Подтверждения ты не сыщешь, даже если пожелаешь — хотя желания имеют великую силу. И все же все, что здесь сказано, до последнего слова — правда, произошедшая всего пару лет назад.

Корчма одинока и безлюдна. Тени движутся вокруг нас, даже не стараясь подражать хозяевам. Искаженным очертаниям вторят приятные шепчущие голоса. Он оглядывается и, погодя, принимает рукопись.

— От всей души, — я продолжаю с подчеркнутой доброжелательностью, встаю из-за стола, — желаю приятного чтения: не удивляйся новым лицам, не доверяй старым. Там, где необходимо, я позволил себе оставить комментарии.

С огнем в глазах он перелистывает страницы, не обращая на меня внимания.

— Так это история о ведьмаке?

— Больше, чем можно ожидать. Я не имел честь узнать его лично; впрочем, дважды он помог мне в делах, сам того не ведая. Теперь же, юноша, я вынужден тебя оставить. Прошу простить. Меня ждут, а я, видишь ли, не привык заставлять себя ждать.

Вопрос не успевает слететь с его губ. С моим уходом в таверне зажигают свечи. Время продолжает идти. Фитильки тихо шипят в темноте. Во дворе меркнут безветренные, знойные сумерки, первые в этой весне. Вдалеке от села воет черный пес.

ГЛАВА 1. Сто двадцать четыре новиградских кроны

«Струсил. Как бы не так! Смалодушничал, может. А кто бы не струсил? Быть ведьмаком — это, как вы однажды сказали, тушить пожар, нося воду в пригоршне. Нет, мастер Ивар. Ведьмаком быть — окунаться в самое пекло. Это не брови подпалить, это кожу до волдырей изжечь — и не только.

Простите за то, что вы умерли. А я даже не знаю, как. Простите, учитель. Учили вы хорошо, да я плохо усвоил урок».

(неотправленное письмо Хемлока из Сарды)

В то утро на горизонте показался человек. Он пришел с юга, со стороны берегов Цидариса — земли бедной, пустой и мокрой. Всякий, завидев силуэт, приметил бы два здоровенных несуразных вьюка за спиной, меж которыми изредка поблескивал посеребренный эфес. Нелепо, наискось выглядывая из-под скарба, меч неритмично болтался в воздухе, вторя сбитым шагам путника. Даже кто-то со стен издалека увидал, как странник прочавкал по грязи до узкой тропинки, ведущей к монастырю. Высморкался, сплюнул, снова высморкался и зашагал бодрее к входу, что укромно скрылся в скале. Без сомнения, говорили бы о нем потом много, если б говорливые не почили в тот день. Те же, кому посчастливилось выжить, предпочли замолчать навсегда.

Тем утром ветер собирал на побережье тучи. Небо готовилось плакать. Монастырские обитатели — отнюдь не послушники, но вояки в проржавевших, рыхлых кольчугах и неполных латах — с обыденным равнодушием ждали ненастья, привычного в этих краях. Они уже исчерпали все поводы развлечь себя беседой, когда смутно знакомый бродяга наконец явился во внутренний двор.

Стражник в мятом белом сюрко шепнул своему напарнику:

— Он, что ли?

— Быть не может, — приятель покачал головой. Вместо шлема на ней красовались лишь светлые волосы, стриженные «горшком». — Хотя исподлобья если поглядеть…

— Похож.

— Я издалека видал, не могу знать, — приглядываясь к незваному гостю, «горшок» оперся на камень аркады. Стены монастыря, гладкие и влажные, покрывались зеленцой мха: словно булыжники эти возникли из самой пучины вод.

— Бардак снова подымем — нам епитимью устроят.

— Гм. Упустим — и анафемой не отделаемся… Зови остальных, ну!

По приказу мятый стражник скрылся в монастырских галереях, а «рыцарь-горшок» заскрипел латами к незнакомцу. Руку положил на меч, но доставать не спешил. Украдкой он уже обогнул костер, что без затей развели посреди клуатра; оставалось лишь схватить пришельца.

— О Пламя! — возопил беспокойный священник, стоявший неподалеку. Он бросил какие-то бумаги в огонь и принялся тыкать пальцем. — Держите мучителя, сызнова же на монахов бросится!

Рыцарь отчаянным жестом попытался приструнить церковника, но внимание бродяги уже было приковано к ним. Скрытность помыслов сошла на нет. Тогда «горшок» бряцнул доспехами, решительно зашуршал балахоном и с шипением ножен оголил меч:

— Стоять! Куда это мы, зараза, идем?

Он пару раз свистнул оружием в воздухе, встал в высокую стойку. Неизвестный вытаращил на вояку страховидные, неестественные глаза цвета яичного желтка. С бестолковой растерянностью выдохнул, бегая иголками вертикальных зрачков.

Ведьмак заговорил. И в голосе его было что-то анормальное:

— Заблудилс-ся. Уже ухожу.

— Ни шагу! Не то порублю!

Ведьмак вопросительно развел руками, в ответ услышал приказ: «не придуриваться». Тогда его неестественный голос снова зашелестел:

— Прош-шу прощения? Заурядный путник в беде рас-считывал на радушие, в священном-то месте… — окинул вояку беглым взглядом, приметил гербовые знаки: на плечах расцветали нашивки с изображением розы. Смекнул, продолжил, — Тем паче, мес-сте, оберегаемом орденом Белой Розы. Я задержался бы лишь на денек... Можно без хлеба-соли.

К чему лгать-то так неприкрыто, думалось «рыцарю-горшку». Этот ведьмак — уж точно не заурядный путник — не говорил скверно, не говорил по-ведьмачьи подло, отнюдь, отчего-то звучал он лишь… по-дурацки. Неясный шелест голоса занимал все внимание орденского служителя.

Меч перешел из высокой позиции в среднюю. Острие с дрожью повелело представиться. Взмах клинка приказал сдаться. Много чего требовал этот меч, но ответом стал лишь свист, брошенный ветру.

Среди всех ведьмаков Хемлок из Сарды получил самое посредственное прозвище. Для уроженца Змей — даже чересчур прозаичное. «Гадюка». Не сказать, что Хем не гордился символикой собственного цеха: школы Виппера, что на Севере называется «глумецом». В бешенство Хемлока приводило лишь то, что прозвали его так из-за тривиального дефекта речи: Гадюка шепелявил, как гадюка.

Загремели сапоги.

Из глубины аркад появился отряд. Не рыцарей, конечно — лишь братьев-сержантов, frères de covent, неблагородных служителей ордена. Россыпь Роз в десяток мечей засуетилась, вперед выступил вояка с рыжеватыми волосами. Он поправил на шее горжет с выгравированным цветком, оглядел собравшихся и задумчиво потер подбородок:

— Сержант Якуша, извольте, вы так на всякого бродячего торговца обрушиваетесь?

Сбоку отрапортовал мятый стражник:

— Никак нет, брат-подмаршал Евграф, беглеца задержали-с…

— Ведьмака, — докончил светловолосый «горшок», прозванный Якушей, все грозя незнакомцу лезвием.

Заморосил дождь. Подмаршал оправил мокнущий коричневый плащ, когда-то бывший карминным. Констатировал:

— Не похож.

— Меч заспинный, глаза золотистые, зеницы тонким рубчиком — не ведьмак?

Заученным до автоматизма сокращением мышц Гадюка немедленно расширил щелочки глаз. Тончайшая, некогда вертикальная полоса заполнила теперь чернотой почти целую радужку.

Подмаршал оценивающе взглянул на незнакомца; показалось, поверил в обман.

— Брат Евграф, юлит он, истинно, — не унимался сержант.

— Перед сталью всяк завертится, Якуша. Вы же сцену устроили!

— Виноват? Улепетывал он — не позволил.

— Следуя обозначенной логике, попутно господин обобрал орденскую кобылу? Полноте, сержант!

В рядах стражей послышался сдержанный смех. Чудаковатый образ ведьмака довершало лошадиное седло, что болталось среди вьюков. Перекинув ремень через шею и повязав оставшиеся крепления вокруг торса, Хемлок тащил его прямо на животе. Седло это, однако, весьма удачно прикрывало змеиный медальон, профессиональный знак отличия, и ведьмак улучил момент:

— Верно сказано, милс-сдарь — седла сбываю я, — брякнул с внезапностью даже для себя самого, подхватив идею рыжеволосого, — полгода уж, остатным путем: закупка с роггевеенских скач-чек давних, может, слыхали? — состроил гримасу, для уверенности похлопал пару раз по сиденью на пузе. — Там всякие лошадки были, но не каждому седалищу их хватило… Избыток и с-сдаю, в полцены. А как шатры-то поубирали мосье-сеньоры, в странствия пустился. Сам-то уж никак не бегляк, — сверкнул глазами широко, уставился на Евграфа сверляще. — Напротив, только явилс-с-ся.

— Речи красивые. А глаза ваши… впрямь желты. — здесь Змей беззвучно чертыхнулся, что подмаршал его раскусил, — Но ведьмак два меча носит, известно, плачевно известно, господа. При оном — один.

С высоты бакланьего полета стражи стремительно ползли по дуге, обступая пойманную фигуру в плаще, как скопленье рыбех. За спиной Хемлок ощутил дыхание. Попятился и чуть не уткнулся в усатого воина, сопящего клячей:

— Пущай не ведьмак, иль не тот -дьмак, — шумно вздохнул, кашлянул страж, — все едино: бандит. Вашество, не по-купцовски из-под его барахла железяки торчат! — беспардонно щелкнул латной перчаткой по навершию ведьмачьего меча.

Хемлок зашипел.

Он взаправду был вооружен не по традиции своего ремесла. Размеры посеребренного двуручника на спине засмеял бы всякий. Прочие охотники носили мечи покороче, а такое лезвие невозможно было быстро достать. Гадюке это и не было нужно. В ближайшей досягаемости — на ремне, пересекающем грудь — висела «двойня». Кинжалы-клыки, резные ножны под каждый, навершия украшали потертые гравировки ужей. Клыки жалили добычу колко и эффектно. Верно говорят, многие твари боятся стали — но эта пара направлялась и против людей. Серебро доводилось использовать намного реже.

— Супротив какой добычи потребуются такие ножички? — продолжил сопеть совсем не по-рыцарски страж за спиной. — Топляк, волколак, иль другой, — гнусаво сглотнул, — -клак? Людей невинных токмо рубить!

Хем обернулся и клацнул:

— Разделывать.

— Невинных?!

От скорой поступи ведьмака дол двуручного меча накренился, центр тяжести перекрутил вьюки, и хилый ремешок отстегнул рукоять, вызволив лезвие из-за спины. Меч рухнул на мокрую землю. Гнусавый стражник отскочил. Братья-служители спохватились, запрокинули орудия.

— Добычу, добычу разделывать, милсдари! — вскинул жалостно руку к небу Гадюка. Другой потянулся к земле.

— Коль сотрудничаете, — лязгнул грозящей перчаткой подмаршал, единственный не обнаживший меч, — явите милость: арсенал требуем сдать.

В сознании Хемлока из Сарды, важно отметить, тогда ютились преинтересные мысли. Дабы не быть голословным, предложу обратиться к идеям сим непосредственно:

«А по лбу тебе не дать? Брякнуть бы несуразицу, дескать, разыскиваюсь я в трех королевствах: Назаире, Эббинге и, скажем, Повиссе. А награда за меня, значит, две тысячи новиградских крон. Лучше — три. Брякнуть, да посмотреть на реакцию».

Из толпы крикнули:

— Да ограбил кого, и вещицы тащит! Хапуга он или кто?

«Князь Вензлав из Бругге, собственной персоной! Беса с два я тут за душу свою исповедовать буду. От меня ни слова правдивого не услышите».

Провокаторские, нетерпимые, брюзжащие — надеюсь, явственна суть тех мыслей. После каждой Хемлок нашептывал себе, что разрешать закаялся всякую оказию мирно. Сдержанно, милосердно, покойно — давно зарекся — без крови, со смирением монаха: не как смолоду, в общем.

Ведьмак так и застыл, потягиваясь за мечом к земле.

«Знаете? Нет, знаете что? Не пристало в тряпку помалкивать, издевки выслушивая. Не получите мечей моих. Стерпел достаточно приказов. Мое. Забираю».

Он двинулся. Все двинулись. Тучи двинулись. Кто-то двинул по нему. Облака с моря громыхнули. Чем-то, латным кулаком, кажется.

— Ша! — тряхнул темно-русой шевелюрой ведьмак, — Я не с-сопротивляюсь, сотруднич-щаю, ясно?

Ясно не было — погода неистовствовала, и меццо-сопрано дождя аккомпанировало причитаниям ватаги «горшков». Его между делом скрутили, за башку хватили и потянули. Капли мерно отскакивали от чешуйчатого наплечника, а кудри его ловили эту влагу, впитывали и начинали сильнее виться.

— Вертайте в темницу его!

«Преследуют. За что преследуют? В чем меня обвиняют?»

Чья-то лапища сорвала с ведьмака медальон, другая отняла с пояса месяц тяжкого труда — звонкий мешочек, кровно сбереженный под новые боты. Последние орудия охотника на чудовищ, даже самые потаенные, исчезли в толпе прямо-таки по мановению руки. Перед глазами мельтешил полный гербарий из нашивок белых роз. Орден — сплошь с гнильцой был, видно теперь, отчего! Эреварду Первому, князю Элландерскому прислуживались эти грабители, и князь, видать, с жалованьем жадничал. А может, ведьмака им заказали — но кто посмел? Тем боле, Хемлок в местах северных впрямь нечастым визитером был, насолить никому не успел: даже с температурами не пообвык. Да, хотя и минул только летний Солтыций намедни, мерз как бес бритый, потому как всю юность провел в ведьмачьей крепости Гортур Гваэд, окрестности которой пригрели пески Кората.

Что-то щелкнуло тогда задумкой у него в голове. Хемлок это мгновение узнал — известный ему одному момент, кривящий миг, когда в скважине щелкает ключ нужной лжи:

— Я с депешей, с посланием к вам, с крепости! Руки!!! От Эреварда Первого вести!

Промокший гербарий утих лишь на мгновение, стихийно колыхнулся, обогнул один из больших костров, разведенных в клуатре, и чуть не затоптал пару священников. Пока те поправляли красные воротнички и отряхивали белые фартуки с вышивкой огня, «горшки» увлекли Хемлока из Сарды в помещение, которое монахам было свойственно именовать калефакториумом.

Статуи с молниями, обтекающие вход, свидетельствовали, что монастырь то был креванский, старый, как само Великое море. Верование сие, если верить людям ученым, совмещало культурные обычаи Цидариса, Темерии и мест, которые лежали здесь задолго до образования королевств. Оно подразумевало разнообразные иссиня-белые мантии, хитоны и подрясники с вышивкой ришелье, а также зеленоватые туники разнообразных фасонов. К несчастью, ведьмак не мог знать, что красно-белые священники из клуатра явно носили не их.

* * *

Это было теплое помещение с камином у стены — одно из немногих отапливаемых мест в монастыре, как позже смекнул Хемлок-Гадюка. Очередной страж боднул ведьмака в плечо, закрутив, и тогда Змей заприметил за столом подле огня фигуру. На суровом, бритом лице рыцаря проглядывали морщины, а башка лысела — такая участь ждала многих мужчин, давно разменявших юность. Благородный меч с массивным эфесом он сложил на столешницу и педантично смазывал жиром от сырости. Рядом стоял послушник, придерживал раскрытой амбарную книгу, по команде перелистывал рыцарю страницы, кивал и запоминал неспешные распоряжения.

Знавал Хемлок таких. «Извольте убедиться, что соленьев взвешено ровно на одиннадцать фунтов». Такие приверженные даже в сортир ходят, простите, по расписанию. Discipline de manière noble: издержки соленьев несите в мой рот.

Этим и следовало пользоваться. Вскинул руки к потолку и залепетал:

— Добрый паладин, убивают! Самосуд самосудят, командир!

Не прогадал:

— Молчать всем! Причастным остаться, остальные — вон! Доложить по форме.

С звучным облегчением хлопнул книгой послушник, откланялся. С неблагозвучным лязганьем проредилась гурьба братьев-служителей, но большинство посчитало себя причастными.

«Спасения страждущих интереснее соленьев будут, а, герой? Тьфу ты», — Хемлок в точности знал, как мыслит лысеющий, знал, что в убеждениях этих он сыщет защиту.

— Не положено, non secundum praecepta, — буркнул вскоре паладин, попеременно обращаясь взглядом-маятником то к ведьмаку, то к рапортующему сержанту Якуше.

— Командор, обстоятельства, если позволите, особые. Вчера ведь…

— Манерами вас обделили! — спаситель громко перебил подчиненного, обернулся к жертве, развел руками. — Сядьте. Рыцарь-командор Патрис из Найссе, уполномоченный ордена Белой Розы, сопроводитель паломников Вечного Огня. Нет, у этого стула ножка треснутая, возьмите тот, дальше. Представьтесь?

Ведьмак отметил, с каким упоением произносятся титулы, убедился, чем можно пользоваться.

— Хемлок из Сарды.

— Сардийский? Нильфгаардец, так?

— Упаси Великая Мелитэле! — сказанул случайного божка, лишь бы поперек церкви Вечного Пламени, — Пред имперскими монархами не кланялся, не клялся, подданство мое предано цеху и долгу: чудищ умерщвлять, если позволите. Туточки родился, под Бремервоордом. Дурацкая кличка, для солидности дали, хоть у нильфов ни-ког-да не бывал, — Хем пододвинул к столу карло и уселся в ожидании.

Якуша продолжил донесение, помянул и о седлах, и о роггевеенских скачках. Дотирая блестящий жиром меч на столе, Патрис из Найссе рассмеялся, не очень искренне:

— Куда ж вы смотрите, сержант. Дымом надышались? Священники еще немного бумажек сожгут — совсем худо станет! Ха!

Хемлок цепко уловил потуги в голосе. Интонации, нескладные иносказания выдавали Патриса: сводить все к насмешкам ему было несвойственно, но что-то заставляло пытаться. Хотелось верить, что была тому виной неловкость пред несправедливо осужденным; но крылось в глубине нечто коварное.

Сержант было возразил, мотнув «горшком», но командор обрил его взглядом и подозвал ближе. Он тихо добавил что-то на Старшей речи, так, чтобы никому из людей слышно не было. Однако и ведьмаки, в общем-то — не просто люди.

«Осведомитесь об узнике. Тот мог ждать подельника. Охрану удвойте», — как-то так сказал, если переводить вольно: похвастаться образцовой речью Старших из причастных не мог никто. Почти. Якуша стукнул каблуками и отмаршировал к выходу, еле протиснувшись сквозь толпу. В калефакториуме впрямь тяжело дышалось от всяких орденовцев, служителей, братьев, сержантов и прочих братьев-сержантов. Всех, кто тащил Хемлока. Выгонять горе-причастных Патрис теперь отнюдь не трудился.

— Что за известие вы привезли нам, милейший? — качнулся настороженным маятником к ведьмаку, натужно улыбаясь. — Здравствует ли Эревард Первый?

Командор из Найссе источал дух старой аристократии, приправленной проявлениями героизма. В компании с ним ожидать следовало лишь законные, правомерные суждения, без стука по голове и острия в лицо. В столь надежной среде Змей рад был продолжить любой фарс, если бы желчь не засочилась по ядовитым железам:

«Нет, улыбаться и строить из меня глухого недоучку — увольте».

Хемлок покосился и кивнул:

— Llygad aen llygad.

Четко и достоверно, уста Змея выказали беглое произношение языка, именуемого на всеобщем речью Старших. С выраженным нильфгаардским, стоит отметить, говором. Лысеющий с осечкой нахмурил тонкие брови и поджал губы.

— Без глупостей, Сардийский.

— Без глупостей. Князь велел.

Патрис встал, мерно прошелся по комнате, толпа машинально расступилась перед ним. Затем обернулся и развел руками, тоже натужно:

— Яблоку не упасть! Ха! — маятник влево, — Брат Евграф, хм, — кивок куда-то в дальний край, — позаботьтесь о вещах, — маятник вправо, — остальные — брысь, горжеты полировать.

В коридоре поднялись шум и толкотня. Подмаршал Евграф бряцнул поножами в углу, небрежно пнув какой-то ранец подле своих ног. Братья покидали калефакториум нервно — поминали одну из маскированных орденских команд. «Полировать горжеты», доведу доверительно лишь до сведения читателя, означало стоять и бдеть: поблизости, наготове.

Командующий опустился в кресло и прикрикнул еще раз:

— Розарий, тоже обождите. Займетесь переписью ведьмачьих вещей.

Среди белых балахонов вылез дышащий, как загнанная кляча, стражник и прогундосил что-то. Он шустро уселся подле шуйцы командира, почесал нос, пододвигая бумаги на столе, и принялся документировать. Сам Патрис облокотился, поправляя воротник белого сюрко. Одеяние его немногим отличалось от неблагородных служителей-сержантов, навроде Якуши и Евграфа. Выделялись лишь металлические айлетты с гравировкой розы на месте привычных нашивок.

— У этих двоих, — Гадюка перевел взгляд от подмаршала в углу к стражнику с бумагами, — тоже эдакая вс-стреча с глазу на глаз?

Патрис не удостоил ответом. Тон беседы стремительно изменился.

— С каких пор ведьмаки доставляют письма королей, среди прочего — в столь отдаленные места?

— Не сочтите за наглость, встречный вопрос-с. Что в этом волчьем краю делает орден Белой Розы?

— Не много ли хочет знать скромный посыльный?

— Его лиш-шь утомил долгий путь.

— Что ж, пат, — проворчал командор.

Очевидно, от фальши разум аристократишки шипел, как живой карась на сковородке. Хемлоку нравилось наблюдать, как дергается жилка подле залысины рыцаря каждый раз, когда он пытается изображать безмятежность. Для всякой змеи шипение было естественно.

Гулкий вздох клячи издал брат Розарий, вставая с пергаментом в руках, обошел Гадюку по кругу и остановился у стены, при которой оставили все пожитки ведьмака. Безмятежно загундосил:

— Седло телячьей кожи… зерриканского типа, подпруги отсутствуют, стеганое кончо пропитано кровью с правой стороны…

— Кровь, позвольте, откуда? — нашел новую тему для нападения дворянин из Найссе.

«Придется рассказать про очередную неудачу, — ведьмак насупился. Его не прельщало рассказывать о неудачах. — Кто б такое любил? Но это необходимо. Всяко лучше, чем подтверждать их фантазии об убиениях людишек».

Зато Хемлок умел обставить любую оказию так, чтобы неудачности в ней не звучало.

«Даже не ложь, по сути своей. Лишь неизбежно субъективное восприятие случившегося».

— Лошадка моя скоропостижно покинула мир. Такое случается, если укус жвалами оставляет от животинки лишь половинку, хотя тушка и потрясывается еще некоторое время, испуская дух. Уж простите за профессиональные подробнос-с-сти. Знаете, та жагница, инсектоид — вид и вымирающий, и смертоносный. Поблагодарите, теперь чуть более вымирающий и менее смертоносный.

Командор безрадостно скривился, показалось, даже фыркнул, погрузился в свои мысли. Розарий потянулся к серебряному мечу, прислоненному к стенке. А ведьмаку опостылело искать причины скудости своего имущества.

— Но-но, уполномочены ли вы на такое?

— Отнюдь, — учтиво рявкнул сопроводитель паломников Вечного Огня. — Хотите формальностей? Что ж, вы под подозрением, согласно определенным розыскным атрибутам. В темерских землях я имею право удерживать вас до выяснения circumstantiis. И, насколько мне помнится, родной Цидарис пока у Фольтеста Темерийского никто не отнимал. Вопросы, мастер Хемлок?

Здесь Патрис сознал, что дал лишку. Дабы обстановка стала благоприятнее, он приказал возвернуть королевскому посланцу его законное имущество. Ведьмак охоче принял мечи и ножи, ощутил прилив храбрости, силы, чувства собственного достоинства и лишь под конец припомнил. Больше всего мастер Хемлок, «мастером» никогда не являвшийся, ненавидел официоз.

— Многоуважаемый командор Патрис из Найссе, разрешите проглядеть розыскной лист?

— Не имею возможности удовлетворить вашу просьбу.

Зато мастер-змей ценил любую возможность съехидничать.

— Как же случилось, что в процессе законного, незыблемого на территориях Темерии рыцарс-ского права на задержание, случились избиения, скручивания и… обворовывание?

— Ужели? Ну и ну. И где же? — процедил последовательным маятником равномерных пауз Патрис.

Розарий обошел ведьмака с другой стороны, поскрипывая пером.

— Почтенный распорядитель Белой Розы, — продолжал издеваться Хемлок, — довожу до с-с-сведения список жалоб, пишите, прошу, Розарий: пропала серебряная цепочка с гравировкой; получены побои, — ткнул себя пальцем в лоб, — гематома над правым глазом, средней тяжести; вывих запястья, левого, перилунарная травма! Где подписать?

Змей приподнялся, глянул в листок и с удивлением обнаружил, что у клячи в доспехе до жути изящный почерк. Отпрянул:

— Уверен, вы, командор, человек благородных кровей, не допус-с-стите такого вопиющего самоуправства среди подопеч-щных.

Венка на лысине Патриса из Найссе подрагивала и пульсировала. Горжет на груди подмаршала Евграфа повторял недовольный вздох и поблескивал. А еще что-то сверкало позади, в ногах подмаршала, но в темноте трудно было различить объект.

«Гм-м», — Розарий продолжил конспектировать побои. Только сейчас приметил около синяка извилистый, перезашитый полукруглый шрам на лице охотника: он обрамлял глазное яблоко и кончался на середине брови.

Когда речь заходила о ранах на лицах ведьмаков, проще было пересчитать тех, у кого их не было. Так уж повелось: в ведьмачьем цехе заведено носить броню, но не шлемы. Однако такой шрам, как у Гадюки, ясно как день, оставляют не клыки — а клинки. Соскользнувшее лезвие, к примеру. Рубец остается совсем неглубокий, только льет из него — ух, что кровь застилает все веко. Словно ты ослеп на один глаз. Розарий представил, сдюжил ли бы он в драке, где ничего не видит — и ужаснулся. Чтобы отвлечься, перенял от Хемлока вьюки и седло для осмотра — на этот раз без боя.

— Прошу принять глубочайшие извинения. Виновные будут наказаны.

— Покорнейше принимаю. Посмотрел бы.

— Извольте выдать депешу?

— Разумеется! Сразу после обналичивания скромной пошлины личному гонцу князя…

Эффект был достигнут.

— Хемлок Сардийский, прекратите гаерничать! — наплечные щитки с гравировкой розы заблестели, когда Патрис вскочил с кресла, — К вашему сведению, правителем Элландера орден давно оставлен! Да-да, брови подопустите. Эревард Первый решил, он изъяснился, «сосредоточиться на внутренней экономике», что с языка вельмож переводится как…

— Порхайте куролиском, казна опустела, — докончил Евграф из угла, пнув еще раз бедный ранец у своих ног, глубже во тьму. Повалившись набок, что-то сверкнуло из приоткрытой сумы.

«Ку-ро-лис-ком», — забормотал писец.

Венка на лысине не унималась.

— Итак. Ведьмак. Письмо?

Командор был на взводе. Хемлок довольствовался этим, готовясь поставить жирную точку. Искривил шрам и широко показал оба ряда зубов в чем-то, похожем на улыбку.

— Его нет. Что? Нужно было как-то усмирить пыл ваших подопечных. Убили бы меня на месте! К слову, до компенсации увечий…

«Спектакль окончен, — так рассуждал змей. — Следы рукоприкладства отмечены. Ни вестей о розыске, ни должного повода держать меня в узах. При вас любезного “мастера” тоже задержаться не влечет, отпускайте-де восвояси, а не то жалобы будут вознесены — спасибо за подсказку, Патрис — прямиком в Новиград, патрону вашему в Вечном огне».

Сейчас венка должна была бы лопнуть. Бледные цветы на командорских айлеттах полыхнули отражениями огня из камина. Патрис напряженно вложил в открытые ладони меч и приподнял его над столом, Розарий застыл, брат Евграф положил руку на оголовье оружия. Хемлоку хватило ума заткнуться.

Отполированное лезвие в руках командора сверкнуло яркими отблесками.

— Почти из первых уст, — он заговорил мрачно и одеревенело, — я слышал об истории ведьмака в Блавикене. Не менее детально знаком и с делом резни в Йелло. Что волки, что коты показывают себя крайне... нетерпеливо. Однако, без всяких сомнений, — поддерживая меч на весу, рыцарь провел пальцем вдоль клинка, сделав паузу, — по натуре своей змеи — хладнокровны.

Патрис в глаза не видал медальон Хемлока. Не мог — ведь когда бы! — узнать гильдии ведьмака. Он ткнул острием догадки в небо. Отправил с уколом из слов послание: «Белая Роза не столь глупа, сколь ты посмел надеяться». Довольствуясь выражением аспида, он продолжил:

— Расчет не даст обмануться: десяток бандитов не чета наторелому рыцарству, — театрально перевернул оружие, взвесил, блеснул острием на виду. — Для меня очевидно, что у вас, мастер Хемлок, за душой подготовлен убедительный альтернативный курс. Без глупостей, Сардийский. В меру расчетливый, холодный, без хождения под парусом в шторм. Надеюсь, это очевидно и для вас?

Гадюка молчаливо кивнул, откинувшись на спинку стула. Беспокойно забегал взглядом по комнате. Ничто не отрезвляет лучше, чем пат в выигрышной партии. И в этот самый момент кое-что резануло его глаз. Далеко в углу комнаты, за спиной брата Евграфа, недвижимый металлический предмет поглощала темнота.

Раздался острый скрип, сопровождающий открытую дверь. Брат Евграф невольно встрепенулся. Без стука в комнату возвернулся Якуша.

— Разрешите? — настороженно проговорил он.

Мрак, груженый нескладными силуэтами барахла, за подмаршалом Евграфом показался вдруг зябким, даже пугающим.

— Извольте, сержант. Все ли ладно? Без непредвиденных происшествий? — свинцово улыбнулся Патрис. — Думайте, мастер, мы никуда не спешим. Розарий, продолжите опись.

Якуша ответствовал утвердительно. Розарий бубнил, записывая. Командор не сводил глаз с ведьмака.

Среди прочего, костяк хлама за спиной брата Евграфа составляли переломанная мебель и негодная утварь. Где-то около треснутых стульев косился тот самый поблескивающий сверток, некогда встретивший башмак подмаршала. Сверток, приковавший теперь все внимание Хемлока.

— Что и требовалось доказать, вольно, брат.

Командор принял от сержанта цепочку Хемлока с фигуркой змеи на конце, стал перебирать ее между пальцами, казалось, не замечая ведьмака.

Среди хлама из кромешной темноты выглядывала пара изящных мечей. Наперекор обычаю, Хемлок думал не о том, как порубить всех на куски к Мелитэле-матери. Ведь очи стали уже распознавать очертания наверший. Ему нужно было убедиться.

— Мастер? — звякнул кулоном.

— И сие — суть не грабеж-ж? — прошипел, выигрывая себе время, осклабился. — Охотно поверю, окажите милос-сть: возверните неотъемлемый цеховой атрибут.

Гадюка извернулся, поставив Патриса в ступор. Змей воспользовался заминкой, механически расслабил мышцы зрачков, и тьма стала явью.

— Атрибут цеха, как же, — отозвался командор, делаясь все более нетерпеливым. — Ответьте, Змей из Сарды, что родился под Бремервоордом, действительно вы оказались здесь по чистой случайности?

— Я предлагаю назвать это волей Предназначения, дос-сточтимый сопроводитель паломников Вечного огня.

Хемлок нашел тонкие формы на окончаниях мечей. Оголовья вились металлическим плетением восьмеркой, образующим силуэт ядовитой рептилии.

— Быть может, ведет оно брата к собрату в трудный час-с-с…

Хвост, тельце и угловатая физиономия. Без сомнения, вились они фигурой, идентичной и для двуручного меча Хемлока. Фигурой, что всегда висела и у Змея на груди — символом-медальоном Школы.

«Из-за этого меня схватили».

И Хемлок перешел в нападение.

— Давно у вас под стражей ведьмак?

Шарканье дюжины сабатонов за дверью. Караульные готовы к любому исходу. Думают, что их не слышат.

— Вот вам и основание для «изъятия», Змей Сардийский. Теперь мы говорим начистоту, и на этой земле, поверьте, мои ноги стоят куда крепче. Что, дальше? Поступите по образу и подобию, приметесь бить монахов? Мне лично стоит принять превентивные меры… да руки заняты, — Патрис мерзко повертел медальоном. — Очевидно, остается лишь приказать вас связать.

Последние слова практически увязли в воздухе. Мгновения вдруг сделались восковыми, растянулись на целую вечность. Это вовсе не приказ — вот, в чем дело. Слова брошены командором с безучастной тоской. Он ждет.

— Очевидно, да, — слышит Хемлок свой голос, — если бы я имел отношение к совершенным кощунствам.

— А вы, значит, не имеете?

Маятник туда-сюда, туда-сюда.

— Очевидно, данный муж грубейш-ш-шим путем нарушает порядки, — слова соскакивают с языка быстрее, чем ведьмак успевает обдумать, — находится в немилос-с-сти, и видеть его ваши глаза, глаза честных людей, не желают?

