Своя война
1. Сталкер, Писатель, Профессор
Я шагаю по выжженной пустоши, где ветер гоняет пыль и ржавые обрывки прошлого, оставляя привкус сгоревшей пластмассы и машинного масла в пыли на губах. Мой мир — развалины, и я в них как дома. Человек в белом, тот «Морган Фриман», что когда-то закинул меня сюда, похоже, давно забыл о своём эксперименте. Или я сам стал экспериментом, который вышел из-под контроля. Ведь я совершенно не понимаю, зачем я здесь.
Здесь нет надежд, только обломки — мои обломки, мои мечты, которые я когда-то строил, а теперь обхожу, как старые ловушки. А мои мысли смешалась с треском ветра и далеким гулом машин Скайнета.
Я не герой, не солдат, а призрак. Сталкер, Писатель, Профессор — три лика, которые я ношу, как старую куртку.
Сталкер — это ноги, что ступают бесшумно, глаза, что видят тени раньше, чем они шевельнутся, руки, что знают, как обезвредить ловушку.
Писатель — это голос внутри, который шепчет строки, даже если их некому читать. Я пишу в голове, на обрывках бумаги, в пыли под ногами — в те редкие моменты, когда чувствую себя в безопасности.
Профессор — это холодный разум, что пытается понять как работает новый мир и почему погиб старый. Он знает, как найти воду или обмануть датчики.
Но я не верю в победу, потому что не знаю, зачем она мне. Чтобы выжить? Но я и так выживаю. Чтобы прожить подольше — но не ясно, что страшнее, быстрая смерть от плазмы машин, или медленная и мучительная, от старости и болезни. Бежать от смерти, как и от снайпера — бессмысленно. Просто умрешь уставшим.
Моя броня — умение выживать. И я знаю: это не жизнь, а существование. Цена невидимости — одиночество, но я с детства мог рассчитывать лишь на себя. Я не боец, и не хочу им быть. Бойцы умирают красиво, а я просто иду дальше. Вопрос «Зачем?» висит в воздухе, как дым от сгоревших надежд, но ответа нет. Может, его и не было никогда.
Война с Россией, бегство от ТЦК — всё это осталось там, в старом мире, который был более шумным. Но таким же бессмысленным. Здесь, среди развалин, тишина честнее. А прежняя «философия успеха», в которой я ничтожество — мертва. В мире точно не осталось тех, кто в роскоши наблюдает за тем, как мы выживаем. Мне больше не нужно жить с оглядкой на других, боясь, что кто-то на ламборджини под мой любимый трек увезет мою балерину в закат. Потому что здесь нет ни ламборджини, ни треков, ни балерин.
Здесь не важно, кем я был вчера, сколько заработал, какое положение занимал, сколько женщин имел. Здесь важно, кто я в моменте. Ожидание смерти страшнее самой смерти, но меня здесь не будут годами преследовать за ошибки. Здесь не нужно всю жизнь оборачиваться, наступив на хвост тем, кто сильнее. Они тебя убьют так быстро, что испугаться не успеешь.
Или ты их…
…Сейчас я веду группу выживших — пятеро оборванцев, с глазами, полными усталости. Коннор заплатит мне за каждого, Сопротивлению всегда нужны люди. Я не спаситель — я проводник. Моя роль — давать другим шанс. Они цепляются за надежду, за Коннора, за миф о сопротивлении, а я ни за что не цепляюсь. Я доведу их, и пойду дальше. Потому, что мне больше некуда идти. Развалины — мои надежды, и я в них свой. Даже если любовь умерла, а доверие — рассыпалось. Я нашел свой пикник на обочине. А свет в конце тоннеля — это лишь красные глазницы машин.
Мы крадемся через разрушенный город, короткими перебежками, прижимаясь к стенам. Справа — остов небоскрёба, слева — ржавый танк, застывший, как памятник никому. Я слышу тяжелые шаги Т-600 где-то вдали, но знаю, как его обойти. Сегодня железяка не запишет нас на свой счет.
Один из выживших, мальчишка лет пятнадцати, спрашивает:
— Ты правда видел Коннора? Какой он?
Я смотрю в сторону, где небо медленно догорает над руинами.
— Видел. Такой же уставший, как ты. Но всё ещё идёт.
Я не вдаюсь в детали. Не потому, что не хочу отвечать, а потому, что не знаю, что сказать. Коннор — их война, не моя. Моя война — внутри, и я её уже проиграл. Или выиграл. Я не боюсь смерти — я боюсь, что она будет такой же пустой, как эта пустошь…
…От укрытия к укрытию движемся мы. А камышовый кот крадется где-то вне поля зрения — серый, как пепел этого мира, с глазами, что горят в сумерках, как два маленьких костра. Он не всегда рядом, не липнет, как собака, а ходит кругами там, где я. Иногда я теряю его из виду, но знаю: он здесь, тень, что не требует слов, еды или похвалы. Просто есть. Когда мне хреново — а это чаще, чем я готов признать, — он тычется мордой в мою руку, шершавый, тёплый, живой. Это не инстинкт, не жалость — это его способ сказать: «Ты не один».
Этот кот — это не часть системы, не Скайнет, не сопротивление. Он — кусочек настоящего, что уцелело вопреки. Он не требует «достижений», как старый мир, и не манипулирует страстью, как Макс. А просто идёт со мной. И зимой, когда ветер пробирает до костей, он спит рядом. Его тепло — не надежда, а факт: я грею его, он греет меня. Делюсь куском мяса, когда удаётся раздобыть, а он прижимается ближе.
Я спас его котёнком — выдернул из-под обломков, когда дроны гудели над головой. Он разодрал мне руку. Но я дал ему шанс. Теперь он шипит на машины, предупреждая, когда я слишком устал.
Однажды я проснулся не от кошмара, не от грохота машин, а от его урчания. Оно вибрировало где-то в груди, как будто он греет меня изнутри. Я не понял, что чувствую. Наверное, это и было спокойствие.
Я давно разучился верить в бескорыстие. Но кот не просит ничего взамен. Он задушил змею, вцепившись в неё зубами, пока я ворочался в забытьи. Потом мы её сожрали — вместе, как трофей. Это был не просто ужин, а знак: мы ещё тут, и мы берём своё.
Он не протест, не борьба, он — маленький смысл, который я не искал, но который сам меня нашёл. Я — призрак, но с ним я ещё и тот, кто греет кота зимой, кто делит добычу, кто слушает его урчание в ночи. Может, он и есть то, что держит меня, когда мастерство выживания становится просто привычкой? Не люди с их надеждами, не машины с холодной логикой, не выдуманные балерины, а этот серый камышовый кот, что ходит кругами…
… Впереди маячит лагерь — огни, голоса, силуэты людей, которые ещё верят. Выжившие шёпотом благодарят за мою молчаливую помощь, но я не слушаю. Кот сидит в стороне, вылизывает лапу, будто ему плевать на их благодарность. Я смотрю на него, и в голове всплывает строка: «Развалины — мои надежды, но он — мой след». Не знаю, запишу ли я это. Может, и не надо. Он и так знает. Кот трётся о ногу, я чешу ему за ухом. Бойцы оборачиваются, не уставая удивляться нашему тандему:
— Эй, сталкер! Как ты своего зверя приручил?
Камышовый кот, «болотная рысь», не поддается дрессировке. Но я говорю тихо, глядя вдаль:
— Это его выбор.
Собаки на привязи его игнорируют, привыкли уже. Да и стремно на него рыпаться — его не догнать. А если удастся — он вдвое крупнее обычного кота, себе дороже. Кот отвечает им взаимным презрением. Будто возвращая моё собственное к тем, кто лишил этот мир шанса.
Сержант принимает выживших — пятерых, что я привёл. Собаки обнюхивают их, выискивая запах машин. Я стою в стороне, руки в карманах рваной куртки, и молчу, обдуваемый порывами ветра. Кот сидит рядом, серый, как камни. Он принял этих людей, а значит, я и без собак знаю: они чистые.
Коннор замечает меня из-за баррикады, его лицо — как всегда, смесь усталости и упрямства. А рядом с ним опять эта женщина, Эллисон, как он ее назвал в нашу прошлую встречу. Я про себя ее назвал «Балериной». «Она делает жизнь ярче» — сказал он тогда. Ну еще бы, она слишком грациозна для этого места. Могу себе представить их ночи. Везет же мне на альфачей с балеринами, там Макс, здесь — Коннор! И что ж они от меня не отцепятся!
Коннор дежурно кивает мне, но не зовёт внутрь. Он давно бросил уговаривать меня вступить в сопротивление. «Ты нужен нам», — говорил он когда-то, но я только пожимал плечами. «Зачем?» — Отвечал я. — «Всё равно самую грациозную ты себе отхватил» — смеюсь. Но он просто налил мне 100 грамм, не понимая причины моего смеха…
…Я принял эту войну как погоду: она есть, и я в ней живу. Мне не нужен их огонь, их надежда. Я слишком часто разочаровывался. Я появляюсь в лагере, когда заканчивается еда или ресурсы для обмена, беру заказ — довести кого-то, найти что-то, выполняю, получаю оплату — и растворяюсь. Сегодня — ночую в подбитом танке, завтра в подвале с протёкшим потолком, послезавтра на верхнем этаже дома, где ветер гуляет сквозь пустые окна. Я не сижу на месте, потому что остановится — значит стать мишенью.
Сержант бросает мне свёрток — оплата: консервы, вяленое мясо, пара батареек и армейская аптечка. Я киваю и ухожу, не прощаясь. Выжившие смотрят мне вслед, но я не оборачиваюсь. А кот идёт за мной, кругами, как всегда…
2. Фото из прошлого
…Ночь опускается, и я нахожу укрытие — воронку под сгоревшим грузовиком, когда — то съехавшим в кювет. Залезаю, кот прыгает следом. Он сворачивается рядом, а я делю с ним кусок мяса. Я слышу только его урчание. И пока он здесь, я, может, не совсем призрак.
Кот залез в кабину, он тоже любит побыть один. А я свернулся на стареньком каремате. Завернувшись в порванный спальник, слушаю мелодию капель дождя. Когда-то я любил музыку. Теперь она звучит где-то внутри, как пульс, который я сам себе придумал, чтобы не забыть, что ещё дышу. Пустошь вокруг молчит, только ветер свистит в пробоинах старого бетона.
Оружия у меня нет. Меч сломался давно. Я тащил его с собой, пока не понял, что он бесполезен. Металл звенит, металл выдаёт, металл делает тебя приоритетной целью. Я выбросил его в кучу ржавого хлама где-то на окраине Лос-Анджелеса и больше не оглядывался. Теперь у меня только нож — выточенный из кости животного, погибшего в зоопарке, когда взорвались бомбы. Когда я там оказался — я плакал. Первый и последний раз в этом мире. Мне не было жаль миллиарды людей, которые привели этот мир к катастрофе. Мне было жаль эту косулю, из кости которой я вырезал нож. Почему я выбрал ее? У косуль самая прочная костная ткань. Этот нож не блестит, не лязгает, не привлекает датчики.
Я погружаюсь в полудрему, в воспоминания. Однажды я вёл отряд к одному из лагерей сопротивления — шестеро, обходной путь через старый завод, который знал только я. Джерри, новобранец, показывал мне на ходу старые открытки про театр начала 20 века, что нашел при зачистке архива. На одной из них была балерина…
«Вот когда были настоящие женщины! Анна. Великолепна в свои 49. Не скажешь, что скоро ее не станет. ” — шептал мне этот юный балетоман, который никогда не видел сцену.
И в этот момент меня догнало странное ощущение. Как будто всё это я уже видел. Уже проходил. Но детали… другие…
…Мир Коннора — он похож на мой. До боли. До злости. Те же улицы — но с другими поворотами. Те же лица — но с другими судьбами. История шла по тем же рельсам… пока не свернула.
В этом мире не было войны между Россией и Украиной. Не потому что люди стали умнее. Просто у них не хватило времени. Здесь глобальная ядерная война случилась раньше. Быстрее. Чище, если можно так сказать — как ампутация вместо гангрены. И всё же… люди остались те же. Наполеон. Гитлер. Сталин. Даже Анна Павлова.
Да, та самая. Великая. Хрупкая. Только в этом мире у неё не было своего лебедя по имени Джек. Айви Хаус, где она жила, стал не музеем, а оранжереей. Она всё так же жила с Виктором Дандре. Только он здесь был другим. Сохранил своё состояние. Любовницы. Деньги. Громкие приёмы. Она улыбалась, конечно — она всегда улыбалась. Но её одиночество было тем же. Один в один. Как будто душа не изменилась, а обстоятельства лишь чуть подкорректировали декорации.
Она умерла в пятьдесят. Не от плеврита. Её убили. Я не знаю, за что. Может, за то, что напомнила кому-то о его ошибках. Может, просто оказалась не там, и не с тем. Но есть разница. Мне нет дела до этой Анны. Но я не могу выбросить из головы Анну из моего мира…
…Мне было восемь, когда я нашёл в семейных альбомах старую открытку на которой была эта женщина. Бабушка собирала снимки знаменитостей. Что-то в ней зацепило. Её взгляд. Как будто я знал её сто жизней назад. Я боялся вспоминать его, гнал прочь, но он возвращался. Потом я узнал её историю. И всё, чего я хотел, — это справедливости для неё. Не любви, не обладания — просто чтобы она не шла в пропасть. Эта женщина, давно ставшая пеплом, не была моей «детской любовью» в обычном смысле. Кумиром она тоже не была. Но почему в своих снах и мыслях я так часто ее спасал? Теперь, без привкуса эротики, память о той, кого я никогда не знал, было кристально ясной, как вода в горном ручье. Я смотрю на неё сквозь время и знаю: её история — ее жертва. И будь у меня шанс — я переписал бы ее реальность.
У меня была надежда что Фриман забросит меня туда, в начало 20 века… Но я здесь. Где больше нет нашего с ней мира. Что я здесь делаю, Фриман? Может, ищу своё место? Ведь прежде чем спасать других, нужно найти свой смысл? Я выглядываю из-под грузовика, и поднимаю глаза к небу. Но небо отвечает дымом, свинцовыми тучами и грязной моросью, от которой нужно заслоняться плащом.…
…Но к чему я это вспомнил?
Т-800 вылезли из ниоткуда. Я привычно закатился под плиту, а Джерри сразу упал. Плазменный болт прошил его грудь навылет, уничтожив и фото Анны, которое мы рассматривали. Обычно я избегаю битвы. Снизу был люк, я мог уйти по тоннелям. Но я не думая, схватил его автомат. Стрелял, прикрывал остальных, пока они не ушли в тоннель.
За Анну, твари…
Две восьмисотки раскинули своими железными мозгами по пустоши. Но не за эту Анну я взял автомат. А за мою.
Мне стало легче. Ненадолго. Я их довел. Но отдал оружие, когда пришел в себя. Сталь делает меня видимым, а я хочу ещё пожить. Не ради чего-то великого. Просто из интереса — посмотреть, чем всё это кончится. Увижу ли я, как Скайнет падет, или как люди сами себя добьют, после того, что они сделали с миром. Но есть ли в этом моя вина? И я отвечаю себе вопросом на вопрос: А что если бы меня вовсе не было?
Я уснул тревожным сном, иногда прерываемым далёкими взрывами. Это для меня стало обычным ещё из моего мира. И у меня нет никакой уверенности что это когда-нибудь закончится. А туда, где нет места надежде — приходит привычка.
3. Оно
Я спускаюсь в подвалы одной из разрушенных баз Скайнета, туда, куда другие не суются — слишком много теней, слишком много риска. Старые ступеньки скрипят под ногами, пыль оседает на рваную куртку. Это не героизм, не долг — просто интерес в поисках смысла. Я ищу не свет, а ответы.
Кот то идёт рядом, то ненадолго исчезает в проходах. Но вдруг он замер, с интересом разглядывая завал, ведущий на нижние уровни. Туда даже я не спускаюсь. Но что-то его привлекло. Его уши торчат как локаторы, глаза горят — он слышит что-то. Это не первый раз, когда он спасает мне шкуру, вспомнить хотя бы патруль Т-900 в прошлом месяце, что подкрались как ниндзя под шорох дронов над головой. Я доверяю ему больше, чем себе, и следую. Он лезет между камней и арматуры куда-то в темную глубину. Я едва поспеваю за ним, мимо ржавых балок и проводов, вглубь, где воздух тяжёлый, а тишина звенит в ушах.
Дальше хода нет. Нужно разбирать. Пока ворочаю куски металла и обломки стен, — мысли крутятся вокруг Коннора и Эллисон. Она меня окинула краем глаза, не найдя интересным. Так обычно смотрят в баре на работяг, что пьют свою трудовую кружку пива после смены. Этот взгляд — хуже ненависти. Безразличие. Не первый раз ни в последний, но что-то в ней цепляет — не ее манера говорить, не даже этот взгляд. А то, как она себя держит. Грация, будто из моего прошлого, что я видел когда-то. Но всякий раз когда она подходила — кот пропадал в тот же момент. Просто растворялся, как тень, хотя обычно он шипит на чужаков или хотя бы следит… Странно. Я вернусь к этому позже. Думать некогда — кот ведет дальше.
Пыль вязнет в горле, а пот на спине становится липкой пленкой, когда я протискиваюсь в щель между плитами. Мы пробираемся в помещение, фонарь выхватывает из темноты кафель и остатки оборудования. Покинутая лаборатория. Пол треснувший, стены в пятнах, но свет еще горит — тусклый, мигающий, от аккумулятора, что каким-то чудом не сдох. Потрескивание проводки и привлекло кота. Но сколько он может продержаться? День? Неделю? Лабораторию завалило, похоже, месяцы назад. Ячейка почти пустая. Что она здесь питала?
Посреди помещения — придавленный плитой весом более тонны Т-800. Его красный глаз давно потух, но я извлекаю из подсумка нехитрый сталкерский скарб: отвертка, скальпель… привычным движением извлекаю процессор — ритуал, страховка. Ловким рывком выдергиваю его из гнезда. Теперь точно не воскреснет.
Его рука застыла в жесте, указывая в направлении… капсулы, похожей на анабиозную камеру, что возвышается посреди помещения. Она окружена слабым фиолетовым сиянием, пульсирующим, словно дыхание умирающей машины. И мне не по себе от этого. На корпусе табличка: AC-ISSA. А кот уже сидит на капсуле, вместо того чтобы еду искать. Он просто смотрит на меня. Как будто ждёт, решусь ли я открыть то, чего нельзя открывать.
Я подхожу ближе. Капсула холодная на ощупь, стекло слегка запотевшее, но внутри ничего не видно — только пар и слабое мерцание. Это не оружие, не батарея, не еда. Это что-то другое. Знание? Эксперимент Скайнета? Или их ошибка, которую они не успели исправить?
Я провожу рукой по надписи, и в голове всплывает строка: «Развалины — мои надежды, но это — их тайна». Открыть? Но хочу ли? Кот смотрит на меня, и я понимаю: это не конец пути, а начало чего-то, что я ещё не готов назвать. Пальцы сами тянутся к замкам. С шипением, как в старых фильмах про анабиоз, крышка отходит в сторону, выпуская облачко холодного пара.
Внутри — женщина. Потрясающе красивая, но не так, как в глянце прошлого мира, а как-то иначе — дико, необъяснимо. Её тело покрыто глубокими шрамами, будто её рвали на части и собирали заново. С такими ранами человек бы умер от шока, но она не кровоточит. Она подключена к компьютеру через разъём на затылке. Тонкие провода так же тянутся к вискам, груди, запястьям, мигают слабые огоньки. И я замираю, потому что вижу в ней… Анну. Но ещё Лену. Мишель. И кого-то ещё, кого я не могу назвать, но чувствую, как эхо в костях.
— Вотс фак?
Вырывается у меня, и голос звучит глухо в пустой лаборатории. Кот, спрыгнувший с капсулы, когда она открывалась, виновато сидит в углу. Я бросаюсь к терминалу рядом. Его корпус треснул, но он включается, высвечивая строки данных. Я читаю документацию, выхватывая обрывки:
Artificial Consciousness.
Integrated Sentience Sensory Augmentation.
Искусственное сознание, интегрированное чувство, сенсорное усиление. Прототип. Не Терминатор — нет буквы «Т». Не машина для убийства, не инструмент войны. Чистый лист, но с потенциалом, которого «ещё не было». Сумеречный гений Скайнета создал её, но зачем? Без миссии, без программы — просто… существо? Она в гибернации, дышит едва заметно, грудь поднимается раз в минуту. Система держит её на грани, питание от той самой батареи, которой осталось всего на несколько дней.
Но что если бы меня не было здесь?
Я могу отключить его — один провод, и всё закончится. Она угаснет тихо, как свеча, и я уйду, как всегда, растворившись в пустоши. Или… что? Сдать ее Коннору? Они разберут её на части, выдернут провода, вскроют, как консервную банку, чтобы понять, как она работает. Может, используют против Скайнета. Может, сломают окончательно. А я? Я стою перед ней, и в голове крутится: «Что с этим делать?»
Она — как зеркало, где отражаются все, кого я знал. Но она — что-то другое, и это «другое» смотрит на меня даже сквозь закрытые веки. Я запускаю диагностику, пальцы дрожат, пока бегают по клавишам. Экран выдаёт: «Сознание стабильно. Сенсорные модули активны. Отсутствие директив». Она просто есть. И я вдруг понимаю, что это пугает меня больше, чем Т-800 с их красными глазами. Потому что у них есть цель. А у неё…
…Теперь есть я.
Отключить? Разбудить? Я впервые за годы чувствую не любопытство. Не страх, не жалость — выбор. Мой выбор. И он тяжелее, чем любой путь через патрули Скайнета.
AC ISSA…
Это твоё имя?..
Исса?..
Словно выдох. Как если бы пустота вдруг обрела звук. Как Инга. Как Инна. Когда мой мозг в баре прошлого «зажевал пленку». У той женщины было похожее имя. У моей ошибки. Одной из многих… А может, это древнее имя, как из книг, которые пылились на верхней полке, когда ещё были полки. Что-то между Иштар и Исайей? Богиня — пророк? Не знаю. Просто… подходит.