— Очевидно, — подтверждает командор из Найссе, — пребывание его здесь непозволительно. Прямо скажем, содеянное давеча даже делает ведьмака святотатцем, что карается непростительно строго по законам Вечного пламени.

— Очевидно, можно обернуть все иначе, — азарт берет верх над опасением. — Как заинтересованное — но исключительно посредническое! — лицо, я имею право осуществить поручительство.

— Имеете, как же. Если я вам позволю.

Патрис затихает в самодовольных, показательных раздумьях.

Ведьмак еще раз бросает взгляд на сверток.

Рукояти, переплетенные шагреневой кожей, столь знакомой, родной. След рыцарского пинка на мешке, пытавшегося скрыть улики. Вот она, готовая западня. Не мечи змеиного ведьмака, а силки на самого охотника.

«Поймали аспида, в самом деле? Иль удавили и ловят нового казенными пустышками?»

— Мы готовы пойти на уступки, — заявляет Патрис педантично и передает медальон ведьмаку через стол. — Скажем, скромная сумма в триста новиградских крон — в качестве залога — и вы сможете немедленно забрать его подальше с глаз честных людей.

Хемлок знает, как следует поступить.

— Простите? Я посредник, а не волшебник.

Хватает медальон и резво поднимается со стула, тряхнув вьюками. Должно быть, в тот миг змеиные железяки звякнули слишком громко.

Брат Евграф дернулся до меча.

В комнату ворвалась стража.

Патрис осадил всех жестом.

— Без глупостей, Сардийский. Попомните парус и шторм.

— Скромная сумма, — Гадюка требовательно обернулся, указывая на толпу, — изъята вашей ратью с моего пояса. Не только лишь медальон. Кто возместит? Мошна исхудала! А вы просите меня — платить?

— Ведьмак благочестиво сделал церковное пожертвование, зафиксируйте, Розарий, — передразнил Якуша. — Иль вы Огонь не уважаете?

Лысеющий продолжил давить:

— Двести крон.

— Многоуважаемый командор Патрис из Найссе, — тряхнул спутанными волосами, — вы счета выставляете по курсам до Северной войны или как? Я готов платить, однако похож ли я на того, кто располагает подобными суммами? Выдает ли мой скромный набор лошадиной экипировки, которые вынужден был труженик-ведьмак тащить через все побережье, за неимением, прямо скажем, остальной части кобылы?

— Сто пятьдесят.

— Я его даже не знаю.

— Сначала — ручаетесь, теперь — оставляете паршивца на произвол судьбы?

Ведьмак резко обернулся, разводя руки. В повороте черенок меча опасно накренился, свистнули веревки, и двуручник снова выскочил. Рухнул на пол — на этот раз намеренно. Хем принялся медлительно возвращать его к спине, сверяя каждый ремешок. Молча.

— Думалось, люди вроде вас должны защищать братьев по оружию. Сто тридцать пять.

— Сто двадцать четыре.

— Пат.

Змей шустро вернулся протянул руку, схватил латную перчатку, и утвердил:

— Уплата по исполнении.

— Прошу прощения?

— Для начала — я должен говорить с заключенным.

ГЛАВА 2. Правило Предвестия

«В те дни тьма сгущалась над садом наших трудов, а истин свет был, казалось, утерян. Темное время льется похоронным звоном, то — попрание догматами, таков закон.

По малому времени после Первой Северной Войны Белая Роза очутилась на грани распада. Зазвонными колоколами “конца” стались указы Великого Магистра. Многие рыцари поминают несусветную убыль людей, от которой Рудольф Валарис, гроссмейстер наш прежний, постановил принимать в Орден люд всяких сословий. Поколь то была необходимая мера, никто не осудил магистра, хотя доселе лишь потомственные дворяне могли посвятить жизнь Розе.

Но переборными колоколами зазвенели последние монеты орденской казны. День ото дня наши священные постулаты покрывались новыми трещинами, и лепестки розы продолжали опадать. Последним, благовсетным колоколом похоронного звона ударило происшествие, имевшее место в 1267 году на берегах Цидариса…»

(Вогель Э. «Цветок и пламя», 1270 г.)

«Экстернальная миссия клириков Вечного Огня, призванная вернуть Орден на путь праведный, проводила в 1265 г. серию инспекционных мероприятий в орденских конвентах. Независимые аудиторы констатировали, что братья-рыцари пренебрегают постами, развлекаются охотой и другими светскими увеселениями вместо строгого соблюдения духовных обетов. При командории в графстве Мойон был обнаружен подпольный публичный дом. Великий Магистр Рудольф Валарис отказался признавать прегрешения существенными. После этого комиссия заручилась поддержкой Капитула Ордена и в содействии обязалась пресечь случаи безнравственности. На том и началось длительное и плодотворное сотрудничество Вечного Пламени с некогда Белой, а поныне — Пылающей Розой»

(Из докладов инквизитора Гелвида)

— Видели когда-нибудь змею без клыков?

Хемлок из Сарды демонстративно похлопал по двум коротким ножнам на поясе. Язвительные мысли восстали против единственного, небольшого, суть пустякового, даже крошечного требования рыцаря.

Но нет, отвоеванное оружие пришлось вновь отдать в лапы стражи. Опыт в клуатре показал, что служителей больно волнует сталь, дребезжащая на незнакомцах.

— Возьмите в пример, — рыцарь-командор попытался то ли утешить, то ли съязвить, — ваш знакомый ведьмак не упрямился.

«Незнакомый. И за сим вы его заточили».

В монастырях не бывало келий для заключенных. В подвале раньше хранились бочки с вином – теперь стоял лишь спертый воздух. За отдельной решеткой могли бы содержаться лучшие сорта из Цидариса, но вместо них валялся недобродивший, кислый и прогорклый мерзавец в капюшоне.

Гадюка не верил в совпадения. Не был уверен насчет судьбы. И уж тем более сомневался в способности этих болванов схватить под стражу кого-то из Змей. Когда командор пустил его в клетку, Хемлок знал, с чего начать проверку. Единый контрольный вопрос, знакомый каждому труженику его цеха.

— Мое почтение. Призываю претворить Правило Предвестия.

Мысленно Хемлок из Сарды пристыдил себя за чрезмерную официальность. Оправдывало лишь, что последние полвека он и не воображал, как произносить такое.

— Неужто земляк? — послышалось в ответ.

Пленник, отдающий уксусом, поднял заинтригованный взгляд. Хемлок его не знал. Черты были обыкновенные: морщинистое чело, привычно хитрые вертикальные зенки с ядовитой радужкой, такие же привычные мешки под глазами и тривиальный шрам на лице, типичный для ведьмаков. Представленная рана рассекала нос под тупым углом кверху. Издалека подслеповатые рыцари могли и спутать их, хотя сам Хемлок покрасивее на свет вышел — так он заключил.

— Не время и не место, — заполнил повисшую паузу узник.

«Отвертелся. Допустим. Еще не значит, что ты — Змей».

Руки прогорклого господина были перевязаны на совесть — видно, чтобы тот не мог сотворить знак — даже торчали как-то неестественно. Связанный с интересом принялся разглядывать ведьмака:

— Это кожаные пластины с прошивкой? Панцирь взаправду в Гортур Гваэд клепали? Иль с мертвеца снял?

— Сам ты, погляжу, не морочился: тряпки навешал, и все тут, — Хемлок давно взял за правило отвечать встречными колкостями на любые замечания. — Как нынче просто сойти за убийцу чудовищ!

— Тебе крупно повезло, дружище. Когда нашу партию выкинули на большак, доспехи уже кончились, нам раздали простые рубахи с клепкой.

Господин поднял замотанные руки, чтобы продемонстрировать собственное одеяние. При дотошном внимании небрежный шов смахивал на змеиную технику, но не раз был перекроен вручную: часть ткани покрывали заплатки из кожи, копнами тут и там ворсились широкие нити.

— Значит, — заключил Гадюка, — ты спутался оттого, что зелен для Змея. Учителя наши носили тот панцирь, что обшит кожаными пластинами. А у меня, вот, — постучал, — дубленые накладки с заклепками. И строчка ромбом.

— Ха! Ну прямо чешуя. Змеиный крой тяжелых доспехов, вижу теперь. Значит, из крепости тебя сразу снарядили на дальний север. Году этак… в двадцатом?

— Польщен внимательностью и запалом. Хемлок. Можешь звать меня Хем.

Гадюка наконец оставил подозрительность, его лицо сделалось спокойным. Заключенный ведьмак едко просмеялся. Он представился Зерритом.

— Приятно встретить брата по оружию, — Хем пододвинул из угла скамью, приблизился и сел. — Поди, мы с тобой не пересекались в крепости... когда ее еще не разрушили.

— Говорят, только Узурпатор сел на трон, тотчас отправил к нашим стенам сотни две солдат, — Зеррит тоже стал благодушнее, поняв, что его больше не проверяют. — Как гром с неба. Правда ли это?

— Не сразу. Не могу знать, как дело обстояло, — Хемлок соврал, — но минуть должно было недели три, если в даты вгрызатьс-ся.

— Помню, стоял месяц Ламмас. Услыхал, схватил братца своего, Эгана, да помчал что есть мочи. Знал, что не успею, но помчал, — голос Зеррита надорвался, но ведьмак быстро пришел в себя. — Не осталось там ничего, клянусь. Не разобрать даже, что из той пыли было стенами школы. Камень стал крошкой, дерево — пеплом, и все смешалось с песком Кората, мать его.

Гадюку одолела жгучая боль в левом запястье. Шрамы поверх шрамов — кто их разберет. Какая из неровно сросшихся ран снова взныла? Возможно, то отзывалась ссадина, полученная в утренней дуэли с жагницей. Возможно, не пропусти Хемлок удар, лошадь осталась бы жива. Он не подал виду, размял руку и стыдливо покачал головой с толикой надежды:

— Выжил ли кто? Может, старших они взяли в плен. Мастера Ивара, к примеру?

— С ним судьба распорядилась… ой как саркастично.

Стук по прутьям прервал разговор.

— Благородные, вы не на базаре потрещать собрались, — возмутился промедлению Патрис, — на разговор с пленником даю еще две минуты.

Стало ясно, что командор с тщанием вылавливает каждое слово, брошенное из змеиных уст. Умолкли. Затем, извивая хвостом, Гадюка-змей зашипел тише, кусаясь более пространными выражениями.

— Угораздило же повздорить с иеромонахом.

— Было за что.

— Это «что-то» действительно стоило заточения?

— Мы говорим о книге.

— Ах, неописуемая тяга к знаниям.

— Монастыри хранят тексты, что видали Континент в столь древнем облике, что мы и ведать не смеем. Князьки могут запрещать книги, инквизиция может их жечь.

— И только библиотеки монастырей не знают цензуры…

— Если ты не снял свой змеиный панцирь с трупа, знаешь, почему это важно.

Металлические айлетты командора заскрипели о решетку из-за неуклюже прильнувшего тела. Проще говоря, Патрис откровенно подслушивал.

— Правило Предвестия. Да, — Хемлок злобно прищурился в сторону рыцаря. — С выдачей трактата по читательской отпускной возникли… трудности?

— Отдели зерна от плевел, Хем, — Зеррит задумался, причмокивая и поглядывая на командора. Он дотошно, мерно взвешивал каждое последующее слово, так что даже тембр его стал другой. — Ты явился к молниеносцу, а там горел огонь. Пока грелось пепелище, ты не чуял запаха гари…

— Довольно судачить, — рыцарь Белой Розы резво отворил дверь, так что Хемлок не успел даже поразиться внезапной красноречивости. — Милсдарь ведьмак, на выход… не ты, гнусь, сидеть, тебе сказано!

— Прими покой сердца, — еще кричал вдогонку Зеррит, — услышишь все, чего здесь быть не должно. Чья обитель без добродетели, Хем?

Гадюка оказался снаружи монастырского погреба. Стражники ожидаюче построились, стало их — действительно и согласно приказу — вдвое больше. Рыцарь из Найссе отослал всю шеренгу на пост и встал напротив аспида в ожидании.

«Как гласит одно из правил хорошей лжи: собственные условия навяжи, — крутил в голове, себе на уме, словно мантру, ведьмак. — Главное — действовать быстро».

— Уважаемый командор, разрешите мне говорить с иеромонахом.

Звонкая фраза не была похожа на сто двадцать четыре новиградских кроны. Немой вопрос застыл на лице Патриса, но Хем поспешил развеять его. Ведь лучше всего Хем умел лгать.

— Я должен услышать потерпевш-шую сторону. К чему мне верить этому арестанту? Видите ли, дабы поручиться — вам ли, рыцарю, не знать — следует обрести уверенность. Что добродетельный поступок не обернется, во-первых, бесчестием, во-вторых, незаслуженным помилованием, и в-третьих, злом.

* * *

— Стыдно так. Как бандюги эдакие… Отчебучили мы с утреца несправедливо…

— «Отчебучили»? Где фраз таких нахватались, Якуша! — Евграф фыркнул и передал фолиант. — Всей толпой стенали там по-бандитски. И грамоте, и манерам вам еще учиться и учиться…

— За желторота меня не держи! — Якуша дернул книжку и нагромоздил в стопку, — Я клятву уж пять зим назад принял.

Когда Орден присягнул «Пламени», а штаб его перевезли в Новиград, реданцы разных кровей поспешили пополнить ряды братьев-служителей. То было справедливо: в родовитые истоки Белой Розы примешалась не благородная, но свежая, кипящая кровь многообещающих юнцов. Некоторые, однако, омрачали розариум невежеством, но Якуша, разумеется, не был в их числе.

— Не зазнавайтесь там, брат-сержант, может, и до хорунжего дослужитесь, — новая порция томов прошлась по рукам.

По привычке, не по уставу, братья все еще ласково называли светловолосого, бритого горшком сержанта Якушей. И то было справедливо: в брате было не боле двух десятков лет от роду, но лицо выглядело и того моложе — щетинка только начала проступать. Якуша хотел бы ее оставить, да только старшие наказывали ходить стрижено-бритыми всем служителям низших сословий.

Он насупился.

— И до подмаршала дослужусь! Нынешний-то даже ведьмака не признал. Давай-ка, р-раз…

Массивные столпы рукописей грохнули около выхода, а братья, не торопясь, поплелись обратно к скрипторию.

— Он же был смехотворен, ну! — запротивился подмаршал Евграф, — Ведьмакам грозными пристало быть…

— Много ты понимаешь. Откуда вот про них слыхал?

Остановились у дверей, отдышались, сделали вид, что книги отняли чуть больше времени.

— Во-первых, брат-сержант Яков, я требую обращаться к вашему подмаршалу в соответствии с орденскими нравами…

— Ну, откуда?

— Ну, из баллад, — замялся Евграф, — и песенок всяких…

— Пф! Песни завсегда про грозных сочиняют. Что ж, подмаршал, — сержант отворил дверь, — да защитит нас Пламя.

Не каждый из реданцев, вступивших в Орден, взаправду верил в Вечный Огонь. Оно было несправедливо: если посвящать житие высшим догмам, то делать должно это самоотверженно. Никаких полумер, никаких поддавков. Брат Якуша верил и был готов к жертвам.

— Ло-одыри! Олухи! Лоботрясы! — заревел голос из скриптория, — Да простит Огонь мое сквернословие… Шалопуты, где ж вы шляетесь!

Якуша с жертвенной покорностью принял к сведению все претензии иеромонаха и приступил к выполнению приказа, нагружая вдвое большую стопку томов Родерика де Новембра. В голове юнец все еще поминал утреннюю встречу со Змеем во дворе: предназначение, не иначе, встретить намедни двух охотников за тварями разом, в одном месте!

— Евграф, это наш шанс, — прошептал он крайне серьезно.

— А?

— Действовать будем сегодня.

Подмаршал смекнул не сразу, ужаснулся:

— За хвост эндриагу дерни! — шикнул грозяще, — Нас сожгут, вот, аккурат вместе с книжками этими. Сожгут!

— Я поговорю с ним.

Удерживая снизу все труды де Новембера, Якуша с трудом сохранил баланс и вышел из скриптория, игнорируя Евграфа.

«Столько знаний, столько силы, да все уходят под вурдолаковый курдюк. Ведьмаки — это потенциал. Что бы сталось, будь в них хоть толика ответственности и нравственности?»

Докончить мысли сержант не успел. Знаете, чрезмерная настороженность имеет свои точки надлома. Когда в коридоре сержант с грохотом врезался в охотника за чудовищами, свалив каждый бумажный кирпич себе под ноги, ни один из сопровождающих Змея стражей не дернулся. Даже не шелохнулся. Их взоры были обращены к ведьмаку с такой пристальностью, что, не приняв новое положение дел, отряд лишь застыл, как вкопанный.

Ничего дурного, впрочем, не случилось. С утра ведьмак показался брату-сержанту скользким типом, но сейчас принялся извиняться и помогать с трактатами. Отряд получил от командора приказ ждать и со всем рвением приступил к исполнению.

— «История мира», потуги де Новембера, — прочитал Змей, укладывая одну из книг Якуше на руки, — откусил больше, чем смог прожевать, и вышло откровенно предвзято. Множество фактических ошибок. Честнее было бы назвать эту поделку «Истерия мира».

— Господин Сардийский, соблаговолите-ка не препятствовать препровождению богопротивного письма.

— Родерик де Новембер — персонаж, конечно, гадкий, — Змей взгромоздил крайний томик на протянутые руки сержанта. — Куда его так?

— Да на предание огню, — подал голос Якуша, — как и всякое здешнее чтиво…

Последние слова как следует встряхнули все внутренности Хемлока. Монастыри, не знавшие цензуры, Правило Предвестия, неописуемая тяга к знаниям — все полетело мерину под хвост. Возможно, прямо сейчас Змей собственноручно возложил нужный фолиант на сожжение.

Заколол иглами глаз по корешкам: нет, лишь дешевые копии копий, инкунабулы с ветхих оттисков и послушнические потуги к переписи. Однако нужная книга уже могла быть в руках беспокойного богослова из клуатра, уже могла лететь в костер или тлеть. Могла и мирно мерзнуть в скриптории, дожидаясь часа огня. Оставалось лишь уповать на Предназначение и продолжительность ливня. Хляби небесные, в отличие от огня, не обещали быть вечными. Итак, покуда не распогодится, Хемлок обязан был заполучить богопротивное чтиво.

Командор раздраженно прокашлялся, таращась по сторонам. Якуша посмотрел на Гадюку в недоумении. Как хотелось сержанту потолковать с ведьмаком тет-а-тет, обсудить все рассудительно, законно, особо справедливо. Но когда его глаза пересеклись со змеиными зрачками Хемлока, случилось то, чего сержант не мог объяснить. Произошло ли это на самом деле? Казалось, командор ничего не заметил, вел себя как обычно. Отряд так же не подал признаков жизни. С пекущим жаром, на неуловимое мгновение, молниеносно, ослепительно глянцево, радужки Хемлока сверкнули.

Ведьмак наложил Знак.

* * *

Теплый пустынный ветер предгорий Тир Тохаира вздымал сотни тысяч песчинок, лишь стены крепости спасали внутренний дворик от пыли. Уличные тренировки всегда устраивали ранним утром, пока тени башен Гортур Гваэд закрывали учеников от палящего солнца.

— Руку не напрягай. Мизинец больше оттопырь, а безымянный — лишь слегка. Движение должно быть плавное, вот так, верно.

— Никогда у меня не выйдет, мастер Ивар!

— Ты прошел Испытание Травами, юноша. Значит, невесть какой Знак тебе точно по зубам. И захудалому магу-самоучке такая туфта под силу!

— Кольгрим сказал, это самый мощный магический символ.

— Кольгрим от меня сегодня получит. Зря твои товарищи талдычат, мол, Аксий заставляет любого исполнить все, что заблагорассудится, — мастер Ивар необъяснимым образом умел вмиг сменить тон и теперь показался невероятно мудрым. — Сущность сего Знака в том, чтобы расположить и подтолкнуть. Возможно оно тогда лишь, когда сознание и так готово это сделать.

В арке ворот появился господин в черно-золотых одеяниях, сопровождаемый двумя ведьмаками. Ивар Злобоглаз, мастер клинка и гроссмейстер змеиного цеха, указал им подождать.

— Пробуй, Хемлок. Чтобы к моему возвращению ты околдовал буйного кота, и он прекратил уже шипеть.

Брюхо господина в черном несколько выпирало, растягивая ткань с большим изображением солнца. Посланник Нильфгаарда низко поклонился в знак приветствия.

— Император Фергус вар Эмрейс выказывает высшее удовлетворение и уповает на продолжительное и плодотворное сотрудничество. В качестве доброго жеста он изволил, чтобы я доставил вам первую партию диковинных книг досрочно. Сочтем это за аванс.

В глубине арки стояла груженая повозка с тройкой солдат и мужчиной в балахоне. Тот неаккуратно присел на стопки трактатов, запрокинув ногу на ногу. Не скрывал, что из-под мантии его торчит кольчуга. Не иначе как при этой миссии числился боевой маг.

Мастер нехотя приказал одному из ведьмаков, стоявших с посланником, разобрать обоз.

— Чем больше ты говоришь, Идрисс, как тебя там... тем больше я начинаю жалеть, что согласился, — злоба в голосе мастера-наставника Ивара холодила кровь, — авансы не бывают без работы, не так ли?

— Идрисс ван Шивард. Поразительная догадливость, милсдарь Злобоглаз... Однако же, согласитесь, просиживать за стопками трактатов обернулось бы ужасающей расточительностью в отношении талантов ваших подопечных.

— Не учи меня научать птенцов. Верно ли, пусть практикуются в убиении честных людей? — процедил мастер Злобоглаз. Затем прищурился другим глазом, из-за которого и получил свое прозвище, но нильфгаардец сарказма не оценил.

— Людей подлых и противных империи. Следите за языком, контракт, подписанный вами, настаивает на термине «профилактическая нейтрализация». Считайте, вы почти служите Короне.

— Безусловно, неофициально.

— Безусловно.

Со стороны тренировочной площадки послышались крики. Ведьмак в ранге мастера откланялся настолько вежливо, насколько позволяло его отвращение, и поспешил к образовавшейся толпе. Юные ведьмаки не переставали смеяться, но послушно расступились при виде мастера. На земле перед Злобоглазом валялся темноволосый мальчик Кольгрим и отчаянно стучал себе по голове. Его глаза стеклянно блистали белым отсветом — и мастер-наставник тотчас вычислил виновника.

— Мелкий прохвост! — он схватил юношу из первого ряда за ухо. — Я погляжу, ты прекрасно распоряжаешься Знаками. Хемлок, за что мне стоит тебя наказать? За отлынивание от упражнений, обман старшего или за истязание своих братьев Аксием?

— Но мастер Ивар! Вы сами сказали, сущность Аксия лишь в том, чтобы подтолкнуть!

* * *

Книги пахли книгами — такова уж их природа. Но каждый, кто вкусил этот запах, знал: фолиант в руках заключал большее, чем кожаный переплет, объявший пучину клякс и закорючек на сотнях плоских листков. Он помнил шершавый шелест, чествующий скрип страниц, с которым те переворачивались и разрезали тишину. Темнота окутывала все пространство за пределами власти свечи. Когда проводил пальцем вдоль листа бумаги, он словно бы издавал легкое шипение, пощипывая кожу, как сухой мох на камнях. Перелистнувши, приходилось продавить странички рукой пару раз, ближе к корешку: плотная бумага поддавалась с трудом, листы вздымались на дыбы, норовя запахнуться. К тонкой бумаге, напротив, относиться следовало с придыханием, держаться по-настоящему нежным — листы, казалось, могли надорваться даже от неосторожного вздоха.

Хемлока захватили воспоминания из космической библиотеки Гортур Гваэд. В поисках зерен, в отсеивании плевел, в погоне за гоном и единственно верным ответом Ивар Злобоглаз обменял долгие годы на это колоссальное собрание знаний, вздымающееся к самому потолку мансарды одной из башен замка. Каждое утро витражи библиотеки погружали ее в зеленые тона и удерживали теплую, салатовую дымку до самого заката. У заполненных полок валялись разнообразные пергаменты, которым пока не нашлось приюта. Часто после тренировок учитель мастерил во дворе новую утварь для замка: стеллажи, антресоли, шкафы. Но места в библиотеке Гортур Гваэд никогда не хватало.

По обычаю Хемлок не был столь подвержен патетике, но теперь жадно поминал все старые веселья и горечи. Кто стал зачинателем этих чувств? Нежданная встреча с соплеменником иль старые раны? Шрамы поверх шрамов, которые потревожил теперь заклятый Аксий; а может, простой запах чертога книг, в коих ведьмак не бывал с самой юности. Действительно, всякая патетичность бывает и прозаична. Книги, веявшие книгами…

* * *

Воистину, что может быть комичнее, чем приобщать рубаку к литературе. Просторный этаж башни Гортур Гваэд, оборудованный под лекторий, наполнялся шуршанием, шиканьем и шипением, стоило времени перевалить за полдень. Лекторий мало чем отличался от серпентария, когда тридцать юношеских лбов загоняли на вечернее чтение.

— Кольгрим, лови!

В лицо черноволосого мальчугана с пробивающимися усами прилетел сверток. Он поймал бы его, если бы не пытался вникать во второй том «Истории мира». Кольгрим гулко захлопнул этот кирпич, весивший добрых три фунта, угрожающе поднял его со стола и уже был готов размашисто зарубить знания на носу обидчика.

— Ай-яй, ты даже не посмотрел, что там! — заскулил парнишка с темно-русыми кудрями.

Кольгрим застыл ненадолго, недоверчиво смерил юного ведьмака взглядом. В конце концов заключил, что не стоит приобщать бедового Хемлока к истории таким способом.

Упавший комок представлял собой мешочек из бумаги, обернутой бечевкой. Мальчик с интересом принялся рассматривать его: узоры из надписей и ингредиентов никак не складывались в единый текст. Уж очень старательно Хем смял манускрипт, скрыв значение записки и завязав узелком. Роковой ошибкой стало попытаться его развязать.

Щеки ужалил жар дымящихся угольков. Они зашипели, бросились горстью врассыпную и даже подожгли усы Кольгрима, укоротив их на миллиметр-другой.

— Ты…

Обгоревший сверток спланировал на пол. Из различимых строчек осталось только заглавие: «рецепт бомбы Танцующая звезда». В данном случае — бомбочки, собранной в кустарных условиях из угольков, которыми в серпентарии практиковали правописание. При сборе вместо огнива Хемлок воспользовался еще одним Знаком. Юные Змеи тогда не успели вдоволь отпрактиковать магию огня: о явленной комбинации ему подсказал пронырливый боевой маг по имени Браатенс. Тот, что приезжал с новыми партиями книг от нильфгаардцев и ехидно восседал прямо на рукописях. Второй том «Истории мира» при Кольгриме, кстати, тоже был примят задницей Браатенса. По правде, питая некоторые надежды, маг даже пытался преподать Хемлоку более изощренные заклинания, навроде приворотов и иллюзий, но, впрочем, быстро разочаровался в пределе возможностей ведьмаков.

— Попалс-с-ся!

А Хемлок все смеялся, посвистывал и строил гримасы.

— Вредный, тупой…

— А ты с-с-с горячей головой!

Кольгрим стряхнул пепел со своих усов. Он не на шутку взъелся:

— Не осилил всех наших мутаций, сидел бы тихо над книгами! Может, вышло бы из тебя что толковое… — он все еще тер лицо от сажи: стараясь незаметно убирать слезинки с глаз, лишь размазывал грязь по всему лицу. — Но нет, сплошная дурость в твоей башке… дефектный ты, полуведьмак… недочеловек, вот кто ты!

* * *

«И все-таки, Кольгрим, усищи твои были дурацкие. А как нас потом мастер Злобоглаз заставил полную ночь таскать ведра с водой из долины… Горько и смешно».

Из грез Гадюку вырвали без предупреждения.

— Ло-бо-тря-сы! Олухи! — откуда-то из-под мантии культа Пламени завопил крупный седой боров. Затем принялся просить Вечный Огонь о прощениях его сквернословий.

С ревизионным пергаментом, пером в руках, а руками — в боках — таковой они застали жертву вчерашнего нападения. Командор не успел изречь ни слова: посыпалась новая брань, приправленная покаяниями. В сущности, борову был совершенно безразличен адресат. Рыцарь перевел непреклонный взгляд на ведьмака, наказав обоим стоически переждать причитания.

Помещение при библиотеке именовалось скрипторием. Кажется, здесь и переплетали рукописи, украшавшие полки и стеллажи монастыря. Небрежно сваленные стопки книг взял в окружение отряд братьев-служителей с командором во главе и Хемлоком Сардийским в статусе свиты.

Гам служителей с внутреннего двора не доходил до скриптория. Зал наполняло бы благостное затишье, не будь здесь истерики монаха.

— Ваше Преподобие, прошу, поберегите сердце. Мы не отнимем много времени.

Мебель вокруг отдавала сыроватым старьем, косилась, словно ее никогда не чинили. Со стен в нескольких расселинах отпала кисловато-вонючая побелка. Видно, привыкших служителей совершенно не беспокоили эти царапины. Ведьмак тоскливо вздохнул по библиотечным пролетам и запаху книг. Право, что могло быть комичнее, чем рубака, приученный к литературе.

Культист тем временем наконец обратил на змея внимание, так что конца речам его не предвиделось.

— Отошел лишь только я от предыдущего наважде-е-ения, — ударение в его словах падало на каждую гласную, — как вы достаете нового оборванца из ниоткуда?!

— Он из Сарды, — вставил было подмаршал Евграф, поднимая стопку книг, но встретился со взглядом-маятником и догадался, что ему следует исчезнуть.

— Хоть аккурат из самого пламени диавола! Да простит Огонь мое сквернословие, — культист шустро прохрюкал молитву и продолжил визжать.

В проходе подмаршал разминулся с выбритым сержантом Якушей. Холодный взгляд голубых глаз пробрал Евграфа до мурашек, а легкие веснушки на щеках показались шрамами и морщинами.

Когда сержант прошел мимо в направлении Патриса, слабый ветерок шевельнул медальон змеи. Дух магии, скорее даже «душок», сильно разбавленная эссенция чар — неуловимая для человека, едва уловимая для ведьмака — исходила от Якуши. Магия Знака.

«Пошлет тебя Змей, и откажешься от дурных идей, — подумал Евграф. — Что б еще раз ты у меня что-то просил…»

Подмаршал обернулся, обхватил книги одной рукой, а другой дал едва заметный сигнал стражникам из эскорта Патриса. Они ответили кивком, все как один. За сим Евграф покинул зал.

— Разрешите обратиться, командор.

— Разрешаю, Якуша.

— Вас вызывает Великий Магистр, гроссмейстер Рудольф Валарис.

— Не стерпит ожидания?

— Так точно.

Подобно часовой стрелке, командор сделал оборот к иеромонаху. Извинился, что-де откланяться вынужден, что долг зовет. Седой боров начал стенать почти песнопением:

— Оставляете с этим… недочеловеком?!

Хемлок, сохранявший поистине великое молчание монаха, отреагировал молниеносно и надрывисто. Единожды шагнул. Глаза вытаращил. Зловеще зыркнул в самую душу иеромонаха: так, что пение сбилось. Но продолжил молчать. Маятник обратился и к ведьмаку.

— Господин Сардийский, вам же я выскажу совет, и дважды повторять не стану. Вы находитесь в месте священном, приходитесь визитером и доселе вас чтят. Но, знаете, в Цидарисе говорят: званый — гость, незваный — вихт. Держите себя обходительнее, чем ваш брат по оружию, — Патрис сморщил, кажется, все мышцы своего лица, даже те, что вскрывала залысина, в угрожающем выражении. — Призываю блюсти уважение к представителю церкви, в частности, к его времени и духовному благополучию. Брат Яков вместе с отрядом подмаршала сопроводит вас ко мне после окончания беседы, и особенно, — процедил, — особенно в мое отсутствие брат Яков проследит за сохранением порядка.

Кивок Змея. Всхлип священника. Скрип айлеттов командора. Гул захлопнутой двери. Пустое моргание бледных глаз Якуши. Стража огляделась, кинула взор на сержанта и выждала несколько мгновений. А затем без единого слова покинула помещение через пристройку с библиотекой, спотыкаясь о свитки. Ибо подчинена была подмаршалу Евграфу.

Священнослужитель принял положение, близкое к защитной стойке. Будь скрипторий непомерной игральной доской, сейчас Гадюка бы с победоносным азартом выкинул на костях два «полняка». Ситуация твердо перешла под его контроль, обратилась даже лучше, чем Змей мог вообразить.

Ведьмак развязно отшагал по комнате, стянул перо да бумагу с кафедры и грохнулся в кресло:

— Что ж, раньше начнем — раньше кончим. Меня, признаться, самого не прельщает перс-с-спектива копаться здесь с описью. Имя?

Иеромонах тупо выпучил глаза.

— Давайте-давайте, запишем несчастный случай, «повлекший легкое телесное повреждение», — продиктовал, царапая пергамент сухим пером, отсутствие чернильницы его мало заботило, — и разойдемся.

— Про-о-остите?

— Ведьмак явилс-с-ся и omnino accidente врезался, хм, вот в шкаф. Книжки, ну, знаете, попадали, им это свойственно, одна стукнула вас. Так?

Змей встал и скользнул к старику. Толстяк многозначительно тряхнул вторым подбородком:

— Ничего не так, что за околесица эдакая?! Да простит Пламя сквернословие… Вы кем будете?

— Ха? Даже вам меня не представили, — Хемлок развел руками, посмеялся намеренно нервно и выдержал легкую паузу. — Рыцари, ну дают!

Брат-сержант стоял в стороне столбом, продолжая поблескивать сверхъестественной белизной глаз. Это сияние можно было бы принять за исключительный интерес к происходящему, не будь то побочным действием Знака. Скрутив пергамент за пазуху, ведьмак поднял с пола сборник «Гномских проказ» коллективного народного творчества.

— Варрит Сардийский по прозвищу Всевидящий, прихожусь при випперовой школе рас-с-спорядителем цеховых внутренних расследований, — поднялся на носки и закинул «Проказы» на верхушку шкафа. — К вашим услугам.

Теперь культист совсем оплошал. Он готовился к словопрению, к новой драке, даже к принятию удара, но не к таким речам.

— Эхем, зовут-то вас-с-с как, уважаемый? — хапнул огромную стопку томов, что-то о поэзии.

— Ватра…

— Ватра, какое пламенное у вас-с-с имя, — просмаковал словечко, а грузный старик начал невольно пятиться, чувствуя близящееся шипение. — Так, Ватра, подержите книги. С-с-становитесь. Тащ-щ-щите. Да, значит, вы ш-шествовали, а сбоку — положим, вот с такой высоты — и грохнулся наш фолиантик, уж на практике проверять не будем, я все запишу…

— Вздо-о-ор! — книги полетели на пол. — Не можно, вы меня извините, — протянул каждую «и». — Нападение было, покушение!

Возмущенно, потерянно, слезливо монах поведал, как прогорклый посетитель в капюшоне послушно сдал вчера два меча у клуатра и явился в библиотеку монастыря, словно был здесь гостем желанным и ожидаемым. После долго сверлил змеиными зрачками почтенных монахов Пламени, не внемлющих ожиданиям разбойника; затем резко переменился и попытался похитить рукопись, улизнув в окно. Только стояла уж темень, чего вор не рассчитал: приземлился аккурат на один из потухших костерков да сломал пару перстов. Там его и достали, и повязали, и с тех пор все так, как есть.

— Глядите, синячище какой. О Пламя! Вырвал у меня книгу, выхватил да как и огрел ею.

Хемлок чуть не улыбнулся. Его работа значительно облегчилась.

— Вопиющ-ще! Прямо «Проказами»?

— Скажете еще… каким-то крамольным манускриптом.

«Варрит» Сардийский изобразил глубочайшее участие и сочувствие:

— Поверьте, Ватра, мне очень жаль, что вам довелось составить впечатление о нашей профессии по уникуму, ныне заточенному, — изготовил такую сочувственную мину, какую мог. — Достойный поборник ведьмачьих традиций, встретивши обоз беженцев, первым делом оставляет единственную лошадь в помощь страждущим, даже если приходится ему водрузить затем седло на собственную шею. Непростительное оскорбление достоинства я, Ватра, игнорировать не способен. Этот муж порочит само понятие «ведьмак», ведь как известно, должны мы защищать люд простой, тем более — духовенство, как предписывает наш кодекс.

Иеромонаху, как, впрочем, и самому Хемлоку пару минут назад, это было неизвестно, но боров послушно закивал.

— Трактат, — сказал после глубинной паузы Змей, — мне необходимо изъять.

— Не можно. Рукопись предписано уничтожить.

— Я понимаю, Ватра, понимаю. Но сей предмет — есть прямое вещественное доказательство, — Хемлок увлекся и начал бурно жестикулировать. — Кодекс обязывает представить нарушителя перед нашим центральным судом. Помогите мне, Ватра, наказать этого дефектного недоведьмака!

Священнослужитель затих, приняв внемлющее выражение лица, задумался. Соображал, где мог оставить рукопись. Затем бросил Якуше указание принести ее, но орденский служитель не тронулся с места и продолжил ковырять пустоту.

Ватра ругнулся, покаялся, зашевелил боками, наконец, скрылся в лесу деревьев-полок и листьев бумаги. Промедление наступившего одиночества Хемлок заполнил с пользой: дернул с одной из кафедр внушительный, звонкий кошель. Возможно, в нем набралось бы сто двадцать четыре новиградских кроны.

— Вона и она, милсдарь распорядитель, — по возвращении Ватры ведьмак уже непринужденно принял позу. — А что, наказания какие по обычаю ваш суд выносит?

— Уж поверьте, с него взыщу по всей строгости. Покаран преступник будет, даже… расформирован! Отберем у него медальон, пустим мутации вспять и превратим обратно в человека.

Несколько правил хорошей лжи: условия навяжи, выдай себя не тем, у речей скрой назначения, соберись и с собеседником согласись во всем, что не имеет никакого значения. Но действовать требуется уверенно, резво.

Подкрепляя свои речи, ведьмак поспешил выдернуть книгу, совмещая учтивость с таким рывком, который делают, разве тронувши раскаленный металл.

— Добро… — причмокивая покивал иеромонах, — изгнание — это хорошо-о…

Распорядитель внутренних расследований цеха подошел к Якову, пользуясь спутанностью мыслей старика.

— Что ж, милейший рыцарь, отведите меня... хотя бы куда-нибудь.

Яков послушно двинул.

— Благодарю вас, Ватра! Эта литература прольет дражайшие, бесценные, неопровержимые знания на... — Хемлок не сочинил окончания, но и звучало сказанное уже солидно, так что он поспешил захлопнуть дверь.

ГЛАВА 3. Зло

«Многие пристрастно предают забвению благо эликсира, именуемого Виргой. Пускай и уступает своему прямому подобию, Иволге, декокт сей не требует редких компонентов, а процесс варки — simplex et manifesta. Ниже привожу рецепт.

Взять в равной мере субстанции квебрит, купорос и аер, дабы potio явило силу супротив ядовитых испарений, огненных лиходейств и утрат крови. В малом сосуде чистого стекла смешать элементы, добавляя их последовательно. Над пламенем свечи негасимой варить смесь, покуда не достигнет цвета tenebris noctis, темного, подобно зрачкам дворового пса. Тогда следует начать процеживать субстанцию, дабы очистить от примесей, с помощью марли или трубок. В момент, когда первый кроваво-красный отблеск явится на поверхности aqua, снять с огня следует, да перелить в фиал отдельный, обеспечив резкий differentia temperaturis. В противном случае мощь эффекта будет утрачена».

(из дневников Косимо Маласпины, ок. XI в. после Сопряжения)

«Во-первых, отмечу, что единственный допустимый вариант написания — differentia temperaturae. На крайний случай tempearaturarum. Сравнение темно-ирисового (с синим подтоном) цвета со зрачками некоего пса научное сообщество (в лице меня) находит недопустимым. Среди прочего, добавлять субстанции позволительно и сразу, выдерживая сосуд на огне и не обременяя рецепты графоманскими влечениями. Что до проблемной temperaturae: перепад возможно обеспечить даже без второго фиала — перорально. Per os. То бишь, совсем проще говоря, хватить с огня да и залить эликсир Вирга в себя».

(из заметок Альзура к дневникам Косимо Маласпины, ок. XI в. после Сопряжения)

Плата за знания бывала невыносима, и не было Змея, что не познал того. Каждая вторая страница в библиотеке мастера Ивара была окроплена кровью во имя правления императора Фергуса вар Эмрейса.

Чеки выписывал эмиссар Идрисс ван Шивард, толстея едва ли не с каждым визитом и с каждой партией фолиантов. Повозки, доставлявшие те рукописи, становились все шире и выше. И лишь боевой маг по имени Браатенс неизменно продолжал всю дорогу просиживать на книгах задницу, без церемоний подминая корешки дорогостоящих экземпляров.

Представьте, и на запертые в аббатствах тайны, и на подцензурные рукописи, и на донесения секретных служб, и на всевозможные алхимические рецепты, и даже на утраченные писания найдется управа, когда приказ отдает Великое Солнце.

Цена знаний — ежегодно переправлять за горизонт нескольких предателей Золотого Солнца. Обрывать ручеек их жизни. Но ни беспристрастное перо, ни бесхитростные чернила не способны обратить некоторые события в слова.

Отрывки, которые будут поданы ниже, не были ранее переложены в текст. И рассказаны не были — никому. Остались, возможно, допросные протоколы, остались солдатские отчеты, но все они не проникают в самую суть. В тех глазах, что видели это, теперь лишь песок, грязь или давящая тьма нескольких пудов земли. Хотя и позволил я себе видеть многое, новые грехи на душу брать не стану. Пускай лучше виновник тех событий говорит сам за себя.

* * *

Кажется, за годы служения Империи, мы погасили больше судеб, чем закололи чудовищ. Мастер говорил, Змеи — что лодочники на переправе от жизни до смерти. Не задаем вопросов утопленникам. Под толщу вод не пробивается свет, знаете ли?

Комнату окрашивает растущая луна. Ветерок развевает занавески большого балкона. Воистину, архитекторы создали окна, чтобы убийцам не нужны были двери.

Скрип, в комнату входит беспокойный аристократ. Не зажигая свечи, он грохается на стул, хватает чернильницу с пером и принимается составлять записку.

Быстро или мучительно, Хемлок? Быстро. Здесь нет ничего личного.

Я выплываю из-за открытой створки книжного шкафа, задерживаю воздух, чтобы не дышать в затылок, и с бережным выдохом вычерчиваю кровавый омут на просторах его шеи.

«Выдыхай при ударе. Лезвием проводи здесь. Рука не дрогнет, острие войдет глубже. А бедняга и не пикнет, просто хлюпнет — бурдюком в пол. Ловите тельце, дабы грохота не было. Учитесь, птенцы, пока я жив!»

Он обмякает. Придерживаю. Багровые волны обильно красят письмо на столе. В последний момент мои глаза невольно встречаются со знакомой фамилией. Теперь уже начинают выцеплять отдельные фразы.

Главе внутренней разведки... предотвратить убийство... список заговорщиков... генерал нильфгаардской армии... маг Браатенс... и Идрисс ван Шивард.

Мысли скрежещут бесценными знаниями. Служим Короне. Безусловно, неофициально. Вот на это сгодились наши скрипучие казенные повозки? Чем рассуждать о природе зла — предложите что супротив материи.

Бумага окончательно размокает и становится нечитаема. Над столом чуть правее распахнутого окна висит сельский пейзаж, масло. Сцена на винодельне, давка черного королевского винограда. Почти слышу, как красная жижа хлюпает под ногами. Безудержное веселье на малеваных лицах. Полотно сочится разухабистыми тонами, но взор приковывает разве что тучный счетовод впереди. Тучный — мягко сказано. Черта с два, даже ван Шиварду дал бы фору... Шивард! Пульс гонит жар по жилам и наполняет перепонки звоном. Шум в ушах не дает почуять шаги у двери.

Свет от канделябров из коридора бьет по глазам. Силуэт стражника взрывается криком в полную глотку, и тогда я прихожу в себя.

В окно или в расход? В окно. Без лишних жертв. Бросаюсь к луне, пока проворный стражник пытается обхватить меня, не успевши достать меч. Что-то врезается мне в горло и царапает звеньями, но боль быстро проходит, когда гравий впивается в колени.

Недостаточно проворный. Он кричит с балкона, что-то серебристое болтается в его руке. Невдали я слышу лай сторожевых собак, и что есть мочи пускаюсь в пучину леса.

Бегу долго. Змеи резвее ищеек. Недалеко стоят мегалиты, средоточия силы. Нужно все обдумать. Вернуть холодный рассудок. Медитировать. Вот и они. Я забираю у дольменов свои пожитки и двуручный меч. Лишь отчего-то медальон не дрожит. Необычайно свободно. Руку встречает пустота.

Застряв в проворных ладонях, прощально оцарапав горло звеньями-клыками, с меня сорвался медальон.

* * *

На пятый день после Солнцестояния, в лето 1267 года выдалось особенно студеное утро. Мерзлота прибрежного Цидариса проникала не только в отдающее ладаном помещение, но и под самую кожу, пробивая на дрожь.

Октогональная пристройка из резного камня сходилась серповидными арками в невысокий купол, прямо под которым томилась гордая фигура.

Длань торжествующе вознесла к облакам бурный зигзаг молнии. Муж, подчинивший небесные силы, был обращен в камень. Держался грозно и стройно, хотя было в нем… не больше аршина. Короче, был то народный божок Крева. Некрупного истукана окружили зажженные свечи, что было типично для алтарей. Постамент обложили подношениями — фруктами и виноградом местного сбору, что тоже было типично. Нетипично только, что все яства сгнили.

Сержант Яков повел носом, готовясь чихнуть. Хемлок-Гадюка, напротив, с виду и вовсе не чувствовал вони, хотя спертый воздух не улучшал ситуацию.

— Ты явилс-ся к молниеносцу… а там горел огонь.

Ведьмак еще раз обошел небольшую часовенку, найденную в закоулке монастыря. Впереди — новые свечи, позади — прелые фрукты, ну прямо природный круговорот.

Гадюка уже собирался вернуться к узнику в подвал. Собирался заставить заключенного, как и полученный от иеромонаха трактат, внезапно исчезнуть из монастыря. Собирался забыть о случившемся. Но чутье ведьмака уловило нечто противнее вони.

Он замер. Надолго и намертво, один к одному — статуя Кревы. Затем притронулся к медальону.

Отметить стоит, что свои медальоны ведьмаки ни в жизнь не давали осмотреть посторонним. На мертвых охотниках же, по странности, и кулоны утрачивали всякую ауру. Однако для читателя я постарался найти допустимое изложение произошедшего, лишь в меру обрамленное фантазией и мечтательным настроением.

Сплетенная серебряная змейка задрожала. Ответная вибрация донеслась с другого конца монастыря. Колебание слилось в единую нить. Резонанс перешел к ведьмаку. Странное было зрелище, словно бы стены перестали создавать всякую преграду для Хемлока. Словно сшивая мир невидимой нитью, его взгляд острой иглой пронзил пространство насквозь.

Не смею обременять вас и далее разборами путей периспритов. Мне известно, что медальон в силах был открывать места преступлений, покаяний, дела благ и дела крови.

Особенно крови.

* * *

Гадюка двигался отрывисто. Останавливался, нет, замирал то и дело, не допуская ни единого движения мускулов. Ломаная мебель, неухоженные алтари, царапины на стенах — все дрожало в резонансе, горело огнем, хотя явился Хем к молниеносцу.

Отзвук шел с другого конца обители.

Бедового Якушу, одурманенного Аксием, ведьмак предусмотрительно отослал переждать на месте. Даже будь сержант в трезвом уме, вездесущий скрежет лат не позволил бы слиться с одной из коридорных теней.

Оставалось поспеть самому.

Змей обошел стороной дормиторий, из которого слышались нервные шепотки. Удачно обогнул винтовую лестницу, заметив знакомый лысый затылок. Командор, надо полагать, свято верил, что Яков не спускает глаз с ведьмака.

Хемлок задержал дыхание, почувствовав гул голосов.

Когда отворилась дверь ризницы, Хемлок скрылся в глубокой нише за медной статуей. Монументальный Крева укрощал ветви молний, пока подле ног его тлели угли жаровни. Два рыцаря Розы шествовали мимо, обсуждая бездоказательные успехи под юбками чародеек. Тащили монастырское имущество, посуду, на вид весьма драгоценную.

Резонанс медальона начал ослабевать. Орденцы сменили тему. Проходите, не задерживайтесь.

— …ты не в пример кровожаден. Разве ж победишь гидру отрубанием голов? Один пришел; на его место другой явился. Нет, пущай уходит лучше…

Около ниши из рук рыцаря выскользнула урна. Многоцветная вазопись познакомилась с полом и потерялась во всей красоте осколков.

— Холера!!!

— Угли Огня Вечного! Тебе за такое…

— Не говори ничего. Даже не смей.

— Эрик, я обязан доложить командору…

Названный Эриком рыцарь подошел к приятелю, вскинул ладонь и легким движением смахнул посуду с его рук. Осколков на полу поприбавилось.

— Тоже уронил? Теперь не расскажешь. Плевать, не наше же это.

— Теперь-то наше…

— Ни слова.

А медальон продолжал дергаться, продолжал — все слабее. Удерживать воздух в груди становилось тяжелее. Брат-рыцарь запихал остатки керамики под ближайшую скамью, тряхнул головой призывая двигаться.

— А что до Змея-то, Эрик?

Нестихающие крики со стороны клуатра не дали разобрать ответ рыцаря.

Когда голоса удалились, Гадюка снова вдохнул.

* * *

На подступах к винтовой лестнице командор остановился, чтобы расправить сюрко. Мысли о встрече с Великим Магистром выступали на его лысине каплями пота. Нагрудная пластина стала вдруг натирать шею, а сапог грубо сдавил пятку, задержав рыцаря еще на пару мгновений. Тогда во тьме дальнего пролета показалась птичья физиономия.

— Брат-командор Патрис? — ястреб учтиво кивнул из темноты, заставив рыцаря вздрогнуть. — Чудесная встреча. Смею надеяться, ваша сестра, юная Виолетта де Найссе, вернулась в родительское имение без эксцессов?

Никому, ни единой живой душе Патрис не рассказывал, что его сестра сбежала из поместья под прошлой луной. Пару мгновений недобро вглядывался в темноту, перебирал в памяти знакомые голоса.

Ну конечно.

— Благодарю на добром слове, — вздохнул лысеющий рыцарь, — ваше высокопревосходительство, брат-приор…

Из темноты вышел мужчина с острыми медными бровями и свежими следами клинковой бритвы на бороде. Плотный плащ из объяри на одно плечо скрывал тяжелый доспех, зато красочно подчеркивал кружевной цветок в гербе. Серебряная роза.

Командор сделал низкий поклон:

— Однако, как и подобает, мысли мои сейчас заняты делами орденскими.

— Vanitas vanitatum, мой друг. Вместе с тем замечу, что беспокоят вас дела за пределами ординарных.

Командор не помнил ни единого случая, когда бы приор не демонстрировал проницательность. Возможно, если бы ткань сюрко не смялась, сапоги не показались малы, а шею не удушил затянутый ремешок, Патрис разминулся бы с «медным ястребом».

— Не вижу нужды беспокоить ваше высокопревосходительство...

— Патрис. Я настаиваю.

Рыцарь замялся. Руки сложил за спиной, выпрямился и начал с важным видом, но немедленно оказался перебит:

— Прошу, Патрис, это неформальная беседа, — человек с серебряной розой положил латную перчатку на плечо командора.

Рыцарь продолжил, невольно покосившись. Слова застревали в горле. Действия звена брата-подмаршала Евграфа, рассказывал командор, он нашел резкими и чрезмерными.

Приор слушал.

С каждым прожеванным словом Патрис чувствовал себя все глупее. Плечо начало ныть.

Приор молчал.

Границы дозволенного, указал командор, подмаршалом Евграфом были нарушены. Рыцарь попытался шагнуть назад.

Не смог.

Рука прямо-таки по-птичьи вцепилась когтями в плечо. Командор процедил, что принадлежность ведьмака установили к Змеям. Поименованный Хемлок Сардийский не оказал сопротивления, но имел к страже претензии, которые следовало разрешить по справедливости.

— Я посчитал делом чести…

Последнее слово заставило птичье лицо колко встрепенуться. Человек в плаще рванул руку с плеча собеседника. Жестом указал замолчать. С минуту стояла тишина. Приор придирчиво провел большим пальцем вдоль бороды:

— Защита слабых и обделенных, как же. Мне известно, при дворе вы были дружны с графом де Руйтером? — Патрис потерянно кивнул, он давно не поминал далекое прошлое. — Значит, наверняка наслышаны, как граф в сердцах возразил августейшему Весемиру Третьему: «Моя жизнь посвящена королю, а душа — Предназначению, но честь принадлежит только мне». Вся реданская знать и поныне равняется на сие изречение. Что ж.

— Уверяю вас, приор… как и подобает, по воле Розы я оставил все титулы в жизни мирской. Нет в моем сердце доблестей иных, кроме орденских… — замялся, — Клятва крови — тому свидетельство.

Барельефы под потолком монастыря сочувственно глядели на командора десятками ликов с апокрифических сюжетов.

— Верно, орденский рыцарь — не куртуазный дворянин и не феодал. Упаси Огонь, еще дальше мы от героев легенды о Тристианне и Изидоре. Поэтому я не смею лишний раз напоминать, что Роза здесь занята чрезвычайно щепетильным деянием, не терпящим посторонних свидетелей. Однако же вы, Патрис, безапелляционный ригорист и человек чести. Завидные черты могучего духа. В знак уважения к династии де Найссе Капитул даже позволил вам сохранить родовое имя, — Ястреб дернул шеей в сторону, словно усмотрел на барельефе лакомую синичку, затем так же молниеносно вернулся к жертве покрупнее. — Но сильный характер не позволил бы фамильным реминисценциям сеять ростки малодушных решений.

— Я забылся, мой брат-приор.

— Запущенности дел, ныне сложившихся, требуют хватки суровее. Жестче, нежели могло обойтись в начале нашего незавидного пути. Остается лишь уповать, Патрис, что происшествие послужит уроком вам одному. А не всей Белой Розе.

— Я приложу все усилия…

Приор продолжил идти наперерез лепету командора.

— Посторонние неприемлемы, но они уже здесь, что ж, — здесь тени на его лице создали очень, ну очень мрачную физию. — Подайте их наблюдательные глаза и верткие хвосты хозяевам к столу. Подайте гадов под cloche, захлебнувшихся в собственном соку.

Патрис было скрестил руки на груди, но острые брови на лице птицы встретились в неодобрении, заставив командора вернуться в стойку смирно. Мужчина в плаще подытожил:

— Клятвой крови вы положили честь на благополучие ордена. Поступите-с так еще раз. Немедля. Это дружеский совет.

С верхнего этажа послышались яростные крики. Гроссмейстер, по обычаю, пребывал в хорошем настроении.

— Разрешите… Мне стоит увидеть Великого Магистра...

— Я сам замолвлю за вас словечко. Патрис? Не появляйтесь раньше, чем блюда будут готовы. Вы можете быть свободны.

И Ястреб, не дожидаясь ответа, исчез за поворотом винтовой лестницы.

* * *

Эхо. Снова блуждает эхо. Шаги в соседнем коридоре. Справа ли, слева? Заглядываешь — пустота. Шумящая пустота.

Серебряная змейка на цепочке зашипела в последний раз и затихла. Связь медальона с эфиром, надо полагать, держалась очень недолго.

Дверь не поддалась.

— Там ещ-ще что?

— Кладовка, — глупо ответил брат-сержант Яков.

Ведьмак презрительно фыркнул. Допросы под воздействием Знака были эффективны, но не отличались многословностью и глубиной. Попытался принюхаться, но залы так провоняли ладаном, что невозможно было ничего различить.

— Что, милый Якуша, позволь спросить, здесь происходит?

— Реструктуризация, — то ли Яков не мог говорить, то ли снова отвечал слишком прямо.

— Что бы это ни значило, — шикнул. — Иначе спрошу: чем занимаешься ты?

— Мне указали отдраить полы и выкинуть утварь.

— Очень по-рыцарски.

Змей еще раз дотронулся до своего кулона, но тот боле не дал ни намека. Где-то здесь, где-то здесь. Нет, резонанс был утерян. Тупик.

«Дверь можно бы и выбить», — подумал было Гадюка.

В коридоре позади несколько церковников Пламени столпились, выметая что-то из-под скамьи. Путь назад тоже был перекрыт.

Нет, сия кладовка во всех смыслах явилась тупиком монастыря.

Мурашки поначалу закололи пальцы, а затем охватили целую руку. Непостижимо, люди способны учуять угрозу за пару вздохов до ее подлинного пришествия. Словно предчувствие из сна, знамение, что вот-вот очнешься в холодном поту.

Хемлок суетливо оглянулся. Три нервных вдоха спустя стены сотряслись от шагов. Внезапных, гулких, четко различимых. Слева или справа, черт их дери? Он молниеносно, почти автоматически схватил Якова за перчатку, ринулся вперед, потащив сержанта за собой.

Тяжелые. Ритмические. Грубо наступающие. Сколько в этих шагах сапог? Пара? Две? Пять? Невозможно было даже представить, мчишь ли от угрозы или гонят тебя прямиком в тенета. Под перекрестиями сводов как на ладони — хотя Хемлок и стоил десятерых. Если бы он сейчас же не скрылся, полетели бы головы.

В одной из тесных арок ведьмак остановился, затащил сержанта с собой. Шустро, почти в страхе проверил, не развеялся ли гипноз. Нет, нет, брат Яков равнодушно сверлил пустоту.

Всего на долю минуты брат-сержант отвлек Хемлока от преследователя. Непозволительную долю.

Шаги замерли, растворившись в общем шуме.

Прислушался — эхо. Принюхался — ладан вездесущий. Затаил дыхание. Мгновение, другое, а может и намного дольше, сапоги не слышались. Показалось, что скиталец остановился. Из омута монастырских звуков затем раздались тихие, шелестящие вздохи. Возникли они там, откуда ждать их было нельзя: вплотную, прямо под ухом. Зенки Хемлока резво заплясали в поисках источника угрозы. Секунду спустя ведьмак осознал. Выругался на собственную пугливость. Рыцарьку-то никто не объяснил, что следует притаиться. Яков равномерно, покойно сопел, дышал и мешал слышать шаги.

«Тише!» — повелел Змей.

Как по сигналу, поступь возникла вновь. Стала монотонно шастать, шаркать поодаль, там, где воняло смолами — да только смердел ими каждый угол. Заподозрили? Как знать — от какофонии звуков железная концентрация ржавела, а многообразие запахов нещадно разъедало ноздри.

Западня. Его ищут, ищут. Потянулся было за клинками — да оставил все оружие в калефакториуме. Шаркают, воняют, гонят. Обнаружили планы, ступают, чтобы поймать, заточить, как брата-Зеррита. Но Хемлок не упал на костер в потемках, не сломал пальцев, не связан; отнюдь, Хемлок умнее, он готов сопротивляться, кулаком и Знаком. Шагам, вонище, нишам, шуму, что все ближе. Пусть попробуют!

И они стихли вновь. Нет, не стихли — исчезли окончательно.

Ходьба словно бы утонула в запахе ладана, там, где-то далеко. Не постепенно, а как и возникла — вмиг. Шаги слились с далеким эхом, отраженным от краеугольных сводов. Ведьмак выдохнул.

— Стоять!

Преследователь. Из-за поворота к ним выступил высоченный культист Огня. Рыцарь снова равнодушно засопел. Поджидал ли кощей в красной рясе заблаговременно, или встречу назначила безвинная случайность — не было ясно. Так или иначе, правила «хорошей лжи» складывались не в пользу Хемлока, но он помнил, что первее всего необходимо действовать. Чертыхнулся про себя, обернулся и состроил непринужденную мину:

— Никак не можем, прощ-щенья просим, мы в большой спешке, добрый господин. По распоряжению иеромонаха Ватры в ближайшую четверть часа нам с любезным рыцарем требуется перенять еще семь избранных стопок трактатов, дабы уготовить к сожжению их…

— Вам с рыцарем? Он — лишь брат-сержант. Тебе — не позволено тут ходить, — богослов нахмурил черные брови на исхудалом лице. Его неестественно длинные руки уперлись в бока.

Для убедительности Змей вытаращился четко в глаза культисту. Пришлось задирать голову.

— Милдс-с-сарь, я чем-то вас обидел?

— Да. Я оскорблен.

Иссушили ли богослова годы аскезы да молитв или, напротив, какая нечистая сила?

— Простить прошу, суматоха вконец отняла мои манеры, — не слишком аккуратно Хем состроил то ли поклон, то ли реверанс. — Не смеем боле нарушать Ваше духовное благополучие, уже уходим…

Лицо двухметрового кощея жутко скривилось. Выражение сделалось столь неуместным, что ведьмак с рыцарем замерли. Едва ли среди сотни неудачных обманов насчитается хоть один, способный вызывать такие реакции. Тощий доходяга взорвался хохотом.

— Вы полагаете, я ропщу пред никчемной фамильярностью? Пресвятые Угли, а мне, заурядному священнику, воображалось, мол, принадлежность к духовенству — свидетельство образованности. Право, вы не насмешничаете? Веруете в слова оные, питаете надежды? Бесхитростный мой, мы сутками просиживаем пятые, простите, точки в стенах аббатств, штрудируем священные писания, репродуцируем тексты, утопая в них, словно книжные черви на рыболовле…

Монах все не сдерживал истошного смеху, но теперь прикрывал рот рукой, попутно почесывая усы. Под конец вздохнул, протер лоб.

— Служитель Вечного Огня — есть эссенция Света, испепеляющего дурость. Ну-ну? На честном слове сопровождаете самого иерарха Хеммельфарта, не уж то? Посмотрите на них, и бровью не повели. Не носильщики, не рыцари вы. А ряженые циркачи, право!

— Позвольте… — ведьмак быстро начертил Аксий, но левая рука его сызнова зажглась болью в запястье. Ныл, вероятнее всего, шрам. Шрамы поверх шрамов — стало быть, напоминание о профессиональном переломе, полученном года с два назад. Пальцы дрогнули.

— Не позволяю. Сколько еще пасторов вы силились обхитрить до такой меры «театральным» методом притворства? Сознайтесь, увенчались ли потуги успехом?

«Расположить и подтолкнуть возможно тогда лишь, когда сознание и так готово это сделать. Мать вашу…»

Гадюка пришел в себя. Вспомнил теперь про привычку ответных колкостей. Клыки наполнились ядом.

— Двоих. Успешно.

Богослов расхохотался пуще прежнего, даже оперся на стену.

— Если мы самозванцы, родимый, отчего вам не страш-ш-шно?

— Напугали ежа обыкновенного, напугали голыми, простите, ягодицами! А чего бояться?

К его несчастью, культист Вечного Огня не способен был разглядеть угрозы: глаза его почти закрывались в приступах.

— Незаконное проникновение — только начало. Какова конечная цель с-с-самозванцев? Грабеж, рецидивизм, а может, мародерство?

— Огонь Всевластный, да вы же так наивны, что путаетесь в собственных показаниях. Для мародерства нужно тело.

— А здесь очень скоро будут трупы.

Колонны в коридоре строились длинным, холодным рядом, объединяясь в студеные своды. Камень больше не отражал смех. Зато впитывал страх.

Говорят, многие люди науки, люди рациональные и рассудительные, посвятившие жизнь исследованию бытия нашего, однажды начинают веровать. Люди не столь ученые, но себя к оным причисляющие, такого остро не разумеют: как может человек прогресса верить во всякую трансцендентную чепуху? Но то — бахвальный атеизм, свойственный категоричным юнцам или не шибко мудрым мужам. Ибо воистину ученый деятель однажды заходит в своих исканиях так далеко, что сознает: столь соразмерный, симметричный континуум, юдоль правил и связей между всем сущим, подобие геометрическое микрокосмов и макрокосмов — есть царство Принципа, не Хаоса. Пускай даже чертоги оные оживотворены простой случайностью, формирование это — не что иное, как Чудо.

Ехидный, наглый и желчный ведьмак Хемлок мало общего имел с учеными. Но право, что может быть комичнее, чем рубака, умудренный литературой? Он соображал и допускал, что есть в мире нечто необозримое, Всевышнее. Возможно, даже питал к этому скептически покорное уважение. Но также ведьмак соображал, что представляет собой культ Вечного Огня. Культ жестокий, не приемлющий неповиновения, взращенный на крови. Ничего со священным учением эта организация не имела. С вымоганием денег, именуемым индульгенцией, с пристрастным сожжением, именуемым карой еретиков — имела. С законами небесными — нет. На жестокость ведьмак не привык отвечать уважением.

Хемлок бросил взгляд в окно на дождливые тучи, затем закатил глаза. Шрам искривился в злобе. Разразился гром.

* * *

«Есть вещи те, что надо отобрать. Гласит закон: все возвращается стократ. Злой рок сменяется добром. Когда-то. Я не жду. Сейчас мне аккурат кое-что надо, и я его верну. Мой медальон».

Аристократы столь ценят окна без решеток, что их совсем не заботит опасность проникновения. Неочевидный недостаток богатства. Я снова балансирую на карнизе за углом арки и выжидаю момент. Суровый рык мужчины в летах и генеральских латах оглушает комнату.

— Подставить меня хочешь, жиртрест?

— Инцидент в поместье де Ридо складывается в наших исключительных интересах. Соответствующие документы приведены к уничтожению вместе с гнусной крысой, верной Фергусу. Пускай, последнее и произвело чуть больше шуму, — я узнаю ноты пряного педантичного голоса. Идрисс ван Шивард. — Не инициируй я обозначенные события, тебе пришлось бы выжидать подходящего момента месяцами. А ожидание в нашем деле — тлетворно.

Я вглядываюсь в стекло ставней напротив и вижу бледное отражение лысой головы с бородой. Его руки в крови, но рык успокаивается:

— Эмрейс у нас. И императорский отпрыск тоже. Дивизия Ард Феаин заняла Золотую Башню, потери минимальны. Под моим влиянием бригада Импера быстро присоединились, несогласных преторианцев устранили.

— Сколь чудесно складываются перевороты, когда армия на вашей стороне. Досадно лишь, что то же самое не скажешь о простом сброде. Но для этого старый Шивард припас еще один козырь.

В отражении стекла улавливаю отблеск из-за пазухи. Это ведь...