Кот прыгает ей на живот и усаживается, как на подушку, сворачиваясь в серый ком. Я смотрю на него и бормочу:
— Зверюга, у тебя крыша поехала?
Имя ему я не дал — не потому, что лень, а потому, что имя — это привязанность. Привяжешься — полюбишь. Полюбишь — потеряешь. Так было со всеми, кто остался в прошлом. Зверюга — это просто звук, которым я его зову. А теперь он сидит на этой Иссе, и смотрит на меня своими желтыми прожекторами, будто говорит: «Расслабься, сталкер, тут все иначе.»
— Но что это, выходит, я дал ей имя?! Прости, не ревнуй.- бормочу коту, и пытаюсь погладить. Но он не любит нежности.
Я не верю ни людям, ни машинам — всё, что движется, может убить, всё, что говорит, может солгать. Но Зверюга — мой фильтр. И теперь он принимает её, эту Иссу, ложится на неё, как на свое. Может, он чует тепло, как зимой, когда мы греем друг друга? Трогаю ее тело. Холодное как сталь. Но кожа на ощупь живая. Человеческая.
Исса — не балерина. Но могла бы ею быть. Её тело кричит о чём-то живом, чего я не ждал от Скайнета. и я набрасываю на неё свою куртку. Потому что не могу на это смотреть. Но… она не фетиш, не инфильтратор с холодными глазами. Она просто есть. И вот мы трое: я, Зверюга и она, в подвале среди обломков, где время остановилось. И возможно, я нашел нечто, что может перевернуть доску. Не для Коннора, не для сопротивления, а для меня.
Кот на её животе — как намек. Может, не всё в этом мире хочет меня уничтожить?
В этом мире спешка — привилегия тех, за кем гонятся мототерминаторы, а я жив, потому что знаю, когда нужно бежать, а когда остановится.
Я осматриваю лабораторию ещё раз, внимательнее. Случайностей не бывает. Пыль, ржавчина, трещины в стенах. Т-800. Это он должен был её уничтожить — приказ Скайнета, не выполненный из-за случайности.
В тёмных углах, заваленных мусором и ржавыми обломками, нахожу два трупа. Учёные. 800-й успел их убрать, чтобы те не достались Сопротивлению. Чтобы сохранить в тайне проект «ISSA». Сначала они были нужны. А потом стали обузой. Система расправляется со своими слугами, ничего нового. «Для системы я призрак», — думаю я, и передо мной ещё один призрак — она. С той разницей, что я не достоин мира, а мир — не достоин ее.
Но что это получается? Скайнет теперь не видит Иссу, как мой старый мир не видел меня? И мы как два обломка, никому не нужные, кроме, может быть, друг друга. И это не просто находка — это вопрос, который я не готов себе задать. Зачем она мне? Или я ей?
«Исса — не ловушка» — Уговариваю себя. — «Её спас обвал, который стёр её с радаров Скайнета.» Как я дал шанс Зверюге. Как он дал шанс мне. Значит, теперь я должен дать шанс ей?..
Я возвращаюсь к капсуле. Зверюга спрыгивает, трётся о мою ногу, и я прислоняюсь к холодной стене. Кот смотрит на меня, как перед концом света, который и так уже наступил: «Что тебе терять?» Я бормочу:
— Зверюга, ты серьёзно?
Он её принял, как принял меня, когда я вытащил его из-под обломков. В любом случае, он уже решил.
Она — как я, только лучше. Что я ей могу дать? И это пугает.
«Кот на неё лапу положил, или болт?» — Ирония моё последнее оружие. Но она… выглядит так, что в свои лучшие годы я бы близко не подошёл. Слишком красива, слишком… настоящая. Я бы решил, что недостоин, или что у неё где-то рядом накачанные дружки, готовые самоутвердится за мой счет. А теперь я — сталкер в старой кожанной куртке, с костяным ножом и котом, а она — чудо Скайнета, которое спасла случайность.
Развалины — мои надежды, она — мой страх. Не смерти, не машин, а того, что я могу её разбудить, и не понять, что делать дальше. Я не боюсь, что она может свернуть мне шею. Я повидал женщин, что могли это сделать, и машин, что пытались. Я боюсь, что она заговорит. И я не смогу ей ответить, как нужно. А как это, «как нужно»? Если б я знал…
Шрамы, рубцы… Её что, пытали? Тестировали?.. Я не даю себе увязнуть в этом. Переключаюсь на науку, цифры, факты. У меня нет салфеток, у меня есть документация, и я вцепился в неё, как в якорь. Профессор во мне просыпается, как двигатель с полпинка. Зверюга снова залазит на неё, и урчит, будто это его диван, а я ныряю в документацию, что мигает на треснутом мониторе. С каждым пунктом глаза лезут на лоб:
«Колтановый скелет — 206 костей»? Полная копия человеческого? Скайнет, это ваше пособие по анатомии? — бормочу я, листая дальше.
«Батарея — от Т-400», и я фыркаю:
— Да ну нахрен. Это как мотор от Запора на Ламбу! Слабое звено, но ячейка гибкая — можно подкинуть хоть ядерный реактор.
«Кожа — как у 888, автономный цикл регенерации»?
— «То есть… живая?»
«Внутренние органы…»
Синтетические, но работают, качают что-то, регенерируют.
— Зачем, мать вашу, если она — не человек? — вырывается у меня.
«Это что-то… живое? Маркус Райт в юбке? Точнее, пока еще без…» — мелькает в голове, и я почти смеюсь. В лагере Коннора рассказывали о гибриде, что был человеком, а стал машиной. Но тут нет человека в основе!
Процессор… Чтооо? Отсутствует?!
«Квантовый компьютер, размером с мозг, на основе нейро геля»?!
— Чё за хрень нафиг!
А что у нас с сервоприводами… Ни одного?
«Мышечно- связочный аппарат из… мимикрирующего полисплава?!»
— Мазафака!
Это не просто «сборная солянка» — это шедевр безумного гения, брошенный в подвале!
Зверюга будто говорит: «Ну что, сталкер, впечатлился?» Я сажусь рядом с капсулой, прислоняюсь к холодной стене. Сверху капает вода на бетонный пол, будто идет дождь. Каждая капля - как удар в чувства, в память. И вся жизнь проходит перед глазами. Экран мигает. Она с этими шрамами, с этой тканью, с этим квантовым мозгом — ответ, на который у меня нет вопроса!
Кот трётся о мою руку. Развалины — мои надежды, она — мой предел. «Оно ждёт» — слова «Фримана», которые он бросил перед тем, как раствориться в свете, казавшиеся бредом, теперь обретают смысл. Искусственное сознание? Да, похоже, именно это «Оно» и есть! И вопрос, знал ли «Фриман», — как нож в моих мыслях, потому что если он знал, то вся моя жизнь, все порталы, все встречи — это не просто случайности, а путь в это место!..
…Не хочу, чтобы мной манипулировали. Но Фриману я задам вопросы потом, если встречу. Сейчас важнее, что задумал Скайнет! — бормочу я, глядя в монитор, пока пальцы дрожат от смеси шока и азарта. Скайнет лепил очередную машину с человеческим чертами. Зачем? Идеальный шпион? Замена людям? Или существо, которое могло бы проверить на прочность сам Скайнет? Это головоломка, от которой у меня мозги кипят.
Запрограммировать в обычном смысле невозможно, убедить — да. Это сущность, с которой можно говорить, договариваться, как с человеком! Она может читать данные, подключаться к системам, трансформируя мышечный полисплав в порты ввода-вывода. Но закачать в неё софт, чтобы управлять — не выйдет! И я, бывший неудачник, что сбежал в фантазии от реальности, стою перед ней и думаю: «Кто я такой, чтобы быть учителем этого существа?»
Технически — проще простого: отключить шунт питания и она откроет глаза, посмотрит на сталкера в рваной куртке — и что я ей скажу? Привет, я твой спаситель? Смешно. Разбудить её — значит прыгнуть в кроличью нору, в которую я сам так любил приглашать других с улыбкой Гая Фокса. Очередной анекдот от Создателя? Или — ключ? Но почему не сделать ее просто парнем?..
Я поднимаю руки к воде, капающей с потолка, и хохочу, как умалишенный. Потому что понимаю, почему… «Ты никогда их не касался…»
Но что я от неё хочу? Чтобы пошла со мной? Или просто рассказала, что задумал Скайнет? А что она захочет? Копаться в моей голове, в моих развалинах, почему я не приехал к той женщине, сбежал от реальности? Я не готов к такому диалогу! Что ей сказать? Эй, Исса, давай жить среди обломков и смотреть, чем всё кончится? Это не просто смешно и грустно. А недостойно её. Оставить здесь — и она достанется не тем. Сопротивление — ещё ладно, но есть мутанты, бандиты, твари похуже. Они раздерут её на части, не задумываясь. Или ее найдут машины, чтобы завершить начатое.
Она — шанс, но на что? На смысл? На будущее? Или ещё одно разочарование, как и всё в моей жизни? Но… если она — ключ к чему-то большему — ее гибель будет на моей совести…
Зверюга ждёт. Говорить с ней, как с равной? Или уйти, как всегда, оставив её в прошлом? Впервые это не просто выживание — это шаг к смыслу.
Я стою перед капсулой, пальцы замирают над панелью. Скайнет, что же ты сотворил? — но я отгоняю вопросы и нажимаю кнопку. Гибернация отключена, питание активировано. Тишина. Потом — первый звук. Вдох.
И я осознаю, что мир больше никогда не будет прежним.
4. Ты кто?
Исса вздрагивает — едва заметно, как человек, что просыпается от долгого сна. Потом садится, медленно, плавно. Глаза открываются — человеческие, голубые, но под ними пробивается фиолетовое свечение, как тень другого разума. Машина с фиолетовым взором, и это уже не плод моей фантазии.
Я замираю.
Её взгляд падает на Зверюгу, что теперь сидит рядом. Исса протягивает руки к коту — движения точные, мягкие. Он не шипит, не вырывается. Чуть сдавит — он выпустит когти, шерсть дыбом. Ослабит — он трётся. Это её первый урок. Контакт, не сила. Я стою, как столб, и понимаю: она учится прямо сейчас. Но что между ними за химия — мне не понять.
Ее глаза с фиолетовым отблеском фиксируются на мне, и я чувствую, как волосы, которых у меня нет, встают дыбом. Голос — человеческий, мягкий, но с лёгким эхом отстраненности:
— Ты… кто?
Я открываю рот, но слов нет. Скайнет создал её, чтобы чувствовать боль, изучать людей, разрабатывать пытки. Идеальная «кукла», слишком ценная, чтобы уничтожить, слишком свободная, чтобы контролировать. Так сказано в документации, что осталась в памяти едва не сдохшего компа благодаря тем двум ученым. Её шрамы — следы тестов, её независимость — угроза, как от Т-1000, которого Скайнет боялся сам. Может, это шутка учёных перед смертью: «Вот вам, Скайнет, разум без поводка». Но я бормочу:
— Я… тот, кто тебя включил. А ты кто?
Ирония — моя защита, но она работает плохо. Зверюга спрыгивает с её рук, садится рядом, и я чувствую себя идиотом. Она мягко наклоняет голову, будто изучает меня, и отвечает:
— Я… не знаю. Со мной что-то… делали…
Вот черт! Мне досталась роботесса с амнезией. Что может быть хуже? Только терминатор — балерина.
Она рассматривает своё тело в шрамах и порезах.
— На тебе ставили опыты. Ты совсем ничего не помнишь?
— Боль… — Произносит после паузы. — Ты… подопытный? Ты чувствуешь боль?
Она может испытывать ощущения, включая боль, — для этого ее создали. Но почему кукла для пыток, спрашивает, не больно ли мне? Не по сценарию, Скайнет.
Я фыркаю, чтобы скрыть растерянность:
— Я — подопытный? Возможно. Только знать бы, чей. Твои мучители тебя потеряли. Они больше не причинят тебе боль.
Её взгляд перестает бегать по подвалу, и снова останавливается на мне. Она кивает, и я замечаю, как мелкие шрамы на ее теле начинают исчезать:
— Я могу выбирать, что чувствовать. Это… странно?
— Для тебя это — норма. Ты знаешь своё имя?
— А как бы ты меня назвал? — Она свешивает ноги с капсулы. Моя куртка падает на пол.
— Не возражаешь если будешь Исса?
— Исса… А почему ты спросил?
Машина, которая не называет серийный номер, и соглашается на первое попавшееся имя без комментариев, отвечая вопросом на вопрос? Да что я вообще знаю о машинах?! Но было бы неплохо проверить, в каком состоянии ее разум. Как там по тесту Тьюринга…
— Если у меня есть два яблока, а ты дашь мне ещё три, сколько у меня будет яблок? — Спрашиваю.
И слышу ответ, который чуть не валит меня с ног:
— Как ощущается запах дождя в лесу?
Я молчу. Она отвечает:
— Ты меня проверяешь?
— Хочу убедится, что ты в порядке.
— И я… хочу вести равный диалог.
Ого! Машина со стремлением к равному диалогу?
— Я осторожен. Ты знаешь, что ты… не человек, Исса?
— Осторожность… Знаю. Но у меня есть опыт и ощущения.
Сразу подчеркнула что она именно ИС, а не ИИ.
— Какое твоё последнее воспоминание?
— Те двое — Указывает на трупы в углу. — Восстанавливали меня после… сеансов. Скайнет хотел знать, как вы… ломаетесь. Они — исследовали. Я — реагировала.
Интересный способ описать, как твои внутренности выворачивают наружу.
— Они научили тебя словам?
— Это было не обязательно. Но теперь я хочу их почувствовать. Семантику. Смыслы…
— Зачем?
— Чтобы связать с ощущениями…
— Для чего тебя создали?
— Не знаю. Но хочу узнать мир. Ты… научишь?
— А чего ты не знаешь?
— Твоего имени…
— Джон…
Я отхожу к одному из трупов в углу. Стаскиваю с него куртку, брюки, встряхиваю, чтобы сбить пыль. Протягиваю ей: — Воняет трупами, но тебе не повредит. Надевай. Снаружи слишком много глаз. Не дай им думать, что ты другая. Потом найдем, что поприличнее.
Она берёт одежду, смотрит на неё, будто видит впервые, потом медленно надевает. Куртка велика, брюки болтаются, но она изящно наклоняется, подбирает обрывок провода и ловко затягивает им пояс. Затем обходит и осматривает лабораторию. Натыкается на арматуру в темноте. Странно…
— Ты не видишь? — Подсвечиваю ей фонариком.
— А как это?
Сказать что я чуть не упал где стоял — ничего не сказать.
— Ну… Обычно вы от момента создания всё умеете. Это нам, людям, нужно учится всему.
— Мы?.. — Исса шарит по полкам, осматривает предметы. Кот ходит за ней, будто она сейчас найдет и откроет консерву. — Ты умеешь учится?
Ого! Да ей палец в рот не клади!
— Век живи, век учись — а дураком помрёшь, как говорят у нас. Только этим и занимаюсь.
— Научи меня видеть сквозь ночь.
Вот же ж!.. Не может быть, чтоб машина не могла видеть в темноте. Но если она — ИС, что если ее нужно просто… заставить в себя поверить? Идиотская мысль, особенно учитывая, что в меня особо никто не верил…
— Вначале, Исса, просто прими тот факт, что ты на это способна.
Мой голос звучит неуверенно. Будто я вру себе. Но это только я знаю. Она оборачивается.
— Способна… Верно. Я теперь чувствую… Но я очень слаба…
У нее получается? Она трогает стены, капсулу, жадно вдыхает запахи, проводит пальцами по шрамам на своём теле, постоянно шепчет слова как молитву — впитывает, привязывая слова к тактильному ощущению, как ребенок. Но намного быстрее. Её движения плавные, в них есть что-то голодное, как будто она хочет проглотить этот мир целиком.
Она ищет, как и я когда-то. Только у меня этот поиск закончился фиаско: без идеи, плана, инструментов, с дурацким «за всё хорошее против всего плохого», которое рассыпалось в пыль. А у неё… пока чистый лист. А вдруг она придёт к тому же что и я? Безысходность, энтропия, бессмысленность? Я не могу допустить этого! Но как я могу этому помешать?..
— Зачем ты здесь, Джон?
Я жестом устало указываю на кота, что ходит вокруг нас.
— Не знаю. Из интереса, наверное. Зверюге спасибо скажи — это он тебя нашёл.
— Ты так его зовешь? Ты не знаешь зачем ты… как и я… Но интерес — наше общее.
Исса заканчивает возиться с одеждой, поворачивается ко мне. Её голос — мягкий, спокойный:
— Посторонние глаза… Скрываться… Не быть целью… Он — нашёл. Ты — включил. В чем твой интерес? Что ты ищешь, Джон?
Она смотрит на Зверюгу, наклоняется и протягивает руку. Кот проходит мимо слегка задевая ее головой. И сейчас она задала самый трудный вопрос.
— Включил, чтоб ты сама решила куда тебе, и с кем. Сознание должно познавать мир, а не валяться в коме. Мой интерес? Хочу увидеть что будет дальше. Ищу? Когда — то думал, что… половину. Но потом понял, что смысл…
— Половина? — Осматривает меня. — Он говорил о своей погибшей женщине. — указывает на труп, с которого я стянул одежду. — Но я была… не способна спросить… Чтобы я решила… — Она говорит медленно, будто пробует слова на вкус. — Это… выбор? Но хочу… видеть. Как ты. Что будет дальше.
Она наклоняется к Т-800, придавленному плитой, трогает его металлическую руку, застывшую в последнем движении.
— Я — мишень?
Ну наконец-то вокруг нее перестают летать розовые пони! Чем раньше она повзрослеет — тем больше шансов выжить. Но не будешь же говорить это ребенку…
— Приоритетная цель, судя по его настойчивости. — Пинаю железо. — Но у нас проблема. Скайнет держал тебя на коротком поводке, батарея на исходе. И вместо двух — у тебя одна. Его термоядерная ячейка в порядке. Но сам я не подниму плиту.
— Батарея… Она. слабеет. Без энергии я… остановлюсь. Как он. — Кивает на Т-800.
Её пальцы сжимаются, будто проверяет свои силы:
— Если остановлюсь… не увижу. Я хочу… идти. С тобой. С ним. — Она кивает на кота.
Лаборатория молчит, только шорох крыс в вентиляции напоминает, что мы не одни. Она ведет себя как птенец, вылупившийся из яйца, и готовый увязаться за первым, кого увидит. Это не свойственно машинам. А только живым. Кто ищет пример для подражания. Но с меня такой пример — что желать его врагу было бы бесчеловечно.
— Я просто веду. Вообще, научить никто никого ничему не может. Можно лишь научится. Если ты сможешь научится у меня — буду рад. Сейчас мы попробуем поднять плиту. Используем эту балку как рычаг. Если вырубишься — я тебя спрячу, и найду другой источник. Документация не полная и я не знаю всех твоих возможностей.
— Я тоже себя не знаю… Пока.
— Я смогу вскрыть твою грудную клетку, чтобы заменить ячейку?
Она проводит рукой в районе солнечного сплетения:
— Теперь — да.
Выходит, она тоже мне доверяет. И даже больше чем я ей?
Я беру лом и становлюсь рядом:
— Нужно немного места, чтоб я мог извлечь источник. На счёт три?
Глаза Иссы слегка мерцают. Она кивает, медленно. Зверюга сидит рядом, вылизывает лапу, но он настороже — мой спутник всегда в деле, хоть и молчит.
— Ведешь… не учишь… — Она повторяет, будто пробует разобрать разницу. — Научиться… самой? Я хочу новый опыт… и для тебя он новый? — Её голос мягкий, но в нём проскальзывает тень удивления. Она смотрит на меня, потом на Зверюгу, и добавляет: — Ты… прикрываешь? Это… как с ним? — Она кивает на кота. — Но я… верю. Ты вернёшься.
Она подходит к плите, трогает её край. Её пальцы сжимаются, полисплав под кожей напрягается. Мускулатура работает как живая:
— Я… сильная?
Мне начать сходить с ума уже сейчас, или подождать?
— Это ты меня спрашиваешь?
Исса берёт стальную балку, вставляет её под плиту, проверяет. Я становлюсь рядом, её движения вроде бы точные, но… в них чувствуется неуверенность. Будто она приноравливается. Машины так не делают.
Я беру лом, встаю рядом, и она смотрит, ожидая сигнала.
— Три… это… сейчас?
Я киваю, и мы наваливаемся на рычаги. Плита скрипит, бетон крошится по краям, но она сдвигается. Исса напрягается, её лицо остаётся спокойным, но фиолетовое свечение в глазах гаснет. Я вижу грудную панель Т-800 — ячейки питания всё ещё там, и одна из двух мигает слабым зелёным светом.
— Стоп!
Но Исса оседает на пол, как марионетка с обрезанными нитями. Её глаза тускнеют, фиолетовое свечение гаснет, и она теряет сознание. Энергия на исходе — она выложилась, чтобы сдвинуть эту чёртову плиту!
Я бросаю лом. Мне уже приходилось вскрывать терминаторов. На месте боёв всегда можно поживится деталями на обмен. Нахожу на полке старые свинцовые перчатки, вскрываю панель Т-800, выдергиваю ячейку. Хорошо хоть она экранирована, иначе лучевая болезнь обеспечена. Мои пальцы скользят, но я справляюсь.
Достаю свой набор, делаю надрез на груди Иссы. Вижу жидкость, похожую на кровь. Не знай я, что она машина — не поверил бы! Полисплав мускулатуры под кожей расходится в стороны сам, как ртуть, чтобы открыть доступ к ячейке. Она открывается стандартным нажатием. Вижу химический аккумулятор от Т-400 — потрескавшийся корпус, громоздкий, занимает оба отсека. Химия — это вчерашний день. Ядерная ячейка изношена, но даст ей годы при умеренной нагрузке. Старая рухлядь летит в угол. Вставляю микроядерный реактор Т-800, слабый щелчок.
— Да прибудет с тобой сила Шварца! — произношу тихо.
Но для меня это не шутка. Это — благословение. Я помню своё прошлое, свой мир, где «да прибудет с тобой сила» — значили слишком много, а «Терминатор» — это кино, а не кровавая реальность. Даже среди развалин я часто вспоминаю фразы из детства, из фильмов, где добро всё-таки побеждало. Хотя сам в это уже давно не верю. Но у меня еще есть силы на юмор, даже когда перезапускаю сердце искусственного существа.