— Медальон Змеев?

— Выродка видели в имении де Ридо. Скоро пойдут лишние разговоры. Вели твоим людям подобрать на улицах оборванца без роду и племени.

— К чему?

— Остаточный принцип. Чтобы стать народными спасителями, нужен мучитель, от которого мы будем народ спасать. Легитимизируем корону возмездием.

— Мстим за голову, с которой и сняли венок?

— При любой смене власти кто-то должен остаться позади. Показательное сожжение в Большом Амфитеатре.

— Одной поджаренной Змеей не отделаешься. Люд обозлится на всю Школу, а Школа — на нас.

— И к лучшему. Приведем к осуществлению священный избавительный поход. Супротив...

— Неугодных свидетелей, — подхватил лысый мужчина. — Начинаю мыслить канцеляризмами, как ты.

Генерал засмеялся, подошел к окну и стал вытирать кровавые руки о шторы. Огонь потрескивал в камине. Ветер завывал бешенством. Шивард крутил медальон в руке. Быстро или мучительно, Хемлок?

Некоторые вопросы не нуждаются в ответах.

Часть осколков стекла врезалась в чешуйчатую перчатку, остальные полетели в лицо предателя-генерала. На его лысине отпечатался мой ботинок.

С солдатом разберусь позже. Мне нужны глаза этого педантичного отребья. Мне нужен его канцеляритный язык. Мне не нужен холодный расчет. Мне нужна его кипящая гноем кровь.

Вопреки всеобщему заблуждению, часами заострять меч за точильным камнем не имело особого смысла: в открытом бою он тупился после первых двух ударов, когда металл встречается с металлом. Заострять кинжалы смысл имело.

Я вгоняю левый клык в его плечевую артерию. Пригвождаю это жирное тело к гобелену с пейзажем Города Тысячи Башен. Я смотрю в наливающиеся ужасом яблоки глаз — запихнуть бы их в глотку жареной свинье. Медленно упираю кончик правого клыка в живот, знакомлю сталь с мясом и направляю вверх. Слежу за углом и направляю кинжал в движении, чтобы рассечь потроха. Вгоняю клык так глубоко, чтобы даже я сам не смог достать это лезвие. Гарда упирается в дряблое пузо. Острие норовит вынырнуть наружу где-то между верхних ребер.

Медальон. Мой. Забираю.

Пульс гонит жар по жилам. Бешенство собирается звоном в ушах, но вместе с ним я слышу звон доспехов бригады Импера. Они выламывают дверь, чтобы прийти на помощь неразделанной свинье и генералу, заклейменному моим сапогом. Не успеваю придумать план. Дерево с изысканной резьбой разлетается в щепки. Солдаты проталкиваются в дверной проем, как осы сквозь леток улья. А я не могу вытащить кинжалы. Мои клыки застряли. Быстро смекаю: серебро не чурается и людей.

Я опрокидываю перед ними стол, пока выуживаю двуручник из-за спины. Рой рассеивается, но быстро заполняет помещение. Отстегиваю ремень с плеч, когда первый кацбальгер вспархивает из толпы, пытаясь меня ужалить. Успеваю, встречаю его гардой, я проскальзываю, я бью ногой в щит. Отступаю. Осы строятся в подобие «черепахи» — с поправкой на масштабы комнаты, оттесняют меня от окна. Отступаю, спотыкаюсь о стул. Помещение стремительно кончается. Колю между щитов-павез, колю в стыки лат, но третий укол уходит на всю глубину. Меч теряется, я — медлю. Оса еле дотягивается, проходит жалом мне по-над бровью. Я ошибся — и теперь вижу кровь.

Отшатываюсь. Жар камина кусает спину. В следующий момент моя рука взмахивает фитильком над пламенем, и сверток Танцующей звезды теряется среди гурьбы. Мгновение. Громыхает — душно, дурно. В нос бьет запах жареного мяса. Кто-то падает, кто-то еще стоит. Дышать нечем, но мне нужен лишь еще один вдох.

Мои ноги отталкиваются от портала камина, я вскакиваю на щиты и перемахиваю в другой угол к окну. Бросаю взгляд на толпу: солдаты торчат в стороны, как зубцы частокола. Спасительный ветер обдает меня. Я почти у цели.

Звон лат, крики солдат, треск камина и трещание половиц, вой ветра и завывания раненых, все это скоро останется позади, и все это единовременно заглушается звоном в моих ушах. Нет пульсации в перепонках, нет жара в жилах, чувствуется лишь, что глаза начинают ловить темноту и обливаются слезами.

Мой висок встретился с четырьмя позолоченными костяшками вороненой офицерской металлической перчатки. Она не из бригады Импера. Теперь понимаю. Не стоило оставлять предателя-генерала у окна. Живым. Кровь из раны над бровью продолжает хлестать. Смешиваясь в моих зрачках, надо мной постепенно возвышается и лысина, и борода, и две дюжины ос в латах, и гобелен с Городом Тысячи Башен, и клыки, торчащие из Идрисса ван Шиварда. Палитра окрашивается гранатом. Я тону в кармине.

* * *

Дождь тарабанил. Братья за окном монастыря носились, как рой муравьев, стали теперь укрываться своими плащами. Скоро и у меня такой будет.

Карминный.

Все первостепенные мысли казались столь незначительными лоскутками, планирующими, как волоски со стриженой головы.

«Чего пялишься?» — буркнул зловредный ведьмак.

Как его там кличут… Хэлмок, что ли?

Я моргнул пару раз. Что-то желал сказать, несомненно, значительное. Дескать, ряд ключевых мотивов, факторов, что ли… «и ты, Хамлок, один из них» — так дело начиналось. Глаза чешутся…

Извилины пытаются изловить какую-то идею. Изнеможенно блуждают в изрытых закромах сознания. Звякнув ржавыми петлями, дверь затворилась.

Ведьмак удостоверился, что зрачки брата Якова все еще покрыты едва заметным гипнотическим блеском. Запах стоял затхлый, огуречно-перцовый, солоноватый. Бесы шмыгнули из ноздрей и побеспокоили пыль на стеллажах кладовки. В стенах аскезы и богобоязни потчевали соленьями, а лежали они здесь. В ногах же лежал бездыханный культист.

Боги, ему лишь бы поесть! Тунеядец. Ведьжмины эти, поголовно безответственные. Я это думаю. И милсдарь Хэклом тому — прямое подтверждение. Моргнул еще пару раз. Виноват, какой он милсдарь? Так, просто… «сдарь». Мне больно нужно, чтобы ты кое-что увидел, везьмак, я сейчас скажу кое-что очень тебе важное, почти что вспомнил. Выслушай:

«Реструктуризация у нас».

«Ты не помогаешь, Яков».

Хотел сказать-то не это я, наверное. Клянусь Храмовым островом, если б мысли не путались, я б по-другому управился.

Банка отправилась на полку, другая причмокнула и завоняла уксусом. Змей повыдергивал из закрутки содержимое, оставив только жидкость. Красные перцы поквакали по полу. Хлопнула еще одна банка.

Хлопок, о! Помню. А до него выкрик. То гроссмейстер, как-то, кричит что-то, дескать там: «Орден защитить вы, — мы, братья, то есть, — клялись мне на крови», и дверью так «хлоп». И Розарий, Роза, приятель мой, страж справедливый, так ко мне воротится протяжно: «а я пакт кровавый не заключал…», фыркает важно.

«У-у-у».

И тут начинаю думать — не сейчас, дело минувшее, тогда было: истинно, кровной клятвы, к примеру, нет уж при каждом орденовце, это переизбыток… пережиток, в смысле, прошлого. Мейстер наш — сам не знамо того — наделил куда меньшей нас, рыцарей, привязанностью, верностью перед собой — непосредственно — и справедливо, выходит, в головах новых набранных — неофитов, то бишь — охоче твердость царит к идее, не к человеку. Стало быть, лидер — один, но с орденом не един…

Стой, ты что делаешь?

Аспид из Сарды отстегнул с плеч широкую кожаную портупею. Она препирательски зашуршала, возмущенно позвякала и издала несколько дискуссионных скрипов. Участниками спора стали множественные ремни-держатели, веревочки, похожие на трубки, узелком стянутые кисеты и внутренние отделения перевязи. Больше она походила на сложенный футляр хирурга — близкое к истине предположение. Ведьмак развернул внутреннюю подкладку, она явила ряд утонченных инструментов. В рулоне лежали цапки, кюретки, зажимы, пузырьки и даже свечи. Змей поддел колечко, вставил внутрь флакон, соорудил из щипцов небольшую треногу. Стало ясно, что портупея являла собой переносной алхимический набор.

Говорил брат Евграф не лезть, лодку не качать. Где я теперь? Моргаю и мямлю. Но бывает как: кивнешь, а внутренне мыслишь иначе, только чувствуешь, что проку нету разъяснять. Евграф — безнадежный мечтатель. Утверждает, что братьям — нам, то бишь — им следует действовать рыцарски кротко. К нашему делу — представьте — помянуть неурядицы в рапорте, або составить шаблонную резолюцию, по крайности выдвинуть вотум — претензию, прямо скажем — и ожидать удовлетворения. Слова умные, но плоды надежд не пожнешь. Притязания твои, Евграф, восприняты будут, равно мятежу. Посему у меня другой План, так я думаю, так я помню… и ты, Хемлох, его весомая часть. Ты чего мастеришь, кстати, там?

Трубка вилась из банки и подавала уксус. Пузырь начал тихонько булькать от пухлой свечи, гревшей дно. С покашливанием и крайней неуклюжестью ведьмак сдвинул в сторону шкаф и протиснулся к стенке. Он содрал ланцетом известь со стен.

— Интерес-с-сно тебе, Яков? Молчишь как рыба, а глаза умные такие, стрыга. Хвала монастырским строителям за побелку — сий calcium equum содержит химический купорос.

Моргнул дважды. Я о чем?

Гроссмейстер Рудольф Валарис, муж старого покроя. Приказы мы выполняли, значения вы не объясняли, так долго вы не объясняли ничегошеньки, что мы начали сами все себе объяснять, так давно это все уже, что о приказах себе мы объяснили, и решились… только глаза так чешутся-то.

«Ну и вонь. Вас тут вообщ-ще кормят?»

Тише ты, Хэмлол. Это не я один думаю. Мы с братьями обсуждали, в дормитории я говорил. Оружие веры наше отдельное — единство, но единственное дело верное — отделение… Мысли путаются, как мухи в мясе, в общем, отчуждение от тех неправд, что насадил Рудольф. Прижать, показать всю крайность, иначе нами пренебрегут. Покажем, что не можно, так я думаю, отсюда и План.

Разбойник взял меня за плечи с нашивкой Белой Розы, повернул к себе и взъерошил волосы в ожидании ответа. Как беспардонно! В гладком полу увидел свое отражение — прическа «горшком» стала прической «гнездом». Слушай сюда, Хемлок! А затем ведьмак чертит что-то пальцами, и все тут. Моргаю. Смотрю.

— Хвала монастырским строителям, что белили без энтузиазма, — ведьмак наклонился, просовывая блюдечко под полкой, и выковырял из угла каморки плесень. Поднимаясь, случайно треснулся башкой.

«У-у-у-у-у-у».

Кто это сказал? Не Хэмлох. Вроде и не я. А? У ведзмина в животе урчит, вот оно чего. Конечно. О… Неловко аж, громко что так. Никогда не видел, чтобы ведьмаки ели. Только пьют вечно, так я думаю. Точно, кормят ли нас? Он спрашивал за это, вот чего… А кормят? Ну, смотри:

«Все согласно расписанию», — сам не знаю, что говорю.

«Ты великолепный собеседник, Яков. Я сразу это заметил. Жаль только, что Аксий арканит лишь таких тугодумов, как ты».

Да я бы подробней сказал, не будь твоих фокусов! Несправедливо. Я же пытаюсь. Пытаюсь… Переадресовать, ну, склонить. Себе на пользу тебя, ордену на пользу тоже, Белой Розе той же, хотя какой белой, так, подвявшей…

В поисках серы ведьмак решил не идти далеко и поковырял в ухе. Субстанции были смешаны на полке между огурчиков и корнишонов и отправлены под медленный огонь. Пятясь, Аспид случайно вступил в поквакивающий мокрый перец.

Утопая в чем-то, похожем на болото, слова приглушенным эхом квакают в липких лужах сознания, в чем-то, что привычно зовется «мозгом». Но я вылавливаю этих рыбин, сопротивляюсь.

Что, если мейстер, магистр, мессир наш — он есть главная угроза единству? Это главное положение Плана, помню. Не вотум у нас, ультиматум, что уж там, вот он — План. Мы будем воздвигать идею, концепт супротив слепых присяг, вовлекать первым делом молодых, новобранцев, против престарелых клоак. Черт, глаза чешутся так…

Как мало ты понимаешь, ведьмак. Не знаешь, к примеру, что в скриптории никого сэр Валарис не вызвал. Что следовало лишь увести Патриса, дабы подцепить истинный улов на крючок. Не знаешь, ведьмак, что нам сгодишься именно ты, и осталось лишь тебя подтолкнуть.

— Скорее всего это приходит с получением медальона, и лишь с утратой оставляет тебя, — бурчал ведьмак самому себе. — Другие называли это вроде Чутьем, хотя с запахами оно имеет мало общего. Ты не чуешь, ты чувствуешь. А я чувствую кровь, — с последним словом кулон Змеи на шее, показалось, нервно звякнул. Гадюка обернулся к треноге. — Купорос, квебрит, аер — в равной пропорции каждая, — постучал пальцем по стеклу, колыхнул кипящую взвесь. — Вы отобрали клыки, но никто не отнимет мой яд.

Поглядел на тусклый огонек свечи и начал наговаривать по памяти подсказки Зеррита:

— Пока грелось пепелище, ты не чуял запаха гари…

Мрак, пафос, дурость, я же пытаюсь тебе сказать, ты слеп совсем, точно. Но слепых, знаете, склонять еще проще, равно как обращать неокрепшие мнения в пользу. Отложить План? Нет, мы страх пред бунтом притупим, поймав в бурное шествие, из которого выхода нет. Те, кто растерян, будут подхвачены в середине, движимые авангардом уверенности и прижатые арьергардом численности. Сплоченность подкрепит родство новобранцев. На суверенном уровне, значит: как набожных реданцев, с ценностью с общей, с верой в яркое, Вечное Пламя и с колоритом красной тряпицы, украшенной белым петухом. Реданцы — справедливо, особо активное огниво: под возгорание мнений богобоязни, ляжет символ единства и неприязни, единства перед Огнем, неприязни во всем остальном.

С тобой, Хемлок, другое справедливо. Ибо хоть и кичитесь, что нет, все вы, ведьмаки, строите из себя героев. Я лишь покажу: к думам пришагаешь ты сам.

Ты чего? Как по щелчку встал, а-а, достал пузырек и осушил. Морщишься так по-детски после залпа, честно. Хотя, может, оно из-за уксуса. Собирай свои манатки, вешай, да поскорей. Что ж, ты, ведьмак — наш нежданный зачинатель, наш кремень и кресало, ты тот, кто высечет искры, подожжет лепестки и обрубит на розах шипы. Увидишь то, что я покажу, и тогда трут возгорится.

«У-у-у-у-у».

Опять голодаешь, бедный? Из тебя ищейка хуже, чем из дворняги. Змеиными зрачками худее видно, чем обычными? Ладно, тыкнем носом тебя во все беды, Плану оно не вредит… Еще одно «у-у-у». Стойте, это уже живот мой. Я моргнул пару раз. Глаза так чешутся, так…

— Все согласно расписанию, сам говориш-ш-шь? Нестыковочка. Будь у вас расписание, ты бы уж точно не голодал.

В конце концов, Гадюка был не глуп, давно приметил, что звона-то за весь день не звучало. Да, очевидно, трапезы, как и молитвы, и прочие процедуры в монастырях регулировались именно звоном. Могла быть поломка, неисправность, порванная веревка или треснутый материал. Змей предпочел повременить с выводами. Если нет — лишь одно. Если нет… Хемлок-Гадюка предусмотрительно подготовился.

«Подавайте и силки, и петли. А змея покажет, как она умеет извиваться».

Он ощутил, как каждую мышцу тела последовательно одолевает спазм. Эликсир Вирга начал впитываться в кровь.

ГЛАВА 4. Порог забвения

«…Когда неизвестный применил колдовство соматического характера, вахмистр кардинально переменился. Солдаты поняли это по внешним признакам. Командующий потребовал отпустить незнакомца без выяснения обстоятельств, что вошло в противоречие с его же приказами ранее. Со слов ратника Яцека, замечено было, как комнату объял на миг зеленый отсвет. Согласно ратнику Конраду, речи вахмистра явственно окутал особый дурман, ибо, цитирую: «…не в пример, обычно-то начальник бранится почем зря, и тако же грязно, как свинья». Последнюю фразу предложу опустить.

Смею утверждать, что названные служащие проявили ответственность и высшее мужество. В ситуации далеко за пределами ординарной их неповиновение самосудом считаться не может. Требую снять с ратников обвинения за побои и признать дело закрытым».

(Граф Кобус де Руйтер, полковник реданской армии)

«Рубец видишь? Никогда, зараза, не складывай Аксий в толпе».

(Хемлок из Сарды, ведьмак Гильдии Змеев)

— Новые шрамы охотника красят?

Дружескую насмешку встретила лишь уродливая улыбка: свежая рана исказилась вокруг глазницы полумесяцем. Усатый Кольгрим взглянул на эту гримасу, отодвинул скамью, перешагнул и грохнулся на сиденье.

— Не хочешь, не рассказывай, — просунул колени под низкий стол.

Принимая пиво от разгоряченной виковарской официантки, он начал излагать. Когда Кольгрим заводил рассказы, не следовало перебивать.

— Старшие талдычат, мало нас осталось. Ага! Ведьмака на шляхте повстречал, и не хухры-мухры, с грифовым медальоном. Диковина! Ниче, нормальный мужик. Только летячка у того пол-лица изъела, ну, эта, оспа-воспа. Видать, не нас одних, Змеев, бракованными штампуют, а, Гадюка?

Молодой Хемлок фыркнул, неосознанным жестом прикрыл шрам по-над бровью и тоже принял напиток. С годами Кольгрим растерял образованность, зато приобрел — а может, перестал скрывать — свойский говор. Кажется, лирийский.

«Перетерпеть, — думал Хем, — сначала глупые смешки, затем спесь. Главное, чтобы твои усищи не дошли до эля…»

— Таки-так гриф мной заинтересовался, даже лимонной угостил. Г-рит, Волков видел, Котов видел, Випперов — не видел. И давай выспрашивать дурости всякие: правда, мол, Змии вслед за усатыми, этими, полосатыми до душегубства докатились? Честный люд за червонец режут? А я на вопросы вопросом и отвечаю: серебряный меч мне на что? Чтобы дух... не только испустить, но и изгнать из него всякое — посмертно? Ха-ха-ха!

«Вчера должен был на потеху нильфам болтаться на эшафоте, сегодня — пью пиво с другом. Может, — допустил Хемлок, растирая рану, — жизнь не так уж плоха».

Они звякнули металлическими кружками.

* * *

Мелкие зазвонные колокольчики неаккуратно покачивались на ветру. Тень от колокольни креванского монастыря падала на внутренний двор. От костров, сызнова разведенных после утреннего дождя, до верхушки башни доносился едкий дымок и характерный запашок. Хотелось не только воротить нос, но даже щурить глаза. Паутина цепочек, контролирующих колокола, едва ли не сковывала ведьмака. Если задуматься, в их причудливом сплетении было что-то зловещее, веявшее комнатой пыток. Хемлок постарался не задумываться. Пару раз щелкнул по колокольчикам. Те издали легкий, высокий тон, подтверждающий полную исправность инструмента.

Перед тем как заключить, Гадюка обернулся к сержанту, дабы освежить заклинание. Сам Яков странновато подергивался, должно быть, от голода или холода. Злоупотребление магией давало о себе знать: пришлось несколько раз помять сухожилия, хрустнуть запястьем, чтобы унять жжение. Ныл, вероятнее всего, шрам — средней глубины рубец на левой руке, полученный в прошлом месяце. А под ним уж наверняка саднила еще более старая рана: не хотелось знать, какая.

— Дурноват ваш монастырь, коли все про звонаря забыли...

Хемлок из Сарды изрек это особенно злостно, сам себе диву дался. Он ненавидел Аксий. Терпеть не мог боль в руке и шрамы, оставшиеся поверх шрамов. Ненавидел цепи, веявшие допросными комнатами, ненавидел дым костров, щипавший глаза. Порой ненавидел Кольгрима и ту встречу в таверне. Но больше всего он ненавидел саму память.

* * *

«Память — подлая вещь, ты помнишь то, что не хотел беречь. Ты помнишь все, что стоит позабыть: и весь тот стыд, и камни те, которыми забит, и то, чему уж лучше никогда не быть».

Император Торрес, первый из династии Эмрейсов, имел особую слабость к людским страданиям, и преуспел передать это по наследству. Перед кончиной Его Величество наказал соорудить прямо под дворцом пыточные — поистине величественные. Прокопченные залы являли в масляном свете фабрику истинной и чистой любви к истязанию; страсти к причинению неизлечимых, но не смертельных увечий. Этажи темниц уходили в глубину, а балконы их образовывали своеобразный внутренний двор. Злобная архитектурная издевка над амбициозными мещанами и разночинцами в немилости: чувствуйте себя, как при дворе, куда так стремились. Экспонаты в этой коллекции пестрили от самых примитивных колодок и дыб до «двимеритовых дев» и диковинных экземпляров хакландского бамбука, предназначенного для пытки с прорастанием насквозь. Вопли наполняли каждое мгновение, доносясь из разных подвалов, создавая впечатление проклятой ярмарки, где каждый рвет глотку, лишь бы не допустить тишины. Было в этой мучильне и нечто особенное, разрушающее саму душу. Единственная стена насмешливого внутреннего двора, незанятая клетями, бестрепетно удерживала исполинское зеркало, протянутое на все десять этажей пыточных. Словно жуткий драматический театр, зрители занимали свои ярусы, ложи и бельэтажи, одновременно играя друг для друга на зеркальной сцене. Чем ниже ярус, тем пуще пытки в соседних комнатах, и тем лучше видно, что творится в партере. Когда обжигаешь холодный булыжник темницы собственной кровью после «выступления», когда пытаешься затянуть раны меж визитами постановщиков-палачей, покоя все равно не видать. Ведь покуда мучат не тебя, а братьев твоих по несчастью, ты видишь это в отражении. Театр Зеркал — так называли императорскую темницу.

Я лежал там, вплотную к низам. К месту, где из людей выдирали саму душу. Где земля пробовала вкус человеческого мяса, где стены знавали лишь цвет человеческой кожи, вывернутой наизнанку, а лампы привыкли освещать органы, обычно находящиеся внутри. Страшнее, что я был не один — они пленили еще одного Змея. Сквозь тьму и гниль невозможно было различить, кого именно, а хриплый голос после пыток огнем не походил ни на одно существо, знакомое мне.

Ведьмаки могли выдержать многое. Оклематься от жвал эндриаги, вцепившейся в шею. Зарастить распоротую грудь от лапищ неккеров, оставив лишь шрам. Пережить отравленное жало мантихора, испаряющее кровь прямо из вен.

Так уж повелось: мы, хладнокровные рептилии, предназначены для переживания смертельных увечий, доведи нас до крайности — и мы не преступим порог забвения. Зашипим у его дверной ручки, завертимся перед проемом и ускользнем, вновь возвращаясь к жизни. Но никогда не приходилось еще вслушиваться в беспрерывный манящий стук на той стороне. После боя всегда следовала медитация. После пытки в Театре Зеркал передышкой была лишь новая пытка.

Ходит поверье, что самая страшная смерть — это смерть в огне. Заплечных дел мастер знает, когда остановить пытку, а может и сам утомиться в процессе, но коварная боль от беспристрастных языков пламени нескончаема, они хлещут кожу безучастно и нестерпимо. Живые среди тех, кто возвращался из партера, рассказывали о «Кострище». А мертвые, обугленные тела с выжженной — едва различимой — гримасой исступления являли сущность Кострища во всей красе. Я радовался, что меня не коснулась эта судьба. Лишь краем глаза, единожды в своей ложе я увидел работу безличного палача природы, и этого хватило. Тело того горе-ведьмака, мокрое и язвенное, извивалось, как уж на сковородке. Руку его удерживала имперская цепь и опускала в Кострище, как тушу в мясной лавке. Я видел, как он пытался вылезти по звеньям, но те раскалялись и обжигали кожу. Когда жертву снимали с цепи после пытки, на руке, прожженной до кости, оставалось огромное клеймо от обода. Знак Кострища, так называли его те, кто выжил, нехотя пряча запястье. Ужас как мне было страшно, что однажды там привяжут меня.

Как я узнал, что то был наш Змей? Палач сам сказал. Если б выродок не подписал признание, я последовал бы в партер за ним. Но этого дня никогда не наступило. Когда слабака во второй раз привели к Кострищу, многие ожоги на нем затянулись. Но только тот сызнова увидел пламя — и сломался. Несмотря на гомон ярмарки мучеников, я услышал, как он сдался. Всего пара фраз, они саданули мне по ушам, отзываясь среди стен партера. Я четко помню эти слова. Предатель предпочел прекратить мучения. Признать вину всего нашего цеха взамен на его жалкую, быструю смерть. Трусливый мерзавец подтвердил все обвинения, правдивые и ложные, согласился со всем, что вешали на Змеев, лишь бы поставить ту чертову подпись и отправиться на покой.

Будь я на его месте, этого бы не случилось…

В это мгновение ведьмак Кольгрим шумно прокашлялся, прерывая рассказ о своем путешествии в Театр. На темных усах его осталась пена — он подавился элем. Вечерами тесная таверна «Звездное небо Лок Грима» была обставлена каганцами, и оттого каждый край хибары с низкими потолками пропах жиром. Они сидели в углу не первый час, нос их забился и более не чувствовал вони. Бородатый ведьмак подвинул оба меча ближе к себе и снова отхлебнул из кружки. Собеседник сидел в ожидании рассказа, пристально смотря такими же змеиными глазами. И тогда хмельной Кольгрим продолжил:

— Вскоре после случившегося меня перевели в ярус повыше, и визиты мучителей проредились.

— Видимо, за ненадобностью, — добавил слушатель шепеляво.

— Исхожусь ядом предательства, лежу я в темнице, значит. Шагает как-то вдоль нашего бельэтажа дворянин... э-э, в сапфировом жакете, уж не знаю, что он делает в Театре Зеркал, но, представь себе, роняет ключ прямо у моей клети. И глазом не повел!

— Взаправду? Видно, это не совпадение.

— В таких обстоятельствах, братец, не думаешь о мотивах да причинностях. Не иначе, само Предназначение я поймал тогда за хвост. Нырнул по коридорам и попал прямо в каптерку, один мой единственный меч чудом нашелся среди барахла, хвать его — и деру дал под полной луной.

— А что до предателя-ведьмака?

— Поглядел бы я ему в глаза, — Кольгрим икнул. — Сказал бы, что он самая гадкая гадюка из всех, что я знал. Не обессудь за каламбур, Хемлок. Не знаю я, что сталось с тем ведьмаком.

Хемлок по прозвищу Гадюка скрипнул зубами, смотря на пьяного Кольгрима. Взаправду пьяного: видно, не все мутации прошли с ним успешно, ибо хмелел его друг после жалких двух пинт.

«Будь ты на моем месте, этого бы не случилось, — подумал Хем, — ты издох бы на первом же погружении в Кострище с такими хворыми трансмутациями. Слишком ты, Кольгрим, остался человеком.

Знаешь, я тоже четко помню те слова в партере. Каждое застревало камнем в горле и оседало непереваренным где-то вверху желудка. Когда ты смотрел и судил, я эти слова говорил в лицо палачам».

Опершись о стол перчаткой, Хемлок невольно размял левую кисть — уловил фантомную боль от цепи. Знак Кострища отозвался совсем свежими воспоминаниями, беззабвенными деталями событий в дьявольском Театре Зеркал.

Память — подлая вещь. Счет времени тогда потерялся, стоны боли давно превратились в шипение. Его притащили в партер двое. Болевой порог давно был преодолен, зрачки тряслись, расширялись кругами и сужались вертикалью в панике, а взор помутнел так, что он не мог видеть дальше собственных рук. Хемлока принесли к роковой пытке во второй раз, бросили на землю подле цепи. Он не боялся Кострища. Попытался приподняться и увидел противно знакомые сапоги.

— Допросы с пристрастием — это моя страсть, — хмыкнул болезненный сиплый голос, сохранивший, однако, остатки пряной изысканности.

«Быть того не может».

Древесные угли, постепенно накаляясь, усиливали жар костра. Представьте, как хладнокровная рептилия подползает к дверному порталу забвения.

— Видите ли, уважаемый ведьмак, смена власти — дело трепетное, нуждается в опорных точках. Мы могли бы умертвить вас перед толпой зевак, чем обязательно займемся вскоре...

Мерзкий хрип прервал тягучие обороты Идрисса ван Шиварда, он схватился за плечо. Выглядел нильфгаардец дурно и помято, постарел даже на лет пять, но продолжал держать статную наружность: видно, то было у него в крови.

Крови, которую Хемлок осатанело возжелал выпустить.

— Но найдутся и люди искушенные, коим простой возни на площади покажется мало. Им нужны факты, оцарапанные пером, им нужна бумага, промокшая от сажевых чернил. И здесь важна скрупулезность. Требуется заполнить, — хрип, переходящий в цитирование, — правомерную форму вины, олицетворенную в емком и безынтересном признании, здесь, внизу пергамента.

Свинья, необъяснимо пережившая свежевание двумя кинжалами, переварившая острую сталь, словно бы просила добавки. Ван Шивард сдавленно кашлянул и достал бумагу.

«Как мог я его не убить? Не взаправду все это…»

Палачи копошились вокруг, готовя Кострище. Цепь объяла левую кисть ведьмака, готовясь срастись с ней в накале температур, печатая знак-клеймо. Представьте, как змея кривится кольцами при первом дуновении могильного ветерка, хладно тянущего от двери.

«Я старался не выдать себя, бросил взгляд на него лишь единожды, в самые зенки той гниде — но он увидел. Увидел в моих глазах страх».

— Батюшки, наш убийца что ли принял великое молчание монаха? Покоя сердечного главная добродетель… — издевательски мелодично просопел, обращаясь к стражникам. — Язык тебе никто не вырвал. Отчего ж тишина? Ты, ясно, превратно оцениваешь обстоятельства и кондиции. Пожалуй, даже мнишь себя героем, великомучеником ли? Я скажу тебе очень страшную вещь, ведьмачок. Навостри ушки.

Идрисс наклонился так близко, что я почувствовал вонь из его грызла.

— Даже если ты не сознаешься. Даже если окочуришься здесь от болевого шока. Сгоришь заживо, аки чертово яблоко, спутанное с углем. Или перегрызешь цепи, стерев свои змеючие клычки в шелуху, да сбежишь. Это ничего не изменит. В соседней клетке валяется твой сородич — прожжем волдыри в труху этому голому гаду. Сгинет он — так найдем горемыку, окрестим его Змеем и четвертуем взамен вам обоим.

Где-то поблизости, в одной из клетей сейчас и впрямь изнемогал собрат его, ведьмак Кольгрим, изнемогал и вслушивался, но мало что, должно быть, мог слышать сквозь шум геенны огненной. При иной подаче сие сведение воодушевило бы, внушило стойкость, но в речах Идрисса загадочный Змей преобразился в очередную горючую угрозу.

«Как он выжил?! Я не сумел…»

Сложно было отличить, человек перед Хемом, покойник или морок. Каждое слово эмиссара ван Шиварда сипло отдавало мертвечиной. Он достал из-за пазухи что-то блестящее. Казалось, оно дрожало от страха, помещаясь в этой жирной ладони. Свинья дразняще подкинула металлический предмет с переплетенным узором.

— Это искал, аспид? Посмеемся вместе, как твоя жженая кожа прикипит к медальону под укусами пламени, — мерзко сковырнув, он стиснул цепочку на моей шее.

«Я трясся, и медальон сотрясался со мной».

Представьте, как безжизненные створки содрогаются от стука, и каждый удар отзывается на озябшей змеиной шкуре. Уступи, внемли велению зова.

— Твои страдания — сухой плевок в Кострище. Содеянного не обратить. Не силься боле, великую доблесть для Школы ты уже совершил. Когда до абсурдности одиозно облажался, скомпрометировал Гортур Гваэд и лично спровадил их всех на плаху. Твоя самоотверженность им сейчас как мертвому припарка. Ты не погибнешь мучеником, скажу прямо, ты до конца жалких дней останешься виновником, зачинщиком и корнем зла, как ни юли. Точка невозврата — она вот.

«Как…»

Представьте, никто не учил гадов так долго вслушиваться в этот мертвенный стук. Граница, край, излом. Порог.

— Я не даю тебе выбор. Воля твоя — сухой плевок, испарившийся в терпком пару. Нет здесь хорошего, плохого, нет и двух расхожих зол, лишь нечто третье, забитое, малодушное и подлое. Скажу покороче. Убожество, сколько еще ты будешь играться со своими нескладными грезами?

«Вот он, мой порог забвения».

Из некоторых воспоминаний хочется вырваться, но они все продолжаются. Хемлок из Сарды вспоминал каждое слово. Каждое. Смотрел в пустую даль таверны, пока Кольгрим рассуждал о будущем, прошлом и высоких субстанциях, о которых принято рассуждать за кружкой огненной воды.

— В харю бы ему дал, во, предателю этому. Ведьмаком такое стыд звать. Мастер Ивар указал подвезти оного к Крепости на суд ведьмачий, но как пить дать не удержался бы я да прищучил.

Хем встрепенулся:

— То есть как мастер Ивар? Ты был в Гортур Гваэд?

— Разумеется, где б я второй меч раздобыл? — Он стукнул по перевязи с серебряным и стальным мечами. — Все изложил учителям, все, как есть. Брат, времена для нас настают темные. Говорят, Узурпатор ордер выписал, имперские бригады уж собираются в походные построения. А наших созывают в Крепость — оттого я тебя и выудил. Где ж ты был все эти недели?

Кольгрим умолк. Разговор принял мрачный оборот, вопрос повис в тишине.

«Промашка. Сдается, Кольгрим ускользнул из королевских темниц куда раньше моего. И впрямь, он поминал, что бежал под полной луной. А мне довелось увидеть небо, лишь когда диск принял форму чесночной дольки. Чертовы две недели разницы. Но грех жаловаться: выскользнул точнехонько у поворота на эшафот, благодаря…»

Бородатый ведьмак прервал мысли Хемлока из Сарды, разрезал полотно тишины:

— Уж прости мою подозрительность, Хем. Право, брат, не личное это. Пару мгновений, и мы посмеемся над энтим курьезом.

Гадюка попытался было что-то сказать, но не успел. Кольгрим всегда был чересчур непосредственным.

— Мне нужна твоя рука. Сними перчатку.

«Есть правила хорошей лжи: можно выдать себя не тем или, к примеру, иначе выставить дела. Можно навязать свои условия или согласиться во всем, что не имеет значения. Но список пополняется».

— Я...

Усатый ведьмак протянулся сквозь стол и шустро ухватил Гадюку за руку. Чересчур непосредственно. Перчатка легко соскользнула, пусть Кольгрим и был пьян. Он прищурился. По глазам все стало видно:

— Что и требовалось доказать! — бородач хрюкнул и расплылся в улыбке спокойствия. — Цепь из Кострища-то, которой пленников держат, след на запястье вот такущий выжигает. Видел ручонку убожества того, не спутаю. Забудь.

Он протянул окаменевшему Хемлоку рукавицу.

— Полноте, довершаю пинту и двинем. Братьев спасать — не жряка на приманку поймать.

Хем взял перчатку. Правую.

Его приятель верно запомнил и прокопченные залы, и колодки, и ложи, и даже жуткий партер Театра Зеркал. Но зеркало…

Кольгрим забыл, что смотрел на Кострище сквозь бестрепетное исполинское зеркало.

Усач запрокинул кружку и влил в себя остатки эля.

«Родной Кольгрим. Ты всегда легко поддавался, а я, пускай в шутку, подло это использовал. Всегда я был неблагодарен и нечестен. Я не смогу. И не смогу сказать, что я не смогу.

Гляди на мою руку, Кольгрим. Как она идет влево, затем наискось вниз. Забывай. По диагонали плывет ладонь вверх, слегка оттопырив мизинец, смотри. Забывай, кого встретил здесь, в таверне. Прости.

Подло черчу злополучный знак, а боль снова отдает в левое запястье. Так сильно, как никогда. Скачи вдаль, без меня. Я не справлюсь. Ибо всегда я был гнусен и лжив».

Зеницы брата-ведьмака объяло стеклянное свечение. Хемлок спешно забросил пожитки за спину и покинул корчму.

Ибо стало ему истинно страшно.

* * *

«Существуют такие воспоминания, из которых хочется вырваться, да только они все продолжаются. Каждый раз, когда я использую Знак, меня одолевает неистовый стыд. Впрочем, один черт оно бы случилось. К чему бичеваться? Я сделал так, как было нужно, затем что не было мне места среди Змей. И Кольгрим прав был: так и так — дефектный полуведьмак. Доверили неполноценному миссию неподъемную: получили плачевный, неутешительный итог. Quod erat demonstrandum, как писал Эваккид в «Элементариях землемерия». Мать твою, почему в такие моменты я вспоминаю книги? Благодарствую, Ивар Злобоглаз, покорнейше кланяюсь в пол, о верстах да акрах вы меня обучили, только о природе зла писари начеркать забыли! Тварь ты возвышенная, Ивар. Нет, извиняться не буду. Передержки планирования у тебя приключились. Решил свесить на меня всю беду? Не я, ты оказался в дураках, ты же привел цех наш под монастырь, ты. А ужи бездомные, как Зеррит и брат его — как там? — Эган, блуждают сиротливо по земле мертвой, без крова, без учителя, с устаревшей, выцветшей вековой целью Охоты, ведущей теперь лишь на погост».

Хемлок боялся своих мыслей, но в то же время они сулили покой. Дисгармоничный, нестройный, неумолимый покой. Ему следовало думать о чем-то другом, и любая юркая, отвлеченная мысль бы здесь подсобила. Спасительное дуновение с моря уволокло едкий дым в сторону от колокольни, отгоняя жуткие мысли. Гадюка вдохнул мокрый воздух, пропитанный свежестью. Попытался вдоволь надышаться. Во рту появился легкий привкус железа. И морской горизонт пьяняще повело.

Без сомнений, эликсир Вирга дал о себе знать. Хорошо, что сейчас, когда нет лишних глаз. Хемлок вдохнул глубже, стянул перчатки, стер пот со лба. Вены на руках проступили, артерии так же мутно просвечивали из глубины кожи, совсем субтильной, словно восковой. Так и должно было быть. Значит, наступил первый рубеж интоксикации.

Неудачные, очень неудачные афоризмы сочиняют порой людишки. Знаете ли вы, каково в самом деле ощущать, что твоя кровь кипит? Потолок стал опускаться и падать, морская гладь на горизонте попыталась обменяться местами с небом.

Глаза потеряли фокус, руки сами ухватились за парапет. Тогда вдалеке лучи солнца принялись рисовать мазками отражений и волн фантасмагорические силуэты.

Он услышал голос.

Узнал вскоре сквозь пелену моря фигуру с двумя мечами за спиной. И — вгляделся — знакомые, дурацкие усищи на хмельном лице. Стеклянные глаза отдавали гипнотическим блеском.

— Ты явился к Золотому Солнцу, но затмило его луной.

— Кольгрим?

Усач сохранял покойное лицо.

— Ты стоял у Кострища, да не чуял запаха гари.

— Это не твои слова, — отвечал Хемлок, хотя губы его не шевелились.

Привкус железа во рту усиливался. Знакомое лицо ведьмака теперь обернулось гадкой, бритой физиономией, пересеченной шрамом. Фигура в капюшоне легким беззвучным движением выломала себе пальцы и сковала руки в кандалы. Повеяло уксусом. Зеррит.

— Нашел все, чего быть не должно?

— Мнишь себя прорицательницей Итлинной? В пекло твои пророчества!

— Чья обитель без добродетели, Хем?

— Забудь, кого видел здесь, Зеррит, — руки задрожали, не в последний раз. — Я не помогу тебе. Не смогу. Нет. Ибо всегда я был…

Осознание вырвало из миража едва ли не молниеносно.

Дождь кончился. У трескучего костра ругались трое служителей. Рядом шумно перекликалась пара рыцарей. Из залов эхом доносился беспорядок безразличных голосов. Под ухом сопел плененный сержант.

За весь день, проведенный в монастыре Кревы, внутри и снаружи, во всех помещениях, скрипториях, калефакториумах лишь один Хемлок пытался сохранять тишину.

Безмолвие — есть матерь добродетели. Не бывает монаха без аскезы, а монастыря без тишины, так говорят, и говорят правду.

Не бывает.

Вот, что знал Зеррит. Уразумел теперь и Хемлок. Вот, что скрывала тайность, достойная мифического демона-сфинкса. Эти помещения, коридоры с холодным, вымытым до блеска полом и нервными культистами так старались, но не походили на монастырь. Копия без оригинала. Гадюшник самозванцев.

И ведьмак из Сарды стоял здесь без оружия.

Они сбежали по ступеням винтовой лестницы, не соблюдая ни молчания, ни тишины. Череду вопросов, брошенных невпопад по пути, увенчало лишь тупое, идентичное «да» в ответ.

Да, ведьмак имеет дело с настоящими рыцарями Розы.

Да, с настоящим духовенством Огня — но не с монахами.

Что бы это ни значило, больше допросы с использованием Аксия дать не могли.

Хемлок явился к святыне молниеносца, но там горел Огонь.

Говорят, едкие декокты алхимических испытаний выжигают ведьмакам всякий намек на переживания и страсти. Иной раз сами охотники обращаются к этой идее для отвода глаз, хотя промеж собой и признают негласно, что лишь пускают пыль. Когда что-то случалось с юнцами-змеями, зрачки мастера Ивара всегда бесконтрольно расширялись. Ведьмака Кольгрима, например, от резких звуков пробирала мимолетная судорога. Хемлок из Сарды, в свою очередь, думал, что это обошло его стороной. Побочный эффект обнаружился лишь спустя годы, когда тяготы профессии отразились на ведьмачьем лице. Всякий раз, когда Гадюка становился на шаткую землю, шрамы на его лице наливались кровью.

Он потерял медальон однажды, но не пренебрежет им больше никогда. Медальону следует верить — и двое подступили ко входу в запертую кладовую.

— Знаешь, Якуша. Наш воспитатель по хроникам, Варрит, был совершенно слепой. Потешно, для ведьмака-то? — Гадюка говорил быстро, посмеивался из привычки, чтобы скрыть тревогу от себя самого. — Дабы следить за нашим послушанием, он вывел особый магический знак — Супи́р. И глаз ему было не нужно, чтобы приметить, когда в лектории валяют дурака. Все видел воспитатель Варрит, а наказывал жестоко, и о-о-очень злобно кричал, — Хемлок прошелся пару раз взад-вперед, размял как следует левое запястье. — Но для наших пареньков это был особый вызов, представь? Перед часом лекций мы обрисовывали на спор всю ученическую доску гадостями. Ну не увидит же их с-с-слепой? А мастер Варрит, чуешь, всегда знал, кто виноват. И часто наказывал меня. Долго я ломал голову над этим. А вот оно как.

Хемлок оперся правой рукой на дверь, а левой принялся чертить на дереве сложный знак: два незаконченных треугольника, похожие на песочные часы. В запястье отдала боль старой раны. Она не была ни рубцом, ни ссадиной, ни дробящим увечьем, ни даже переломом, она была застарелым ожогом, пламенем позабытых лет, и сейчас ведьмак толковал это четко. Угольник засветился золотым — заклинание заработало.

— Знак Супир, мой любознательный Яков, проникает и через стены.

Рыцарь с прической горшком проницательно следил за тем, как вглядывается сквозь закрытую дверь ведьмак. Змей был худ, поразительно худ лицом, и видно, так было давно. Шею его оплетали лозы ожогов. Острый подбородок словно бы стягивал кожу всей остальной головы. Длинный, тощий нос болезненно горбился. Под глаза стекали синяки, сильно отдавая фиолетовым, а бледная желтизна лба говорила о возрасте больше, чем ведьмак бы хотел. Есть лица особенно эластичные, они склонны меняться от малейшего искажения мимики. Брат-сержант наблюдал, как лицо Хемлока меняется с напряженного, украшаясь тревогой. Как обзаводится новыми морщинками, отбрасывая больше теней в складках. Как физиономия корчится, обращается во все более неприятную харю. Нет. Напуганную харю.

Серп-рубец вокруг ведьмачьей глазницы проступил кармином.

Хем отшатнулся. Пол был чересчур скользкий, натертый до зеркальности, и Змей чуть не упал. Посмотрел под ноги, увидел едва заметные, смазанные капельки, розовые и алые, оставленные в прожилках плитки. Если разлить, а затем тщательно, хотя не слишком пристально протереть, влага впитывается в кладку и остаются разводы. Разводы крови.

— Теперь, ведьмак, ты должен терпеливо выслушать меня.

Гадюка по-змеиному вытаращился на рыцаря Якова и только сейчас осознал. На сержанта уже давно, даже слишком давно не воздействовал Знак.

* * *

В полдень на горизонте показался человек. Он пришел с востока, со стороны города Бремервоорда. Явился, неприметный и мнительный, обошел главный вход стороной. Глубокий капюшон скрывал лицо его, оружие же прочно прилегало к спине: не стукнуло, не звякнуло, когда тот взбирался по отвесной скале. Незнакомец предусмотрительно держался в темноте. Примечал все, чего быть не должно, и лишь пуще затем убедился в своей правоте. От костров веяло запахом тел.

Обрывки разговоров привели его в погреб креванского монастыря. Знакомый храп прогорклого узника, наполнявший казематы, стих. Пленник единственный почуял присутствие незнакомца. Что будет дальше, оба понимали без слов.

Первый рыцарь Белой Розы сполз по стене. Второй не успел разобрать, что случилось. Третьего стражника короткий удар лишил чувств. Бездыханное тело четвертого мягко коснулось пола. Пятого отвлек крик из клетки — этого мгновения хватило, чтобы познакомить рыцаря с шипами серебряной перчатки. Последний бестолково обмяк, пытаясь выхватить меч. Умиротворяющие стоны боли заполнили погреб.

Этот головорез в капюшоне всегда находил худший момент для шутки. Оскалился, стянув со стражника связку ключей:

— Достаточно воды утекло, чтобы спрашивать о Правиле Предвестия?

— Завались и открой дверь, — Зеррит гаркнул нетерпеливо. — Хемлок, Змей из Сарды, знаком?

— С именами у меня плохо, — замок клетки не поддался, зубоскал попробовал новый ключ в связке. — Как выглядит?

— Курчав, староват, шепелявит. Я бы за такого не ручался, однако он за мной — явился. Ты прислал?

Капюшон отрицательно покачнулся. Третий ключ подошел, и металл скрипнул.

— Шепелявого, может, и помню, кто-то из старших был… — в тени мелькнуло недюжинное удивление. — Еще один Змей выжил? А в Бремервоорде сплошная скучища. Надо было ехать с тобой.

Головорез вошел в камеру, наклонился и выудил из-за голенища нож. Некоторое время тишину рассекал лишь шелест постепенно рвущихся пут.

Связанный узник становился все раздражительнее.

— Мне нужны мечи. И я ждал тебя раньше.

— А я накинул времени. У вашего сиятельства в фаворе опоздания.

— Завались, Эган.

На прощание клеть скрежетнула за спиной братьев-змеев. Зеррит остановился над телами стражей, разминая руки. Теперь свет лампады упал на его лицо.

— Что происходит-то, Зеррит? Где настоятель Венцель?

Словно бы жгучей волной, по лицу прошлась тень болезни. Нет, показалось. Прогорклый ведьмак приобрел предельно безучастный вид.

— Здесь нет больше отца Венцеля.

— То есть…

— Его сожгли заживо.

А ведь Эган почувствовал смрад.

— Проректор Фабиан? Братья Авель и Рем?

— Костер в клуатре.

Некоторое время тишину не рассекало ничего.

— А тот белобрысый мальчонок…

— Завались.

Зеррит поднял теперь уставший взгляд на брата. Ведьмака Эгана обступил гул монастыря.

Когда прошлой зимой Эган приволок полумертвого брата к обители молниеносца, монахи приняли их, предложили им кров, не задавая вопросов. Настоятель Венцель не дал ранам Зеррита загноиться, наложил швы. Проректор Фабиан подготовил нужные микстуры и помог Зерриту подняться на ноги. Ведьмакам позволили сохранить свое присутствие в тайне и остаться до того, как сойдет снег. Природа упокоилась, жизнь за стенами замерла. Снисходительный брат Авель заведовал библиотекой монастыря, иной раз разрешая Змеям одолжить пару редких книг. Рем следил за кухней и умудрялся славно готовить даже в зимний пост. Белобрысый Корд, совсем юный послушник, вечно бесился в клуатре, разметая по сторонам снег. Эти люди не заняли особого места в жизни двух Змеев. Они всего лишь оказались добры.

— Мои мечи, — хладнокровно напомнил Зеррит, собираясь покинуть погреб.

Эган попытался совладать с собой. Преуспел, насколько было возможно. Однако попросил брата задержаться. Ведьмак протянул руку, снял одну из лампад, затем отрешенно приблизился к бездыханному стражу. Ведьмак знал, что рыцарь жив, но не сможет встать после удара в висок. Вылил на тело все масло из чаши. Затем начертал знак Игни.

— Белая Роза почитала Креву, — голос Эгана звучал сдавлено. — Рыцарей ведь… встретили с распростертыми руками.

— И те ответили огнем и вилами. Как велит Вечный Огонь. Псы сменили хозяина, хозяин пожелал новые покои.

Багровые языки плясали, тело жутко извивалось и корчилось.

— Пламя все расползается…

Криков не было. Ведьмаки покинули темницу.

ГЛАВА 5. Перспективы крови

«Как часто мы, ученые умы, попадаем в сети собственных заключений. Истина — громадная многогранность, норовящая за пределы нашего разумения. Вспомните великий памятник цивилизации, чудом сохраненный до наших времен — скрижаль Ипаруммах из города Лок Муинне: “Illnec dush ra adda me, illnec ra zi, sioni adda!” — гласит 19-я строка.

Горе нам, апологетам науки, ибо охватила всех нас иллюзия — какая ирония! Вопреки гласному заблуждению, термин “иллюзия” отнюдь не имеет связок со Старшей речью. Подобное представление обличает, во-первых, неприкрытое тяготение к культуре Aen Seidhe, во-вторых, тривиальную академическую импотенцию. Полно сводить всякий неясный корень и аффикс к хитроумности эльфийских истоков!

Лексема “illusio” восходит к верховьям Понтара, к забытому в Синих горах языку Вранов; образуется она из корневых морфем “illnec” и “sioni”. Дословная интерпретация означает не что иное, как “болезнь уверенности”.

Согласно представлениям вранских оракулов, иллюзия рассматривалась не как феномен Fata Morgana, а как телесный недуг. В древней легенде говорится об охваченной немощью рептилии. Она была подвержена порче и несчастьям, и — наиболее существенно — ложному пути. Противоядие от подобной отравы для разума не относилось к материальному плану. Тварь сия должна была искать ответ в душе, признать должна была, что болезнь наличествует — тогда наступало Исцеление…»

(Адальберт Алоизий Калькштейн, «Об истоках и источниках всеобщих слов», 1271 г.)

В жизни перед человеком порядочным, богатым или бедным, случается, возникают те самые переломные решения. Каждый обремененный опытом муж может вспомнить об этом, а за кружкой стаута ещё и охотно расскажет. «Как ты дошёл до жизни такой?» — всему виной один момент выбора. У кого-то наберется парочка. Зависит от количества выпитого и прожитого.

Когда бродишь по миру, число злосчастных моментов сильно возрастает. Настолько, что впору составлять свой альманах. Немногие об этом рассказывают, но страшнее переломных решений — патовые расклады. Еще меньше людей находят на них управу, потому что единственно-верный выход — в такой расклад не попадать.

Образно говоря, не становитесь мостом при удаленных берегах, пусть лучше никогда они не соединятся. Проще говоря, не касаются вас чужие решения — так не лезьте, не преломляйте их, не суйте свои носы да зажмурьтесь. Прямо говоря, чертовски страшно, когда заставляют выбирать то, к чему ты непричастен.

* * *

«Я не вижу зла».

Снова камин, снова тепло. Ранее ведьмака из Сарды вынудили оставить здесь его собственные пожитки. Брат-сержант Белой Розы незаметно провел Хемлока в так называемый калефакториум; будучи вне власти Аксия, орденский служитель справлялся с перемещениями куда проворнее. Несомненно, на прыткость Якова также оказывало воздействие кое-что еще.

«Ты издевался надо мной, рыцарек, смотрел, как безоружный ведьмак мечется в поисках. А я послушно ел это, как наживку, думая, что ты — пропащий тупица».

У дверей поджидало несколько братьев. При виде сержанта они расступились и молчаливо кивнули «горшками», столь низко, что это было равно схоже и с одобрением, и с поклоном.

— Не буду лукавить, мол, в содеянном мы невиновны, — Яков бросил немое веление сослуживцам, указал на хлам при камине, и те захлопотали среди пожитков Хемлока. — Вы, ведьмаки, проницательны, можете слышать сердце сквозь ребра, любую ложь в стуке различать. Знаю, и ты знаешь: так прислушайся. Виновен я, как и другие. Но все мы — лишь подневольные кровеносные сосуды. Метить следует в сердце. Справедливо?

«Ах, ты все талдычишь о своей миссии. Я уж подумал, что рыцарь соизволит извиниться».

— Приказ позорный. Несправедливый. Лепестки Белой Розы гниют, и ей нужны пылкие изменения, — при этих словах сержанта ведьмак развязно и нервно хмыкнул. — Эй, Змей, думаешь, молоко на губах не обсохло? Даже простому брату-сержанту видно, что близится конец, и не до меня одного дошло, — окружающие служители не произнося ни слова выказали одобрение. — Мы содействуем, мы покорны тебе, — Яков лукавил, но неясно было, до какой степени, — и готовы совместно возвратить справедливость.

— А ты, значит, в новом порядке с-с-станешь среди настоя Гнилой розы Великим настоятелем.

— Безэмоциональность твоя — напускное. Прячешься под личиной прескверного брюзги, только перед одним всякий ведьмак не отступит — не сможет кровь простить. Знаю, и ты знаешь, так к чему притворство? Все ты в кладовой видел, Супиром своим… вернее, стоит сказать «слышал»?

«Я не слышу зла».

— Я лично, ведьмак, не тронул пальцем ни одного из них, тех бедолаг за дверью. У меня в руках был меч, который мог остановить кровопролитие, и виной моей стало бездействие. Но на руках моих нет крови. А на гроссмейстере — есть.

«Должен признать, недурно. Обвести меня вокруг пальца, меня-то? Я бы даже похлопал. Сыграть в дурачка — настоящее представление. Ладно, сопляк, пущай, поживешь еще, не видать тебе ведьмачьего гнева».

Ведьмаки затаптывали большак достаточно лет и проводили с братьями по ремеслу достаточно зим, чтобы познакомиться с патовыми раскладами. В жарком Гортур Гваэд традиция «зимовки» осталась сплошь символической: ведьмаки являлись к твердыне, лишь чтобы переждать беспощадную летнюю пору. Так или иначе, в компании себе подобных охотники оказывались куда более разговорчивы, были не прочь поделиться байками. Поведать, как обходятся со злополучными выборами.

Служители Белой Розы выдали Змею на руки все орудия и замерли в ожидании приказа, глядя на Якова. Гадюка шустро рассовал кинжалы по ножнам, ножички по заначкам, мешочки к снуровкам, а затем менее шустро, несколько неуклюже, закинул за спину здоровенный двуручный меч. Лезвие удерживалось хитростным креплением. Хемлок отрегулировал длину ремешка. Следом подобрал с пола и вьюки с седлом.

Он знал, как действовать. Уходить. Убираться.

«Всегда задавай себе один простой вопрос: “как это касается меня?”» — пробормотал еле слышно Гадюка.

Вопрос приструнял порывы эмпатии или страха. Возвращал холодный рассудок. «Никак». Не двинул ни единым мускулом, вздохнул:

— Я умываю руки.

— Виноват, чего?

Не говоря ни слова больше, ведьмак вышел во внутренний двор, направился в сторону ворот и был таков. Яков ошеломленно переглянулся с братьями-единомышленниками. Напоследок он приметил, что блестящие эфесы двух мечей Зеррита, серебряного и стального, оставленные намедни в углу комнаты, исчезли.

* * *

Представьте, к примеру, круглый сверток из льна и шнуров размером где-то с ладонь. Вот он падает на землю и непослушно катится. Но вскоре останавливается, обретая покой. Почему? Беспременно, неотвратимо все стремится к этому состоянию. Элементарная вселенская заповедь утверждает, что все возвращается, зачастую многократно. И она подтверждается, вечно подкрепляя теорию практикой.

Так произошло и сегодня, хотя, возможно, слишком рано. Тишина, монахов главная добродетель, взяла верх. Единожды за добрых двое суток она воцарилась во внутреннем дворе. Уходить теперь не намеревалась: мешковато оседала, текуче обволакивала все пространство и намертво замерзала в новых просторах, стремясь задержать леденящее отсутствие звука, как задерживается дыхание в легких. И самыми живыми в этом монастыре вмиг показались статуи Кревы.

Последующие события не произошли молниеносно, напротив, они заняли обозримое время, измеряемое в двенадцати минутах, случившихся в первый час после полудня. К ответу затем было призвано множество лиц. Живые свидетельствовали о противоречивых вещах, мертвые молчали, пятки сбежавших сверкали. Однако, когда зерна отделились от плевел, обнаружилось, что объективность суха и скупа, сказать даже — ущербна. Полотно из единственной капли краски; картина неполная. Красота примы — в оркестре. Пьеса расцветает лишь в ее ролях и характерах. Посему оставшиеся записи автор, извиняясь за разрозненность, представляет в порядке нижеследующем, ибо считает, что оный, пускай и с неизбежной путаницей, все же отразит свершившееся корректно.

Перспектива ведьмака Эгана

Мы заграбастали святошу Пламени. Брыкается, плачет, но я крепко держу его перед собой. Ситуация, в общем, заурядная.

Надо было резать. Сразу. И бросаться в толпу, пока не успели очухаться. Сечь была бы — что надо. Но при них арбалеты.

Три арбалета торчат из толпы. Я б отбил болт на лету. Да мой братец… не знаю — сможет ли. Пришлось менять планы.

Под рукой дергается тушка:

— Силою Пламени… Изыди демон, да прогорит естество твое…

Ты-то куда рыпаешься, человече? Один удар — и все тут, не дергается. Эй! Живой-живой, рыцари, не стреляем!

Перспектива ведьмака Зеррита

— Да прогорит естество твое…

Цыц, уродец. Невзначай почесываю кинжалом мерзкое горло культиста, на острие остается алая капелька.

План твой дерьмо, братец. Что прикажешь, Знак защитный на тебя сложить? А кто в это время выстрел отразит? Дурачье. Я отобью хоть все три болта, но один из них-то полетит в тебя… А ты, мой нерадивый, в отбивании арбалетных болтов — полное дерьмо.

Напротив толпятся две дюжины орденцев. Надо было сразу прыгать в толпу, как мы всегда делали, а теперь что?!

— Мы хотим меньшей крови! — голосит арбалетчик впереди, исходясь страхом.

А мы хотим крови большей и крови льющейся.

Перспектива рыцаря Бернарда

Бандитское отребье, как он посмел? Во благородстве своем я взываю не допустить кровопролития, а получаю лишь дерзкую насмешку в ответ!

Гляжу в жуткие, от желчи помутненные очи и готов послать промеж них наконечник болта. Но я ожидаю. Сигнала? Не знаю, чего.

Веду счет каждому движению. Между нами пять саженей, каменная кладка безупречно рассекла двор на две стороны. От меня по обе руки — доблестный отряд, латы и кольчуги наши блестят. На противоположной стороне — два иссохших подлеца в лохмотьях и грубых капюшонах. Вооружены двумя мерзкими лезвиями и дагой. Один выродок сомкнул локоть на горле клирика. Другой пятится, трусливый подлец, укрывается за пленником и нелепо тычет в нас сталью, словно бы отгоняя мух.

Из калефакториума слышу четкое эхо шагов…

Перспектива Хемлока из Сарды

Солнце наконец выглядывает из-за туч, ослепляет меня на мгновение…

Нескладная кутерьма из ржавых, ободранных кольчуг надвигается. Волочится мимо, оставляет меня незамеченным сбоку — все взгляды устремлены в угол двора. Так много затылков, а стоит тишина.

На другой стороне клуатра, недалеко ото входа, что-то поблескивает. Лучик солнца бегает по металлу. Переливаться так может лишь — сужаю зрачки до иголок — метеоритная сталь.

Шагреневая кожа, величественный эфес в форме двух змеек, кривой клинок на нильфгаардский манер — узнаю теперь.

— Не обессудь, мы начали, не дождавшись тебя, — обращается ко мне смурная фигура.

Так вот, каков ты при свете дня, Зеррит. А рядом, значит, помянутый Эган. Удачно мы забрели на огонек…

— Подержал свечу над алтариком, Хем? Надышался запахом гари? Принял покой сердца?

Стою и молчу. Встрял, как кинжал в сочленение лат.

Я не вижу зла. Я не слышу зла. Я не говорю о зле.

Перспектива хладных стен монастыря Кревы, то же время

Монументы мои сброшены, антефиксы мои сколоты, небо по мне сплакало.

Двенадцать человек являются в дормиторий. Они собирают с прикроватных тумб свои шлемы: топфхельмы и цервельеры. Они обнажают мечи: клэйберги и эстоки. Они оставляют скомканные плащи и становятся в ряд. Тринадцатый рыцарь вручает остальным красные платки и выступает:

«Защита единства первостепенна. Отныне мы нераздельны под знаменем Красной Розы, что предстанет символом супротив лжеучения».

Двенадцать помещают платки на плечи, прикрывая тканью нашивки с узором цветка. Тринадцатый достает из ларца под койкой алую тунику; набрасывает поверх своей кольчуги; окидывает взглядом рыцарей. Он довершает речь с неизбежным принятием:

«Либо сейчас, либо никогда. И пусть этот день запомнится магистрам звоном благовестного колокола».

А в чреве клуатра моем изуверы все продолжают тянуть вой.

Перспектива ведьмака Зеррита, следующая

Подзываю Хема, скрываясь за тушкой культиста. Давай к нам, уравняем шансы. Слышу голос, но не узнаю его:

— Зеррит, опусти оружие.

Тело мое застывает на пару мгновений. Я не ослышался?

— Зеррит, — звучит голос с нажимом. Он принадлежит Хемлоку. Недвижимому, взъерошенному и будто еще сильнее постаревшему Хемлоку.

— Возмездие, Хем, возмездие без шанса на покаяние. Будь я проклят, если это сойдет им с рук.

В толпе рыцарей расходятся перешептывания. Молчали б, отребье!

Лицо Хемлока безучастно, лишь зенки бегают по сторонам, и я все пытаюсь встретиться с ними взглядом. Уловить отражение. Он должен понять, ведь он — Змей. Мы с ним — не те ерундовые ведьмаки, что учились рубить лишь неразумную животину. В моих глазах смерть людей.

Мертвенный голос Хемлока снова возникает среди тишины:

— Я ничего не видел, и мне плевать.

Он не заметил? Мотаю головой по сторонам. Царапины, следы крови, разбитые идолы. Телега с награбленным скарбом. Что, ему целого дня не хватило?

Зачем, Хемлок, чутье тебе в Трансмутациях обостряли, на кой ляд в Изменениях закаляли? Воспользуйся хотя бы одним из пяти чувств ведьмака… Оглянись — увидишь все, чего быть не должно. Вслушайся. Культисты все лгут, их сердца барабанят. Вдохни глубже — сразу почувствуешь смрад.

Хемлок тревожно качает головой. Либо утратил он всякие чувства, либо…

Я различаю стук сердца сквозь ребра. Знакомый грохот барабана.

— Хем, ты лжешь.

Лицо гада не меняет выражения.

— Я буду чес-с-стен с тобой, — его ритм сердца тоже не меняется. — Ни один ведьмак не умер в постели, потому что каждый лез в чужие дела. Власть имущие знают, как распорядиться миром, неимущие — пускай учатся себя защищать. Наш удел — бить чудовищ и брать деньги, Зеррит, не нам являться в монастырь со своим уставом…

— Хемлок, не смей даже пытаться стравить мне этот гнилой треп.

Сжимаю рукоять сильнее. Не идет тебе змеиный панцирь, гад. Он отворачивается от меня, выходит в центр клуатра. Что еще за театральщина?

— Господа, воис-с-стину, нет ничего более отвратного, нежели монстры оные, натуре противные, — косится на меня? Иди ты к черту, Хемлок. — То, что вы наблюдаете, добрые рыцари — есть дефект. Вековечная болезнь ведьмачьего цеха, тяжба профессиональной деформации, увы, неизбежная, но! Исправимая. Я, — нелепо запинается, сам знает: дико звучит этот бред, — призванный сюда как старший, как руководитель и наставник, обязуюсь подобные случаи выявлять. Вот что мы сделаем, господа рыцари.

Враль бережно достает мешочек, демонстративно позвякивает им и кидает рыцарям.

— Я возьму двоих дефектных ведьмаков. Проведу необходимые мероприятия, и мы уедем. Неофиты ведьмачьего искус-с-с-ства больше не обидят честных людей своим хамским невежеством: они будут исправлены дополнительными трансмутациями, вирусами, вытяжками, — холера, когда ты прекратишь трындеть? — и впоследствии забудут все. Лично я ничего не видел. Ваши убытки с-спешу возместить. Я приношу извинения…

Начинаю понимать. Чтобы искоренить заразу, нужно быть смелым. Трусит. Неужто трусит? Да он струсил…

— Струсил, шепелявый!

— Закрой пасть, Зеррит!

— И не подумаю, Гад!

Перспектива брата-сержанта Розария

Ой-ей.