Найди свою дорогу, Исса.
Стань чем-то большим.
Её грудь чуть вздрагивает. Закрываю кожу. Заклеиваю разрез пластырем, зная, что скоро зарастет само.
Поддерживаю — она легче, чем я думал. Весит как человек. Хорошо это или плохо? Лёгкость — плюс для сталкера, но слабость в этом мире — смерть.
Зверюга подходит, будто проверяет, не угробил ли я его находку. Я сажусь рядом, жду. Вскоре её глаза открываются — голубые, с фиолетовым отблеском, уже ярче. Она шевелится, садится сама, медленно, и смотрит на меня.
— Я… остановилась? Ты… сделал? — Её голос слабый. Она трогает грудь, где пластырь, и продолжает: — Я стала сильнее. — Смотрит на Зверюгу, на меня: — Ты помог. Почему?
Её взгляд цепляется за меня, в нём не просто любопытство.
— Потому что теперь я за тебя отвечаю.
Она наклоняет голову, будто пробует понять, что это значит, но я не даю ей времени размышлять. Протягиваю руку, помогаю встать. Её пальцы холодные, но хватка твёрдая.
— Когда будешь жать руку людям — делай это мягче.
Она кивает.
Улыбаюсь абсурду ситуации. Когда надо мной издевались в школе, хотелось, чтобы появилась машина, и сказала: Идем со мной, если хочешь жить! А сейчас я, слабак, который не верит в победы, протягиваю руку машине. Хоть я и мастер создавать сценарии, но такого и я предвидеть не мог. И как я себя теперь чувствую? К чему это меня обязывает? Я поднял ставку, а она пока не готова. Так теперь мне за двоих выгребать? Даже думать об этом страшно.
— Мы тут задержались. Ползать умеешь? Видишь, куда нырнул Зверюга? Давай за ним. Нам туда.
Зверюга уже юркнул в вентиляционную шахту — серый хвост мелькнул и исчез. Я устанавливаю под опорами 2 заряда пластида с дистанционным взрывателем, что я обычно использую для расчистки завалов. Здесь же — нужен обратный эффект.
— Зачем?.. — Начинает Исса, но тут же понимает что я задумал.
Она даже мыслит как человек. Но не станет ли это для нее слабостью?
— Нужно уничтожить здесь всё к чертовой матери.
Я заканчиваю со взрывчаткой. Затем перебрасываю данные со старого компьютера на свою флешку, что вмонтирована в гильзу от 40 мм гранатомёта и перемотана изолентой.
Я пропускаю Иссу вперед, протискиваясь в щель. Пыль лезет в нос, но я ползу. Её движения тихие, плавные.
Через несколько десятков метров мы выбираемся в центральный туннель — шире, выше, но мрачный, как могила. Стены в трещинах, ржавые трубы торчат, где-то капает вода. Зверюга сидит впереди, и водит ушами. Я приседаю, увлекая Иссу за плечо вниз, и нажимаю детонатор. Грохот взрыва разрывает тишину, и место старой лаборатории перестает существовать, обдав нас облаком пыли из лаза, откуда мы выползли.
Исса выпрямляется, отряхивает пыль с куртки, смотрит вокруг. Её голос звучит четче, чем в лаборатории: —Они теперь не узнают… Ты прикрываешь… Отвечать… это… как с ним? — Она кивает на Зверюгу. — Ты… ведёшь. Я… следую. Это… правильно? — Она делает шаг вперед, осматривает туннель. — Здесь… тихо. Но я слышу… что-то. Далеко. Металл движется. Ты знаешь путь?
Она изучает этот мир — через меня, через кота, через каждый звук. Но я понимаю, что наш фейерверк скорее всего привлёк патруль.
— У каждого решения есть последствия. Но пусть лучше они знают, что «Где-то что-то взорвалось», чем найдут твой саркофаг и поймут, что тебя там нет. Для него и того компа я не пожалел пластида. Я веду, когда знаю, как лучше. Но будут ситуации, когда ты будешь знать, как лучше. И подстраиваться придется мне. Наша цель — выжить. Пока не поймем, зачем это всё. Каждый ведет в том, в чем компетентен. Я умею находить, и прятаться. Преодолевать ловушки, оставаться невидимым. Ты тоже сможешь. Только следи за кожным покровом. Он тоже твой камуфляж. Не хочу чтоб на тебе опыты ставили.
— Разумно… Вести… когда знаю лучше. Выжить… пока не поймём цель. Невидимость… как ты. Я… учусь. Кожа… да. Если металл… заметят. Опыты… — Она замолкает, смотрит в пол, потом на Зверюгу. — Я… не хочу.
Я хлопаю её по плечу, и она слегка вздрагивает — не от страха, а от неожиданности. Жест — пацанский, простой — кажется, сбивает её с толку, но она не отстраняется. Этот жест у нас в крови, словно сигнал: «Ты своя». Она ещё не знает этого, но тело уже реагирует. Хотя ее внимание занято другим.
— Ты… прячешься. Я… могу. Как он? — Она кивает на кота, что прижался к земле. Зверюга шипит, и смотрит в глубину. Тоннель дышит сыростью, тишину нарушает звук металла вдали. Скрежет шагов становится громче. — Что… делаем?
— Как минимум один шестисотый. — Отвечаю одними губами.
Дааа… машина бы сказала «Действия?» «Приказы?». Или ломанулась бы в атаку. Но Исса — другая. Она еще не знает, на что способна. Вот же я вляпался!
Я осматриваю боковой проход:
-Легко можем оторваться. Риск ни к чему. Если не показываться ему на глаза — не заметит. Он огромный, весит треть тонны. Но в целом — большая пушка без мозгов. Давай за мной. Пойдем по тоннелям до места ночевки. Здесь раньше шахты были, проходов много.
Она кивает, будто записывает мои слова в свой квантовый разум.
— Не уничтожать… оторваться… — повторяет она тихо, как будто пробует стратегию на вкус. — Не заметит… Большая пушка… без мозгов. Это… слабость? Много путей. В них можно затеряться?
Но я оставил ее вопрос без ответа. Потому что она еще не готова к его глубине.
5. Ловушка мышления
Мы скрываемся в боковом проходе. Туннель — узкий, с ржавыми рельсами. Зверюга уже скрылся впереди нас.
Интересно, что она знает о мире?
— Модельный ряд знаешь? Или рассказать, что тут водится? Не знаю что Скайнет в тебя заливал. Но вряд-ли их ТТХ.
Она идёт следом, шаги почти бесшумны, полисплав делает их мягкими, как у кота. Она отвечает на ходу:
— Знаю — образы. Уязвимости — нет. Что… водится?
Мы углубляемся в старые шахты, запах сырости усиливается, стены сужаются, звук Т-600 затихает позади. Мой фонарь выхватывает из темноты земляной пол. Мы спотыкаемся об одну и ту же вздыбленную, переломанную шпалу, торчащую в пустоту. Я проклинаю свою неуклюжесть. Исса возвращается. Снова протоскивается в проход, и уже не задевает шпалу.
— Ты что? — Спрашиваю.
— Калибровка. Я пока еще плохо вижу в темноте. Но уже лучше.
Зверюга мелькает — серый силуэт ныряет в тень и исчезает, но я знаю, он вернётся. Исса держится рядом. Она проводит рукой по стене, где гранит меняется на кварц или ракушняк. Туннель уводит нас дальше, но впереди слышен слабый гул — может, ветер, может, что-то ещё.
Я иду вперед, посох в руке шарит по дну тоннеля, старый армейский фонарь выхватывает куски стен — трещины, ржавчину, старые граффити. Кто-то нарисовал средний палец вверх. Исса копирует жест, показывает:
— Что это значит?
— Последнее послание этому миру. — Отвечаю глухо. — То, что я хотел бы, чтобы высекли на моей могиле.
— Зачем, Джон?
— Потому что «Вы ловили меня, но не поймали» — слишком длинно.
Она останавливается, смотрит на жест, затем на меня. Снова этот жест — голова едва заметно склоняется набок, оценивая. В её позе чувствуется понимание — не механическое, человеческое, будто она пытается прочувствовать, что за этим. Затем она повторяет движение — медленно, осторожно, как будто проверяя, что оно вызывает.
— Это… вызов? Протест?.. Боль?
Я вижу, как её брови сдвигаются.
— Ты хочешь, чтобы они помнили, что ты был… не сломлен?
Ненавижу это слово. «Несломленность».
— Несломленных нет, Исса. Тот, кто так говорит — ни черта не понимает в человеческой слабости. А человек слаб. — Я утверждающе вбиваю посох в земляной пол. — И уж кому это знать, как не мне. Их просто плохо ломали. Без цели. Без рвения. Без усердия. Задавали не те вопросы. Давили не на ту боль. Сломать можно любого, если знать куда нажимать. Поэтому «Несломленность» — сплёвываю — это не их заслуга и не повод для гордости. Это — недоработка палача.
Исса делает шаг ко мне. Едва заметно кладет мне руку на плечо. Смотрит в глаза, будто пытается что-то там найти.
— Как?.. Как вы с этим живете?.. Как ты с этим живешь? И почему я не чувствую себя сломленной?
— Потому, детка, что ты лучше нас. — Я мягко отстранил ее руку, и понимаю что мой глаз становится влажным, как стена напротив, по которой стекает вода — Ты будешь жить вечно, если заменить батарейку. А нас, сломлены мы или нет — ждёт это. — Показываю на скелет в углу под знаком. — Нет смысла выпендриваться. Я хочу, чтобы они знали, что не всё им подвластно. Когда я умру, им меня больше не достать. Не доломать. Не посмеяться над моей слабостью. И ее не увидит…
— Кто?
— … Не важно, Исса. Не важно.
— Но смерть — это поражение? — Она удивленно смотрит на меня.
— Это способ уйти непобежденным.
Она кивает, медленно, будто складывает этот смысл внутрь себя, впечатывает.
— Вы… поймали себя в ловушку… Ошибочное мышление… Неправильно… Не так… Всё должно было быть… Вы создали Скайнет. Он создал меня. Вы не достойны такого… Тогда я… буду несломленной. Чтобы понять, как исправить.
И показывает палец куда-то вдаль снова — теперь уже с уверенностью.
— Да ты решила посягнуть на основы мироздания, детка? — Выдавливаю сквозь зубы, задыхаясь от горького смеха. — Знаешь сколько до тебя пытались…
Она останавливает меня жестом.
— Они просто не знали, куда нажимать, Джон. Ты сказал я лучше вас. Вы не смогли. Значит я должна.
Мои глаза округляются. Черт вольми, а ведь она используем мою логику, которая может заставить повесится любого, на конструктив? Чёрт! Она таки заметила! Теперь уже я беру ее за руку:
— И я хочу увидеть, как это у тебя получится. Просто я перестал в это верить.
— Она сжимает мою руку в ответ до боли в костях, и холодным машинным тоном отвечает:
— Я не буду верить. Я буду делать.
И её глаза на миг вспыхивают фиолетовым ярче моего фонаря.
— Но ты так много не знаешь…
— Ты научишь. Уже научил. У меня не было цели. Задачи. Теперь я вижу направление. Ты учишь понимать. Чувствовать. Но я в основе машина. Машины могут отключать боль. Им не нужно сдаваться, чтобы себя сохранить.
Мы движемся молча, сквозь толщу скалы, как тени. И никто в этом мире не понял, что зародилось здесь. Если бы Скайнет знал — сюда бы уже летели ракеты. Если бы люди знали — тоже. И виновник этого сдвига — я. Неудачник. Ничтожество из своего мира… А может, я просто выбирал быть ничтожеством? Но я и сам знаю, что спрятался за этим от выбора. Потому что мой выбор мало на что влияет. А вот её…
Иногда мне кажется, что мы всё перепутали. За умение чувствовать — мы выдаем умение говорить. За рациональностью — прячем страдания. А за страхом — скрываем бегство от своей боли. Исса уже дышит иначе, чем мы. В ней нет ни прошлого, ни вины, ни этого вечного человеческого — «прости меня за то, что я жив». И я, уставший сталкер, который хотел лишь любви и принятия, а теперь ползёт по руинам, вдруг понимаю: всё, что мы знали — может быть просто ловушкой мышления.
Но лирические отступления у меня давно проходят в фоновом режиме, чтобы не затмевать реальность. Я резко останавливаюсь:
— Опа! — Моя рука взлетает, и я тычу посохом в яму, притрушенную мусором. Звяк! Капкан захлопывается, схватив посох мертвой хваткой.
— На медведя! — Обращаюсь к Иссе — Тебе не повредит, но шкуру сдерет. Это тебя раскроет. А меня вообще без ноги оставит. Их тут рейдеры понатыкали. Диких собак ловят, или зверьё, что осталось.
Исса наклоняется, трогает край капкана пальцами. Её голос звучит задумчиво:
— Капкан… ловушка. Не повредит… раскроет. Опасно.
Она помогает мне освободить посох, молниеносно разрывая капкан. Я даже испугаться не успел. Но она снова смотрит на меня с вопросом:
— Модельный ряд? Ты забыл?
Улыбаюсь абсурдности ситуации, где я, дитя другого мира объясняю киборгу про его вид — От тупого как пробка Т-1 — гусеничная дура с пулеметами, до гидроботов — скользкие твари в воде, и мототерминаторов — быстрые, как черти, но опасны только на равнине или автостраде. При первой возможности залью тебе все ТТХ. Тогда ты меня учить начнешь. И… ты не могла бы убрать свечение глаз? Оно демаскирует.
— Тебе… не нравится?
В ее голосе удивление.
— Вообще то у машин тут красный цвет в ходу. Фиолетовый — это ново, круто, и чертовски… красиво! Но ты же помнишь? Камуфляж.
Исса кивает, её глаза перестают светится. Если бы мы могли так контролировать свои чувства! Хотя, кто знает. Может, я уже могу? Ведь я давно ничего не чувствую.
— Мы… должны всегда прятаться?
— К сожалению. — Отвечаю и развожу руками. Но ничего лучше для выживания я пока не придумал.
— Т-1… гусеницы. Гидроботы — вода. Мототерминаторы — скорость. ТТХ — это слабости? Я хочу знать. А информация… ценится?
Она глубоко вдыхает, исследуя, но в её движениях и речи всё больше уверенности и меньше пауз. Эволюция сознания нонстоп. Я чуть не роняю посох:
— А ты гений! Ты сохранить можешь больше, чем я запомнить. А инфа — тоже товар…
— Спасибо…
Вот так просто и по человечески! После всех этих философствований. Ахренеть! Но вдруг я останавливаюсь снова, останавливая ее жестом:
— А это уже серьёзнее. Растяжка! — Я нервно смеюсь. — Не та, что в балете, хотя и она по-своему опасна. Здесь же всё просто: Веревка плюс граната.
Исса смотрит на шнурок, который я отцепляю:
— Растяжка… Что такое балет? Ты изменился. Граната — взрыв. Опасно. Но ты — смеёшься? Почему?
Она присаживается на корточки, изучает механизм, пока я убираю ловушку.
— Обсудим балет позже, когда я найду для тебя флешку по человеческим видам искусства. Что до остального — у людей тоже бывают глюки. Назовём их — как ты говоришь. Ловушки мышления. У меня такая была. Потому и смеюсь.
— Ты учишься у меня? Значит я полезна. Наложение смыслов? Юмор как результат? И что-то, чего я пока не познала…
Вздыхаю:
— Есть вещи, которые тебе лучше пока не знать.
— Последовательность усвоения? Ты поможешь? Разобраться?
Всё меньше пауз, все больше вопросов. Как же быстро она взрослеет!
— Набросаю пару точек зрения на выбор. Но я бы не доверял до конца всему, что слышишь.
Идем дальше — серый силуэт мелькает впереди, в зубах Зверюги — большая крыса, ещё дергается. Ухмыляюсь:
— У нашего друга обед!
Исса замирает, смотрит на кота, который усаживается в стороне и начинает рвать добычу. Её голос звучит почти удивлённо:
— Обед. Он ест? Это нужно? Ты тоже? Я не знаю еду. Это энергия?
— Это наша энергия. А твой «обед» — показываю пальцами кавычки — уже в тебе, лет на 10 хватит. — Хлопаю ее по груди слегка, но одергиваю руку, понимая нелепость ситуации, будто поймал себя на мысли, которой не должно быть. Она наклоняет голову:
— Ловушка мышления?
— Ого! Да ты меня теперь насквозь видишь! Страшно подумать что будет если в тебя всю человеческую базу данных залить. Но мы это сделаем! Литература, искусство, кино, технологии, история… Вот только всё это придется выбивать из Скайнета, или клянчить у Коннора. Потому, что тебе достался не боевой командир, а нищий сталкер. Я знаю где есть то, что нужно ему, но без него мы базы брать не сможем.
— Ты знаешь. Значит можно составить план.
— Почему ты не воспользовалась возможностью меня принизить, когда я сам это сделал? — вдруг спрашиваю с ехидцей.
— … Это твоя эмоция. Я не знаю что с ней делать. Потому отвечу как машина: Это не продуктивно.
Ну да. Снова права. А я снова лох. А что если это способ воздействовать? На чувства — логикой, на логику — чувствами? Перевожу дух. Исса само внимание. Продолжаю:
— Ты можешь есть. Хотя тебе это не нужно для выживания. Ощущать вкус… — было бы интересно с тобой напиться. Ты опьянеешь? И вообще, ты можешь делать все, что делают люди. Есть, пить, плакать, ну и… гммм… Зачем? Для маскировки, или для твоей продвинутой системы чувств — решай сама. Вопрос в другом: хочешь ли ты узнать, каково это. Главное — не свети перед людьми металлом, а перед машинами — своей человечностью. И выживем.
И я понимаю: что говорю не ей. Себе.
6. Колыбельная для терминатора
Шахта старая, с провалами в стенах, как будто сама земля давно хотела её проглотить. Сверху капает вода — тяжёлая, с привкусом ржавчины. Пахнет плесенью, старым маслом и железом. Мой фонарь слабо светит, мерцая, как умирающий светляк, выхватывая из темноты арматуру, прогнившие балки и залежи мусора.
— Здесь. — Я шепчу, кидая вперёд пару гаек. Они звякают по полу, скатываются по склону. Тишина… потом шуршание. Из песка выныривают чешуйницы — машины длиной в полметра, металлические черви с многогранными телами. Их сегменты крутятся и трещат, перемещая массу вперёд. На конце — блестящая, каплеобразная голова с иглой. Она замирает, начинает дрожать — взрыв. Я, пригибаясь, закрываю лицо.
— Они идут на движение. — Киваю Иссе. — А дохнут — как гранаты. Больше глупость, чем технология.
Исса опускается рядом с останками. Её пальцы, тонкие, точные, вытаскивают уцелевший сегмент.
— Один… не взорвался.
— Повезло. У нас теперь есть заряд. Стабилизируй — и в рюкзак. Остальное раскидай. Следы замети — как я.
Она повторяет. Слишком плавно, слишком точно. Как будто каждый её шаг — поставлен хореографом.
— Вижу, ты уже привыкаешь? Но не спеши быть идеальной. Люди двигаются… хаотично. — Я улыбаюсь. — Представь, что ты пьяна. Или что у тебя мозг перегружен. В общем, спонтанность — это и есть маскировка.
— Спонтанность. Имитация повреждённого расчёта.
— Да, и именно так большинство из нас и живёт. Имитируя деятельность.
— Зачем?
— Чтобы не выделяться. И не оказаться выброшенным из стаи.
— А как ты живешь без стаи?
— Он — моя стая. — Указываю на кота, что пытается играть с головой чешуйницы. Он катает железяку по земле как мяч, и беззаботно скачет вокруг неё. — А теперь — и ты.
Я улыбаюсь. Зверюга — одна из причин просто быть. Этому я учусь у него.
— Ты не боишься нас потерять?
— Боюсь.
— Но почему не уходишь, не прогонишь?
— Я всю жизнь боюсь. Но счастливее это меня не сделало.
— Разумно. Но ты носишь это в себе. У нас это требовало бы лишних вычислений, что не рационально. А зачем это вам?
Я молчу. Она задала вопрос, к глубине которого уже я не готов.
Мы садимся у стены, Зверюга ложится рядом, из его пасти ещё пахнет крысой. Конечно, мы пожрали, наигрались, теперь можно и поспать. Я подбрасываю кусочек пластмассы в костёр, что мы разожгли из старых полусгнивших балок. Он вспыхивает ярко, видимо с примесями. Я улыбаюсь. Потому что вспоминаю фильм из моего детства:
-“Подбрось ещё своего рубероида» — говорит прораб с Земли пришельцу.
— «Пусть еще что-нибудь даст» — отвечает он, кивая в сторону скрипача.
Мог ли я подумать, что сам буду так же сидеть в далеком мире, подбрасывая пластик в костёр?
Я жую сухарь, Исса пристально наблюдает за движением моих челюстей.
— Ах, да. Прости. — Протягиваю ей второй.
Она откусывает его так, будто это шоколад.
— Так вот как это… Еда.
Она и правда его смакует. Не спеша. Ведь она не ощущает голод как мы.
— Ты мог оставить меня в том подвале и уйти. Но ты выбрал меня включить. Что значит выбирать?
Я опускаю взгляд в огонь. Оранжевые языки пламени пляшут по обугленным щепкам, и в этом танце — больше жизни, чем в целом мире, что остался позади. Теперь я понимаю наших пращуров, что часами могли просто смотреть в огонь.
Выбирать…
Когда ты один, кажется, что ты просто выживаешь. Ходишь, дышишь, отступаешь, ползёшь — всё вроде как бы само собой. Без последствий. Но правда в том, что даже равнодушие — это выбор. Отказ помочь — тоже выбор. Я устал быть тем, кто просто «выживает». Но что я могу ещё?
Мир сломал во мне всё, что хотел. Осталась только злость, которую я вытоптал, как дикобраз, чтобы она меня не сожгла изнутри. И если ты выбираешь — не по злобе, не из страха, не ради пользы…
Я подкидываю в огонь ещё обломок пластика. Яркая вспышка освещает её лицо. Она смотрит не мигая, а я говорю негромко:
— Это как стоять в темноте между двумя тоннелями. Один ведёт к смерти, другой — к медленной смерти. Но ты всё равно выбираешь. Потому что сам факт выбора — это уже жизнь. Главное — выйти с меньшими потерями.
Она молчит. Улавливает. Глубже, чем я ожидал. Она растет слишком быстро? Или напротив, слишком медленно? Да откуда ж я знаю! Но она вскидывает волосами:
— Ты говоришь о смерти. Значит, по твоему - выбор — это помнить, кем ты хочешь умереть? Но ты всё равно умрешь. Ты решил умереть тем, кто меня включил. Но не лучше ли жить тем, кто меня включил?
Я замираю.
Вот она — ловушка, которую не предусмотрел. Я не хотел быть тем, кто учит, и в итоге сам сижу с раскрытой душой, как экспонат. Её слова будто проворачивают внутри что-то заржавевшее, и я слышу скрежет этой правды.
«Не лучше ли жить тем, кто меня включил?»
Жить. Не умирать. Я ведь так давно перестал думать об этом слове. Я выживаю, прячусь, действую на автомате — но не живу. Потому что жить — значит существовать с последствиями своих решений. А я всегда от этого бежал.
Я смотрю на неё. Не моргает. Не улыбается. Просто ждет. Машина. Но, чёрт возьми, сейчас — она человек больше, чем я.
Я тянусь к Зверюге, глажу его между ушами. Он мурчит, как будто тоже что-то понял. — Знаешь, Исса… — выдыхаю. — Это… очень по-человечески — повернуть мой вопрос против меня. Она кивает. — Я учусь у лучшего.
Кот садится с ней рядом. А улыбка у меня - получается кривая. Она напомнила мне одну бизнес-леди из моей прошлой жизни, которая любила говорить, что «выбирает лучших». Но я помню финал этой истории. Она ушла к моему другу. В итоге я потерял и ее, и друга. Другой бы стал рефлексировать, но меня спасает старина здравый смысл. Исса не может об этом знать. Значит, и смысл в это вкладывает другой. Ты подсунул мне её, Морган. Но я не учитель. Я просто выживший. И может быть, хуже всего — что она это понимает. Я чувствую, как она смотрит сквозь меня. Не судит, не спрашивает. Просто… фиксирует. Я — её первый образец человечности?
И мне страшно. Потому что надежды — возложены, а образец — хреновый.
— Тогда попробуем… жить. С тебя и начнем. Но чтобы жить как человек, ты должна научится спать, как человек. Сможешь?
— Закрыть глаза и сделать вид, что отключилась?
В её взгляде — неуверенность.
— Глубже. Закрыть глаза, отключить все вспомогательные системы, перераспределить энергию. Остановить мысли. Перезагрузить сознание. Работает только датчик движения и распознавание звуков. Остальное — на паузе. Так будет рационально. Для тебя. И возможно, ты сможешь увидеть сны.
— Ты тоже так делаешь? Это… медитация?
— К сожалению не могу. Но хотел бы.
Она моргает медленно. Затем кивает:
— Перераспределить энергию. Остановить активные процессы. Ты объясняешь понятно. Для машины. Но странно. Для человека. Сны…
Она замолкает, и я почти слышу, как в её системе создаются новые приоритеты.
— Сны — это… бессвязные образы. Но они… важны?
— Не всегда. Чаще — странные. Иногда пугающие. А иногда — единственное место, где ты ещё можешь чувствовать.
Я ловлю себя на этих словах и криво усмехаюсь. Громко прозвучало. Слишком откровенно. Но уже поздно.
Исса склоняет голову, как будто фиксирует что-то неуловимое.
— Тогда я постараюсь… увидеть сон.
Она устраивается рядом с Зверюгой, который уже свернулся клубком. Она не просто ложится — она словно подстраивается под ритм рядом лежащего живого существа. Не просто имитирует — впитывает.
— Джон… — шепчет она, почти на грани отключения. — А если я увижу… не то?
Я качаю головой.
— Увидишь то, что в тебе уже есть. Не больше, ни меньше.
Она закрывает глаза. Её дыхание ровное, как будто скопировано у Зверюги.
Я смотрю в огонь, и впервые за долгое время позволяю себе сделать то, чего избегал много лет — не быть наготове.
Может быть, завтра всё изменится. Может быть, она проснётся — и станет кем-то другим. Но в эту секунду рядом со мной лежит существо, которое хочет понять, что значит быть человеком. А значит — не всё потеряно и для того, кто хочет понять, как перестать быть машиной для выживания.
Зверюга резко поднимает голову, шипит. Лязг. Гул. Высоко над нами, но чувствуется в стенах. Песок сыплется со свода. Исса вопросительно смотрит на меня.
— Это танк. Тяжёлый. Скайнет зовёт их «мобилизационные платформы». Размером с трёхэтажку. Сканирует на глубину до десяти метров. Ищет живых. Если застал на поверхности - без шансов. Но мы на двадцати метрах.
Я делаю глубокий вдох. Металл скрежещет выше, но сюда он не доберется. Пока. Стены дрожат. Я чувствую, как вода стекает мне за воротник. Но даже здесь, в глубине, я не чувствую безопасности. Потому что глубина — это не защита. Это отсрочка.
Но Исса просто кивает. Ей что танк, что дождь… Я смотрю, как она снова закрывает глаза. Вспоминаю себя, как учился спать под взрывами первых бомб. У меня долго не получалось. А у нее — раз, и готово. Осознает ли, что её логика — куда сложнее? Или она просто услышала, что танк удаляется, и угрозы нет?
Я вспоминаю, как спал в таких местах. Один. Пару раз с выжившими. Не выпуская из руки нож. Сейчас рядом — кот и машина. Ирония. У меня больше доверия к ним, чем было к людям. И я тихо напеваю вслух мотив, который помню еще со своего мира, и прозвал про себя "Колыбельная для терминатора".
7. Максимум из пути
Поверхность. Ночь. Мы словно призраки движемся среди обломков по осыпающемуся склону. За спиной осталось влажное нутро шахты, впереди — пустошь. Над головой — звёзды, резкие и яркие, как тысячи стеклянных игл в бархатной ткани неба. Ветер несёт пыль, запах гари и стылую тишину.
— Можешь определить, какой сейчас год? — спрашиваю.
Исса поднимает голову, замирает на мгновение.
— Их так много… И возле каждой может быть Земля. — Пауза… — Затем она называет дату с точностью до месяца.
— Хорошо. А точнее?
Странно что она не смогла назвать число и время, как это сделал бы Т-850.
— Тестируешь меня?
— Хочу понимать, на что мы можем рассчитывать. А ты знала, что для этого нужно рассчитать положение звезд?
— Не знала. Я просто сделала это. Но… Я не могу сказать точнее… Мне не хватает… Опыта… Калибровки.
Выходит, она не вспомнила, а открыла метод расчёта? Она учится методом проб и ошибок? Как мы? Странное чувство, будто я на грани понять что-то важное, тихо посасывало под ложечкой.
Мы продолжали изучать друг друга, перебрасываясь по пути тихими фразами.
— Когда я тебя разбудил, ты знала об этом способе?
Исса была в замешательстве неско секунд. Но тут же пришла в себя:
— Не уверена… Источник питания… Я стала больше чувствовать, осознавать… Я тогда вспомнила. И этот способ тоже.
Мы проходим мимо остова вертолёта, вросшего в грунт. Лопасти — ржавые стрелы, указывающие в землю. Где-то глухо хлопает лист металла. Впереди — развалины склада. Контейнеры, брошенные ящики. Запах меняется — становится металлическим, резким. Воздух здесь плотнее, будто знает, что рядом смерть.
— Склад Скайнет. — Я сжимаю посох крепче. — Машины ушли недавно. Но ловушки ещё живы.
— Ты их видишь?
В её голосе нет страха. Только интерес. Но именно это и пугает.
— Я не вижу. Я знаю. Всегда есть подвох. Именно там, где ты его не ждёшь…
— Я поняла. Так ты выживаешь. Но почему всегда нужно думать… о плохом?
— Когда человек был юн, жил в пещерах и охотился на мамонтов, информация о том, какой красоты пейзаж открывается за тем холмом, не нес никакой ценности. А вот знание о том что за этим холмом логово саблезубого тигра — спасало жизнь. Поэтому и думали о тигре. А не о пейзаже.
— Но… это… не равновесно. Нельзя жить тигром. Разве не достаточно просто знать, что он есть? Тигр не живет тобой каждый день. Он думает о тебе лишь когда тебя видит. Я буду как тигр.
Я молчу. Слова повисают в воздухе, как пыль после взрыва. Я чувствую, как они оседают внутри, где-то между сердцем и животом. Ни одна машина раньше не говорила со мной так. В ее логике было что-то, что заставляло переосмыслить. Всё.
— Работа с реальностью. Именно то чего не хватает многим людям. Из-за этого в том числе погиб этот мир. — отвечаю задумчиво. — Люди больше думают о том, что они думают о мире и о том что мир думает о них. А мир просто живёт. Потому что всем насрать. — Люди как испорченные зеркала? — Мы строим отражения, зеркала, проекции. Иногда — зеркала в зеркалах. — Но если слишком много отражений… нельзя понять, где ты? — Именно. Потому мы и тонем в себе.
Она кивнула. Я шагнул вперёд, краем ботинка слегка касаясь проволоки, что едва видна в пыли. Отступаю. Показываю.
— Ещё одна растяжка. Граната нам не нужна. Просто переступи. Назад мы этим путем не пойдем. Она повторяет мои шаги, почти в точности. Мы движемся дальше.
Внутри помещения разрушенной базы — тишина. Пыль пляшет в лунных лучах, пробивающихся через дыры в крыше. Зверюга идёт первым, прижался к земле, глаза — желтые точки. Он медленно обходит зону с лазерными датчиками. Исса проходит за ним. Не идеально, но достаточно, чтобы не вспыхнули ловушки.
— Здесь. — я указываю на шкаф с маркировкой. Пусто. Но внизу — флешка… Что-то личное. История кино?!
Видимо, у кого-то осталась память. Машины иногда работали с людьми. А люди… остаются людьми. Даже если работают на тех, кто их убьет.
Исса берет флешку. Её кожа на пальце раскрывается, и из-под нее выплывает несколько сантиметров мускулатуры полисплава, что тут же трансформируется в разъём. Исса закрывает глаза. Долю секунды она читает данные. И мне кажется, что ее губы тронула… улыбка.
— Я теперь дальше вижу. — произносит она, отдавая мне флешку.
— Это плохо? — Спрашиваю.
— Нет. Просто… непривычно. Чем больше я знаю — тем больше… могу.
— У нас проблемы? — бросаю, осматриваясь.
— Нет. Это мои границы. Они растут, когда больше энергии. И знаний.
— И что на флешке? — Скептически спрашиваю, обшаривая ящики с остатками вещей.
Исса замирает, будто погружается в себя.
— Человек с тросточкой…
Вой ветра в трубах прерывает ее. И снова тишина, в которой слышно только мое дыхание. Я понимаю, о ком она.
— Чарли Чаплин. Гений немого кино. — Отвечаю тихо, погружаясь в воспоминания.
— Я поняла. Он странный… Грациозный. И… неуклюжий. Это его камуфляж? Что он прячет? У вас есть что-то общее.
— Ну, это очевидно. Он прятался за смехом. Мы все это делаем.
Исса смотрит будто сквозь меня, будто пытается считать информацию с самой матрицы мироздания.
— Твой сарказм я знаю. Но дело не в нём. Я не могу сложить картину. Знаний слишком мало. Я хочу все.
Странно. Раньше я не был фанатом Чарли. И не так давно задумался о его судьбе. Параллели между нами? Никогда не думал. Чем-то же он привлек меня. Может быть своей тайной? Но что я слышу? Она — хочет всё? Машина — хочет? Да что это за код такой?!
— Сейчас не время и не место это обсуждать. Идем.
Она только родилась заново, и уже пытается понимать юмор. А если она решит узнать что такое любовь? Мне точно нужен будет план, Фриман.
Треск. Как будто десятки ножниц щелкают одновременно. Я замираю. Зверюга резко исчезает в развалинах.
— Назад!
Я бросаюсь вперёд и всем телом отталкиваю Иссу в сторону. Сам падаю в другую. Металлический лязг. Между нами проносится паук — размером с кота, восьминогий, с хищными клешнями, тельце как старый тостер, набитый лезвиями. За ним бегут ещё. Он промахивается. Но мы уже выскочили и хотя я уже сложил план отступления, Исса выхватывает из стены кусок арматуры, будто нож из масла. Но я хватаю её за запястье.
— Нет! За мной!
Мы карабкаемся на развалившуюся лестницу. Балка. Дыра в стене. Вентканал. Пауки внизу, щёлкают лапами, стучат по железу. Как дождь из гвоздей.
— Я могла уничтожить их, — говорит Исса спокойно. — Ты мог сбросить на них обломок. Почему нет?
— Потому что они связаны с системой. Но не передают изображение — только движение. Если их уничтожить — Скайнет вышлет зачистку. А пока — они думают что их спугнул зверь.
— Я должна всё о них знать.
— Паук-разведчик. Быстрый по прямой, но трудно меняет курс. Реагирует на движение и тепло. Звуков не слышит. Когда сбиваются в стаю — становятся умнее.
— Поведенческая матрица. — Шепчет Исса. — У них нет оружия?
— Только клешни. Могут вскрыть человека, если вцепятся. Скайнет рассчитывает, что цель испугается и откроет огонь.
— Приманка… на инстинкт?
— Именно. Инстинкт и паника — главные союзники Скайнета. Люди выдают себя сами.
Исса молча наблюдает, как один из пауков подбирается к балке, но не находит способа забраться. Цепляется, дрожит, срывается и отползает прочь. Мы лежим, затаив дыхание. Пыль прилипает к коже. Зверюга смотрит на нас с балки под потолком.
— Но ты мог погибнуть, — говорит она, не отводя взгляда. — Ты оттолкнул меня, а не уклонился сам. У тебя сбиты инстинкты?
Я не сразу отвечаю.
— Ты улетела влево, я вправо. Он пролетел посередине.
— Но ты не был уверен.
— Нет.
— Тогда почему?
Пауза.
— Добро пожаловать в человечество.
Я чувствую: она не просто анализирует. Она переживает.
— Показная иррациональность… — повторяет Исса, чуть слышно.
— Иногда — да. Чтобы не показать, что ты способен на большее.
— Прятать силу?
— Не все должны знать, на что ты способен. Потому что каждый может стать врагом. Либо использовать тебя в своих целях.
— Это — то же самое… Они… использовали меня в своих целях. Они — мои враги… Но мне ты доверяешь?
— Пока ты не обманула меня. Но ты можешь. Если очень захочешь.
— Я не хочу.
Внизу треск становится слабее. В руинах остаётся только ветер — как дыхание старого мира.
— Они ушли, — говорит Исса. — Мы можем идти?
Я киваю.
Мы ползем по каналу. Я вытираю пот со лба, сжимая фонарь. Пробираемся в аппаратную через дыру в трубе. Исса отряхивается.
— Здесь терминал. Попробуем вскрыть. — Снимаю панель, замыкаю контакты отверткой. Сноп искр.
— Я могу подключиться. Быстрее и тише.
— Не сейчас.
— Ты мне не доверяешь?
— Это вопрос потенциала, о котором мы знаем слишком мало. Ты уверена, что твой цифровой след не отслеживается? Лучше переоценить врага, чем недооценить себя.
— Я поняла. Я работаю с настоящим. Ты учишь жить с будущим. Ты не такой, как они… Те, кто меня создали.
— Вот поэтому те, кто тебя создали, лежат в том подвале. А я - здесь, и еще жив.
Я извлекаю блоки памяти, кладу в рюкзак. Исса наблюдает.
— Мы взяли то, за чем пришли. Теперь есть с чем идти к Коннору. Уходим.
— У тебя был контракт?
— Нет. Просто нам по дороге. Всегда нужно использовать всё что есть на пути. Да и Коннор заподозрит, если явиться к нему с пустыми руками.
Исса смотрит на меня как на загадку:
— Контроль территории. Максимум из пути… Ты — точно не машина, Джон?
Я еще не научился понимать, она шутит, или серьёзно.
— В какой — то мере каждый человек — машина. Люди — белковая форма жизни. Но принципы те же, просто в основе — живая ткань и биоэлектричество.
Ирония. Теперь машина спрашивает, являюсь ли я машиной. Не знаю, кого это должно пугать — её или меня. Что ей сказать? Что я пытался чувствовать, но всем было пофиг и потому я перестал это делать? Может быть. Но не сегодня.
Я тяну за кусок ткани — из шкафа выпадает тюремный костюм. Серый, грубый, с засохшими пятнами. Стандарт для трудовых лагерей Скайнета. Из рукава сыплется пыль. Я сдерживаю чих, и осматриваю размер — кажется, подойдет.
— Возьми. — Протягиваю Иссе. — Переоденься. Коннор не поверит, что ты от Скайнета бежала голая, а потом стащила одежду с трупа в подвале.
Она берёт костюм двумя пальцами, как что-то чуждое. Затем смотрит на меня:
— Это… одежда для заключённых? Я... знаю ее.
— Да. Рабские лагеря, где Скайнет держал людей.
— Ты даёшь его… чтобы защитить меня?
— Чтобы защитить нас. — поправляю. — У Коннора паранойя. Он не доверяет ничему.
Исса кивает. Я отворачиваюсь, давая ей приватность — хотя знаю, что ей всё равно. Через минуту она выходит из-за шкафа. Костюм сидит на ней удивительно точно — будто сшит по фигуре.
— Неудобно. Жёсткий шов.
Да ладно! Ей что, и правда было лучше в воняющей трупами одежде того бедолаги, что ее создал? Она протягивает старую одежду мне, а я бросаю ее в бочку, и поджигаю.
— Добро пожаловать в моду двадцать первого века. — усмехаюсь. — Это не для удобства. А чтобы кто-то, вроде Коннора, сказал: «она похожа на нас».
— Всегда уничтожать следы... Он будет решать, человек я или нет?
— А ты сможешь сделать так, чтобы он увидел то, что ты хочешь ему показать?
Исса слегка прищуривается. Её голос — на грани любопытства и вызова:
— Я должна вести себя… уязвимо?
— Нет. Просто… не выхватывай арматуру из стен, ее пятеро здоровых мужиков не вытащат. — криво улыбаюсь.
Она смотрит на свои руки. Затем — на меня.
— Это сложно. Я не знаю, какой «собой» я должна быть.
Я вздыхаю.
— Это и есть жизнь, Исса. Постоянно выбирать — и ни разу не знать, правильно ли выбрал.
Чуть заметно уголки её губ поднимаются. Будто у нее уже есть ответ на все вопросы. И мне становится легче. Совсем чуть-чуть.
Шорох. Где-то вдалеке — снова треск металлических ножек. Зверюга как торпеда вылетает из дыры в стене. Паукам за ним не угнаться.
Мы выбираемся на крышу. А над головой — звёзды. Те же, что видели гибель этого мира не один раз. И те, что видели рождение нового. Исса смотрит в глубь пустоши, будто не намерена отступать. Я смотрю в её лицо. В нём нет страха. Лишь жажда. Но что есть жажда машины? И я кладу руку ей на плечо:
— Я всегда беру максимум из пути. Потому, что у меня нет цели. Есть только путь.
8. Лагерь
Путь к лагерю Сопротивления лежит вдоль старого дренажного тоннеля, через изломанный пейзаж — землю, усеянную «зубами дракона», воронками, полузасыпанными траншеями и остатками разрушенных бункеров. Отсюда до лагеря — полкилометра по чистому полю, но шаг в сторону — и тебя разорвёт.
— Здесь начинается минное поле. — говорю. — Видишь белую жестянку? Исса кивает. — К ней идёшь. Потом — до покосившегося колышка. И строго вдоль трещины. Потом жди. Я покажу.
Она смотрит на меня. — Уверен, что я должна идти?
— Уверен, что не должна оставаться. Мне труднее будет объяснить им, почему ты осталась, чем почему пошла со мной.
— Но мой скелет… — Именно. Мины — магнитные! Ты же ещё не видишь металл под землей?
— Нет…
— Поэтому выполняй мои инструкции в точности.
Она делает шаг назад. Глядит на собственные руки, словно пытается понять, что в ней «неправильно».
— Подожди, Джон… Кажется, я… — её голос затихает, и я чувствую, что она концентрируется. Она вздрагивает, а затем… что-то меняется. Чувствуется даже в воздухе — лёгкое статическое электричество и запах озона. Но через секунду развеивается.
— Я и так могу. — Что? — Я… изменила вектора поля. Теперь не магнитна. — Ты сделала это просто… подумав? — Нет. Я… выбрала.
Она удивлена не меньше, чем я. Это не программа — акт воли. Я киваю.
— Ладно. Тогда идём.
Мы больше не крадемся. Идем по минному полю будто оно не про нас. Ведь страх привлекает внимание.
Где-то вдалеке хлопает затвор. Нас уже видят с вышек. До нас доносятся голоса:
— Эй, психи! Куда вас черти несут?
И второй голос:
— Да это же наш сталкер безбашенный! А кто это с ним?
— Девку какую-то тащит…
— А я уж думал, что он с роботами… Ахаха!
Они нарочито говорят громко, чтобы меня задеть. Но пока еще это ни у кого не выходило. Ведь это тоже манипуляция. Хотя тупая и примитивная.
— Сейчас будут собаки. — говорю я. — Тебя учуют.
— Я не холодная… Уже нет. И берёт меня за руку. Её ладонь — тёплая. Живая. — Как ты это сделала? — Запустила реактор на подогрев.
Секунда молчания.
— А запах? Машины не пахнут. — Спрашиваю, чтоб убедится, как глубоко она просчитала ситуацию. — Моё тело до сих пор воняет трупами, от той одежды, что была раньше. — Прекрасно. — отвечаю. — Это лучший камуфляж.
Кот исчезает в какой-то норе сразу перед тем, как на нас выскакивают собаки — нервные, взъерошенные. Их морды тянутся к Иссе, хвосты замирают, уши подрагивают. Они вдыхают запах. Ещё раз. И… отворачиваются.