Кричат в клуатре, кричат…

Что делается? Расслышать бы чего сквозь скрип лат. Протискиваюсь в первые ряды через толпу. Вот вижу: подмаршальский плащ… Евграф, это самое, стоит впереди. Весь мокрый, дрожит, с мечом наготове. Задеваю его плечом — давка всему виной. Не успеваю извиниться даже, волкулак меня раздери. Ох… Брат Евграф, словно бы встрепенувшись, принимает мой толчок как призыв, как сигнал, как… он срывается.

Бросается на беглого ведьмака, не успеваю я и моргнуть, ой… Миг: выступает этот головорез в капюшоне, мечом кверху, свистнув как-то, в неестественно вывернутой позе. Смотрю ниже… Караул!!!

Не могу представить, нет… нет Евграфа больше — лежит, не шевелится. В следующий миг тетивы спускаются с дребезгом и… воздух прошивает свист арбалетных болтов.

Перспектива командора Патриса из Найссе

Все мимо.

Первый выстрел врезался в траву.

Второй угодил пленнику в бедро.

Третьего не было. Бернард не успел.

Пленник взвыл.

— Отставить!!! — командую.

Мы так своих переубиваем.

Пусть Сардийский гнет свою линию.

— Рехнулс-с-ся, Зеррит???

Пусть грызутся друг с другом. Даю сигнал: ждать!

Змей не находит слов. Находит. Продолжает:

— Убивать… ради пыльной книжонки?!

Время на нашей стороне. Сигнал рукой: не стрелять.

Беглец выходит вперед. Плюет. Отвечает:

— Подотрись своими бумажками. Око за око! И мы эту честь им окажем.

Кулак вверх: мечи наготове! Ладонь к поясу: перезарядить арбалеты!

Беглец держит клинок. Медленно. Взвешивает. Слова.

— Без тебя — даже к лучшему. Ты ковыряешь глазницы себе и вывешиваешь болтливый язык, только чтобы никто не заметил, как трясутся поджилки твои. Потому что за личиной лжеца, слепца, наглеца, скрывается неуемный, ненужный, предельно обыденный трус.

Перспектива брата-сержанта Розария, следующая

Теперича господин-мастер Хемлок взъелся хоть куда… Вестимо, задел его ирод за живое. Сжал кулаки, треснул даже с дури по ближней колонне, опосля ухватился за шуйцу. Чертыхнулся в который раз грязно-грязно, и закричал, тыча пальцем.

— Хватит корчить ученую мину! Были монахи Кревы, стали — Огня. Пройдет пара зим, приползет еще невесть кто. Ведьмаки насмотрелись таких перемен. Реструктуризация, мать его... круговорот комической репродукции. Уймись!

В душугубе, названном Зыриком, что-то сие мгновение забулькало, забурлило. Чай, в ярости мастер тоже уколол его своей речью. И пошло…

Все ведьмаки втроем злые, красные, начинают двигаться боком, по дуге и наизготове, как кошки, словно в один прыжок вопьются когтями друг в дружку.

— Ловко, дрянь, — зыркает Зырик, — ты заделался защищать подлецов! Тех, кто не обратился к Огню, по-твоему надо в него толкать?!

Убивец сует рукавицу за пазуху, значит: вытаскивает зеленоватую склянку. Что за брага? Кашляет. Мастер Хемлок вылупляет глаза. Зырик — весь пузырек разом — хоп.

И тут! С лица душегуба вся краска долой. Не рожа — а известняк, будто помер он. Но нет, движется полутруп… даже более прытко. Шагнет вправо, и второй с заложником за ним поползет. Шаг, другой — а мастер-господин тотчас влево дважды ступит. Останавливаются, прищуриваются, но не нападают…

Некоторые наши сержантики со страху пятятся, даже я врезаюсь в кого-то спиной. Признаться, оробел. Выставляю меч вперед, и сжимается все внутри. Сейчас все решится… Не моргать, не можно, иначе испущу дух, как Евграф. Прыгнет сейчас куролиском убивец на весь наш строй, и полетят головы, и пренепременно вопьется он прямиком в меня.

Бедняга Евграф…

Перспектива подмаршала Евграфа

Как странно. Ручейка журчанье, что ли. Плащ тяжелый, промокший, словно бы прикипел к земле. Я упал? А вроде не хочу вставать. Устал. Отлегло.

Голоса чужие вокруг. Трава прохладная под щекой. Обращаются ко мне? Далеким, разочарованным отблеском. Кто они для меня?

Первый голос как свист, шелест листьев — в нем небывалая ноша. Ищущий, он не ведает жажд своих, пропащий, как бы затерявшийся сам по себе. Хотя вроде бы скоро найдется.

— Не мне тебя научать, ты ведьмак. Когда ты ведьмак, тебе плевать. Не ис-с-стерить, не убивать — плевать, плевать, плевать.

Как хорошо пахнет воздух после дождя…

— Чудовищ — убить, — этот голос другой. — Роза никого не пощадила — и мы оставим лишь трупы. Кончай трепаться! — в нем решимость и нетерпение, как бы с привкусом сложной горечи, кислоты.

Пускай.

Есть вещи важнее.

На глаза наплывает призрачная марь, стынет, баюкает и проливается… Цокот копыт, отчеканенный в каменной арке. Рассыпанные по холму домики, широкие мощеные улицы. И согревающее солнце, и поросшие вереском дворики, и жужжание пчел. Наверное, так этот городок и выглядит. Летняя нега…

— Чушь! С-с-семеро монахов, креванутых фанатиков — а не этого культа Углей — лежат пленные в кладовке. С-с-связаны, помяты, но дышат. Синие рясы, золотые вышивки, знаки молнии, только кровью забрызганы. Раз уж «око за око», с этим рыцарем ты палку перегнул.

Я? Руку не чувствую. Затекла, пожалуй.

— Какая кладовка? Какой плен? Разуй глаза, их рясы тлеют в пепелище. Вон твой золотистый! Вон синий! Только нет крови — один пепел!

Оба голоса по-своему правы, оба повидали долю свою. А когда нет неправых, погибели не миновать.

Я и сам слишком многое видел. Нет, полежу еще. Здесь лучше, чем позавчера.

День минувший: перспектива подмаршала Евграфа

Вбежал сквозь низкую дверь амбара. Искры прыгали яростным роем. Дым душил помещение и сек глаза. Подле ворот подергивался Готфрид. Острый серп торчал между его ребер.

— Как глупо я умираю, — с безмятежной досадой проговорил Готфрид мне. — Прошу, Евграф, позаботься о моем сынишке. Он сейчас в Вейзе…

Рыцарь лежал спиной на косе. От суматохи ноги запутались в плаще. Он грохнулся на фермерскую утварь.

— Только не говори ему, что я погиб… так. Придумай что-то романтичное. Вомпера эдакого…

Я не успел ничего сказать.

Дерево трещало. Сумерки вышагивали по горизонту. Балка монастырского амбара выгорела и обвалилась за спиной. На улице было не лучше.

— Подмаршал! — меня звал командор.

Десятки голосов, суматошная чехарда. Пока я огибал столпотворение, проповедник в центре клуатра все трепетал: «…ежели пылают пламенем — еретична их вера! Праведника не тронет огонь…»

Да, праведники умирают с серпами в спине. Пожалел об этой мысли. К черту.

— Евграф, доложитесь.

Слова казались маловажными:

— Мой командор, по приказу клириков, — гомон сержантов мешал говорить, — мы развели церемониальный костер для отречения и посвящения, — мимо нас рыцари вереницей вели монахов-язычников. — Пятеро поборников Кревы украли растопку, учинили пожар, — сегодня таинство проводили со связанными. — Они… подожгли себя сами. Потом огонь перекинулся…

Визг сбоку. Там тучного креванского настоятеля тащил брат Розарий. Страж снял латную перчатку, отвесил ему тумак, чтоб молчал.

— Отставить! Ни пальцем! — прокричал ему командир, качнувшись маятником.

— Роза, кто противится — вяжи да в кладовку тащи, — подхватил я, — дальше, по коридору!

Настоятель улучил момент, укусил бедного стража за руку и дал деру по лестнице к здоровой зажженной жаровне...

Дело плохо, да я успеваю подскочить.

— Веру не предам! Гроша ломаного не оставлю!

Он трясет этой раскаленной махиной. Угрожает высыпать угли в окно. Там — соломенная крыша пристройки. Я говорю что-то, но это не имеет значения.

— Явились в чужой монастырь, — он делает ударения на каждую гласную, — нарушили законы не токмо Божьи — земные!

Стою на десятой ступеньке. К лестнице стягиваются священники Огня.

— Молниеносца-повелителя не боитесь, так побойтесь кары огнем!

— Бро-о-ось! — тянет в ответ один из ревнителей Пламени, зовут его Ватра. — Отрекись! Прими истину, и грехи твои будут отпущены!

Пытаюсь сказать еще что-то, но это не имеет значения.

Было два удара сердца. Первый: настоятель дернул жаровней, в направлении Ватры. Второй: я свистнул мечом, в направлении — ясно каком. Мое сердце билось быстро, его — уже нет.

Нечего больше говорить. Зато пристройка с соломенной крышей осталась цела.

В темноте огонь неуемно вытанцовывал свой дикий, безритменный пляс. Сержанты все скандировали, почти как молитву: «Рясы снять — и в огонь! Руки выставить, опалить. Верную мантию — получить».

— Отставить, подмаршал, — заговорил командор, — не время для траура. Если бы не вы…

— Виноват. Знаю, — посмотрел в глаза его. Увидел то же, пожалуй, что и он — в моих.

— Поймите…

— Знаю. Что с телом прикажете?

— В костер.

Вздохнул, надолго вздохнул. Ночной воздух был свежий. Как же мне не хотелось жить завтрашний день.

— Скажите, командор, вы бывали в Вейзе?

Перспектива Хемлока из Сарды, momentum luci

Дрянь.

Окружение походит на убогую карикатуру ярмарочного фигляра. Старый оттиск с забытой гравюры. Неряшливо переписанную в скриптории книгу. Комическую репродукцию. Или иллюзию, сильнейшее колдовство боевого мага, не подвластное даже медальону.

Где мой медальон? Не чувствую. Проверяю — на месте.

А ведь за годы, проведенные после Кострища, я совсем перестал понимать, медальон ли трясется или дрожу я сам. Некоторые воспоминания не уйдут никогда. Пыл пыточной при Кострище и запах хладно-мертвого Идрисса ван Шиварда. Сопли и влага с его покойнического, потно язвлящего грызла, что прилипали к моему лицу и немедленно испарялись.

Сухой плевок в Кострище, не дороже моей жизни.

Юркая, мелодичная идея вздрогнула в моей голове в этот момент. Она связно кольнула, нежданная, как любое осознание, прозвенела каждым звеном цепочки. Истинно, мне не показалось.

У Кострища плетеная змейка неистово, как никогда плясала в жирных мертвых руках, а я сунул голову в песок. Серебро — сотрясалось.

Стая заключений кинулась на меня волнами выпадов. В эти секунды время замерло, но вместе с тем неслось очень быстро. Я изворотливо отбрасывал те идеи, которые не имели значения, оставляя лишь зерна истины.

Прошло столько лет! Долго же я плутал в потемках! Прочь.

Признаки иллюзии из «Искусства магии» — это холод и могильный смрад. Однажды маг Браатенс при мне обратился в мираж. Вот, что важно. Как ребенка, как когда-то давно, в темнице меня обдурили дешевыми фокусами.

Кретин, бестолочь… пускай. Старый Идрисс, дряблый эмиссар ван Шивард, очевидно, был мертв. Убит. Мною, тогда, тридцать пять лет тому. Доподлинно и исконно. И это значит лишь одно: кое на что я все-таки способен.

То ли кругом оказалась иная версия мира нашего, то ли в нем просто не осталось запаха, отравленного гарью. Этих событий не должно было произойти ни в одну из лун, но они произошли. Свет был тот же, а я другой.

Перспектива ведьмака Зеррита, переломная

Шипящая карикатура на Змея. Он отвечает иначе, слишком мерно, уверенно для лжеца. Усмирил стук в груди, поди?

Ругань затянулось, но я добился, чего хотел. Гад сыграл свою роль. Отличное место для броска.

Перспектива Хемлока из Сарды, последняя

Шум, звон, свист.

Шум — рыцари, звон — латы их, но свист… Свист — небрежный взмах руки. Нервный, необдуманный. Сверток летит. Бомба «Танцующая звезда» направляется к дюжине орденцев.

Время любит тягуче замирать, когда тело направляет в мозг околосмертельную дозу адреналина, и связи извилин фиксируют самые микроскопические мгновения вечности.

«Звезда» свищет. До рыцарей — саженей пять. Я сбоку, дистанция ощутима. Займет два прыжка: первый — с места, второй в разгоне трех шагов. Двух, если широко ступать. Скорость рефлексов знаю. Значит, метим в последнюю сажень. Вплотную к людям, нет шанса на ошибку.

С другой стороны, а был ли он когда-нибудь?

Оттопыренный шнурок горит, искорка трепещет. Я знаю структуру «Звезды». Цель искры — центр свертка. Но всегда есть пауза до взрыва. Заминка, пока огонек вгрызается в ядро.

Значит, не дать зажечь ткань. На словах — мудрено. Слышал, ведьмаки отбивали стрелы в полете — сам я не пробовал. Но с бомбой нужна не скорость — точность. Перерубить фитиль: ударить самой острой частью клинка аккурат поперек, успев до заминки.

Просто-напросто остается — попасть.

А если не попасть? Не имеет значения.

Будь что будет.

Вдох, рывок, клинок, два шага, выдох, прыжок, ветерок, фитилек — взмах, щелк, цок.

Примечание автора

Представьте, к примеру, круглый сверток из шнуров и льна размером с ладонь. Он падает к земле и непослушно катится, но вскоре останавливается, принимая покой. По ветру плавно планирует кусочек веревки. Quod erat demonstrandum. Все возвращается; вернулось и теперь, как и было обещано.

ГЛАВА 6. Квипрокво

«Люди, не допускайте мысли шалые, не убоитесь супротив лжи восставать! Безбожники нынче призывают к ответу. Мол, святой Григор к Огню нашему не принадлежал, да пожелал частицы свои вне Тепла сохранить. Молвят даже ироды, что мощи его возложены были в монастыре лжебога Кревы, поодаль града Бремервоорда… Избавьте!

От начала веков, и ныне, и присно мощи страдальца Григора хранились с благоговением на Храмовом острове в Новиграде. Спросите любого дьякона — он вам это расскажет. Нечего было святыне Огня делать у Кревы.

Виною всему — злоязычная небылица Калькштейна, писание богопротивное. Что? Орден Розы выкрал мощи, насадил веру и разорил храм? Пустое! Роза отродясь была братством милосердия, она помогала нищенствующим и рассеивала сумрак в душах людей. Хотите подлинное доказательство? А сколько иноверцев нынче находит искры Вечного Пламени в сердце? Оставляет своих кумиров срамных! Случилось то и тогда: и радость царила и на небесах, и на земле.

Внемлите! Речи Калькштейна — есть навет, наговор, грех тяжкий и порок. Шустро бы под клеветника костер сложили, явись он на меже Редании. Но чует блоха, где жаром пахнет, чует, да прячется под юбкой Темерии. То добрая притча вам, люди. Ибо путь Огня един, и ведует ко свету спасения он…»

(Переложение публичных речей иерарха Хеммельфарта, 1271 г.)

Дверь неспешно отворил бородатый мужчина в кирасе, наспинник которой покрывал белый плащ из переливчатой объяри. Ткань украшал кружевной герб в форме серебряного цветка. Мужчина твердо решил про себя: если сейчас его не услышат, все закончится.

Борода рыцаря была ухожена, отдельные волоски по контуру скул отдавали светло-бурым оттенком. Хотя было их совсем немного, все лицо становилось словно бы рыжее. Оттого, наверное, а вовсе не из-за остроносого лица, в чертах этого мужчины угадывался ястреб, точнее даже ястреб-тетеревятник. Выглядел он лет на тридцать пять, и бьюсь об заклад, в детстве непременно был похож на ласточку-касатку.

— Досточтимый приор, — склонил голову юный страж при виде рыцаря.

— Стари-и-ик, — заулыбался дядька во главе стола, похрустывая костяшками, — а-ну, оставь-ка нас, Бернард.

Далее приор с тоской пронаблюдал, как стражник пытается скрыть негодование и покидает приемную. Приор смолчал, что паренька звали не Бернардом. Поклонился, принял предложение сесть.

— Хорошо тут, а? — дядька хрустнул большим пальцем. — Креслице мягкое, стол дубовый. Вещички уже положил. Ну да-а, временный кабинет, но мой ведь. Гляди какой пейзажец! Я думаю, знаешь, когда вернемся в Новиград, вот таких же размеров коврище, как этот, в нашу префектуру заказать, — хруст. — Только, э-э, чем тут пахнет все время?

— Ладаном, мой гроссмейстер.

Верховные чины ордена носили вместо кольчуг внушительные латы. Гроссмейстер Рудольф Валарис надевал панцирь с белой туникой поверх. На груди заплетался флористический узор, сотканный золотыми нитями в формах, конечно же, роз. Правду сказать, мейстер был похож на королевский котелок. Еще высшим чинам разрешалось отращивать бороды; у Валариса, например, наличествовала эспаньолка, растущая во все стороны. Среди коротких темных волос еще одной точкой притяжения становилась седина на макушке.

— Как там наши господа-офицеры? Разнылись?

— Негодуют, огорчены, чуть не сломлены. Я рад, что вы спросили.

— И так было всегда, старик. И будет. А причина, — облокотился на дубовый столик, — шило! В самом причинном месте, в том, где не надо. Выдержки нет, от и елозят, заместо того, чтоб ровненько сидеть.

— Терпением располагает тот, кто расположен удобно, — приор сверкнул ястребиными глазами. — Капитул же сотрясают всяческие турбации. Переезды между командориями, активные прогулки на свежем воздухе, упражнения с мечом… Стоит ли напоминать, что управляется лучше прочего — сидя?

— Ничего-ничего, на пользу пойдет. Авось и сезонные донации в следующий раз не зажмут. Да, пущай маршалы ощутят, с каким скрежетом каждую копеечку ноне выбивать приходится.

Мизинцем Валарис никогда не хрустел, поскольку был на нем толстый золотой перстень-печатка. Почесал его, принялся разминать остальные, недовольно слушая нравоучения.

— Капитул не жалует последних заказчиков и заказов. Капитул считает, что ордену следует быть, — приор провел по рыжей бороде, — чуть взыскательнее падшей дамы.

Еще одной чертой Рудольфа была горячность. Взрывался Великий Магистр быстро, и всегда, когда тряс головой, было видно ту самую седину.

— Скупердяи! Да эти попчики вечно-огненные у меня самого уже вот здесь! А что делать?! Сыт ихними традициями, ей-богу, а особенно десертом — сожжением, мать его…

— Таков прейскурант, уготовленный еретикам, мой гроссмейстер, — отвечал спокойно, даже отстраненно и в чем-то блаженно приор. — Культ Кревы был примитивной интерпретацией истин Пламени, верой, что за все сущее ответственен бог гроз и плодородия. Стоит отдать должное — они сделали первый шаг к истине. Но может ли человек контролировать пламя?

Прохрустели пальцы. Растопырились.

— И ты туда же, Альв! Этот иеромонах, когда мы двинулись, приговаривал: мирно креванчиков осадим, по-дружески, так, припугнем да посвятим. И чего? Потащил всех неверных в костер, сволочь, — Великий Магистр возвел очи горе. — Да и сам я дурак. Ясное дело, от веры не отпугнуть кулаком, хоть и верят в чепуху всякую…

— Могу я просить вашего внимания?

— Выкладывай.

Ястреб-тетеревятник устремил задумчивые глаза куда-то вдаль, к камину в закутке комнаты.

— Раз в неделю, Великий Магистр, я выхожу из префектуры Белой Розы, чтобы вдохнуть новиградский воздух и прогуляться. Я люблю этот запах. Я прохожусь вдоль прилавков на роскошной Площади Иерарха, именованной в честь великомученика церкви Пламени, священноначальника Вальтера Беды, вы знали? В 1065 году он воспротивился алчным притязаниям короля, отстоял независимость Новиграда — и расплатился за это жизнью, но церковь Пламени разорить не дал. По вечерам площадь пахнет теплыми углями жаровен.

Я поднимаюсь по улочкам Золотого города и прохожу через мост святого Григора, тоже блаженного страдальца Пламени, погибшего, вы знали, от рук еретиков? На мосту пахнет морем и смолой факелов, мой гроссмейстер. Оказавшись на Храмовом острове, я сразу направляюсь к Великому Храму, чтобы застать дьякона и внести лепту на содержание приходов, духовной семинарии и дома инвалидов. Он кивает мне и не говорит ни слова. Затем я смотрю на «Вечный Огонь», а «Вечный Огонь» пахнет совсем не так, как другие огни. Углями, смолами, сеном, жиром пахнут огни Новиграда. «Вечный Огонь», мой Великий Магистр, пахнет медом.

Доходило до Валариса постепенно — и дошло. Кулак ударил по столу, золотой перстень цокнул о дуб.

— Лярва ты эдакая, сунь мед себе свой… Сначала, видишь ли, с портовой лореткой меня сравнивает за мутки с Культом, а сам… — Рудольф перецеловал костяшки, чтобы успокоиться. — Скажу прямо: как ты тратишь жалованье — мне в общем-то чхать. На поклонства твои и молебенный звон — мне тоже, скажем, как с колокольни. Но то, что трусит тебя из стороны в сторону, как встаешь ты то в позу Капитула, то миссионера…

— Мы избрали правильный путь, Рудольф, ты и я. Это я хочу сказать и хочу настоять, что дальше двигаться нужно лишь по одной верной тропе. Ты, словно первый проповедник Кревы, узревший Огонь. Ты сознал сейчас, как истинно набожный человек, что бродил в потемках.

— Ты мне тут…

— Ты, Рудольф, следуешь теперь и ведешь всех к свету и запаху меда. Те, Рудольф, кто не понял этого до сих пор — люди заблудшие. А нам с тобой, Рудольф, решить нужно, что делать с Капитулом, с непрозревшими, погрязшими во грехе маршалами и командорами. Нам следует разъяснить в последний раз всем, кто не верит, что будут они оставлены во тьме навсегда. Чуешь?

Камин потрескивал, прихрустывал.

— Ха-ха-ха. Ты выше этого, старик, что за праведная, богобоязненная трусость? Я же Великий, мать его, Магистр. Капитул будет слушать, а кто не захочет — на позорный столбец отправится. Еще, чтоб не болтал — годовое вето на разговорчики получит, и подавится запретом на общую трапезу! Не перебивай сейчас, Альв! Если, дрянь, кто перечить будет — вылетит отсюда со свистом. А если — если! — захочет кто к кодексу обращаться, я, едрена вошь, этот кодекс перепишу. И не вздумай здесь припоминать мне магистра Вацлава, поскольку…

— Поскольку оба мы знаем, что ты не сможешь его пример парировать. Поспорить, что пятого гроссмейстера ордена Вацлава фон Орзельна за потуги «Тридцать законов Розы» переписать, — термины, имена и даты всегда отскакивали у приора с великой точностью, — на сезонном капитуле в 1192 публично осудили, лишили всяких званий, отрекли и, как ты сказал? Вышибли со свистом, что бы то ни значило. Потому как capitulum inviolabile, потому как Капитул избирает, корректирует и наставляет на путь.

Валарис оторопело разгладил ладонями золотой узор на тунике.

— По «Тридцатнику» твоему следующий капитул будет созван через… э, три полных луны, когда зацветут розы. Рано фантазировать, что будет он корректировать да наставлять.

— Согласно тому же процессуалу «Тридцати законов», деканом на шестнадцатый сбор Капитула, — попомним, имена и даты у ястреба отскакивали скрупулезно, — если ничто не изменится, станет маршал Фальвик, граф Мойон, который в крайней степени укоризненно относится к твоей персоне после…. Стоит ли поминать недоразумение с князем Эревардом I Элландерским?

— Не стоит.

— Естественно, при первой же возможности он поднимет события сегодняшние на диспут. Естественно, припомнит эти стены и монастырь, установит, как ни за что здесь почили члены ордена, брат-рыцарь Готфрид, к примеру. Естественно, Капитул найдет, как ограничить твою безграничную власть. У Хенгфорской лиги, говорят, в Благороднейшем ордене Чепчика гранд-магистр выполняет сугубо представительскую функцию, представляешь, Рудольф?

— Хочешь сказать, дойдет и до этого?

— Я много уже сказал. Декан поднимает вопросы и принимает решения. Другой в этой должности разъяснил бы Капитулу, что Пламя — не мимолетный интерес Ордена, а его самая суть и цель. Однако граф Мойон припомнит неокрепшие, одноразовые и мимолетные контракты с Огнем, приравняет их, как он любит, к увеселениям ветреной дамы, — приор сделал паузу. — Состояния, тем не менее, имеют свойство меняться. Времени изменить это — трагически мало. Три месяца пролетят allegro vivace.

— Паскудный маршал Фальвик…

— Тут я вынужден с тобой согласиться.

Повисла тишина. Камин потух, только угли остались тлеть. Приор с рыжеватым лицом ястреба-тетеревятника выжидал. Магистр Валарис теребил золотистое кольцо-печатку на безымянном пальце.

— А ну, — нарушил молчание гроссмейстер, выудив с полки небольшую чашу и мешочек, — двигай сюда. Декан то, Рудольф се… Нашелся на нас судья. Ты у нас кто в конце концов? Член Капитула, — он вытрусил в чашу нечто, похожее на мягкую гальку. — Не отнекивайся, деканство с каждым съездом по кафедре гуляет — ты тоже однажды вытянешь эту соломинку.

Загорелась свеча. Погодя, камушки гальки в миске начали плавиться под медленным огнем. Это был белый сургуч. Приор не подал виду, что уже догадался, к чему ведет Рудольф. Тем временем сам гроссмейстер зашуршал на крохотном листочке бумаги пером.

— Курицыны сыны, уж что-то я переписать в силах: «однажды» станет «сейчас». Задушить удумали «Тридцатником», а я передушу… капитулум инволабля! — оставил размашистую подпись. — Щиток дай.

— Обожди, ну что за варварское квипрокво! Традиция приема требует, чтобы коленопреклоненным…

— Потом разрисуешь всем, как кланялся налево и направо. Нужна бумажка, вот тебе и она. Не беси меня!

Валарис получил наплечный айлетт приора, приложил к нему подписанный листок и окунул металл в сургуч. Осталась небольшая белая клякса, а бумага подцепилась к доспеху. После он стянул с пальца перстень и внушительно вдавил незастывшие смолы так, что на них отпечатался знак ордена.

— Выиграешь нам время. Туда-сюда, посвящаю, священно заявляю, чего там еще… короче, ты декан на ближайший съезд. Приструнишь уж этих говнюков, разжуешь, какие вопросы требуют обсуждения, а какие… не требуют.

Приор принял щиток с печатью, поклонился и вышел в тишине. Он не знал, что сейчас происходит на улице.

* * *

— Ступай аккуратно, если не хочешь разворошить змеиное гнездо, — сказал ведьмак в капюшоне брату-предателю. Они стояли в клуатре лицом к лицу, все готовые к бою, все оголившие мечи. Пару секунд следовало морозящее душу промедление.

Далее понеслось сразу много, быстро и вперемешку. Местами ежемоментно, местами в очереди друг за другом. Каждый очевидец успел, уж наверное, выцепить из происходящего лишь часть. Впрочем, для climax, fastigium eventum, что называется, такое естественно. Общее понимание картины ускользает, когда все несется много и быстро, а последовательность важна для усвоения материала. Нельзя же так тривиально сказануть, что перемешалось все разом, схлестнулись рыцари, ведьмаки и невесть кто еще, а потом, простите, подубасили друг друга насмерть. Как минимум, это испортило бы впечатление, заранее вскрыв завесу, что — уж извините — кто-то умер. Мы с вами люди внимательные до деталей, въедливые, поэтому подступимся к теме иначе. Не справимся в определенный момент, но предпримем старание. Итак, если пытаться расставить вспышки в событийном порядке, было оно, наверное, так.

Во-первых, со стороны ризницы послышался крик и тут же стих. Потом за стенкой еще некоторое время раздавалось уханье, гвалт и глухие удары по камню предметом, похожим на чью-то голову. Они тоже скоро стихли.

Во-вторых, в коридор с противоположной стороны вырвался режущий, шаркающий ансамбль из металлических скрипов. Отдельным пунктом отметим, что толпа стражников клуатра, равно как и ведьмаки, уже стали оглядываться и устремили к источникам шума все свои восприятия. Половина — к ризнице, половина — к неизвестному квартету скрипок. А был то лязг четырех сабатонов, и стал уж виден сквозь колоннаду его источник.

В коридоре брат-сержант оттаскивал самого Великого Магистра. Удалось уловить на слух частицы их выкриков:

«Скорее, Рудольф Валарис, идемте».

«Что делается?»

«Нужно спрятаться. Сюда».

«Объяснись, салабон!»

«Это бунт, мой гроссмейстер».

Затем сержант достал нож.

В-третьих, примерно в это же время очнулся культист Вечного Огня по имени Бажонетт, и обнаружил сначала боль в темечке, гудящую по-банальному, словно ударил ему в голову лучший сорт цидарийского вина — немного прогорклого, может. Второе, что почувствовал Бажонетт, и это все даже не открывши глаза — некоторый удушающий дискомфорт. Здесь стоит напомнить, что культиста продолжал удерживать в заложниках Эган-змей, перехватив шею его под рукой. Словом, Бажонетт поступил соответствующе всякому созданию, кого чешет неудобство: вытянул из подрясника приемлемых размеров нож-корд, и совершил сим bajonett полный stich Аспиду в солнечное сплетение.

Между тем полы, вымытые вчера от крови монахов Кревы, уже ловят отражение кинжала, занесенного над гроссмейстером ордена Белой Розы: кладка чует, к чему ведет предательский удар в спину, и готовится вновь впитать кровь между плиток.

Отражения кинжала ловят и шлемы рыцарей, поскольку одну из дверей около мейстера вышибают с рокотом, и тогда уж предательский кинжал постигает… отражение. Это в-четвертых все, чтобы не терять связности. На заговорщика сваливается горстка рыцарей, шестеро, причем офицеров — это ясно по айлеттам с изображением розы. Затаптывают, прижимают коленом в пол, железками — к горлу.

«Под трибунал!»

Двое задержались с предателем, другие — ножны под мышки ухватили, похожим образом на то, как держал ведьмак Бажонетта. Ухватили да дернули через балюстраду, прямо на двор к остальным; перетягивают за собой по перилам и Валариса — неуклюже, как мешок из повозки. Рудольф срамословит, обвиняет всех подряд, грохается неосторожно, и тогда полы впитывают кровь.

Но не ту, о которой мой читатель подумал. Констатирую: заговорщик дернулся бойко, да так, что одному из офицеров саданул в самый салад. Изнутри горшка послышалось приглушенное бульканье сломанного носа, равновесие некоторым образом растерялось и равномерно перекинулось на второго служителя, который должен был держать мятежнику руки. Именно рукою — углом латной перчатки — по офицеру дальше и прилетело. А под конец предателю не свезло: сверху-то вместе с горшками задергались их мечи — без явного намерения. Но безличной стали нет дела до всяких интенций, и все случилось.

На каменную кладку с плеча предателя падает алый платок, приоткрывая нашивку с розой. Ткань напитывается кровью и темнеет. Заговорщик больше не дергается.

«Тех, что в красных повязках — бей!», — перехватывает меч в ножнах офицер и кричит лысеющему командору Патрису, у которого оставшиеся волосы готовы стать дыбом.

Тут уж, в-пятых, Зеррит возможность увидел, прыгнул и широким взмахом рубанул кого-то в толпе. Звякнуло. Два тела скрючились, так вот просто, как тряпичные куклы, только предсмертной агонии не случилось — лишь испуг. Меч отскочил от латного плеча, а все ратники разом попятились, живехонькие начали друг друга толкать и сбивать, чем и превратили действо в театр дешевых марионеток.

Вторым ударом клинок Зеррита хотел исправить оплошность, создать более чавкающий звук, результирующий выплеск вишневой наливки на траву. Не исправился, встретил лезвие себе под стать — цвайхандер с навершием формы змеи. Орудие укусило Зерритов меч, огрызнулось и цокнуло, принялось оттягивать смурного бандита к себе, на булыжник площадки в центре клуатра.

— Гад ты из Сарды!

Постояли с полсекунды, обдумывая. Ринулись. Завертелись с неистовством. С одержимостью.

Следуя номерации, в-шестых, гурьба рыцарей обрела момент выдоха, чтобы подняться и выпутаться из всеобщей свалки. Арбалетчики сдались и предпочли арбалетам мечи. Ведомая стадным инстинктом без явного вожака — Патрис из Найссе все еще мешкая принимал от офицеров мешковатого гроссмейстера — рать растерянно разделилась. Кто-то перевалился на помощь командору, а кто-то обнаружил козла отпущения, иль умирающего лебедя, иль заблудшую овцу, вернее — змею — Эгана, который управился с коварным культистом по имени Бажонетт, но еще не оправился от bajonett. Остальные стражники обступили поединок ведьмаков по дуге.

— Слыхал про яд черного василиска, гад?

— Тот, что страш-ш-шнее, чем жало мантикоры?