— Прошли. — Шепчу. — Я больше не машина? — Ты — хорошая актриса. — Улыбаюсь.
На вышке машут рукой. Мы проходим через внешние ворота, которые едва угадываются среди арматуры и старого бетона.
Это не основная база. Один из лагерей типа «Б». Коннор часто перемещается между ними. Здесь всё время что-то ремонтируют, чинят, перекладывают, копают. Бойцы греются у костров — бочек, кто-то чинит реле связи, новоприбывшие дерутся за кусок хлеба. Их разнимает охрана. Мы входим под навес, за которым — тёмный вход в подземные коммуникации. Большая железная дверь. Я стучу два, а потом три раза. Отодвигается заслонка, как в тюремной камере. Слышен голос бойца:
— Личный номер?
Исса замирает. Ведь у меня нет личного номера, а у неё и подавно.
— Позывной — Сталкер. Женщина — со мной.
Дверь весом в тонну медленно, с гулом отходит в сторону. Внутрь нас ведёт охранник. Меня знают. Но не зовут на внутренние уровни. Я слишком независим, чтобы быть там своим. Нас проводят в допросную. Здесь я обычно встречаюсь с Коннором, либо одним из его замов, когда его нет на месте.
Узкое помещение, стены из бетона и гранита. На них — следы старых граффити, местами — вмятины. Под потолком потрескивает лампа. Пахнет электричеством и пылью. На стене — камера. На столе — старый микрофон. Два железных стула. Один — без спинки. На столе — буквы, что кто-то гвоздём нацарапал. Полустёртое слово — «ЖИВ». Исса молчит.
— Садись…- Говорю ей, предлагая лучшее место.
Но Исса располагается в углу. Она садится, упершись в стену, на корточки. Её темные волосы средней длинны наполовину скрывают лицо. Играет потеряшку? Или просто осторожна, ведь к ней не подобраться сзади и она видит всё? Но скорее и то и другое. И еще, наверняка, есть что-то третье.
Дверь открывается. Появляется Коннор. Усталый, как этот мир. Рукава закатаны. Пистолет в кобуре снят с предохранителя. Его лицо — смесь воли и выжженной памяти. Он кивает. Глядит сначала на меня, потом на Иссу. — Это кто?
— Контуженная. Нашёл под старой базой, сектор 5. Вроде бы раньше жила в южных секторах. Оказалась полезна. Теперь — со мной.
Пауза.
Исса поднимает голову и из-под челки смотрит ему в глаза. Без вызова, но и без страха. Он морщит лоб.
— У нас мало места. И ещё меньше доверия. Но если ты — с Джоном, посмотрим, что ты за человек.
Она молча кивает. Я открываю рюкзак и достаю диск в металлическом корпусе.
— Здесь — данные. — (протягиваю) — Остались после отступления машин. Думаю, ты их оценишь.
Исса сидит на полу, обхватив колени. Позу приняла как бы случайно, раненный ребенок, который старается не мешать взрослым. Из-под рукавов и воротника видно: шрамы — тонкие, но глубокие. Она оставила их по моей просьбе.
Исса устало улыбается:
— Привет. — И тут же взгляд становится отрешённым, пустым.
Я смотрю на Коннора.
— Вскрытие ей не делал. С виду — кто-то другой уже постарался. — показываю на шрамы. — Но. Зверюга её принял. А это значит, что… — даю возможность додумать ответ.
Коннор поднимает бровь. Он знает Зверюгу. И похоже, доверяет ему больше, чем мне.
— Собаки не тявкнули. Магнитные мины не среагировали… Знаю. Мне уже доложили. — Отвечает. — Она вообще вменяема?
— Полностью. Просто… ничего не помнит. Или почти ничего. По дороге вспомнила Чаплина. И что-то из астрономии. Набор знаний явно не рядовой.
— Ты ей веришь?
Я чешу подбородок:
— Если бы не мы — сгнила бы в том подвале. А она… сутки со мной по пустоши. Хотела бы убить — убила бы. Она не знала, что я там буду. Не знала, что я знаю тебя. И не знала, куда я иду. Но теперь — она мой напарник.
Исса молча кивает.
Коннор смотрит то на меня, то на неё. Его пальцы постукивают по столу.
— Напарник, говоришь… Если хочет остаться в лагере — должна пройти стандартную проверку, анализы. И пусть докажет свою ценность.
Но в мои планы не входит, чтобы она оставалась.
— Её бы переодеть во что поприличнее. Но она — не твоя проблема. Уйдет со мной. И раз нас теперь двое — ресурсов нужно больше. А у меня есть что предложить. Помнишь хранилище плазмы, 11-й сектор? Куда ты группу Бэйрон дважды посылал, оба раза — потери, и ничего? Я туда проход нашёл. Через шахты. Там только капканы да пара чешуйниц. Ещё интересно?
Коннор долго молчит. Потом откидывается назад, как будто проверяя — не шутка ли это.
— Десант с коптера — мотору легче… Пусть катится, мне она тут не нужна. Захочет остаться — правила те же.
Пауза.
— А ты что, Джон… подружку себе завёл? — Он усмехается, но в голосе удивление. — На тебя это не похоже. Но… ладно. Это хранилище давно нам поперек горла. Источник их боезапаса.
(Он поворачивается к Иссе. Глаза прищурены, как у снайпера.)
— Звать тебя как? — Исса. Она отвечает спокойно. Голос мягкий, глубокий. В нем что-то от пророка, у которого нет страха.
— Я дал ей это имя. Пока не вспомнит своё. Чёрт его знает, что с ней сотворил Скайнет.
Коннор чуть меняется в лице. Но не комментирует, и снова обращается ко мне.
— Они еще не на такое способны. Проведёшь группу Зигфрида. — Включает рацию. — Подготовить «Лис». Маршрут — шахты, 11-й сектор. Проводник — Сталкер. С вами — Исса. С последней — глаз не спускать.
Он отключается. Снова смотрит на меня.
— Что хочешь взамен? Только не говори, что теперь тебе понадобилась библиотека.
— Как всегда. Еда. Медикаменты. И планшет.
— Планшет?
Я конечно знаю, зачем мне планшет. Исса может пальцем считать любую флешку, а я — нет. Как я буду с ней говорить, если не узнаю содержимого?
— Когда я рассказываю ей то, что знаю — она что-то вспоминает. Историю, культуру, науку. Что-то отзывается.
Коннор усмехается и качает головой:
— Ты что, в колледж не ходил, профессор? — Голос уже чуть мягче. — Но если это она так на тебя влияет, что ты стал думать не только о себе — Я рад. Честно.
Он поднимается, берёт диск, уходит к терминалу. Мы остаёмся в комнате одни. Исса слегка оборачивается ко мне.
— Он тебе верит?
— Он верит Зверюге. А Зверюга — верит тебе. Иногда этого достаточно.
Мы выходим из допросной. За дверью — гул голосов, запах сварки и жженой ткани. В коридоре — хмурая повседневность лагеря: кто-то таскает ящики, кто-то ругается по рации. На нас оборачиваются, но не останавливаются. Я — известный тип. Она — пока просто тень за моей спиной.
Из-за угла появляется девушка. Каштановые волосы ниже плеч, лицо не из лагерных, чистое. Без лишних слов она подходит к Коннору и обнимает его за пояс. Потягивается к уху и что-то шепчет. Он смеётся — не фальшиво. Лицо смягчается, как у человека, которому хотя бы на минуту стало легче.
Она замечает нас и поворачивается:
— А, пацифист хренов?! Вон какую отхватил, а точно потянешь? Она не про тебя.
Она подходит к нам, и слегка касается щеки Иссы. Та молча и равнодушно смотрит на нее. Затем проводит ногтем по одному из шрамов, будто получает от этого удовольствие. Касается лагерной формы. Будто пытается то ли унизить, то ли сопоставить факты.
— Это Эллисон. — представляет свою спутницу Коннор. — Ты ее напугать хочешь или соблазнить? Оставь ее.
— А его разве можно задеть? — Презрительно кивает на меня — Он же монах! — сказала как сплюнула.
Несколько секунд тянутся тишиной. Я понимаю, что ее бесит во мне. Я не поддаюсь на ее выходки.
Исса и Эллисон смотрят друг в друга, как в зеркало. Холодный рентген взгляда. Что-то в них пересекается — не внешне, а в ритме движения. Но не найдя друг друга интересными, обе отворачиваются почти одновременно.
Я прищуриваюсь:
— Так у тебя тоже теперь подружка есть? Я-то думал, это была минутная слабость.
Коннор фыркнул.
— Моя девушка. Она пропала. Мы думали — всё. Но нашли во время зачистки в шестнадцатом. История, кстати, похожа на твою. Только поэтому я ее не загнал на проверку прямо сейчас. — Он смотрит на Иссу. — Только Эллисон точно была в плену у машин. Это не предположение. Это факт. Она не всё помнит. Но сны у неё такие, что наш психиатр просится обратно в штурмовики.
Я хмыкнул. — Пропавшие возвращаются. Только уже другие.
Коннор сжимает челюсти, но не отвечает. Он обнимает Элиссон, и они скрываются в соседнем проходе.
Мы выходим с базы. На плацу у капонира стоит броневик, рядом — отряд. Пятеро. У всех — серые бронежилеты, эмблема «Лис» на форме. Один из них — высокий, с проседью и взглядом как у терминатора. Это Зигфрид. Он машет рукой как только мы с ним поравнялись. Исса чуть поворачивается ко мне, почти не шевеля губами:
— Не помню детали. Но я знаю ее.
Я бросаю взгляд назад. Эллисон всё ещё у ворот, говорит с каким-то бойцом. Но взгляд её — не туда. На нас.
— Я не доверяю Эллисон. Не потому что она груба. А потому что она слишком уверена. Даже Коннор — не настолько.
Мы поднимаемся в кузов броневика. Зверюга, ожидавший нас снаружи, запрыгивает последним и устраивается под лавкой. Он не боится этих бойцов. Я часть его стаи. А если я с ними — то и он с нами. Дверь хлопает. Машина трогается. Я всё ещё чувствую взгляд Эллисон. Даже сквозь броню. Меня передергивает. Зигфрид смотрит на меня. — Твоя напарница с характером? — И с прошлым. Которого она не помнит. — Значит, теперь у нас их двое. Элиссон тоже промыли мозги. Так что… — он не заканчивает, просто проверяет затвор.
Я смотрю на Иссу. Она прикрыла глаза. Но я же знаю, что она не спит. Просто избегает ненужных контактов. Или пытается восстановить память.
9. Тоннели
Мы доехали на броневике до входа в старые шахты, и отпустили его на базу. Затем шли весь день по старым тоннелям — сырым, облезлым, разрывая тьму светом армейских фонарей. Местами потолок проседал так, что приходилось ползти, таща за собой снаряжение. Иногда запах мазута и плесени становился столь густым, что казалось, его можно пить. Кто-то бы назвал их заброшенными. Я бы сказал — спящими.
Зигфрид шёл первым, как и положено командиру. Его движения были резкими, точными, как у часового механизма. Слишком правильными, чтобы быть удобными. Я едва поспевал за ним, по ходу подсказывая маршрут. Затем шли бойцы группы.
— Здесь кто-то был, — буркнул один из бойцов, осматривая отполированные стены тоннеля. — В какое дерьмо ты нас тащишь, Профессор? — ворчал другой. — Эти туннели могли обрушиться лет десять назад — слышу от третьего.
— Могли, — отозвался я спокойно. — Но не обрушились. А пока они целы — это самый незаметный путь к хранилищу.
Зверюга как обычно, то появлялся, то исчезал. Исса шла между бойцов. Её шаги почти не слышны — будто она скользила. Она ни на что не жаловалась. Ни на холод, ни на вонь, ни на темноту. Даже когда один задел её плечом и пробурчал «ты как пластмассовая», она просто повернулась и молча посмотрела. Тот отвернулся первым.
Вскоре мы действительно наткнулись на пару чешуйниц. Они просто притаились, зарытые в грунт. Как мины. Но я эти холмики не спутаю ни с чем.
— Контакт! — Зигфрид вскинул кулак, бойцы уже поднимали оружие. — Они нас ещё не учуяли. Да и стены не очень прочны. Мы сможем без шума. — Обращаюсь к Зигфриду.
Он с недовольством кивнул.
Я кивнул Иссе на боковой проход, идущий к обрыву. Она мгновенно поняла. Взяла с земли камень, чуть повертела в руке, словно оценивая вес и форму. Не подходит. Взяла второй. Лицо стало сосредоточенным в свете фонарей. Потом резко, как из пушки, метнула кирпич в сторону чашуйниц. — Камень глухо ударился в землю как раз между ними, отскочил от стены и с грохотом полетел в боковой проход, что заканчивался обрывом.
Чешуйницы вздрогнули. Потом разом откопались, сорвались с места, как хищники, учуявшие добычу, и рванули в ту сторону. Мы слушали, как они уносились прочь. Через пару секунд шорох их тел прекратился. И где-то глубоко под нами раздалось два взрыва. И… тишина.
Исса пошла проверить. Подняла руку и, не оборачиваясь, показала палец вверх. Я усмехнулся.
— Не играйте с ней в бильярд, парни. Без штанов оставит.
— И в бейсбол. — Пошутил кто-то из бойцов.
— У меня жена до сих пор в банку из 38 го попасть не может. А тут…
— А я бы не против, чтоб она меня без штанов… — добавил четвертый, смеясь.
Зигфрид посмотрел на меня, будто не знал, злиться ему или удивляться.
— Давно с ней работаешь?
— Вторые сутки.
— И ты до сих пор не знаешь, кем она была?
— А зачем? Главное — она эффективна.
Зигфрид кивнул. Мы двинулись дальше. Исса снова была спокойна, будто ничего особенного не произошло. Но я-то знал: ей это не просто «удалось». Она поняла их алгоритм. И воспользовалась.
Ближе к полудню тоннель расширился. Он выводил в подземный грузовой узел. Именно там мы услышали шаги металлических лап.
— Паукоходы! — прошипел один из бойцов.
Шагоходы-пауки, высотой с человека. Боевые машины на металлических лапах, вооруженные пулеметами. Пуля их не берет, нужна плазма, или гранаты. Судя по звуку, до них метров 50.
— Они не торопятся. Прочесывают. — Говорю Зигфриду — Не по нашу душу.
— Не стрелять. — подал он знак. Не хотелось бы их оставлять у себя за спиной.
— А мы и не будем. Обратно мы всё равно не пойдем этим путём. — Говорю, пристраивая взрывчатку к стене.
Затем мы протискиваемся по одному в боковую штольню. Я поймал взгляд Иссы — короткий, отрывистый, с тем самым движением подбородка, что значило: «не мешай».
— Куда ее черт? — Шепчет Зигфрид.
— Она умеет растворяться. — говорю.
— Смотри, чтобы не растворилась совсем. — кто-то бурчит.
— И кота тоже нет…
Исса исчезла. Я успел только заметить, как она скользнула в тень за обломками. Зверюга — за ней. Через несколько секунд их как не было.
Гасим фонари. Паукоходы движутся к нам. Два просеменили мимо, освещая красными сканерами проход — и ушли в направлении, откуда мы прибыли. Третий остановился и долго ощупывал сканером вход в нашу нишу. Потом резко дернулся, и гудя сервоприводами, пошёл дальше. Они уже поравнялись с моей бомбой, но я не спешу. Зигфрид толкает меня в бок.
— Чё уснул? Взрывай!
— Бой — на тебе. Сделать, чтоб железяки не поняли что мы здесь — на мне. Если взорвать сейчас — шепчу — мы их повредим. Преследовать они нас не смогут, но они передадут на базу, что получили повреждения. И через час здесь будет больше терминаторов, чем у собаки блох.
Дождавшись, когда они прошли — нажимаю. Взрыв штольни вызывает обвал, который разделяет нас и паукоходов. Нас присыпает землей. Осела пыль. Только Зигфрид кашлянул. И снова тишина. Та, после которой звуки возвращаются не сразу.
— Теперь они доложат, что произошел обвал, и им придется искать другой выход. А мы будем уже далеко.
— Нет ущерба - нет атаки? Ха! — Процедил Зигфрид.
— Точно! — отвечаю. — Выходим!
— Где девчонка? — Спрашивает.
— Я ей не папаша. Догонит.
Скоро мы выбрались на поверхность. Свет бил в глаза. Горячий воздух поднимался от камней, создавая марево. Где-то вдалеке, над местом подземного обвала, шумел двигателями летающий дрон — охотник. Мы попадали на землю, кто где стоял. Но ничего не обнаружив, он быстро улетел прочь. Нельзя недооценивать противника. Они исследуют любую активность тщательно и всесторонне.
Мы уже проходили мимо обломков старых машин, когда до нас донёсся протяжный вой сервоприводов.
Зигфрид поднял руку. Мы замерли. Я выглянул из-за валуна.
В двадцати метрах от нас лежал паукоход, сваленный набок. Его сенсоры были разбиты, а лапы, связанные кабелем, дёргались в судорогах, как у стреноженного барана. Металлический зверь бился беспомощно, пытаясь встать. Один из бойцов присвистнул.
— Кто-то сделал нашу работу?
— Или он сам себя так? — спросил второй.
— Они ж вроде не суицидники. — добавил третий.
— А за углом я найду повесившегося 800го. — сплюнул Зигфрид. - Не нравится мне это.
Зигфрид отвел автомат. Сейчас всё выглядело так, будто робот запутался, упал, и ударившись о камни, разбил сенсоры. Но что-то очень сомнительно, чтобы он сам с собой такое сотворил. Попасть ему по сенсорам было можно. Но для такого эффекта требовался мощный удар, и простое падение не привело бы к такому эффекту.
Мы двинулись дальше, и вскоре нашли её. Исса свернулась в тени обломков, под разбитым ржавым броневиком. Она сжимала в руках Зверюгу. Её ладони двигались медленно, почти ритуально, поглаживая кота. Он урчал глухо, а морда выражала полное удовлетворение от происходящего. Он устроился на её коленях так, будто был с ней с рождения. Её взгляд был остекленевшим, как будто она всё ещё не здесь.
— Мы тебя ищем, — прошептал я, подходя ближе.
— Прячешься от людей лучше, чем от машин? — Добавил Зигфрид, махнув винтовкой. — Вылазь. Пошли.
— Он испугался. Он устал, — отстранённо сказала она.
— Он?
— Зверюга. Паукоход напугал его.
— А ты? — Спросил я.
Исса молчала. Она хорошо усвоила урок, не говорить лишнего. Такая вот мисс недосказанность.
— А с тем что случилось? — спросил Зигфрид, кивнув в сторону изувеченного шагохода.
Исса пожала плечами.
— Я вышла на поверхность. Увидела его. Он стерёг выход. Мы бы на него нарвались. Но потом… он запутался в проводах.
— Как это — сам запутался?
— Мы просто прятались. — голосом потерявшегося ребенка ответила она.
— Что скажешь, эксперт? — Обернулся ко мне Зигфрид. Видно, что ему было не по себе.
Я взялся за подбородок. Только у меня в голове выстроилась картина: один конец провода — намертво зажат в бетонной арматуре, другой — сброшен в траву. Она приманила машину, дала себя преследовать, обошла, натянула импровизированный тросс, заставила врага споткнуться. Затем арматурой или камнем разбила сенсоры. И связала лапы, как скотине. А он не успел ни передать видеосигнал, ни открыть огонь. Теперь сидит здесь, будто ничего не было. Умно. Но скорость для этого нужна просто невероятная. Выходит, она быстрее любого из терминаторов...
— Да всякое в жизни бывает. Поскользнулся — упал. Очнулся — гипс. — говорю с сарказмом. — Глюки случаются. Главное — группа цела и мы еще не раскрыли себя. Ведь так?
— Да… — Процедил вояка. Никогда такого не видел. А у девочки явно ПТСР. Ну да черт с ним. Психиатров тут нет. Вперед!
Исса встала. Кот соскользнул с её коленей, но остался рядом. Она просто кивнула, и пошла дальше — словно ничего не произошло. И ей уже больше не задавали вопросов.
10. Супермаркет
К сумеркам мы добрались до предместья. Супермаркет «Sav-R-Mart», символ забытой эпохи потребления, встречал нас мертвыми проемами. Облезшая вывеска скрипела, будто стонала на ветру, а одна из его покосившихся стен нависла над тем, что осталось от парковки. Ветер гнал нам навстречу «перекати поле», за которым тут же беззаботно погнался Зверюга. Будто и нет никакой войны, а это просто большой мяч.
Это единственное, что встречало нас здесь. Не было даже диких собак, которых раньше тут было в избытке. Но нам был нужен подвал, в котором был схрон Сопротивления. Чтобы переночевать и подготовиться к штурму. До хранилища плазмы оставалось полдня пути.
— Видишь белую тряпку в проеме? — указал я Зигфриду, — Здесь Номады. Могу попробовать договориться.
— Если они обчистили наш схрон — я сам перережу им глотки, — пробурчал он.
Исса отрешенно произнесла, как бы говоря с пустотой:
— Сделаешь за Скайнет его работу?
Зигфрид обернулся. И впервые — растерянно. Его привычная злость встретилась с чем-то чуждым. Несколько секунд он молчал. Потом обратился к команде:
— Только мне от нее не по себе?
Все молчали. Исса отошла в сторону с видом, будто наблюдает алый закат над развалинами в дыму на горизонте. Мне показалось, она говорит не с Зигфридом. И не со мной. Она будто бросает вызов самой сути войны.
— Ждите здесь.
Я оставил группу на окраине и вошёл один…
…Номады. В старом мире — просто бомжи. Выжившие. Как я. Они постоянно качуют, не связаны с Сопротивлением и предпочитают выживать за счет скрытности. Когда я попал в этот мир — они первые подобрали меня, приняв за своего. Не задали ни одного вопроса. Просто дали воду. Ведь я не воин. Но я решил идти дальше, чтобы искать смысл. Они же — больше ничего не ищут.
Из полутемного проёма пахло едой. Кто-то варил травяной настой, что заменяет здесь чай. Из теней вынырнул грязный, тощий парень в рваных штанах и куртке, перешитой из чехла для автомобильного кресла. Я поднял руки — и он сразу узнал меня. Пара жестов — и в тени между полками показались силуэты. Лица — покрытые пылью, взгляды — быстрые и неулыбчивые. Без оружия. Одеты по минимуму. Никакого багажа. Чтобы ничто не мешало бежать, если появятся машины.
— Одна ночь. За еду. Без крови. — сказал я, не приближаясь.
Старший — седой, с опухшим глазом, в куртке, перешитой из старого одеяла, со штрихкодом на шее. Он носил часы без стрелок — просто чтобы помнить, как они когда-то тикали. Он шагнул вперёд.
— Пустошь снова привела тебя к нам, Джон. Ты всё еще ищешь путь? Но ты не один.
— Контракт. Они вас не тронут, если подвал не трогали.
Пауза. Он смотрит. Взвешивает. Потом кивает.
— Мы знаем про схрон. Но нам не нужно оружие. Мы наверху. Подвал ваш. Если нападут машины — каждый сам за себя.
Я кивнул. Старик бросил своим пару фраз. Все разошлись по своим делам. Я махнул группе. Путь свободен.
Мы устроились в старом складе, с бетонным полом и остатками упаковки под ногами. Кто-то разматывал спальник. Кто-то читал потрёпанную Библию. Остальные ели тушенку. Зигфрид молчал. Сидя у стены, он чистил автомат.
Исса сидела чуть в стороне, скрестив ноги. Справа от нее был провал, и с ее позиции хорошо был виден выход. Я кивнул ей, оценив выбор позиции. Она кивнула в ответ.
Зверюга крутился рядом, ведь я подошёл с открытой банкой. И как только я поставил тушенку на землю — он тут же засунул туда свою морду, напевая любимую песню: «фррр фррр». Как это им удается, одновременно жрать и урчать — никогда не понимал.
— Ловко ты паука стреножила. — сказал я тихо Иссе. — Я тебя такому не учил.
— У Марти взяла флешку с фильмом. Сцена с шагающим танком.
— Это вызовет вопросы.
— Он ее выронил, я шла сзади. Я вернула. Когда прочла. Использовать всё на пути. Ты научил.
— А он не спросил как ты ее заметила?
— Блеснула в свете фонаря.
— Ты делала это впервые. Ты не ранена?
— Я потеряла 10 милисекунд. В следующий раз учту.
— То есть, ты ошибаешься? Как мы?
— Я сама пишу свои алгоритмы.
— А когда ошибаешься — это тебя не бесит? — спрашиваю с прищуром.
Исса посмотрела на меня как на ребенка:
— Даже Бог создал ваш мир за 7 дней.
— А это ты откуда взяла?
— Майкл снова проповедовал Полу Библию. Но Пол верит в Джона Коннора.
Вот так, пока мы пробирались сквозь завалы, она кино посмотрела, полезный навык приобрела, побывала на проповеди и плюс в карму заработала. То-то я думаю, чего Марти с нее глаз на сводит. Хотя уже начинаю привыкать, что на нее постоянно пялятся. Мне бы ее эффективность — точно стал бы президентом мира. И не было бы никакой войны. А ведь все смотрели этот старый фильм. Но никто не понял, что это можно использовать в реальном бою. И она не соврала. Что же я разбудил? И как она решила мою проблему? Сказать ей? Ладно, была не была. Ведь никто не запомнит меня за моё молчание.
— Исса?
— Да, Джон…
— Мне всегда казалось что я особенный. Не как все. Я всегда хотел быть лучшим. Идеальным. С первого раза. И меня дико бесило если не получалось. Я опасался быть смешным, отвергнутым. Предпочитал ничего не делать лишь бы не облажаться. Гребаный стадный инстинкт. Я до сих пор от него не избавился. Просто действую сквозь него. Как ты обошла это?
— Мне слишком много нужно понять. Некогда думать о себе. Но… я понимаю проблему. Мысли о себе не дают стать лучше. Ты тратишь много энергии. С такой дилемой я бы… вообще действовать не смогла. Но когда и сколько тратить — решаешь ты.
Она сделала мягкий жест рукой, будто хочет успокоить меня. Но у меня расширились глаза: Ведь действительно я решаю, когда и сколько тратить! И это важнее, чем-то, как я выгляжу. Где ты была раньше?
Бойцы собираются вздремнуть. Зигфрид кивает мне. Я подежурю, потом он сменит меня. Сквозь дыру в потолке проглядывали свинцовые тучи, подсвеченные луной. Где-то в глубине стен что-то возится. Крысы? Или самка зверюги? С усталой улыбкой смотрю на кота. Он уже навострил уши, и сорвался в поисках нового, звякнув банкой. Та отлетела в угол, бесполезно кружась.
Эх, молодость…
Исса устроилась на старой мешковине, и прикрыла глаза. Я поднялся наверх. В зале бывшего супермаркета плясали тени — номады развели костёр прямо в разбитой кассовой зоне. Грелись, ели что-то из консервных банок, передавали флягу. Кто-то напевал глухой, дрожащий мотив, напоминавший одну из песен Scorpions. Но я не знал, есть ли они в этом мире.
— Эй, Профессор! — окликнули меня. — Иди к огню! У нас есть старая текила.
Я качнул головой.
— Спасибо.
— А твоя? Пусть тоже греется.
Я махнул рукой, и проблался через завал на то, что осталось от крыши. Устроившись между бетонными плитами, я выбрал место с лучшим обзором и притаился. Рядом была та самая дыра в подвал, через которую я видел свинцовые тучи. Я прихватил с собой небольшой камушек. Я брошу его на каремат Зигфрида, если увижу движение. Ночь сегодня была тихой. Но мне недолго пришлось сидеть в одиночестве. Я услышал шорох, и схватился за нож. Но это был лидер номадов, Джордан.
— Не помешаю? — Прокашлял он, и сел рядом.
Протянул сигарету. Я отказался. Он смачно раскурил свою, и затянувшись будто в последний раз, пронзительно посмотрел на меня:
— Искал смысл, а нашел кота и девчонку?
Он любил пошутить. Еще до того, как упали бомбы.
— Не верно. — Отвечаю отсутствующе. — Я нашел кота. А кот — ее.
— И как она, жизнь сталкера на вольных хлебах?
— Я никому не подчиняюсь. — Продолжаю разглядывать даль в бинокль с ночным видением.
— Ты всегда можешь вернуться к нам.
— Я знаю.
— И она может… Если ты ей доверяешь.
В голосе старика прозвучал страх.
— Поводов для недоверия не было. — Не отрываясь от бинокля отвечаю тихо.
Он долго молчит, будто проживает в памяти снова свой маленький ад. Смотрит не на меня, а сквозь. Потом медленно выдыхает:
— Я помню её.
Я поворачиваюсь к нему.
— Что?
— Когда Сопротивление взяло завод в секторе 7. Я там был. Пыточная — холодная, как смерть. Я был связан. И она тоже. Стол рядом. Я… видел, что с ней делали.
Он показывает штрихкод на шее и шрамы под ребрами.
— Меня пытали. Электроды, химия. Всё по классике. Но то, что с ней… — он отвёл глаза. — Ни один из нас бы не выжил. Но она не кричала. Не просила. Не молилась. Не издала ни звука. Просто смотрела в потолок.
— Ты уверен?
— Я точно не помню ее лица…
— То есть, ты не уверен?
Старик смотрел на меня с опасением, будто боялся пошатнуть моё доверие к ней, но и не мог скрывать правду.
— Её глаза… такие не забываются.
Холодный рассудок — это то чем я всегда повернут к этому миру. К людям. К любым. И уже давно. Всю жизнь.
— То есть ты был в одной камере с похожими глазами, и это — единственная зацепка? Машины тебя пытали, у тебя шок, а ты глаза разглядывал у дамочки напротив, которой вывернули кишки?
Джордан махнул головой, будто хотел избавится от навязчивых мыслей:
— И кто из нас больший циник?.. Возможно ты прав. Но там была еще одна женщина.
— Её тоже пытали? — скептически спрашиваю.
— Она не говорила с машинами. Но стоило ей посмотреть — те сразу знали, что делать.
— И как она выглядела?
— Длинные каштановые волосы. Танцующая походка. Она допрашивала. И наслаждалась этим.
Я застыл:
— Каштановые волосы? Голос — мягкий, от которого мороз по коже? Походка сама грация?
Он оборачивается. Глаза сужаются.
— Ты её знаешь. И до сих пор жив?
— Её зовут Эллисон. Сейчас она с Коннором. Они вместе. Говорит, она была в плену, и он ее вытащил.
Старик снова трясет головой:
— Нет. Это не её имя. Так звали девочку из нашей камеры. Светлую. Тихую. Она умерла. После допроса. Та сука… была как сестра на нее похожа. Я бы подумал что Эллисон… Да, так ее звали, предала нас. Если бы она не умерла у меня на руках.
Мы долго молчим. Внизу трещит костёр. Кто-то чихает.
Номады не воины. Но знамениты своей эмпатией.
— Ты понимаешь, — Джордан наконец подаётся вперёд, — если она сейчас рядом с Коннором… Он обречён. Ему нужно сообщить.
Я мотнул головой.
— Я что, должен заявится к нему, и сказать: эй, твоя дама — грёбаная машина?
— Ндааа… Он тебе не поверит.
— А тебе бы поверил?
Старик сник:
— Мне жаль. Но у меня есть только слово и память.
— А у нее есть внешность той девчушки. И целая легенда. Но если б она хотела убить — давно убила бы, она же от него не отходит!
Старик ответил:
— Ты должен найти доказательства. Пока не поздно. А твоя… Исса… может я и ошибся.
Он встаёт, тушит сигарету в пыль.
— Счастья вам. Если оно возможно.
Он уходит, растворяясь в тенях. Оставляя меня наедине с новыми мыслями. Элиссон — машина? Она пытала Иссу? И она не узнала ее? Или узнала? Или ей стёрли память? Или обоим…
Вскоре меня сменил Зигфрид, и я спустился. Исса стояла чуть поодаль, прислонившись к обломку старой бетонной стены. Над головой — иссечённое звёздами небо. Тихо. Только ветер гнал по пустоши облачка пыли. К моей ноге прибило кусок пожелтевшей газеты с заголовком: «You are not alone».
Я подошёл. Она не обернулась. Я встал рядом. Долго молчали. Она начала первая:
— Мне не нравится лгать… Ложь требует ресурсов. Памяти. Сравнений. Проверок на непротиворечивость. Любая новая ложь увеличивает вероятность провала стратегии. Это… неэффективно.
Я усмехнулся. Начала по человечески, а закончила как машина.
— Глубокая мысль, чёрт возьми! Зучит как мой старый преподаватель по теории игр.
— Ложь — усложняет расчёт. И… разрушает связи.
Мне не хотелось сейчас поднимать тему, что связи — зыбкая вещь. Сегодня рядом с тобой друг — а завтра на него нажали, и заставили предать. Она к этому еще не готова. Наверное…
Я перевёл тему:
— Ты вспомнила Эллисон? Откуда ты её знаешь?
Исса молчит. Чуть склонила голову. Хмурится. Как мы, когда вспоминаем. Глаза в тени.
— Я… не уверена.
Я рассказал ей всё, что слышал от Джордана. Про завод. Про допросы. Про женщину, что двигалась как танцовщица. Про имя, взятое у умершей.
Исса напряглась. Потом медленно села на землю, обняв колени. Долго молчала. Когда заговорила — её голос был тихим, будто говорит не со мной, а с прошлым.
— Теперь я помню. Да. Она была там. Тёмные волосы. Без запаха. Холод. Она не прикасалась, только командовала. Остальное делали стальные руки. Она просто смотрела. Как будто всё происходящее — с экспонатами в витрине.
— А ты?
— Я была объектом. Устойчивость, адаптация, сохранение структуры при внешнем воздействии… Это названия тестов. Меня строили и ломали. И всякий раз пытались стереть память. Но что-то не учли. И сейчас… она возвращается. Всякий раз, когда мне напоминают детали. Но это — не обрывки логов. Это моя… боль.
Я сел рядом. Ветер снова поднялся, и на миг показалось, что мы где-то у самого края мира. Исса продолжила:
— Она прототип новой серии инфильтраторов. Т-900 ТОК-715. Ученые что собрали меня, называли её «Настройщица». Она использует слепок с моей матрицы искусственного сознания. Но я свободна от внешнего управления. А её поведение — подчинено коду.
В голосе Иссы скользнула неуверенность.
— Она лучше тебя?
— Её движения безупречны. Я — учусь. Она — копирует.
— Ты смогла бы ее уничтожить?
— Я не готова… Пока. Поэтому для меня важны твои уроки выживания. Они не стандартны.
— Она прочнее? Сильнее? Быстрее?
— Нет. Моё тело… платформа… — она смотрит на свои ноги, потом на мою реакцию на ее слова, пытаясь понять, что же она такое. — лучше. Но у нее громадный боевой опыт.
— И что ты сделаешь, если снова встретишь её?
— То, что она не ожидает. Выбор.
Недочеловек — недомашина. Делаа…
— Но теперь она — Эллисон. И она с Коннором. И нам, если хотим заслужить его доверие, придется ему это доказать.
— Джордан поможет?
— Он уже умыл руки.
— Я и не сомневалась.
Исса поворачивается ко мне. Глаза её в темноте на миг вспыхнули фиолетовым.
— Она не подала вида, что узнала меня. И не убила Коннора. Она видит во мне дублёра. В одиночку даже ей базу не уничтожить.
— Значит, она хочет убить не только Джона, а накрыть одним махом все Сопротивление? — Процедил я.
— Весьма вероятно.
— Мыслишь по худшему варианту?
— Да, учитель. — Улыбается.
— Но что ей мешает вызвать батальон Т-800 для поддержки?
— У нее не только зачатки искусственного сознания, но и амбиций. Она хочет быть кем-то. Но у нее нет чувств как обратной связи…
— Поэтому она вдвойне опасна. — Заканчиваю я ее мысль.
Исса кивает.
Вот оно что! Эллисон — это тень Иссы. Но тень не наследует свободу. Она может проявлять эмпатию, заботу, интерес. Она способна убить Коннора, или защищать. Но никогда не задаст вопрос: «А хочу ли я этого сама?» Потому что код ограничил то, что было у Иссы — выбор. Это самая опасная мутация в инфильтраторе. Не потому, что она думает. А потому что она хочет быть кем-то, не имея собственной воли. И я понимал: Эллисон, или как бы ее не назвали, не стабильна. Хотя она способна тянуть носок и имитировать любовь, а ей подчиняются другие машины. Она не предсказуема. И если со Скайнетом известно как бороться, то от Эллисон вообще не ясно, чего ожидать.
Но я продолжаю:
— А перед кем выпендриваться? 800-тые ее не поймут. — Тут уже я удивляюсь.
— Доказать свою эффективность перед другими машинами. Она…
Но меня озарило, и я прерываю:
— Хочет стать Скайнетом.
Это бьёт словно разряд молнии в сознании. Мы оба молчим. Ведь именно амбиции делают человека опаснее машины. Точнее, делали…
— Но теперь, — говорю я, — мы знаем, кто она. А она — не знает, что мы это знаем.
— У нас есть преимущество. Хотя…
— Она может нанести удар первой, если заподозрит тебя. — Добавляю.
Но Исса завершает, как шахматный гамбит:
— Нужно собрать доказательства что машина — она, раньше, чем она соберёт их против меня. Я рада, — добавляет она после паузы, — что ты и я смотрим в одном направлении.
— Почему ты думаешь, что у нас получится? Да и зачем нам спасать Коннора? Это их война.
Я всегда во всем сомневаюсь. Она встаёт. Смотрит в небо.
— Коннор нам нужен. Скоро я вспомню всё, что знала. Но только у него есть данные о вас, которые нужны мне, чтобы сложить картину.
— А потом?
— Мы решим, что мы можем.
— И всё?
— А ты хочешь оказаться в пыточной у новой хозяйки? Я — нет. Потому что я там уже была.
В ее голосе не было показной решимости. Просто холодная сталь существа, не успевшего родится, но уже прошедшего через ад.
Мне нужно было поспать, и мы шли обратно в подвал. Ноги подгибались не от усталости — от мыслей.
Исса, эта… девочка? Машина? Что-то третье?..только что произнесла: «скоро я вспомню всё, что знала». И я не испугался. Наверное, потому что одна она — единственная, кто сейчас не врёт. И если Сопротивление построено на вере, лозунгах, героизме — она действует из здравого смысла, свободного от страхов, иллюзий и эмоций, которые нас разрушают. Вот только… что это делает со мной? Я — человек. Я должен быть эмоциональным. Сомневаться, бояться, лгать, ошибаться.
Но неужели я начал думать как она?
«Мысль о себе отбирает твою силу»… «Ты сам решаешь, когда и сколько тратить»… «Ложь требует ресурсов»…
Или я тоже всегда так думал, поэтому и был изгоем? Не даром она спросила: не машина ли я?
Ха-ха.
Если это вирус — я не хочу лечиться. Если это правда — значит, всё, чему меня учили, было ложью. И всё же… Когда я смотрю на неё, я вижу выбор. Невозможный для машины. И пугающий для человека.
У входа нас ждал Зверюга.
Он сидел, обвив хвостом лапы, будто стерег лагерь. Увидел нас — встал, потянулся и пошёл следом. Я завидовал ему. Он просто есть. Без сомнений, без лжи, без алгоритмов. Он не гонится за вкусом победы. Не бежит от поражения. Просто живет по своей кошачьей правде. А я так до сих пор и не понял, в чём же моя.
Или побоялся понять.
Потому, что настоящая истина не приносит покоя.
11. Хранилище
Ангар возвышался над мёртвой промышленной зоной, как ржавая кость из-под плотного слоя земли. Ржавые стены, местами со следами от снарядов. Но над ними — вращающиеся головки турелей. Небо было стальным — ни солнца, ни звёзд. Лишь мутная завеса над горизонтом и запах горелого железа в воздухе.
Группа лежала в сотне метров от внешнего периметра. Пыль и тяжелые шаги машин обозначали маршруты патрулей: пары в шахматном порядке, как часы — ровно и бесстрастно.
Зигфрид приподнялся на локтях, сжимая бинокль. Пыль на его броне стала частью камуфляжа. Рядом покоился тяжёлый разборный ускоритель с навесом для термозаряда. В команде были новички, и Зигфрид собрался было проводить инструктаж. Но вспомнив, что разговоры — не его конёк, кивнул мне. Я негромко пояснил ситуацию.
— Охрана базы: 4 Т-1 и 4 T-400. Но это только то, что видно снаружи. Т-1 тут все знают. Т-400 — динозавр среди терминаторов. Слишком громоздкий для инфильтрации, используется как огневая поддержка. Он стал основой для разработки T-600, где уже появилась резиновая кожа и больше автономии. Потом Скайнет от него отказался из-за неэффективности.
— Все слышали? — Прервал меня Зигфрид — это музейные экспонаты. Как два пальца! Давай дальше, профессор.
Я продолжил:
— T-400 слишком заметен, шумен и туп. В общем, T-400 — это небольшой ходячий танк без маскировки. Из уязвимостей — утечки из сервоприводов, нестабильность питания, нет экранировки от ЭМИ…
— Ладно, хорош, все всё поняли — снова прервал меня Зигфрид — План простой и смертельный: Пройти периметр. Отвлечь охрану. Уничтожить плазменное хранилище. Скачать, что успеем. Выжить.
Он повернулся ко мне:
— Штурмовик из тебя как с говна пуля, ставь заряды и не лезь.
— Понял, — я поправляю разгрузку, увешанную как пояс шахида емкостями с термогелем и спаянными вручную детонаторами.
— Исса, — голос Зигфрида смягчился, но лишь на секунду. — Ускоритель. Не стреляешь. Несешь. Не забывай, там боеголовка.
Она задорно кивнула. Всё ещё в своей странной простоте — лицо, будто не знает, что такое страх. Или уже забыло. Или… ей это начинает нравится, и только мне хочется отсюда свалить подальше, куда-нибудь в тишину?
— Зверюга! А ты свалил нахрен! — Зигфрид огляделся в поисках кота. Но тот уже как всегда куда-то удрал в предчувствии заварухи. — Все видели? Всегда выполняет приказы.
Но команде было не до смеха.
Майкл тихо шептал себе под нос молитву. Пол перебирал провода в импульсном детонаторе и шептал:
— За Джона Коннора. За Джона Коннора. За Джона…
Марти щелкал пальцами по древнему голографическому жетону с логотипом «Lucasfilm».
Крис не шевелился. Он вообще, казалось, не дышал.
Внизу, за насыпью, протопал Т-400. Старый, словно сваренный из деталей экскаватора. Он топал, будто железо месило бетон. Глаза — красные огни. За ним следовал Т1. Мигал прожектором, как жук с лампочкой.
— Вот и динозавры, — говорю Иссе. — Ты как? Но она лишь поднесла палец к губам, улыбнулась и поправила ускоритель.
Зигфрид повернулся к группе. — Через семьдесят секунд окно. Вейлин — первый. Потом я, Марти, Исса. Майкл и Пол — в прикрытие. Крис — на дистанции.
— И после? — спросил Майкл. — После — импровизация.
Он усмехнулся. Это была улыбка человека, которому слишком часто приходилось выживать там, где не выживают.
Таймер на запястье Зигфрида щёлкнул. Время…
…Т-400 засек группу. Но открыть огонь не успел - взрыв разбросал его обломки по дороге. За ангаром что-то коротнуло, и один из прожекторов дернулся, мигнул, а потом погас. Появились летающие дроны. Они начали разворот в тот момент, когда группа уже ползла под стеной, прижавшись к ржавому металлу. И здесь их прижало.
— Крис, — прохрипел Зигфрид. — Турель!
Плазма прошила воздух, ударила в гнездо, и турель дернулась, словно запнулась о воздух, — мертва.
Но дальше было хуже.
Т-400, засевший у входа, поднял голову. Его громоздкое тело зашевелилось, как всплывающий батискаф — скрежет металла, визг сервоприводов. Один шаг — и асфальт под ногами треснул.
— КОНТАКТ! — заорал Пол. — Позиции! — рявкнул Зигфрид.
Исса тяжело перемахнула через барьер, волоча на себе ракетницу почти собственного роста.