— Тот, что даже ведьмаки не переживали, Хем.

Мечи режут воздух быстрее, чем свист успевает их догонять. Хемлок не привык к такой скорости. Зеррит ринулся — спасла лишь дистанция. Оба знают технику, оба знают приемы. Оба не использовали их против ровни.

Эган подхватил рукою нож-корд, извлек с небольшим фонтанчиком. Змеев учили обращаться с двумя клинками разом, а Эган это еще и любил. Только кровь между ребер засочилась сильнее, чем ожидалось. Глупо, конечно, было доставать лезвие из открытой раны, но не всегда мы действуем по уму.

Мечи чеканят и затупляют сталь. Зеррит наступает с финтом, против ритма. Его лезвие отдает блеском вороного оттенка. Ринулся чуть быстрее — лишь реакция сохранила гадючье ухо от отсечения.

Что творится, стало окончательно неясно в тот момент, когда на офицеров во главе Патриса откуда-то со стороны набросились семеро в красных повязках. Те семеро заговорщиков из тринадцати Красных Роз, из двенадцати живых.

Мечи обрушиваются и высекают искры. Капюшон слетел вместе с налобной повязкой. На лице Зеррита остался неглубокий порез, и ведьмак снова ринулся, быстро. Только удача спасла от ядовитого укола, но дистанцию Хемлок теперь потерял.

Командиры тотчас затолкали магистра Валариса подальше, оттеснили в толпу Патриса из Найссе, прикрыли. Клинки семи заговорщиков защебетали из ножен. Застыли. Каждый способен был разобрать тяжелое дыхание, отраженное в стенках шлемов.

Зеррит ринулся быстрее прочего.

Кинули взгляды на офицеров, они, семеро из тринадцати Красных Роз. А затем заприметили труп в коридоре. Заметили смятый алый платок и кладку, мокрую от гранатовой крови. Когда семеро поняли, что лишь двенадцать осталось в живых, брат поднял руку на брата.

Где-то у живота Хемлок почувствовал холод. Нет, мокрую ткань: даже не понял сначала. Но пятно продолжало ползти и чернеть, а Гадюка перестал поспевать за соперником. Потому что Зеррит выпил эликсир перед боем, потому что ринулся чуть быстрее и потому что проткнул ведьмаку живот.

Обратим взор чуть подальше двоих. По траве за Эганом — вьется бурный бурый ручеек: это кровь смешивается с землей бренного дворика. Раненого Змея теснят рыцари, а он все не может их сосчитать. Восемь? Реакция не подводит. Четыре? А зрение — подводит. Шесть? Рука обмякает и роняет корд в ручеек.

«Супротив ядовитых лиходейств и утрат крови, по равной мере аер, купорос и квебрит».

Вместо густой алой слякоти, вместо месива — дыра в брюхе Хема шипит, заливается черным, но испаряется с вонью алхимической серы. Ибо подобное вытесняет подобное, а в отраве из василиска, известно, квебрит.

— Вирга, гаденыш? Не Иволга? Ты самый везучий гад из всех гадов!

— Прикуси-ка с-с-с-свой хвост.

В завершение, оба ведьмака слышат отчаянный и протяжный вопль Эгана.

* * *

Хемлок из Сарды особенно хорошо запомнил одно мгновение во всей этой суматохе. Запомнил, сам не зная, отчего, каждую мысль, что отскакивала тогда в сознании. Запомнил и точные формулировки:

«Я запрокинул меч над головой под небольшим углом, принял высокую стойку в ожидании, когда услышал его. Зеррит мотнул головой, углядеть, что стряслось позади — я не воспользовался возможностью, чтобы ударить. Зеррит не поверил глазам, обернулся еще раз, надолго — и я еще раз не ударил. Он вытаращил на меня желтушные зенки в ужасе, отшагнул; второй шаг сделал в сторону, беспорядочно перебирая ногами, словно бы в кандалах. И тогда бросился к брату, завертев мечом по всем сторонам: без стойки, без особого приема, но с потусторонней яростью, от которой стражники прыгали во все стороны в страхе.

А я так и остался стоять с задранным над головой двуручником. Меч в высокой позиции немного подкосил ветерок. Поодаль что-то загорелось. Вокруг пахло потом и железом. Для меня не пахло ничем».

* * *

Все били всех. Клуатр обернулся ристалищем, разрозился самый настоящий бугурт. Оружие, однако, резало острее и взаправду: кровь брызгала тут и там, а насмерть грохались охотнее, чем от железок, затупленных под соревновательный поединок. Впрочем, те, кто бывал на турнирах, знают, что частенько протекали они несколько поперек правил, несколько с отхождением. Отсюда бывали и жертвы. Подытожим — бугурт был весьма достоверен.

Гадюка утратил силу в ногах. Хотя эликсир Вирга и вытравил яд, рана была глубока. Колени Хемлока подкосились. Он пал на траву, истекая черной кровью. Однако схватывал чувствами окружение без разбору. Глупо и бездеятельно следил за развитием событий.

Прогорклый Зеррит, на взгляд Хемлока, дергался странно, защищая брата, и эта деталь занимала все внимание Гадюки. Внешние техники были выверены, нельзя позабыть выучку, но руки сотрясал едва видимый озноб. Не эмоция, не кураж — чем была эта дрожь?

Гадюка из Сарды увидел тогда их двоих по-другому. Увидел Зеррита, которого так раздирал приливающий адреналин, что не мог тот держать крепко собственной рукояти. Совсем не по-ведьмачьи, совсем не как должно быть. Увидел и Эгана, которому парой мгновений ранее не хватило житейской логики, чтобы не вытаскивать корд из раны. Где он теперь? Пал и видит кровь. Умрет ли сейчас не по-ведьмачьи, по-дурацки, иль поживет еще пару лет, лишь чтобы испустить дух от той же госпожи-невнимательности?

Ведьмаков по обычаю клеймят совершенными мутантами, идеальным оружием, средоточием выдержки убийц. Равномерной, если угодно, и сбалансированной композицией. Лишь часть здесь от правды. Говоря по существу, мутагены, вживленные под кожу тем сиротам полвека назад — каждому из них чужеродны, и таковы остаются до конца их дурных дней. Они живут, шитые белыми нитками. Однако организм, как известно, отторгает инородное, возьми хоть эликсир Вирга, вытеснивший яд черного василиска. Ведьмак никогда не принимает мутации. Каждый ведьмак, в сущности, дефектен.

Вокруг пахло гарью. Для Хемлока не пахло ничем.

* * *

Удар булавы выгнул шлем так, что тот больше не повторял форму головы. Нападавший сразу выронил орудие; сбросил куда-то на траву и перчатки, промокшие изнутри, пополз к телу. Неосторожными, дрожащими пальцами снимал он помятый топфхельм с головы бездыханного человека. Не хотел видеть лица, хотя мечтал увидать его вновь. Узнал знакомые губы, нос, хотя мечтал не узнать. Разрыдался гулко.

— Я брата… у-бил… братом мне был…

Невдали как раз семенил рыцарь, пытаясь отдышаться. Он отделился от общей суматохи и услыхал плач поникшей над трупом фигуры.

— Всем нам, Бернард, всем,— пробубнил с тяжелым дыханием.

— Заткнись, курва мать, кровным! Родным, что б его!

— Ох…

Бернард пал ниц и рыдал. Хемлок наблюдал и за ним.

* * *

Костерок ненасытно доел куски белых ряс, одежд монахов Кревы, казненных в собственной обители. Горячие языки поползли дальше по двору. Загуляли под ногами стражников, начали кусать ботинки братьев-ведьмаков.

В вихре ядовитый меч Зеррита невпопад треснулся о колонну. Бандита встретил импульс, Змей вылетел из равновесия, и клинок, следуя примеру своего хозяина, вылетел из его рук. Госпожа-невнимательность распорядилась, что двум братьям следует умереть.

В Гадюке же был теперь лишь покой, предвестие исцеления. Каждая ложь в нем вскрылась, нареклась истинным именем — симптомом стыда, стыд же состоял корнем болезни уверенности.

Я загляну теперь робко сквозь приоткрытую дверь и опишу думы Хемлока, как не раз поступал в моем рассказе. Этот раз, однако, ключевой. В моменты крайней верности и остроты сознания, постижения господина из Сарды, признаться, всегда складывались несколько стихами.

«Все вы трусы, лжецы, — мыслил участно Хемлок-Гадюка. — Выбор всегда был слишком прост.

Все повинны — с кем стоять? Истину искать — в кострище плевать. Но отчего среди двух неправд предпочесть ту, чей управитель — никто для меня? Кто мне плоть, с теми буду я.

Кто мне кровь».

И в этом есть третье зло. Зло, что совершает и безгрешный, и порочный, преувеличивая зло, когда невозможно иначе. Ибо есть порой вещи важнее правды. Всегда будут новые битвы, побоища и предательства, и за Первой Северной последует Вторая, ибо каждый брата имеет, и есть при нем кровь, а за кровь — лить кровь. С чужими лжецами казнить за правду братьев-лжецов не станет никто. И безгрешный, и порочный станет с тем лгуном, кто им кровь.

Рыцарь Бернард где-то рядом взвыл.

Хемлок поднял свое тело с мокрой земли, игнорируя боль. Он замахнулся и прыгнул в толпу стражников.

* * *

«Какой-то эсквайр убеждал моего усатого приятеля Кольгрима, мол, ведьмаку пользовать магию Знака — стыдно: рубитесь-де на мечах, по-воински, а магию оставьте магам. Чушь».

Стражников подкинуло с земли пульсирующим толчком, приморозившим частички воздуха.

«Не только Аксий руки мои умеют слагать, не только на обман разрешено полагать. Влево, наискось вверх, по диагонали вниз, и снова налево, прижимая мизинец. Ну здравствуй, защитный Квен».

Острие эстока неслось в трапецию Эгана, но враз треснуло пополам. Встретилось с незримым электрическим напряжением вокруг израненного тела. Зеррит кинулся и прикрыл обеими руками брата.

«Следующим я использую сложный Гелиотроп. Нелепо, ни один ведьмак не смог точно мне объяснить, что он делает. Кто-то болтал, что знак впитывает импульсы и инерции, оберегая тело от травм. Кто-то сказывал мне, как быстро́ты всех в окружении прямо-таки окунались в желе, становились нерасторопны, и время будто бы замедлялось. Все разное говаривали, и у моего Гелиотропа эффект непохож, не таков. Но знаю одно: Гелиотроп — поможет».

Медальон дернулся истошно. Ведьмак достиг Зеррита с Эганом, сгорбившихся. Силовые линии разрезали вокруг них троих воздух, и сделалось жарко. Магический осадок задрожал с той хаотичностью, с какой разгоряченный воздух пляшет над песками Кората, некогда пригревшими крепость Гортур Гваэд. Поманило. Кто-то было подумал, что спотыкается или теряет землю из-под ног, или соскальзывает, или кружится. Потом получилось, что всех, окромя трех ведьмаков, всерьез тянет и отряхивает в стороны, вслед за линиями рефракции, отдающими теплым песком. Описывая подобный случай в «Элементариях землемерия», Эваккид уж наверное бы выразился так: атмосферу вокруг расчертило полушария два симметричных, яко к кругам на воде приставили зеркало в эпицентре оных». Рыцари бесконтрольно, равноускоренно, сначала медленно, потом — не очень, поплыли вдоль линий ряби.

Протянулось действо точно столько времени, за сколько вслух произносятся все титулы короля Фольтеста Темерийского, правителя Понтарии, князя Содденского, сюзерена Махакамского, сеньор-протектора Бругге, Заречья, Элландера и Ангрена.

Далее: свист слева, хруст справа, треск слева, грохот справа. Два полушария, известно, к единой позиции сходятся в двух местах, а рыцари-то обступили тогда ведьмаков повсюду. Что ж, как служителей поманило в обе стороны, так они и встретились: подминая доспехи друг друга, двумя кучками, по обе руки Хемлока, что уже прикрывал Зеррита с Эганом всем телом.

Однажды свойства, проявленные Гелиотропом в тот день, академики назовут магнетическим полем.

Они побито поднимались с земли, выпрямлялись, все пыльно-зеленые, обсыпанные травой и грязью. Эган в своем дурацком капюшоне чем-то походил на шута. Чело Зеррита же было бледно, как белокрыльник болотный, но перепачкано гарью, до кучи одежка подпалилась от пламени, расходящегося тут и там по двору. Подгорелый ведьмак подхватил своего «шута» под плечо. Хемлоку они не сказали ничего. Не кивнули и единожды. Ни слов, ни жестов было не нужно.

С мечом наперевес к ним скакнул брат-сержант. Его латы скрипнули, встречая двуручный ведьмачий меч. Сдержали удар, конечно, но в тот же час глаза воина встретили звезды — когда на манер mordhau по голове прилетело эфесом в форме змеи.

Следующий стражник успел подняться, вырваться из левой кучки, составленной магнетизмом Гелиотропа. Атаку его приструнил ядовитый меч, окропленный маслом черного василиска.

Гортанный ор третьего сержанта оборвался в полукрике, ибо тут уже третий ведьмак, «шут», пришел в чувства и ухитрился вовремя метнуть корд.

Ростки травы понемногу роднились с растущим пламенем.

Под ногами что-то зашипело и завоняло.

— Чем несет?

Пахло кальцием и селитрой. Последняя, конечно, для привычного человека запаха не имеет — но ведьмаки, в общем-то, не просто люди. Слышат они самые нестойкие ноты, схватывают и самые тихие тональности.

— Гад, чуешь?

— Нет…

А потом без предупреждения гакнуло. Много громче, чем любой звук на этом ристалище. Уши разорвал гром. Хем только и успел, что сложить пальцы крючком в машинальном жесте Квена. Безотчетно ударил заклинанием о землю, и отличилась в его механичности единственная деталь: Гадюка обратил весь защитный Знак не к себе, а к двум братьям-ведьмакам.

Без страха Хемлок из Сарды погрузился в огонь.

* * *

Вернемся же теперь на пару слов, пару мгновений ранее, обратимся к гроссмейстеру орденскому, которого, признаем, как любого человека, после стольких перебрасываний из одних рук в новые, довело быть ведомым. Все толкали его, хватали, тянули — это саднило, а человек он был горячный, тряс бы сейчас шевелюрой с сединой на макушке, если бы не сотрясалась она сама — оттого что тащил его теперь брат-сержант, знакомый читателю под именем Розарий.

Оттягивались они к калефакториуму. На полпути на гроссмейстера нацепили здоровенный топфхельм, так что теперь не давалось ему ни дышать, ни смотреть ясно. Важно читателю понять, что магистр Валарис не только лишь в буквальном смысле не различал вокруг, кто есть кто. Каждый мнился ему предателем, ведь силы сторон распределились без его ведома, где-то на краю зрения. Каждый чудился похитителем, и углядеть, не ведут ли его под меч, он был не в силах. Приходя все больше в себя, он посчитал своим долгом отбиться, возвернуть достоинство и как минимум доказать, что защитить себя он одарен властью.

В них вновь врезалось тело, отлетело, Розарий отряхнулся, а Рудольф решил действовать.

— Етить, ваше пресвятейшество…

Роза не докончил. Путаница по образу квипрокво, знаете, не всегда встречает комические последствия. Магистр в ярости схватил стража за белый ворот и оттолкнул от себя. Наотмашь, без четкого направления.

Ходит поверье, что самая страшная смерть — это смерть в огне.

Это видел Патрис. Видели старожилы-офицеры Ордена. Заметил Бернард у бездыханного тела рыцаря. Видел это и Яков, покрытый алой туникой.

Валарис бросил Розу в огонь.

Не сказать, что битва прекратилась разом, но было быстро. Те, кто веруют во знамения, решили, что явилось именно оно. Потому как в следующую же минуту у костра разразился яркий, громыхающий взрыв.

Как случилось такое, в самом деле? Попомните, что потеря равновесия сопровождается движением, вращением, скажем, круглый сверток из льна и шнуров, не исполнивший своего назначения, катится, перенимая импульсы от пинков и запутавшихся ног. Вспомните, что разгораясь, костер дает искры, а голодное пламя съедает траву. Помяните также и то, что лен падок до возгорания, не хуже чьих-то горячих нравов. Присовокупьте явления обозначенные да разрешите, считается ли это символом знамения для вас.

Стихло.

* * *

Ладан в просторном рефектории походил запахом на мед. По обычаю последователей Кревы, божества небес и грома, потолок помещения был покрыт стеклянными панелями. В добрую погоду их опускали, чтобы полдничать под световым куполом, а в дурную — прикрывали обратно, и тени дождевых капель выстукивали на обеденных столах сакральный узор.

Сумерки этого дня были дурны.

Из-за двора еще доносились стоны раненых, из погреба — злоба пленных. Желудки рыцарей тут и там издавали голодный плач, но каждый брат делал вид, что не слышит того.

Высокие столы сдвинули в форме полукруга, освободив центр зала для обвиняемого.

— Генеральный совет рыцарей-офицеров, неотложное собрание Капитула ордена Белой Розы, в составе маршалов элландерских, бурдорфских и дорьянских, под руководством приора Альвина из Альдерсберга, наделенного правом деканства кафедры утром данного дня по праву Замены, рассмотрит нижеследующие нарушения в отношении действующего Великого Магистра Рудольфа Валариса: братоубийство, измена уставу «Тридцати законов Розы», богохульство, нецелевой расход казны…

— Как долго это будет длиться? — шепнул утомленный рыцарь Бернард.

— Как всегда, долго.

* * *

— Только не снова…

Ведьмак Зеррит таращился по сторонам в темноте. Его окружала смерть.

Воздух пронизывал чад от лампад. Контуры грубой решетки иссекали свет, оставляя Змею лишь тени. На одном краю тесного каземата раздавался тихий, до боли знакомый скулеж. Голос принадлежал брату Эгану.

На другой стороне еле содрогалось подпаленное, неразборчивое месиво.

Зеррит попытался встать. Онемевшие мышцы поддались. По-видимому, ведьмака чем-то успели огреть. Рука дернулась к поясу. Потом к портупее. Проверила внутренние карманы на куртке. Пусто. На этот раз рыцари оказались предусмотрительнее.

Обгоревшее, искалеченное месиво оказалось человеком. Захрипело, когда ведьмак прошаркал мимо к брату.

Эган изнемогал, вблизи это было очевидно. Он потерял много крови, да и всегда худо переносил даже самые плевые раны. Каждый ведьмак был по-своему дефектен.

Силуэт в стороне от Зеррита подал голос и взныл. Ведьмак постарался в эту сторону не глядеть. Тело Эгана слабо дрожало, когда ведьмак ощупывал его. Заначки брата тоже были пусты.

Все орудия, охотничьи инструменты, снадобья и даже бесполезные свертки перемолотых трав у них отобрали. Змеев снова бросили в погреб. Очевидно, оставили истечь кровью, и наутро готовились собрать плоды.

Но в сапоге узника Зеррита остался крошечный тайник — пузырек концентрата из «Черной чайки». Унция чернильной жидкости с багряным отливом, неразжиженная, неразбавленная. Пара капель заставила бы околевшего зубра рогами вскопать себе путь из-под сырой земли. У «Чайки» была и своя цена — видениями этот токсин рвал сознание в клочья, разил без разбору. Однако порой духа в теле оставалось так мало, что лишь яд мог поднять из могилы.

Нечего было и думать. Один из раненых ведьмаков был родным братом. Другой — незнакомцем, двоедушным перебежчиком.

Казалось бы.

На покойника было больно смотреть.

Гадюка умирал. Угасал, гибнул. С каждым вздохом — умирал многократно. Он загибался, костенел и не смел даже сотрясаться, ведь с каждым движением смерть в нем приумножалась. Зеррит не видел того, но раз за разом Хем впивался в собственный язык до крови, лишь бы иная, любая другая боль хоть на мгновение заменила эту. Неясно было, найдется ли среди всех этих смертей хоть одна жизнь.

Зеррит скривился и послал богам череду безобразных проклятий.

* * *

Дурная привычка Патриса снова вскрылась, и он не в силах был ее удавить. Колени царапали дно дубового стола. В четкой ритмической последовательности, с акцентом на сильную долю, кольчужные поножи раз за разом сотрясались. Раздавался тихий звон, похожий на перебирание монет.

Стоило командору перестать трясти под столом правой ногой, левая тут же являла свой норов. Если же командор клал ладони на оба колена, чтобы удержаться в узде, он выглядел, как идиот. Итак, кольчуга скрипела со звуком пересчета новиградских крон, но крики в рефектории были много громче ее.

Допрос Рудольфа Валариса превратил собрание Капитула в предвечный балаган. С той стороны, где восседал Патрис, было отчетливо видно седину на макушке Рудольфа. Стоя в центре клуатра, тот жестикулировал с дикостью, перебирая все известные миру обиды. В центре столов, расположенных полукругом, за процессией зорко следил приор Альвин из Альдерсберга — знакомый Патрису рыцарь в плаще из серебряной объяри с лицом ястреба.

На сегодняшнее собрание приора провозгласили деканом. Он истово осуществлял судейские функции: давал указания писарю, фиксировал новые и новые нарушения в присутствии маршалов дорьянских, бурдорфских и прочих, прочих…

Объективные свидетельства подсудимого кончились. С внезапностью для кафедры он заговорил подобающе:

— Да будет известно и принято к сведению почтенной комиссией, что все происходящие события, а также озвученные претензии и их подтверждения, — Рудольф яростно вбил ногу в пол, — это фарс!

— Валарис!

— Сущий кретинский фарс!!!

От утробного рева действующего гроссмейстера стражи пятились к стенам рефектория, игнорируя приказы трибунала. Из чистой привычки не могли определиться, кого они боятся больше.

Маршалы кафедры вели себя не лучше. Тыкали пальцами, бросались пустыми обвинениями. Выдерживать это зрелище было столь же трудно, сколь мириться с нервным тиком в правой ноге. Только декану Альвину из Альдерсберга хватало терпения на всех:

— Валарис, вы смеете нарушать устав Ордена посреди его собственного заседания в полном присутствии Капитула и его декана.

— Кроль ты двоедушный, Альв! Я ж сам тебе деканство выдал!

— Неуважение к трибуналу будет запротоколировано.

— Протоколируй вот это! Слушайте все…

А затем Рудольф разошелся зычным, прямолинейным и глумливым хохотом. Это быстро заставило всех рыцарей уставиться на него в ожидании.

— Я разложу вам, решившим тут размахивать погремушкой, как приставской булавой, разложу все на пальцах. Значится. Это недозрелое недосудилище не может не то что пальцем указывать, а даже нос им ковырять. Поскольку я, вот те на, сраный граф Рудольф Валарис из Каррераса, — он грохнул себя кулаком в грудь и широко развел руки, — вассальный светлейшему королю Фольтесту. Спасибо. Не поняли? Все каракули, которые вы тут черкаете, стоят не дороже фунта изюму. Приговорить меня к чему-либо имеет абсолютное полномочие только личное присутствие Его Величества. На монаршем суде — не менее! Ну так как?

Кажется, впервые за многолетнюю службу командор Патрис увидел, что Альвин запнулся. Тени сумерек показались мешками под глазами рыцаря из Альдерсберга. Тот самый неумолимый серебряный Ястреб, от клюва которого не ускользнула бы ни мышь, ни ласточка, сейчас оказался сбит с толку примитивной формальностью.

— Валарис вы стоите не в королевской судебной палате, — почему-то голос Альвина сделался тише. — Вам известно, что клятва крови обязывает рыцаря Ордена оставить все титулы в жизни мирской.

— А клятва монарху обязывает сюзерена присутствовать на разбирательстве о его подданном. Автономия моей воли вкупе с честью моей крови желает вам это сообщить.

Что-то было не так. Почему декан колебался? Вопрос нужно было решать немедленно — вне присутствия короля. До аудиенции могли пройти недели, месяцы. Если процессия затянется, Валарис сохранит власть на весь этот период. И достанет каждого, кто присутствовал на сегодняшнем собрании.

— Высший трибунал, — по щеке Альвина прокатился желвак, — собранный сегодня, смотрит внутреннее дело Ордена.

— Если комиссия имеет что-то против незыблемого права короля, я прошу это запротоколировать. В противном случае ожидаю исполнения Его воли со всем своим благородством и терпением.

Своды зала отражали шепотки безвольных маршалов. Становиться против короны никто не желал. Брать ответственность — тоже. К своему ошеломлению Патрис обнаружил, как члены Капитула осторожно, по одному, нехотя соглашаются. Почему декан не пресечет эти мысли?

И Патрис понял в чем дело. Бесспорно, в мужчине перед ним, рыцаре с безупречно выбритой бородой и острым взором была и гордость, и величавость. Но Патрис различил бесхитростные жесты декана. Едва заметную в них простоту. В осанке недоставало присущей надменности. Да, одно Пламя могло знать, как серебряный Ястреб получил столь высокий титул. Ведь в действительности этот умудренный опытом муж, наделенный по праву Замены деканством сегодняшней кафедры, уж точно не был рожден благородным и клятв сюзерену никогда не давал.

Звон монет под ногами сам собой прекратился.

В заставшем всех молчании Ястреб заговорил без былой стойкости:

— В заседании Капитула объявляется перерыв до…

— Высокая комиссия! — рыцарь подскочил из-за стола, прозвенев кольчугой. — Разрешите мне говорить.

— Говорите, брат-командор Патрис из Найссе.

— Патрис? — от неожиданности голос Валариса дал петуха.

— В давние годы я давал ленную присягу королю Визимиру. Стоял, коленопреклоненный, клялся, среди прочего, уберечь своего господина от любого вреда, обещал не чинить ему трудностей. Граф стремится исполнить подобную клятву, не так ли? Уж значит, не станет обременять монарха затяжными вопросами, которые ему предлагают решить здесь и сейчас.

Аристократ должен знать, какому делу он посвящает жизнь. Король Фольтест, да хранит Пламя его здоровье — ваш покровитель, не наш. Как граф вы вверили ему преданность — а что оставили нам? Здесь мы судим не графа Валариса из Каррераса, а лишь то, что осталось у брата Рудольфа. Ни праведности, ни чести.

Гроссмейстер передразнил рыцаря из Найссе.

— От тебя не ждал, Патрис, ты…

— В миру я был рыцарем из рода Найссе, — командор не дал себя перебить, — и от лица дворянства имею к Высокой комиссии рекомендацию. Признайте светские претензии несущественными и выпишите их из протокола. Взамен этого задокументируйте отсылку к благородным привилегиям — как противоречие кровной клятве Ордену. Это доказательство отречения брата Рудольфа от сана.

— Куда…

И Валарис не нашел, что сказать. Просто смолчал. Невнятно забормотал. В лепете этом угадывалась молитва какому-то богу. Следующие слова упали осколками морозной пустоты.

— Ты позоришь весь род Найссе.

— Пускай отрекусь и от роду, и от имени своего. Сначала монахи Кревы сгинули в огне, затем на щите полегли мои братья… И за кого? Ради кого? Нет, третьего зла, брат Рудольф, я для тебя не совершу.

* * *

Мертвец корчился, мучимый горячкой, бредом. И чем-то еще.

Ведьмак Эган отвернулся от обугленного тела. Собрал в себе все силы и приподнялся.

— Почему? — пробормотал слабо, но едко. Как если бы выплескивал яд.

Зеррит усмехнулся.

— Тогда мне показалось это отличной идеей.

Не было никакого шанса, что Гадюка выживет, а двое Змеев сейчас могли бы походить на него. Но разжевывать брату, что существует нечто, похожее на благодарность, Зеррит не собирался.

— Пошел ты, — огрызнулся Эган. Лицо его искривилось, не от боли, но в неприязни. — Даже полпузырька мне не оставил?

— Не делай из меня идиота. Я отделил зерна от плевел и взвесил, кому взрыв «Звезды» по всему телу протанцевал, а кому я тридцать лет делаю перевязки.

Брат не нашел ответа. Глубоко под кожей Эган чувствовал, что ведьмачьи мутации действуют, кровь пульсирует, а мышцы сокращаются, регенерируют и возвращают его к жизни. Чувствовал, и что повязка, которую наложил Зеррит, давно остановила кровь.

Замолчали. Каждый прерывистый, негромкий хрип, еле раздающийся в тишине каземата, казалось, становился для Гадюки последним.

— Умирает, — глупо констатировал Эган.

— Я, знаешь ли, братец, попытался вытащить вас обоих.

— И облажался.

— Похороним, как подобает.

* * *

После суда над Валарисом избрали нового магистра. Черед ожидал заговорщиков. Сумерки отражались во спокойном море.

— Вы поступили правильно, командор Патрис.

В перерыве между слушанием к рыцарю из Найссе, словно развеваясь на водной глади, подплыла накидка с цветком серебряной розы в гербе.

— Не зовите меня этим именем, Альвин. То есть, простите, ваше высокопревосходительство Великий Магистр.

— Приберегите формальности, — кивнул в знак уважения Ястреб-тетеревятник, — до церемонии возложения догм. Я приму сан лишь наутро.

Командор кивнул. Декан из Альдерсберга, приор в былом, гроссмейстер во грядущем, наблюдал. Он видел, что глубины души Патриса из Найссе одолевает великое разочарование. В конце концов командор решился продолжить:

— Моя кровная клятва Розе… запятнала кровь династии Найссе.

— Потому мы и оставляем все имена и титулы.

— Значит, зря вы позволили мне их сохранить. Тогда, давно.

— Всем нам суждено однажды понять, чем отличается долг делу от примитивной чести. Вы поступили правильно.

Патрис понимал теперь, отчего эти истины столь знакомы рыцарю, представшему перед ним. Возможно, род Ястреба был разорен. Тетеревятник мог быть рожден в изгнании. А может даже, герб Альдерсбергского был пересечен красной нитью. Это объясняло незнание дворцовых интриг, объясняло минутную слабость на заседании. И все это осталось в миру; волновало в той же мере, в какой отражение облаков способно взволновать штиль на море. Перед командором стоял человек, на которого можно было положиться — будущий гроссмейстер. И командор навсегда сохранил его тайну.

Серебряный рыцарь позволил себе нарушить молчание:

— Волю вашу я принимаю серьезно. Какое имя мой брат хотел бы носить во служении Ордену? — он мягко улыбнулся. — Как обращаться к вам засим, мой поверенный?

Патрис из Найссе застыл в раздумьях. Ответ, впрочем, не заставил себя ждать.

— Шла бы прочь вся затейливость. Не будем сбивать подопечных витиеватыми пересменками. Пока стану… обыкновенным Патриком из Вейзе. Что-нибудь благозвучное придет потом.

— Да будет так. Принимаю и благословляю вашу клятву.

* * *

Когда арбалетчик Бернард явился сменить караул, он опасливо дождался, чтобы прошлый страж вышел из погреба. Отвращение, едва ли не первобытное, захватило рыцаря Бернарда, пока он миновал клетку с ранеными гадами, подколодными змеями. Арбалетчик торопливо добрался до крайней кельи. За этой решеткой, среди не самых лучших вин Цидариса был заперт один-единственный молодой человек. Разбитый, но храбрый.

— Черт-те что, Якуша, — Бернард зашептал нервно, нестройно. — Ты заварил такую кашу… Тише. Валариса сместили. Спровадили! Мрак, мрак, мрак. Нет, это варево не разгребешь.

В голове возник образ. Последние мгновения жизни в угасающих глазах. Арбалетчик принялся твердить быстрее:

— Яков, они тебя убьют. Не перебивай! Заговорщиков уволокли на допрос. Закрытый. Никого туда не пустили. И никого не выпустили. Понимаешь??? Проклятье! Сколько еще братьев должно пасть сегодня?

Бернард был не здесь, а на руках его лежал брат в помятом топфхельме.

— Нет уж. Якуша. Слушай внимательно. Вот моя связка. Ключи. Ты уйдешь.

По погребу раскатились железные шаги.

* * *

На вечерней лужайке развелось комаров. Иеромонах Ватра распоряжался об устройстве полевого лазарета и крыл всех благой бранью. Он позабыл любые боли и даже синячище, полученный давеча в борьбе за некий крамольный трактат. День, когда это случилось, казался далеким воспоминанием минувших месяцев. До слушания об изменниках оставалось немного времени.

Мужчина с гербом на белом плаще из объяри миновал несколько коек с ранеными, которых перебинтовывал растерянный культист Бажонетт, сам весь обмотанный и избитый. Обошел мужчина и высоченного богослова с черными бровями, натурой походящего на кощея; учуял, что от богослова с три короба пасет соленьями. После койки с сержантом Евграфом, неясно, бездыханным ли, фигура в плаще свернула к лестнице, что вела со двора в монастырский погреб.

Когда-то здесь были бочки с вином. Караульный Бернард кивнул и удалился по приказу Ястреба. Тетеревятник приоткрыл крайнюю клетку и придвинул скамью.

— Приор Альвин… есть ли шанс?

Из-под разорванного красного тряпья на него смотрела пара испуганных юношеских глаз. Лицо покрылось однодневной щетинкой. Ястреб ответил без злобы:

— Якуша, известно ли вам что-нибудь об обычае Quo nomine vis vocari?

Вопрос привел юношу в растерянность.

— Это может помочь?

— Термин, в общем-то, говорит за себя. Это практика, некогда распространенная при кафедре ордена. Дам подсказку. При Гуго Втором обычай стал символом избавления Розы от постыдного самоуправства предшественника Вацлава.