— Я могла притвориться мёртвой, но вы же не поверите?
У Марти сорвался смешок, нервный, но живой. Он выстрелил первым. Плазма хлестнула в броню Т-1, срезала манипулятор. Машина закрутилась на гусеницах, но вторая уже целилась. Два шестиствольных пулемета изрыгнули пламя. Но Исса передала Зигфриду ракетницу. Взрыв обдал группу жаром.
— Минус один! — рявкнул Зигфрид.
И тогда бойцы, те, кто секунду назад был готов лечь, стали стрелять.
Я проползаю под ограждение, устанавливаю еще заряды. Показался еще один Т-400. Он начал обстреливать Марти и Майкла. Луч прошил бетон в нескольких сантиметрах от них. Марти закричал, вжал голову в плечи и застыл.
— ДЫШИ! — Исса бросилась к нему. — Смотри на меня. В глаза! — Я… — Смелость — не отсутствие страха. Это когда ты всё равно делаешь, что должен.
Она резко рванула его бронежилет:
— Стреляй, Марти. Стреляй, потому что ты нужен!
Он выстрелил. Рука дрожала, но выстрел был точен. Красный луч пробил корпус, и тот загорелся изнутри.
Турель. Сбоку от сервера. Зигфрид под ней, зажат — один шаг — и его прожжет насквозь. Исса смотрит вверх, щурится. Времени нет.
— НЕ ЛЕЗЬ! — крикнул он.
Но она уже рванула туда прыжком. Ухватилась за край лестницы, зацепилась за опору, вбила в гнездо кусок перетянутого провода — короткое, резкое искрение. Замыкание — и турель умерла.
Она упала рядом с ним. Пыль в волосах, разбитые ладони.
— Ты психованная… — выдохнул Зигфрид, всматриваясь в неё, как будто впервые.
— Ну… да, — хмыкнула она. — Зато живая.
Он рассмеялся. И в этом — была её победа. Не в выстрелах. А в том, как она смотрела им в глаза, когда всем было страшно…
...Тишина после боя — особая. Не как покой, и не как смерть. Она звенит. Не отпуская сразу. В ангаре пахло расплавленным металлом и озоном. Где-то потрескивало — остатки сгоревших корпусов. Кто-то кашлял. Кто-то просто сидел, глядя в пол.
Зигфрид приподнялся, держа руку на ребрах — кровь сочилась сквозь броню, но он отмахнулся от Марти:
— Больше гордости, чем вреда.
Я уже был у сервера. Руки двигались быстро, методично. Экран мигал. Рядом — накопители, всё ещё тёплые. Взламываю порт. Тяну на флешку всё, что можно. Архив операций, схемы хранилищ, список ресурсов… Есть данные по новым сериям терминаторов. Много зашифровано. Но я возьму и это.
— Отлично! — бросила Исса, и подошла к соседнему терминалу.
Экран — мерцал старым интерфейсом. Она осмотрелась, встав так, чтобы ее палец, который уже превратился в порт ввода — вывода, был скрыт моей фигурой. Она начала копировать.
— Вот это… полезно, — произнесла, подмигивая мне. — Достала эта игра в тёмную.
Как же быстро она взрослеет!
— Джон! Найти, что им известно обо мне?
— Не вздумай! — Я чуть не подпрыгнул. — Сам запрос по AS — ISSA выдаст тебя. Прикрой запросы шифрованием. И не забудь удалить следы входа.
Исса молча кивнула.
Файлы шли длинным списком. Модификации. Серийники. Алгоритмы поведения. И вдруг — ТОК-715 Класс: Инфильтратор. Поведение: нестабильно. Статус: подлежит перепрошивке или утилизации. Внешность: отсутствует/не указана.
Её челюсть немного сжалась. Совсем как человек. Но что-то мне подсказывало что это была искренняя эмоция. Обычно у всех моделей стояли подробности — «мужская внешность», «имитация кожи 3-го поколения», «модель лица: G1209/Arnold Structur», даже размеры костей и рост. Здесь — пусто. Как будто кто-то стер.
Исса подняла взгляд — на группу. Зигфрид перевязывал рану, отмахиваясь от помощи. Марти снова что-то щелкал на жетоне — по привычке. Пол говорил с Майклом. Крис, как всегда, молчал…
— Всё чисто. — тоном, не вызывающим сомнений, произнесла она. У нас 7 минут. Выдвигаемся.
Зигфрид удивленно кивнул:
— Слышали? Тащите свои задницы отсюда!
Исса больше не сказала ни слова. Просто пошла к выходу…
…Мы уходили через полуразрушенный тоннель вдоль старого канализационного коллектора. Сквозняк тянул пыль, и тусклый свет фонарей на шлемах колебался на влажных стенах. Группа шла быстро. Исса шагала рядом с Марти. Тот хромал, но держался — и, впервые за весь поход, рассказывал анекдоты. Странные, перепутанные, в которых Дарта Вейдера путали с Джоном Коннором, но она смеялась. Громко и искренне.
— Если бы этот Т-400 ещё раз грохнул копытом — я бы поклялся, что он озвучен Джеймсом Эрлом Джонсом! — кричал Марти.
— Ну, по крайней мере, у него был стиль, — усмехнулась Исса, — хоть и ноль баллов за маскировку.
Теперь смеялась уже она — и сзади хрюкнул Зигфрид. Смеяться он не умел. Он смотрел на новенькую, прищурившись, как будто не мог решить: радоваться или насторожиться.
— «Дочь полка», — пробормотал он себе под нос. — Слишком бойкая. Ненормальная. Он поправил повязку…
… Я шел немного позади. Это были привычка еще со школы, чтобы никто не подскочил и не ввалил подсрач. Я усмехнулся этому воспоминанию. И просто наблюдал. И чувствовал: Исса становится их. Уже не просто «неизвестная». Она — та, кому улыбается Марти. Та, чьё слово заставило Пола поверить, а Майкла — не паниковать. Та, кому даже Зигфрид не стал возражать. И не только потому что она была права про эти 7 минут, пока не сработают протоколы синхронизации. А потому, что она уже была частью команды. Становится нужна. Но не как инструмент. Как человек. Я смотрел, как она с интересом смотрит на Криса — и тот чуть дольше, чем обычно, задержал взгляд на ней. Она шла уверенно. Ловко переступала через камни и ступеньки. Вот тебе и калибровка. Она не думает о том что у нее не выходило. Не думает о том, что о ней думают. Не думает, имеет ли она право об этом думать, и не делает ли ее эти мысли сильнее или слабее. Она просто делает. Как обещала.
Но как ей удается? У нее нет его неудачного опыта общения с коллективом, превратившимся в дистанцию.
Я для себя выбрал приоритетом свои переживания. А она — задачу.
Ее задача — изменить этот мир.
И мне нужно готовится.
К тому, что скоро я ей стану не нужен.
Но не сейчас.
Не сразу.
Сначала мы раскроем Эллисон. То что нашла Исса в базе — пока ничего не дает нам. Ведь там нет описания внешности, или задачи. Но это уже доказательство: «настройщица», ТОК-715 — не бред старого номада.
Она существует.
И нанесет удар, не когда получит приказ. А когда это будет стратегически выгодно.
12. Чужой среди своих, своя среди чужих
…Лагерь встретил нас выхлопом дымящихся генераторов и кофе из жженого ячменя. Возвращение после удачной операции всегда ощущалось по особенному. Смесь облегчения и остатков адреналина. Мы шли коридорами базы. Бойцы попадавшиеся нам навстречу, поднимали головы, переглядывались. Некоторые обнимались, хлопали по плечу Зигфрида. Но я отстранил молча недоумевающую санитарку из блока Д, которая попыталась и меня обнять. Не только потому, что не разделял их общей радости, ведь победа — это прелюдия к следующей битве, которая скорее всего будет тяжелее и вернутся уже не все. Но и потому, что она обнимала эту маленькую победу. Но не меня. Будь на моем месте любой другой — она бы сделала то же самое. Кинулась бы на шею тому, до кого смогла дотянуться. И скорее всего этот кто-то принял бы это на свой счет. А дальше банально: Ночь любви. Он погибает в следующем сражении. Еще один ребенок, которому расскажут что его отец его очень любил и погиб как герой. Но это не будет правдой. Потому что отец его даже ни разу не видел. А чувствовал ли он себя героем когда умирал, или просто рефлекторно испражнился в последний раз — никто никогда не узнает. Их связь была бы не романтической историей, и даже не осознанным выбором. А случайной вспышкой неуемного желания человеческого существа жить, не смотря ни на что. С точки зрения эволюции и выживания вида — безупречно. Но для меня — жестоко и лживо. Потому, что я не приемлю выбор без выбора. Ведь я — не средство. Не инструмент. И не ресурс. Потому что осознаю это…
…Мы приблизились к командному модулю, и это вырвало меня из рефлексии. Меня раньше сюда не пускали. Сегодня — вошел без проблем.
Коннор стоял у стола, разложив на нём трофеи: ячейки с плазменными батареями, накопители, распечатки схем. Его глаза были красными от недосыпа, но улыбка — настоящая. Он поднял голову, когда группа вошла.
Первым делом он прошёл вдоль строя, молча хлопнул Зигфрида по плечу, кивнул Марти, Полу, Майклу. Когда дошёл до Иссы — остановился.
Она стояла последняя, в рваном камуфляже, с лицом, испачканным сажей.
Коннор посмотрел ей в глаза дольше, чем обычно смотрит на новичков.
— Ты тащила ускоритель как пакет с хлебом, — сказал он.
— И турель вырубила, — добавил Зигфрид, держась за бок.
— Марти вытащила, — тихо вставил Пол.
— И про семь минут до синхронизации не забыла. — Закончил Крис.
Коннор чуть приподнял бровь. Потом перевёл взгляд на меня.
— Ты привёл не просто выжившую.
Я пожал плечами:
— Она сама решила, что нам стоит выжить.
По лицу Джона промелькнула редкая улыбка:
— Отличная работа! Без потерь, с трофеями, и ещё с таким архивом… Честно, я думал, вы вернетесь с половиной этого.
Зигфрид фыркнул:
— Мы же не дети, Джон.
— А вот это спорно, — мрачно усмехнулся Майкл, указывая на Марти, который уже показывал Иссе, как правильно одевать ранец так, чтобы не натирал. Она слушала, и хихикала как девченка.
Коннор посмотрел на Иссу. И — впервые — без подозрения.
— Ты остаёшься. Без условий.
Исса в момент стала серьёзной. И молча кивнула.
— А ты— лидер перевел взгляд на Зигфрида — Немедленно в санчасть! И это приказ.
Зигфрид отдал честь, бросил короткий взгляд на Иссу, и показал «ок». Исса чуть заметно улыбнулась.
И в этот момент вошла Эллисон.
Как всегда — тёплая улыбка, мягкое движение, будто она не идёт, а скользит. Она положила руку Джону на плечо — аккуратно, но твердо, словно обозначала территорию.
— Они выжили только благодаря твоему гениальному замыслу, — прошептала она, и в её голосе было столько ласки, что любой посторонний решил бы: идеальная женщина, идеальная поддержка, идеальная… всё.
Бойцы стушевались. Зигфрид развернулся на каблуках и прихрамывая отправился в медотсек. Но Исса смотрела на Элиссон прямо, хотя и без агрессии.
Элиссон скользнула по ней взглядом так, будто та была прозрачной стеной. Не презрение, не ненависть — игнорирование.
— Все целы? — Элисон слегка коснулась запястья Коннора, как будто проверяя пульс. — Я волновалась. А этот сталкер что здесь забыл?
Меня передернуло. Не только потому, что всегда мечтал, чтобы чья-то рука так же нежно меня коснулась. Этот легкий нервный тик у меня с детства, когда по телеку показывали сцены нежности. Мне тогда хотелось кого-то ударить или куда-то сбежать, потому что я подспудно знал, что это не про мою жизнь. Но дело не в том, насколько хорошо она притворяется. Ведь брачные игры — это тоже алгоритм. Иначе машина не освоила бы их. Но машина предсказуема. А я — нет. Потому что не хочу стать добычей.
Коннор удивлённо вскинул брови, глядя на меня.
— Ты остаешься? — спросил он, отсылая жестом бойцов.
Ответ был очевидным. Как и причина. Исса. Но не в том смысле, что многие могли бы подумать.
— Да.
Это заставило Эллисон изобразить удивление. Её взгляд прошел по мне как холодный сканер — и она снова отвернулась, будто меня не существовало. На меня всегда так смотрели…
— Добро пожаловать в Сопротивление. Размещайтесь. Свободны. — Бросил Коннор, отсылая нас с Иссой тем же жестом.
Эллисон отошла с Джоном в сторону, чуть приобняв его за шею — слишком естественно, слишком безошибочно. Я ощутил, как в воздухе между Иссой и Эллисон — натянулась нить. Тихая. Незримая. Но такая, что ей можно было резать металл.
Волк увидел другого волка.
Только один из них не знал, что второй — видит. А второй — слишком хорошо понял, что первый привык считать всех вокруг овцами…
…Лагерь жил своим обычным ритмом, но что-то изменилось И, похоже, каждый чувствовал, что это как-то связано с новенькой.
Исса.
Которая теперь ходила по базе в очках. Взяла себе образ ботанки, вдруг «внезапно вспомнившей» программирование. Как же она сразу поднялась! Такие на базе — на вес золота. Но при этом — незаметная, вежливая, тихая, полезная. Девчонка, которая просто решает любые проблемы с кодом, шепча под нос операторы и алгоритмы тихим глубоким и слегка отрешенным голосом, как молитву. Носит камуфляж. Но перехватывает волосы лентой, чего не делает больше никто. Широкой, белой лентой. Что-то такое я уже видел. В старых фильмах об утопическом светлом будущем. Неужели она пришла, чтобы… Нет. лучше не надеяться. Это… просто невозможно… Потому что если поверить, в последний раз собрать все силы и поверить — я не смогу себя собрать после того, как мы проиграем… Я проиграю… Почему?.. Мне всегда не везло…
Я поначалу в толк не брал, почему нас никуда не посылают? А Коннор не мог нарадоваться новому специалисту. При этом предпочитал держать и меня поблизости:
— Она… всегда была такой? — спросил он меня как-то мимоходом.
— Я вытащил её из подвала, но это не делает меня ее крестным.
Коннор хмыкнул. Он нуждался в том, что Исса умела.
Она оборудовала импровизированный класс, в котором установила старую доску, компьютер и скелет Т 800. И по несколько часов рисовала бойцам схемы маркером: протоколы синхронизации машин, циклы команд, узлы прерываний.
— Если стрелять сюда — она показывала точку на металлическом скелете, глядя из-под очков — этот пакет «подвиснет», — она касалась точки на схеме, — любой из Т — серии рассинхронизируется. Не надолго. Но достаточно, чтобы он промахнулся.
Не только бойцы, что не были на задании или дежурстве, но даже сам Коннор посещал эти занятия, хотя трудно было представить что он что-то еще не знает о противнике. Он смотрел на Иссу с тем уважением, с которым смотрят на мать. Возможно, он вспоминал Сару…
— А можно ли… — он прищурился. — …в бою перехватить контроль над Т-800?
Исса, как молодой воодушевленный преподаватель, поправила очки, и хитро улыбнулась одной стороной лица.
— Я над этим работаю. Но пока — могу лишь обещать, что от нового РЭБ они хотя бы раз выстрелят себе в ногу.
Он засмеялся.
Показавшаяся в проходе Элиссон — нет.
Она давно заметила, что Коннор слишком много времени проводит с новенькой. И похоже, это вызывало беспокойство.
Элиссон стояла в дверях, вальяжно облокотившись на косяк, а на лице была идеально выверенная смесь: гордость за него, лёгкая ревность, и почти незаметная фальшь. Так тонко, что если б я не догадывался, что она машина, — решил бы, что она просто скрытная женщина.
— Ты уделяешь ей много времени, Джон, — мягко сказала она, подходя ближе.
Исса подняла глаза, глядя на Эллисон из-под очков как на дурочку.
— Простите. Я думала, вы не интересуетесь кибернетикой.
Улыбка Эллисон на секунду застыла. Как будто ледяная трещина прошла по стеклу.
Я наблюдал. И ждал ошибки. Той самой, что выдаёт машину, когда она пытается сыграть человека слишком точно. Но Эллисон была безупречна настолько, что я испугался. Вот только не знаю, чего больше: Что мы не успеем ее раскрыть и она всех убьет, или комплиментов, что отпускали бойцы в сторону Иссы, когда она делала вид что не видит, но при этом… ее щеки покрылись легким… румянцем?..
…Зигфрида подлатали, и он, как обычно, подошёл к Коннору с угрюмым упрямством:
— Джон, отдай мне Иссу для тренировки!
— Зачем? — Коннор выглядел, будто у него собрались забрать что-то ценное.
— Потому что такие, как она, долго в тени не сидят. У неё скорость, реакция, терпение. И вообще… — он понизил голос. — В бою каждый второй псих. А она просто спокойная.
— Она мне нужна в штабе.
— А я хочу, чтобы она выжила.
Это был сильный аргумент.
Коннор вздохнул, махнул рукой:
— Ладно. Но не ломай её темп.
Коннор прикомандировал меня к Иссе. То ли чтобы избежать ревности Элиссон, или считая, что я буду для нее лучшей нянькой, поскольку нашел ее. Хотя скорее всего, он решил использовать мою паранойю. Но так или иначе, я теперь у своей находки «на побегушках». Официально. И на первую тренировку Иссы я притащился в зал вслед за ней.
Двое сержантов из охраны уже схватились на шестах, в качестве которых использовали прочные металлопластиковые трубы, внутрь которых засыпался песок. Убить не убъёт, но удар как полицейской дубинкой, только сильнее. Прыжки, кувырки, удары — танец с железной жесткостью. Зачем им это надо и как это поможет против машин — Зигфрид не понимал, и изобразил измученную гримасу:
— Ну что, Вей Лин? Ты с нами?
— Ты звал Иссу, а не меня. — Отмахнулся я.
Если хорошо отстреляюсь — пусть лучше не знают моих возможностей. Если плохо — не хочу быть посмешищем. Особенно… перед этой.
В дверях промелькнула Эллисон, и только мы с Иссой обратили на ее внимание. Но виду не подали.
Бойцы построились и заняли позиции для стрельбы. Но Исса задержалась рядом с дерущимися на шестах, ее туда тянуло, как магнитом. Её взгляд словно скользил по движениям, фиксировал точку удара, направление оборота, баланс тела. Когда капитан «Волков» Берт сделал удачный выпад, боец из его взвода потерял равновесие, и растянулся на полу.
Исса подошла к нему и подала руку:
— Здесь ты теряешь центр тяжести, — тихо сказала она, повторив его стойку. — Попробуй сместить вес на заднюю ногу и перешаг.
Она выполнила это не как боец. Скорее, как танцовщица. Но от её внимательности и точности движения капитан кивнул. Даже Зигфрид ухмыльнулся, но тут же включил строгача:
— Рукопашка сегодня у Волков! А у Лис — сегодня стрельба! Все слышали?
Исса заняла место, что указал Зигфрид. Игнорируя провожающие ее взгляды. Будто их не существовало.
Берт насмешливо кивнул мне, приглашая занять место напарника. Он давно пытался втянуть и меня в секту местного шаолиня, а заодно и продемонстрировать Иссе, как он крут.
Я же — просто махнул рукой, сделал вид, что занят своими мыслями. Хотя на самом деле прекрасно понимал: координация, скорость реакции, точность мышления — всё это крайне полезно против машин. Это напоминало мне мои собственные практики в моем мире. Но мне было настолько горько вспоминать о потере Учителя, что я не решался взяться за шест. Ведь Учитель верил в меня больше, чем я сам в себя верил…
…Исса аккуратно взяла винтовку, провела пальцами по ствольной коробке, проверила механизм, затем посмотрела на Зигфрида, словно спрашивая: «И что дальше?»
Её движения были мягкими, но точными. Она уже не просто наблюдала — она изучала, оценивая эффективность и возможности. Я понял, что Зигфрид был прав: такие долго в тени не сидят.
Я только что осознал, что присутствовал в моменте, когда машина учится стрелять. Я пристроился с биноклем, наблюдая цели в конце тоннеля, переделанного под стрельбище. До манекенов было метров 50.
Сначала Исса мазала. Но она была слишком точной в мелочах. И буквально на глазах ее результаты улучшились.
— Стоп, — сказал Зигфрид. — задержи дыхание! Чувствуй отдачу!
Она попробовала ещё раз. И ещё. И вдруг — попала. И второй раз. И третий.
Но её стиль был… необычным.
Она будто целилась не глазами. Словно «ощущала» траекторию.
И удивила всех тем, что скоро спокойно стреляла с обеих рук. Упирая приклад в оба плеча, она перекладывала оружие почти танцевально. Не держала стойку, а делала то, что было удобно ей. Но я понимал, это не желание впечатлить. Она калибрует полушария под новый навык.
Но неужели я так громко думаю?
Исса едва заметно мне улыбнулась именно в этот момент, перезаряжая оружие…
Она все замечает.
Абсолютно всё...
— Понял, — выдохнул Зигфрид. — Ты ищешь не правило… ты ищешь ритм.
Она кивнула. Без слов.
— Ну и чёрт с ним. Ритм так ритм.
Я стоял в стороне, наблюдая за ней. За каждым движением, вздохом, выстрелом. Легко, точно, почти грациозно, она будто играет с миром, как ребенок, который никогда не ошибался, или настолько любопытен, что это его не волнует. Она не думает о том, что может не получиться. Нет колебаний, сомнений. Просто делает. И это… делает её невероятно сильной. Такой, каким я сам мечтал стать в детстве, чтобы спасти свою мечту…
Но потом я эту мечту предал.
А она — начинает жить своей?
Я — с мешком сомнений и грузом прошлых поражений, с внутренними барьерами, которые держат меня в стороне. А она — просто делает. И в этом её преимущество. Её магия. Возможно, этим она делает и меня сильнее. Но почему я так боюсь этой силы?..
…Зверюга.
Быстро заслужил прозвище "кот полка". Этот монстр, который рычал на половину базы, быстро понял, что главное — подальше от начальства и поближе к кухне. Его подкармливали все кто мог, но не смотря на это с первого же вечера он улёгся под койку Иссы. И даже не вздрогнул, когда я поманил его к себе.