Имена и даты всегда отскакивали у приора с великой точностью.

— Что-то… помню. Не уверен.

— Вспоминай, коли помнишь, а я тебе кое-что расскажу, — Альвин из Альдербсерга провел пальцами по бороде в раздумьях. — Каждый человек, осознанно или нет, мечтает быть занесен в легендариум. Если возжелаешь спорить, лишь покажешь, что сознательности тебе пока недостает. Все мечтают, мечтают, поскольку в житейской наивности жизнь нам сообразна легенде. Поступки хорошие мы превозносим под бахвальство фанфар, дела сомнительные свои — оправдываем, а злые! Злые деяния мы отчуждаем: легендам нужны и злодеи. Страшные духи — мой любимый их тип.

Яков слушал.

— Взять в пример Дикую Охоту, Гон, Хлад. Знакомые нам ведьмаки, закрытые сейчас за соседней решеткой, всерьез пытаются на Гон поохотиться. На кавалькаду всадников смерти, что скачут, гарцуют и предвещают на землях войны и раздор. Диву даешься. Войны предвещают шефы тайных служб и доклады пограничных гонцов. Но тянется же со страстью фантазия отвязать все зло от себя, отрешиться и олицетворить в чем-то ином! Так мы и пишем легенды.

Вы, юноша, истинно вознадеялись, что взмахами меча здесь можно что-то починить? Вы высекли искру, но позабыли про хворост, преднамеренно высушенный, положенный в основание, про бруски покрупнее, что высятся над ним, и про ветерок, которому веять следует в подходящее время. Верная композиция мест и времен. О, милый Якуша, вы, пожалуй, стали ветерком.

Взгляд Якова медленно затухал. Он понял, что шанса для изменников не оставили. Забегая наперед, так судьба и распорядилась: ночью произвели экзекуцию, оборвав все лепестки, что оставались среди тринадцати Красных Роз. Но здесь и сейчас, до слушания об изменниках, в душном погребе Тетеревятник чувствовал необходимым кое-что произнести.

— Историю пишут не победители, историю пишут те, кто умеет писать. С горечью вынужден заключить, что в нашей легенде место для заговорщиков отведено лишь среди страшных духов. Однако, пожалуй, я благодарен вам. Признателен глубоко, и обязан отдать должные почести. Поверьте, делаю я это нечасто. Якуша, вспомнили ли вы об обычае Quo nomine vis vocari?

— Кажется. Гуго Второго, магистра, звали-то иначе, не по имени, ну, до служения…

Ястреб неспешно опустил голову в жесте одобрения. В руке он крутил странный потертый амулет из двимерита, значение которого Якуша так и не узнал.

— Шестой гроссмейстер заступил на службу, когда его предшественник привел Розу к упадку. В первый же день новый лидер возжелал публично перенять имя основателя ордена. Ведь «Гуго» означало сердце и душу, доблести, которые магистр вознамерился возродить. Тогда это право, право нового имени, установили среди «Тридцати законов Розы», увековечив традицию Quo nomine vis vocari.

Знаете, «Иаков» — тоже символ благодатный в своем значении и трактовке. Вести Розу дальше придется по пятам, наступая на пятки, из потемок к свету, в одном лишь истинном направлении, ориентируясь на один лишь сладостный запах.

Он сделал паузу. Юноша смотрел на рыцаря так, словно уже давно для себя все решил.

— Да. Ваше имя останется в легендариуме с почестью, задержится многим дольше, чем ваша жизнь. Я запишу его туда.

* * *

На церемонии возложения догм и согласия с «Тридцатью законами Розы» рыцарь-приор Альвин обратился к древнему обычаю ордена и принял во служении имя Иакова Первого. Вскоре ему, новому Великому Магистру, удалось хитростно упразднить все тридцать нерушимых столпов, миновав гнев Капитула единственным возможным способом. На место Белой Розы явилась Пылающая; новый орден следовал новым законам и продолжил служение Пламени. В будущем, весьма близком, читатели узнают гроссмейстера под именем Якова из Альдерсберга.

В тот вечер перед церемонией рыцарь-приор взглянул последний раз в горестное лицо узника. Юноша принял, что шанса для него нет — так подумал Ястреб.

В действительности юноша решил, что шанса для него быть не должно. Когда Тетеревятник выходил из погреба, ему показалось, что он слышал звук. Неприметный металлический перезвон. Словно кто-то перебросил монеты в соседнюю камеру. Ястреб оглянулся, но все тени темницы были покойны.

Наутро троица Змеев исчезла.

ЭПИЛОГ

Изнутри, в самом сердце пламени капилляры огня змеились во всех направлениях. Их движение пропитывала неспешная леность. За ними, словно бы шлейфом, расползалась вездесущая краска. Буро-золотая, она то вяло клубилась, то беззаботно тонула, принимая причудливые формы — точно рана, кровоточащая под толщей вод.

Яркие языки опоясывали меня. Тело ласково обнимал сложный небосвод огня. Он нашептывал нежно под ухо, что и мокрая трава, и громовые тучи, и каменная кладка — все они фальшивы.

И я мог только лишь слушать.

Как меня звала эта флегматичная дымка из красных полутонов. Как руки и ноги понемногу обретали невесомость. Немели с присущей легкостью в мышцах, как пойманный волной поплавок. Было только лишь тепло.

В крепости Гортур Гваэд всегда было только лишь тепло. Золотистые закатные лучи пробивались через бойницы и оставляли последние яростные мазки вдоль стен из песчаника. Тени в углублениях камня мутились волнительным узором разводов.

Кто-то обитал в крошечной каморке под лестницей.

Мебель здешняя, со сложными ретортами и фиалами на полках, как бы подрагивала, пока глаза привыкали к темноте. Лабораторная утварь широкими мазками пыталась соединиться в существенные образы.

Я не помнил, как сюда попал. Помнил лишь чувство гордости, что брало меня на пару с осознанием. Он мало кого к себе пускал. Должно быть, все вокруг явилось даже не воспоминанием, а лишь впечатлением, пляшущим огоньком, давно позабытым. Еще было немного страшно. Немного страшненько, потому что я наделал делов.

— Денно и нощно никто тебя, парень, из библиотеки и вытащить не мог, — если бы голос мог иметь привкус корицы, этот голос имел бы. — Засыпал даже за книжками в читальне, еле вытаскивал я тебя на тренировки. Сам ты это еще помнишь? Или забыл?

Начинал издалека, пространно бормотал мастер Ивар Злобоглаз. В голосе его не было ни претензии, ни укоризны, только какое-то глубинное сожаление, которое я по молодости никогда понять не мог.

— А теперь? Вместо грамоты подсунул бедному Кольгриму «Танцующую звезду».

— Хорошо ж вышло! — говаривал я. Он смеялся в ответ.

— Недурно! В самом деле. Хемлок, я бы хвалил тебя за сообразительность, не променяй ты ее сплошь на проказы.

Теперь я уловил в памяти это помещение. Оно не раз возникало во снах, но говорить, слышать и даже видеть фигуру Ивара я не был в силах — вокруг пахло гарью, а для меня не пахло ничем.

Кажется, я смотрел уже не своими глазами. Я был тлеющим миражом, затесавшимся между реторт на шкафу.

Посреди комнаты топтался невинный, бесноватый мальчишка. Он крутил узелок на одежке, пристыженный одной лишь «Звездой», словно было это вселенское зло. Этот мелкий, наивный ведьмак еще не знал, что в будущем его ошибка доведет до плахи и самого Ивара, и каждого в этой школе. Узелок скрутился намертво.

— Буквы эти, ну правда, дурацкие. Я б лучше… убил сто три накера!

Повяло корицей. В глазах учителя загорелся огонь:

— Не пятьдесят, не сто, именно сто три? Несокрушимая точность. Меч хватай! — мастер-ведьмак подхватил воображаемую охоту. — Двинемся сей же час, когда солнце в самом зените? Скажи мне, о мудрый ведьмак, — он заговорил почти стихами, — светило или трупный яд — первее тебя вскипятят?

— Как бы не так! Я спрячусь от жару, уделаю гадин в их же пещере!

— Удели ты больше внимания чтению, знал бы, что неккеры не обитают в пещерах.

— Неправда. В рецепте так было, «снаряд супротив логова накера».

Этот мальчишка ставил неверные ударения в слове «супротив». Еще по наивности обзывал монстров «накерами», хотя самые старые ведьмаки вечно настаивали на ином произношении.

— Рецепт, Хемлок, писали для тех, кому знаком фолиант «Неккеры во мгле». Бомбу в норы бросают, парень, но сами-то туда не лезут.

Юнец-ведьмак замялся, не зная, куда вывести этот спор.

— Можно я поменяю книжку на этот фолиант, «Во мгле»?

Снова запах корицы.

— Что тебя гложет, Хем?

Прямолинейность раздражала и обижала. Злобоглаз смотрел в самую душу. Возможно, на то мастеру и требовалось его иное око, вокруг которого жуткий ожог расползался до самого подбородка. Голос Ивара был добр. Вот так просто.

— Сами знаете, — надул губы юный ведьмак, ожидая, что этого будет достаточно.

Было недостаточно. Тогда, тридцать лет тому, в душном кабинете мастера из Гортур Гваэд — я отчетливо помню — мальчишкой, я брякнул отмазливую ложь. Однако сейчас мои уста отчего-то повернулись иначе, обернулись правдой и добавили:

— Ну, мастер, Испытание…

Ивар приподнял брови и облокотился на кресло обеими руками, исчезнув в тени. Что-то переменилось и в нем.

— Нос как заложило тогда, — продолжал я, неспособный остановиться, — так и не разложилось оно… на последний день Трансмутаций. Я правда запахов не чую. Больше года уже. Мастер, ну что за ведьмак без нюха?

— Ну-ка, — Ивар Злобоглаз указал пальцем обождать, отчасти безжизненно подошел к стеллажу со склянками и пробежался вдоль закупоренных образцов экзотических растений. Остановился, взял полную жидкости банку, похожую на странный маринад с водорослями, поставил на стол и без промедления откупорил.

Резкая, дурная вонь ударила по ноздрям.

— Фу-у-у-у! Что это?!

— Крушина-трава, мальчик мой. Чуешь! Вот и все тут.

Я заметил теперь изменение, произошедшее в нем, и юнцом уж непременно оно бы меня напугало. Из самой груди Ивара Злобоглаза торчало несколько деревянных прутьев. Под сердцем, в ключице и где-то у селезенки. Пол на пути к стеллажу покрылся невинными алыми капельками, а кресло и подавно пропиталось насквозь. Ни речь, ни движения мастера, однако, не изменились.

— Деликатные ноты ароматов нам улавливать вовсе не обязательно. Ведьмак — это неумолимость, непреклонность и стан, оно все в тебе есть.

Мастер покачивался и улыбался, хотя был совсем мертвецом — однако и я уже не был тем ребенком, что пристыженно плел узелок. Я выпрямился в полный рост и поравнялся с Иваром взглядами. Мои плечи и туловище горели, освещая тусклую каморку.

— Братья во всем будут лучше, навсегда будет так. Им попросту повезло. А отхождение от везения, посудите, дефектом именуется. Ну какой смысл силиться, пытаться, если не дано… — запнулся, но все же решился сказать, — если я не ведьмак?

Со стрелами в груди он обернулся, глянул в мои ядовитые очи и оказался неописуемо проницателен. Как всегда.

— Отхождение от везения — смерть. Пелатия, Ратмир, Ивонн, Зия, Навал, Авен, Йавис — не забыл еще эти имена? Братья твои погибли, не сдюжили испытания. Кости их упокоены во земле, под булыжником, что топчут твои сапоги. При любом из возможных миров, среди всех действительностей и вероятностей, испытание обратило ведьмаком именно тебя.

Брови мои пылали, сложно было уже разглядеть лик Ивара. Контуры комнатки потерялись в языках пламени. Я умер, и ничто больше не имело значения. Но коричный голос раздавался четко. Только лишь было тепло.

— О чем я просил тебя, Хем? Приглядывать за братцем, — должно быть, он снова попомнил о Кольгриме и «Звезде». — Ведь ты старший.

— Простите меня, учитель.

— Заладил! Есть время исправиться, — знаю, сейчас он обнажил оба ряда зубов в широкой улыбке. — А на извинения времени нет. О брате-Змее заботься. Всегда. И не забывай.

— Поздно, учитель. Я умер.

— Многовато заживших шрамов и ран на некоторых мертвецах. Их дефектов хватит, чтобы притянуть удачу еще разок. Ибо подобное притягивает подобное. Ибо что есть удача, если не изъян в доле обыденности?

Я не помнил, как сюда попал. Крепость Гортур Гваэд у подножий Тир Тохаира осталась в моей памяти словом, звучание которого уши давно позабыли.

* * *

С трудом открылись ядовитые глаза, еле разлиплись тяжелые веки.

Пахло дождем и морем, и это Хемлок чувствовал.

Волны вновь и вновь набрасывались на побережье близ Бремервоорда. Трава, малахитово-зеленая в свете пасмурного неба, подрагивала с далекими порывами ветра.

Троица ведьмаков скрылась в нескольких стае от монастыря Кревы, в низине у большака. Отвесный холм ограждал их от накрапывающего дождя. Эган развел костерок, суетился и жадно прожаривал карася. Хмурый Зеррит устроился поудобней в седле без лошади, наследном от Хемлока-Гадюки.

Никогда ведьмаки не принимали в свою гильдию родственников. «Братьями» охотники становились уже после, спустя годы. Родство закреплялось стертыми в кровь руками, мозолями на мозолях и шрамами поверх шрамов. Но Зеррит и Эган были похожи как две капли и кровь от крови. Что ж, об отличиях пришлось распорядиться самой судьбе.

Братьев выдавали их раны. Лицо Зеррита поперек пересекал старый, дурно зашитый рубец. У Эгана над левой бровью теперь появилась новая изгибистая отметина. Несерьезная — только плохо такие срастаются. Да будут прокляты рыцари Белой Розы.

Ни одно слово не передаст достойно, что эта кровь была не нужна. Достойного тут нет и вовсе. Поэтому лучше молчать.

Жир капал и шипел на углях. Ведьмак с порезанной бровью довольствовался запахом, топтался вокруг костра и все поправлял свой капюшон. Смурной головорез с рубцом на лице готовил травы для перевязки. По-свойски: за неимением ступки да песта, набирал зелень в рот, пережевывал и плевал на тряпки.

Зеррит первым и приметил воспрявшего Змея, только отбросившего старую кожу.

— От тяжелой твоей броньки, Гад, — проворчал прогорклый бандит, указав на грязную котомку, — осталось всего-ничего. Но пожар она вынесла, ха, — едко хохотнул. — С мамзелями будут не-ко-то-ры-е трудности… личину тебе подпалило знатно. Но заживет уж, на мутантах всякое заживает.

На высохших губах Хемлок ощутил привкус эликсира «Черная чайка».

Глаз нехотя сфокусировался на мутном силуэте Зеррита. Проснувшийся после жара, полинявший Аспид коснулся собственных щек и содрогнулся от жгучей боли. Осторожно, словно на ощупь во тьме, убрал он со лба кудрящиеся волосы, липкие от пота после лихорадки.

— Лады, — сплюнул бандит жеваной травы на повязку, — ты прямо уродец. Но ведьмецу все к лицу!

Тело больного было укрыто подпаленной мантией красно-белого цвета с изображением огня. Гад с усилием приподнялся на локтях, обнажив повязки и бинты. Побрел взглядом по новообретенным ранам. Торс, плечи, руки. Запнулся, когда увидел дряблую кожу на левой кисти — этот ожог был стар, слишком стар, и получен отнюдь не вчера.

Знак Кострища из имперской пыточной.

Глянул на ведьмаков, потом на знак. Снова на них. Подорвался. Зеррит все понял.

— Не суетись, Гад. Давно заприметил. Сядь.

Аспид из Сарды недоверчиво вытаращился на подпаленного ведьмака. Молчал.

— Сбежать из имперской темницы? Недурно.

Страх и немощь в Хемлоке кипели хуже ожогов, стыд пузырился хуже всех волдырей. Бьюсь об заклад, прямо сейчас Гадюка предпочел бы на месте быть преданным Кострищу. Хемлок не в силах был говорить. Не бойся он собственного предательства, отшутился бы непременно, как делал всегда. Или сказанул бы что-нибудь, свойственное натуре гадюки. Что-нибудь вроде: «Была б тут моя заслуга».

Потому что благородство имеет цену, а благодетель — скрытые планы. Я позволю себе, мой читатель, забежать здесь вперед. Ведь лишь спустя много лет Хемлок узнал, кто сдернул с него веревку в шаге от эшафота. Исчезновение змея-лжеубийцы было долгоиграющим ходом в партии известного имперского дворянина Ардаля Аэп Даги. Молодого аристократишки в сапфировом жакете, что сначала достал из темницы ведьмака Кольгрима, а затем вручил ключи и Гадюке. Стараниями Аэп Даги план публичной казни дважды переломился. Но эта авантюра была сравнима с выдержкой роскошного вина. Спустя добрых 25 лет сын покойного императора вернул себе трон, и тогда уж Ардаль Аэп Даги получил почетную должность Великого Канцлера империи.

«Я хлопаю стоя, Ардаль» — бросил Сардийский, когда ему рассказали. Но случилось это не сегодня, не при встрече троицы Змеев — потом. После бунта чародеев на острове Танедд, до которого, надо сказать, оставалось в тот пасмурный день меньше полумесяца; после Второй Северной войны, которую Хемлок провел в Долине Цветов, плененный эльфами; сильно после, дорогой читатель.

Хмурое лицо со швом от рубца искривилось в подобии улыбки:

— Ся-ядь. По боку.

Видя, что беспокойство Хемлока не сходит, брат Эган поспешил вмешаться:

— Тише, тише. Нам что ли мерзавцев искать? И так поприбавилось немало смертей на души наши. Никудышных и напрасных, — с этими словами неодобрительно глянул на подпаленного брата. Видно, долго они беседовали, пока Гадюка был в забытьи. — Ты, ведьмак Хемлок, много дурости вытворил, но когда надо было — поступил по совести. И все тут.

— И все тут, — скупо подтвердил Зеррит. Когда дело касалось личного, он ненавидел разжевывать.

Слипшиеся губы тогда заговорили впервые за несколько дней, почувствовав вкус запекшейся крови.

— Ведьмаком быть… — Хемлок-Гадюка произносил слова медленно, почти неумело, — это окунаться в с-с-самое пекло. Не брови подпалить, а кожу… до волдырей изжечь. И больше. Я струсил…

Братья посмеялись.

— Когда это? — фыркнул прогорклый, но в его голосе впервые послышались добрые ноты. — Когда под «Танцующей звездой» сплясал?

— Жизнь слишком коротка, — Эган одобрительно тряхнул капюшоном, — а по ведьмачьим меркам еще и ненадежна. Время размывает злость.

Бандит Зеррит поднялся, подошел ближе к костру и подытожил:

— Да, годков двадцать назад я бы тебя зарезал.

— А сейчас он отдал тебе единственный пузырек «Черной чайки».

— Завались, Эган. Видишь ли, сейчас мне чудится, что Змеи — вымирающий вид. А после монастыря… — он нахмурился. Не решился признать, что зря развязал эту бойню. — Что уж там, все повинны.

Хемлок бросил непонимающий взгляд.

Неудобное молчание затянулось.

— Ла-адно, — протянул Зеррит. — Ударимся в хронику, Гад, как в старые-добрые с воспитателем Варритом, — он принялся загибать пальцы. — Кто людей убивать нас учил? Кто нильфам, значит, продался за пару бумажек? Я? Братец мой? Или ты? Что-то нет.

— Что называется, — добавил Эган, — меньшее зло выродилось в большее.

— Я не с-с-склонен винить мастера Ивара.

— Равно как мы. Человека по другим поступкам судят, по другим знакам. Например, по Гелиотропу и Квену.

* * *

Мы возвращались туда, где тепло. Обогнули стороной предместья Цидариса, хотя и манили они теплом очагов. Вдалеке от города остановились на холме у двух берез, скрючившихся на поляне среди терновника. Отсюда еще было видно монастырь. Он торчал, крошечный, архаичный и даже куцый, а простор бурного моря омывал его, словно бы в укоризну ударяя новыми нападками волн.

— Отвратительный вид, — бросил Зеррит. — Эган, Хем, двинем.

И мы двинулись. Краем глаза я увидал, как смурной достал что-то из набедренной сумки, наклонился напоследок и закопал глубоко в землю, присыпав сверху камнями.

За следующие двое суток мы пересекли березняк, подчистую сгоревший, должно быть, от удара молнии.

Под Горс Веленом Эган велел устроить привал. Он отправился к знакомой травнице, строжайше запретив нам следовать его путем, ибо страшные мы были, с его слов, как жерло вулкана или пасть Гернихоры. Я был не против — тело все еще возгоралось от малейшего движения. На другой день ведьмак возвратился помятый, принеся мази из трав, что должны были облегчить мою боль.

К несчастью, никакие лекарства не могли утолить беспокойство.

Некоторое время нас окружали лишь мертвые кедры, отравленные соленой водой от приливов. Когда-то здесь струилась быстрина реки, но океан навалился, оттеснил ее, напитав почву собственной влагой. Деревьям не осталось ничего, кроме как захлебнуться.

На тракте нас встретила разваленная телега с тремя покойниками, усыпанными мошкарой. Ни одно из тел не принадлежало извозчику — тот, похоже, бежал. Трое грабителей не смогли поделить добычу и переубивали друг друга — вот, что это было.

— Уходим с этого чертова Севера, — скупо пробормотал Эган, даже не проверяя груза телеги.

Потом нашлись остатки вытесненной океаном речушки. Та застоялась, завонялась и излилась в топях, неспособная больше к течению жизни. Запахом напоминала траву Крушину. Природа, что мнилась мне всегда могущественной и вековечной, в этих краях оказалась лишь утомленной, изувеченной.

Земля изношена. Испорчен человек. Дефектен ведьмак.

* * *

Солнце утонуло за морем.

Ведьмак Зеррит неловко потер ладони у огня и размял кости. Никому не сказал он в ту пору, что пальцы рук продолжают болеть, что фаланги не вполне верно срослись после падения на костер и двух ночей в заточении. Впрочем, не рассказал он о том никогда.

Сидящий напротив Эган-Змей поправил мешковатый капюшон, чтобы укрыться от мерзлоты ветров ночи. А может, и чтобы скрыть новообретенный шрам. Да, ничто не проходит бесследно.

Он заговорил хрипящим голосом, обращаясь к Хемлоку:

— Один мой приятель, тоже Змей, Лето, рассказывал, что стоял при стенах Гортур Гваэд, когда туда пришагали нильфы.

— Лжет. Не выжил никто, — вставил свои пять оренов Зеррит. Видно было, что братья привыкли друг друга перебивать, а история рассказывается не в первый раз.

— И мы трое тоже погибли. Так, получается?

— Да сбежал твой Лето. Умотал.

— Не стал бы тогда болтать. Но история есть, а стало быть, может, не брехня.

— Сколько уверенности!

— Завались, Зеррит. Говорил он, что когда нильфы кончили играться с осадными орудиями и вошли в главные ворота, вперед всех наших выступил мастер Ивар. Прямиком на пустырь выступил, где у нас были тренировки. Он воззвал главного кого-то среди этой оравы. Дословно уж не перескажу, да и Лето, должно быть, не цитировал. Но сказал Злобоглаз так, эдак, так-то, заключить предлагаю сделку. Признать виновным во всех контрактах меня, а учеников моих отпустить. Дескать, все неофиты — жертвы, служившие по принуждению. Ха-ха-ха.

— И случилась самая глупая смерть ведьмака, — сгримасничал брат.

— Ты в монастыре поглупее умереть мог, — осклабился Эган в ответ. — Но правда твоя. Скажем, Злобоглаз не успел сочинить пособия «Об отбиении двадцати арбалетных болтов».

Гадюка смекнул кое-что про себя, припомнил; печально отпустил:

— Непреклонно, неумолимо… и глупо, конечно.

— Если в общем, то да. — Эган зарылся глубже в капюшон. — Не знаю, почему я это вспомнил.

Они помолчали. Пауза казалась естественной. Хемлок уже подокреп, но движения давались ему с немалым трудом. Братья уверяли, что боль вскоре пройдет, но Гадюка знал, что некоторые раны не заживают. Каждый шорох отражался бликами боли на лице, а ожоги осыпали так, как если бы он был рябой. Но всех напрасно нажитых ран не сосчитать, поэтому лучше и вовсе о них не говорить.

Троица достала походные кружки, которые всегда таскал с собой ведьмак из Сарды во вьюках. Змеи разлили по ним немного вина из Цидариса, не самого лучшего сорта.

Еще посидели в тишине. Затем уже начал Гадюка:

— Мы забыли о Правиле Предвес-стия.

— Вы у меня с этим Правилом оба — вот здесь, — вскинул руку к горлу прогорклый бандит.

— Зеррит, я начинаю думать, что ты и не ведьмак вовс-се.

— Тише-тише, — вновь вмешался Эган, прихрипывая. В последние дни он стал намного спокойнее, чем показался Хемлоку в монастыре. — Наш кодекс, как и мы — скажем, вымирающие виды. Почтим змеиные устои… пускай от обители нашей и камня на камне не осталось.

— Меня прямо-таки распирает от интереса, — недовольно буркнул брат, — есть ли у других ведьмаков такой эдакий «кодекс»?

Отставив кружку с вином рядом на камне, Хем-Гадюка начал рыться в своей суме:

— Без сомнений, ведьмаки других гильдий чтят кодекс больше твоего, — выудил что-то из темноты. — Совсем что ли читать не любиш-ш-шь?

Он явил на свет томик, отобранный давным-давно у иеромонаха. Эган присвистнул, а лицо Зеррита окрасились приятным удивлением — даже рубец его показался не вполне жутким. Братья совсем позабыли, что монастырский фолиант удалось спасти. Не скрывая уважения, они получили книгу на руки и перечитали заглавие.

«Aen Undod: изложение эльфов с Гор о легендарных эльфах Ольх». Хемлок застыл в ожидании объяснений.

— Что ж. Этому трактату лет двести, — Эган щурясь вглядывался в страницы. — И понятно, почему его решили уничтожить сейчас. Неужто кто взаправду пишет об эльфах с истинным исследовательским уважением, не приправленным ненавистью? Такого порядочным северянам не надо.

— Не бес-стиарий, а летопись — дес-с-сница знаний о Дикой Охоте, так Ивар говаривал. Однако… при чем тут эльфы?

Добытая рукопись, кажется, вдохновила и Зеррита исполнить Правило. То обязательство, что заставляло любых Змеев, встретившихся на большаке, сопоставить крупицы знаний, добытые кровью. Сведения о главном враге — всадниках Дикой Охоты. Скрытных, мистических, не оставляющих следов, погоня за которыми стала самой сутью Змеев. Да, хладная кавалькада, ниспадающая с небес, не останавливалась ни перед одним человеком, однако и ведьмаки — не просто люди.

Зеррит перервал Эгана до того, как тот успел что-либо ответить:

— Дикий Гон не охотится за людьми, как зверь, чтобы потребить в пищу. Гон крадет их живьем. Зачем? Сдается, использовать, если не сказать «порабощать». Это наша «гипотеза», раз уж мы строим из себя книжных червей. Истории знакомо много прецедентов, гм… пленения одного народа другим. Но то — человек идет на человека. Здесь другое.

— Я как-то слышал, что в стародавние времена высшие вампиры держали людей, аки скот, и потихоньку посасывали, — теперь брат-зубоскал вставил свои пять флоренов.

— Боги, Эган, закрой рот. По-твоему всадники Охоты — куча вампиров-призраков, что нарядились в доспехи, сели на лошадей и стали испускаться холодом? — Зеррит прикрикнул, шумно выдохнул и продолжил, впадая в красноречивость. — Дикие всадники питаются… ненавистью к инаковым, вот что. Пленением высшим звеном низшего. Не смейся. Это мы знаем из нескольких заметок лечебниц, где наблюдались — якобы — бывшие пленники Гона. Это мы также знаем от упомянутого ведьмака Лето, который исполнил свое Правило Предвестия и рассказал, что известно ему. И, наиболее значимо, это мы знаем, потому что с год назад я зарезал одного всадника Охоты, и у того оказались острые уши.

От изумления глаза Хемлока из Сарды округлились. Зеррит с едва заметным хвастовством выдержал паузу.

— Дальше закрутилось. Перипетии опущу. Мы с братцем повстречали несколько свидетельств о ветхих торговых сделках Aen Seidhe, где уже знакомые нам эльфы сбывали людей-рабов как «низшее звено» другому Народу. Только не уверены мы были в подлинности таких историй.

— Надеюсь, они взяты не из «Истории мира» Де Новембера? — съязвил Гадюка.

— А ты Де Новембера прямо-таки ненавидишь.

— Не повезло поч-читывать.

— Не дочитал, — признался Эган.

— А тебе — повезло.

Все становилось на свои места. Аспид из Сарды позаимствовал у Змея рукопись и осторожно пролистал. Толстые страницы плыли под рукой, в волнах текста утопали давно забытые истины. Старшая Речь здесь была по-настоящему реликтовая, неподъемная и вольная. Язык с трудом поддавался пониманию, на глаза то и дело попадались незнакомые обороты. Экземпляров этого фолианта, должно быть, уцелело лишь один-два на весь Континент.

— Вижу теперь, почему эта книга. М-м-м, если мне не изменяет нильфгаардский, Aen Undod — значит Народ Единства. Кто эти пташки? Не слыхал.

Ветер завывал над их головами. Зеррит вылил остатки вина в свою кружку, выдул залпом:

— И никто не слыхал. Вот тебе и ги-по-те-за. Единые Aen Undod, видимо, окочурились еще до Прибытия Эльфов на наш Континент. Белые Корабли, гордые эльфы — вся чепуха. Чего тут много — так это белых пятен. Что вообще значило это «прибытие» — тоже вопрос…

— Но с Дикой Охотой могут быть связаны «эльфы Ольхи» из заглавия, — услышав эти слова от брата, Зеррит, впервые оказался не против, что его перебили. — Это и остается выяснить. Мы продвинулись дальше, чем кто-либо из Змеев. Из людей в целом. Когда-либо, — Эган прокашлялся. — Что ж, твой черед, Хемлок из Сарды. Исполни свое Правило Предвестия.

Хемлок расплылся в столь довольной улыбке, что все его обожженное лицо покрылось морщинками. Впервые за полные тридцать лет бесцельного несения долга, его исследования оказались востребованы.

— Вы имеете вескую гипотезу о сущности нашего врага. А у меня, друзья, есть аксиома: способ вычислять их перемещения по звездам и предвидеть даты прибытий.

* * *

Этот вечер не спешил кончаться.

Мы разделили знания, провели расчеты, а затем вместе прочли пару глав из книги с истлевшими корешками. Никого не смутила в тот час этакая мягкосердечность. Мы скоро обнаружили, что в перерывах от чтения Эган достает из-за пазухи фляжку с темерской водкой, и справно распили ее. Заручились, что когда Охота придет, мы пересечемся вновь, дабы подтвердить теорию практикой.

Зимний Солнцеворот, ночь через три года, так утвердили звезды, оптические оси и часовые углы — и на том условились мы. А сейчас нас звала дорога.

Два брата, по обычаю бранясь, собирали пожитки, направлялись к приятелю-ведьмаку, названному Лето — куда-то на Юг. В места, куда мне не хотелось возвращаться. От которых при свете тусклого костерка все еще загорался ожог на левой руке. Болел он не так, как другие ожоги. Впрочем, беспокоил и меньше, чем когда-либо.

Я объяснил Змеям, что не могу пойти с ними.

Книгу, состаренную огнем, кровью и временем, я оставил себе. Меня мучили пустоты, то невысказанное, непроизносимое, оставленное меж строк. В очередной раз убедился я, что всякое рукописное знание лишь порождает новые нестыковки. Потому я желал теперь получить веские и очевидные аксиомы. Мне нужен был очевидец.

Мы снова вспоминали под конец о нашем учителе. Горькие и смешные истории. Как он ругал за каждую ошибку на жуткой полосе препятствий, как заставлял бежать два новых круга, а вечером — тайком — вручал немного мази, сбавляющей боль. Мы выяснили теперь: Ивар давал ее всем, но каждому строжайше наказывал, что мазь предназначена лишь одному. Смешно и горько. Учили вы хорошо, мастер Ивар.

Светало рано, как всегда в летнюю пору. Утренний ветер тянул выползки дыма. Издалека мимолетом повеяло чем-то, похожим на ладан. Но я вдохнул полной грудью, ощутив запах корицы. Не нашел слов для прощания, лишь пожелал родичам удачи. Хотя, не сомневаюсь, удачи им хватило бы за глаза. Ведь подобное притягивает подобное, а удача — изъян в доле обыденности.

Хорошо, что в тот час никого не смущала этакая мягкосердечность.

Поглядывая им вслед, я готовился выдвигаться и сам. Приподнял с земли седло, взвесил, цепляясь двумя руками за загрубелую кожаную обивку. Взялся было за пряжку, чтобы нагромоздить поклажу за спину и сцепить ремешки. Взвесил еще разок, да и отпустил.

Дальше пойду налегке. Где-то под ногами плеснула грязь.

Да, незаживающий ожог, как показалось мне в утреннем свете, стал болеть меньше.