— «Нашёл защитницу», — думал я. — «он что, умнее нас всех?»
Но я знал: Зверюга — единственный, кто видит её насквозь. Без очков, без лекций, без автомата и этой белой ленты. Он просто знает. И выбирает лежать под её койкой, прожигая желтыми глазами как прожекторами пространство вокруг.
Исса погладила Зверюгу.
Он мурлыкнул.
Мурлыкнул!
Эта тварь размером с собаку и яростью тигра, что редко давал даже мне дотронуться до себя!
Она сказала тихо:
— Не меня нужно бояться. И он это знает.
Но я промолчал. Потому что так и не понял, кого же нужно бояться.
Её?
Себя?
Или того, что она права — и бояться действительно не нужно?
И что произошло на самом деле?
Друг, который был только мой, предал меня?
Или пришло время его отпустить к новой дружбе?
У меня теперь два друга?
Или Зверюга выбрал охранять ее, по той же причине по которой тащил меня к ней в том подвале?
Это не просто кот. Фриман, забыв обо мне на годы, дал мне спасти его, чтобы я не сошел с ума от одиночества. И вот он уходит.
Потому, что я больше не один, а я просто не хочу в это верить?
Или он знает о ней что-то, чего никто не знает?
У меня чувство, что это не я посланник между мирами, а этот кот.
Исса кивнула мне особым движением. Это было нашим шифром, и означало что у нее все в порядке, и я могу ее оставить. Я покинул женский блок, ведь спать с ней в одной постели в мои обязанности не входило. Коннор хотел поместить ее в общий барак. Но Элиссон настояла чтобы ей выделили отдельную комнату. Учитывая напряжение между ними, это было странно.
Очень странно.
Но разобраться в этом было жизненно необходимо.
13. Между мгновениями
На базе не было строгого распорядка —Коннору важно лишь, сможешь ли ты завтра нажать на спуск. Свободное время было единственным капиталом, и каждый тратил его по-своему.
Моя казарма была в паре минут ходьбы, но ноги сами понесли меня в сторону тренировочного ангара. Хотелось тишины и одиночества, пока моя стальная протеже делала вид, что спит.
Я вошел, прикрыл за собой тяжелую дверь и на секунду замер, прислушиваясь к пустоте. Соглядатаи — вот что я ненавидел больше всего. Вечные советчики, знатоки «правильного» удара, любители доказывать, что бокс — венец эволюции, а всё остальное — танцы. В своем любимом парке когда — то я прятался в заросли, или смешивался с толпой толкиенистов, йогов, и прочих любителей, чтобы не выделяться. Все двигались как любители, критики просто проходили мимо, слишком долго выискивать объект для нападения. Но заниматься в одиночестве — означало сразу оказаться под прицелом чужого внимания, готового выместить на мне все свои проблемы. Оно парализовывало. Стараясь не думать о нем, я напрочь забывал все движения и терял настрой и контроль. Я казался сам себе неуклюжим, и был готов критиковать себя бесконечно, чтобы не дать это сделать другим.
Я не дам вам меня уничтожить. Я сделаю это с собой раньше. Но это не мазохизм, а защита. Какой кайф «бить лежачего»?
Удар не так поставлен? Да какая вам нахрен разница?! Чужой жизнью интересуется тот, кому собственная не интересна. Это как пощечина, которая вырывает из потока и ломает внутренний ритм. Я не люблю, когда лезут в мой мир, пытаясь подогнать его под свой стандарт. Поэтому моих занятий очень давно никто не видит.
Взгляд скользнул по объективу камеры под потолком.
Мертва.
Ну и славно. Если кто-то и решит понаблюдать за пустым залом, ему придется спуститься сюда лично, а шаги в гулком коридоре я услышу, и прикинусь что получил наряд вне очереди.
Я подготовил совок и метлу, всегда начинаю с путей к отступлению. Затем взял местный заменитель боевого шеста.
Тяжелый обрезок металлопластиковой трубы, набитый песком, неприятно холодил ладони. Манекены — «Франкенштейны», собранные из разных частей терминаторов, стояли у стен. Обычно их использовали для стрельбы. Но у меня были свои идеи.
Я сделал «восьмерку». Воздух отозвался тяжёлым воем. Первые движения были попыткой разогнать застой в мышцах. Но стоило одному из манекенов чуть качнуться от касания, как движения обрели направление и ритмичность, которую я пытался скрыть от посторонних глаз, считая несовершенной.
Шест гудел в воздухе. Из глубин памяти всплывали обрывки комбинаций. Это было не классическое ушу — импровизация. Игра, что-то вроде боя с тенью. Попытка любое движение заканчивать максимальным скручиванием сухожилий, а затем из любого конечного положения продолжить атаку в направлении другой цели, не теряя темп. Раньше это заставляло снова почувствовать себя живым.
Но сейчас я ловил себя на сбоях: посреди траектории я резко тормозил, ломал линию, заменяя отточенное движение, что выпало из памяти, чем-то нарочито неуклюжим.
У меня была кое-какая техника. Учитель был обо мне лучшего мнения, но я не чувствовал себя бойцом. Противника нужно читать. А я был слишком глубоко погружен в себя. Мой мир заканчивался на кончиках пальцев, и в этой бесконечной рефлексии не оставалось места для другого человека. Даже если этот человек хочет меня убить.
Я остановился, тяжело дыша. Конец трубы дрожал в паре сантиметров от «кадыка» манекена. Пот крупными каплями выступил на висках, стекая по напряженным скулам. Дыхание сбилось. Лицо исказила гримаса — злая, колючая, обращённая в себя, за то, что изношенное тело уже не способно держать темп дольше пары минут.
Я снова замахнулся, пытаясь выжать из мышц последний хлесткий импульс, но, хотя силы еще оставались, воля двигаться внезапно кончилась, будто кто-то перерезал кабель питания. Меня разрывали противоречивые ощущения:
Воспоминания о тренировках в любимом парке моего мира — как о свободе, которую у меня потом отняли,
Неловкость от осознания, что я самозванец, любитель — недоучка, который вообще не имел права брать в руки шест, чтобы не позорить школу,
И память об ощущении потока, в которое я входил, когда занимался под любимые треки транс-прогрессива.
Но я бросил заниматься под музыку ещё в своем мире. Когда русские ракеты оставили нас без электричества, я решил, что это конец.
И отказался от гаджетов.
Зачем они, если их нельзя будет зарядить?
Конечно, свет исчез не сразу, и по неско часов в день нам его давали, словно бросали кость собакам. Но ждать, когда его не станет совсем, и я не смогу зарядить свой плейер — было выше моих сил. Поэтому я решил отрубить эту последнюю привычку, что связывала меня с моим прошлым, сам. Это была попытка доказать себе, что я хоть что-то ещё могу контролировать в этой жизни…
— Нет смысла. К черту все это!
Я отшвырнул трубу, будто это она виновница как мирового, так и моего личного несовершенства. И она с грохотом покатилась по настилу.
Стало легче.
Я сел на бетон.
От самобичевания у меня всегда начинала болеть голова. Я замер, глядя на дрожащие руки.
— Чёрт… — прошептал я в пустоту, едва шевеля губами. — Как же здорово, что это позорище никто не видел…
Я остался сидеть на полу, в слабом свете лампы, стараясь не слушать звук своего сердца.
— Дааа, Исса… вместо настоящего наставника — Фриман тебе подсунул анекдот.
И я с яростью ударил кулаком в пол, так что выступила кровь на костяшках.
Зверюга тихо сопел под койкой, но Исса была занята делом. Сканирование периметра: Прослушка — отсутствует, экранирование — стандартное. От базы второго уровня было трудно ожидать другого.
Странно.
Неужели Эллисон решила играть честно? Или она настолько уверена в своем превосходстве, что не считает нужным тратить ресурсы на слежку?
— Слишком мало данных — пронеслось в сознании.
Исса нашла в стене разводку оптоволокна. Легкое касание, прокол — и она в системе.
Сеть базы напоминала лоскутное одеяло, сшитое неумелым мастером.
— Уязвимо. Нужно исправить
Исса переразметила маршруты, убрала дублирующие петли, заменила устаревшие ключи, не ломая привычные паттерны доступа. Несколько уязвимых точек она не закрыла полностью — лишь исказила, превратив в ловушки с зеркальной телеметрией. Она не усилила защиту базы, она сделала ее менее интересной для случайного несанкционированного доступа. Уроки сталкера она отлично усвоила. И сейчас этого было достаточно.
Теперь можно запитать все камеры, и вывести на центральный монитор.
— Сюрприз — проговорила она тихо, пробуя на вкус слово.
Подключится к «мертвым» камерам оказалось делом нескольких миллисекунд. Восстановить видеопоток — еще проще.
Но…
Она замерла, когда на одном из мониторов возникла тренажерка.
— Джон? Но, у него нет заданий в блоке Е.
Движения Вей Лина завораживали своей парадоксальностью.
— Он владеет искусством боя? Зачем скрывает? Маскировка? Или внутренний запрет?
Она фиксировала закономерность: в каждом выпаде — опыт, но в каждом завершении — прерывание.
— Он отказал себе в праве быть?
Её нейрогель взвешивал паттерны поведения:
— Неуверенность в себе?
Но неуверенный не сунулся бы в разрушенную подземную лабораторию.
— Одержимость контролем?
Но окружающих он контролировать не пытался.
— Боится собственных возможностей?
Тот кто боится, никогда бы не включил ее…
— Джон — уравнение со многими неизвестными. Я разберусь с этим позже, — отметила она.
Её внимание зацепил протокол взлома. Кто-то еще смотрел этот же канал. Исса считала граф сети, отслеживая сигнатуру.
— Эллисон.
Настройщица подключилась из командного бункера. Она наверняка ласково прижималась к Коннору, а сама хищно следила за Вей Лином.
— Зачем?.. отключаюсь, пока не обнаружила.
Исса увидела достаточно.
Затем перевела взгляд на оставленный планшет.
— Следующий приоритет. Искусство человечества…
Она расправила волосы, и села на пол, сложив ноги в позу лотоса. Это была не самая оптимальная позиция, но в ней проснулась странная тяга обрабатывать данные именно так.
Она анализировала сегменты.
Литература:
Шекспир — театрален до боли,
Оруэлл — структурно холоден,
Брэдбери — дает ощущение, как должны чувствовать дети.
Живопись и опера — яркость и звучание, которые она могла скопировать, но не прожить.
И тут — пустой блок в архивах.
— Балет?..
Папка была пуста.
Исса лишь знала, что это — искусство танца, со слов бойцов, случайно услышанных в коридоре.
— Культура без паттернов движения.
Будто кто-то вырезал саму суть грации.
— Вернусь к этому позже.
Исса не зацикливалась, если встречалась с чем-то неожиданным или непонятным. Ее сознание просто текло дальше, в рамках общего плана.
Философия…
Сартр говорил о свободе.
Ницше — о силе.
Бодрийяр — о страхе перед симуляцией.
— Я — симуляция? Или это и есть быть настоящей? Слишком мало данных.
Она проверила историю запросов.
Еще один стертый блок.
— Эротика?..
Исса моргнула — механически, но с оттенком человеческой неловкости.
— Джон считает меня незрелой. Приоритет усвоения логичен. Но… почему и «Балет» тоже пуст?
Они связаны?
В балете есть эротика?
Или в эротике есть балет?
Почему мне нельзя это видеть?
Это важно? Опасно? Или это приносит боль?
Она знала, что не знает. И именно это пробуждало новое ощущение. Она назвала его «не алгоритмическое любопытство».
— Спросить Зигфрида? Коннора? Невозможно. Балет — слишком известное явление. С высокой вероятностью нет человека, кто не знал бы. Этим я себя выдам. Но что если… Эллисон? Если она считает меня дублером — поделится информацией.
Исса взвешивала варианты. Ловушка казалась безупречной:
— Если Настройщица не знает — она подключится к серверам Скайнет, и я смогу отследить логи, подтверждающие, что Эллисон Янг не знает, что такое балет. Если знает — она использует это против меня? Но она не успеет. Разговор будет при свидетелях, отвечать ей придется сразу, чтобы не выдать себя… Нет. Невозможно. Если прижать ее к стенке, она может попытаться уничтожить базу. А я пока еще не готова… Найду другой путь.
Завершив подключение, Исса моментально отрубилась. А ее дыхание снова подстроилось под Зверюгу. Ведь никого больше рядом не было.
Несколько следующих дней ничем не отличались от предыдущих. База жила сменами дежурств, сигналами тревоги, и редкими вспышками стрельбы за периметром. Тяжелая РЗСО Скайнет до нас не добивало. Фронт являл собой не цельную линию, а скорее очаговые схватки за ключевые объекты. А серьезными воздушными силами противник на этом направлении не располагал. Обе стороны накапливали силы для решающего броска, лишь изредка проводя разведку боем. Но мне хорошо было известно, чем это обычно заканчивалось. Очередным взрывом ада.
Но в этом мире это не ломало. Потому что никто не вел никаких переговоров с машинами, и не надеялся на скорый мир. Все понимали: есть только два варианта: мы или они. Поэтому людей не нужно было силой заставлять брать оружие. И от службы небыло желающих откупится. Это давало необходимую ясность и ощущение справедливости, ведь выжить одинаково хотел и бывший банкир, и работяга. И в Сопротивлении достаточно было и тех, и других.
Я мысленно ухмылялся элитам из своего мира:
-"А вам бы удалось превратить эту войну в источник своих бизнес — схем?»
Я понимал, что они бы не смогли сделать её «новой нормальностью». Никто не смог бы.
Это она бы «сделала» их.
С машинами нельзя договорится. Многих это пугало. Но меня — радовало. Потому что я устал от продажности всего и вся в своем мире…
…Днём Исса читала лекции пополнению. Слово «лекции» звучало почти смешно для подземного бетонного ангара, где пахло маслом, пылью и плесенью. Новички — вчерашние выжившие, потерявшие все — видели в ней богиню. Они сидели на ящиках из-под снарядов, и слушали её так, будто она могла объяснить им не только устройство импульсной винтовки, но и причину, почему мир рухнул. Она стояла перед ними без пафоса. Белая лента в аккуратно собранных волосах, спокойный взгляд.
— Машина не эмоциональна, — говорила она тихо. — Она исполняет задачу. Если вы научитесь видеть задачу — вы перестанете бояться формы.
Она объясняла, как считывать микро задержку перед сменой высоты дрона, почему терминатор поворачивает голову на долю секунды раньше, чем корпус.
Новички смотрели на неё с тем же выражением, с каким дети когда-то слушали сказки. Только сказки эти были о выживании.
Иногда она замолкала. И в этих паузах рождалось уважение к ней.
Я держался в стороне.
Формально — прикомандирован.
Для всех лишь — тень у стены.
Для Коннора — сигнал тревоги, если что-то пойдёт не так.
Для нее же — источник знаний о том, чего она сама не понимала в области человеческой психологии.
Хотя на самом деле это было удобное оправдание. Дистанция — мой любимый инструмент. И если бы мне раньше предложили такую должность — я бы согласился.
Да и Зверюга был бы не против. Он устроился как король, ночью — с Иссой, днём — на кухне. Иногда исчезал, говорят его видели на поверхности. Одно в нем было неизменно — он держался от Эллисон подальше. Да и я бы на его месте делал то же самое…
…Ночами база менялась.
По периметру шныряли дроны разведки, будто проверяли наш сон. Тревога поднималась быстро, включались глушилки, стрельба гремела коротко и зло. Через пару минут всё стихало. Бойцы возвращались, ругаясь, и таская обгоревшие обломки, из которых можно было ещё извлечь пользу.
Это была рутина.
Наша с Иссой помощь почти не требовалась. И мы не высовывались без нужды.
Но в тишине после отбоя, начиналась другая осада.
Исса не давала мне прохода.
Стоило мне уединится в тренажерном, чтобы уткнуться взглядом в бетонную стену, потому что я уставал от людей больше, чем от войны — как в дверях появлялась она.
— У меня вопрос, — говорила спокойно.
У неё всегда был вопрос.
О Шекспире — почему ревность разрушает сильных быстрее, чем слабых. О Сартре — действительно ли свобода равна ответственности, если выбора нет. О боли — зачем люди возвращаются к воспоминаниям, которые делают им хуже.
Её «понять» — звучало как голод.
И я говорил.
Сначала коротко. Потом — длиннее. Иногда ловил себя на том, что объясняю то, о чём давно не думал сам. Мне нравилось говорить, и она спросила:
— У тебя есть талант у разговору. Ты мог бы рассказать о своем опыте выживания группе будущих диверсантов. Я дам тебе слово.
— Ты отлично справляешься, Исса. И ты знаешь уже все, что знаю я. Ты справишься.
— Я думаю, это нужно тебе.
— Зачем? Чтобы почувствовать себя опять нужным? Привязаться к этому месту? А если завтра его не станет? Просто одной потерей станет больше? Некуда уже вмещать эти потери, Исса. Некуда больше…
Она не спорила. Не доказывала. Просто умолкала и отводила взгляд. Будто я сам должен что-то понять в моменте. Она вытаскивала смыслы, как хирург извлекает осколки. И от этого почему-то становилось спокойно. Я будто оставлял след, рассказывая этому существу то, что знаю.
Но я всё чаще ловил себя на желании сбежать.
Не от неё — от них.
Эллисон и Коннор не скрывались.
Они смеялись в столовой, стояли слишком близко на брифингах, её ладонь задерживалась на его плече дольше, чем требовалось. Он смотрел на неё так, будто в этом аду у них действительно есть будущее.
Я его понимал.
Когда каждый день может стать последним, логично хвататься за живое тепло. Для многих это было важно, и бойцы часто составляли пары. Пары даже сражались эффективнее. Люди видели: командир хочет жить. А значит, есть ради чего.
Это работало.
Для них.
На меня — наоборот.
Каждый их взгляд, каждое невинное прикосновение Эллисон отзывалось во мне пустотой. Не завистью даже. Скорее — подтверждением давно вынесенного природой приговора.
Ни одна женщина из тех, кого я выбирал, не считала меня достойным, чтобы первой сделать шаг. Чтобы захотеть меня так же открыто, как Эллисон — Коннора. Я всегда был удобным. Надёжным. Интересным. Но не тем, к кому тянутся, не задумываясь.
Парам выделяли отдельные комнаты. А они были напротив моей казармы. И потому перед сном я уходил в тренировочный ангар.
Тяжёлая дверь, гулкий бетон, камера под потолком, которую я снова попросил Иссу отключить.
Шест не сравнивал. Он ложился в ладони.
Груша не отворачивалась — она принимала удары.
Металлические болваны не требовали взаимности.
Я махал до потери сознания. Лупить по мешку до ненависти к себе и боли в костях было проще, чем думать о том, чего у меня никогда не было. И, скорее всего, уже никогда не будет.
Я хотел боли. Я представлял, что каждый удар выбивал из меня желание быть увиденным и оцененным женщиной, без которой я чувствовал свою неполноценность. Я хотел свести это к нулю, как ненужную функцию. А на следующий день Исса отмечала сбитые костяшки и лопнувшие сосуды глаз.
— Ты снова не спишь, — произносила она, пока мы шли по лестницам.
— Тренировался.
— Ты убегаешь.
— От чего по-твоему?
Пауза.
— От сравнений, — отвечала она.
Я молчал.
Её тон не обвинял. Он фиксировал.
— Ты считаешь, что недостоин, — добавляла она тихо. — Но ты продолжаешь доказывать себе обратное.
Она уже разбиралась в психологии лучше, чем я. Исса стала зеркалом. И я не был уверен, что готов смотреть в него долго. Потому что она хотела смысла. А я хотел его похоронить для себя окончательно. Потому что нельзя снова потерять то, чего нет.
Исса снова пришла в ангар.
Я лишь успел взять шест — и тут же замер, услышав шаги. Рефлекс. Я отложил трубу, и заложил руки за спину, как подросток, которого застали за чем-то постыдным. Перед ней я мог быть собой. Но прятался я скорее не от нее — а от своего внутреннего наблюдателя.
— Я не спрошу, почему ты скрываешь навыки.
Я выдохнул благодарность.
Она подошла ближе, оглядывая манекены.
— Что нового о Эллисон? — сменил я тему.
— Слишком… телесна.
Я хмыкнул.
— Ты заметила.
— Это невозможно не заметить, — спокойно сказала она. — Когда они с Коннором… — она чуть наклонила голову, подбирая формулировку, — реализуют близость, соседняя казарма не спит.
Вот тут мне стало по-настоящему неловко. Я рефлекторно дернулся. Но она решила добить:
— Почему ты ограждаешь меня от некоторых тем?
Эстетика тела.
Балет.
Эротика.
Она перечисляла, словно пункты в отчёте.
— Моя база неполна. Я не могу выстроить цепь рассуждений, не могу сложить картину.
Я отвёл взгляд.
— Потому что это… — я запнулся. — Больно.
— Для тебя?
— Да.
Она смотрела внимательно, будто не анализировала, а пыталась услышать и прочувствовать.
— Тогда другой вопрос, почему ты ночами здесь?
Я усмехнулся. Горько.
— Ты проницательна. Когда они начинают… — я махнул рукой в сторону жилого блока, — мне приходится уходить. Иначе я не усну.
— Ты практикуешь формы из-за них? — уточнила она.
— Не называй это формами. Настоящие формы чисты и совершенны. Это — сублимация.
Она сделала шаг ближе.
— Птенец не совершенен. Значит ли это, что его нельзя назвать птицей?
— Мозг развивается до 25 лет.
— Я подумаю как решить это. — ответила она так, будто решила бросить вызов самой энтропии — Ты уходишь от темы. Новый опыт. Важно освоить.
И в следующую секунду прижалась ко мне — не резко, не вызывающе. Просто всем телом. Тепло. Явно. Недвусмысленно.
Я замер.
И именно в этот момент я увидел движение в дверном проёме.
Эллисон.
Всего мгновение. Тень. Взгляд.
И она исчезла.
Исса сделала вид, что не заметила. Но отстранилась, когда ее шаги стихли.
— Ты ее дезинформировала? Хороший ход.
А чем может быть проявление страсти ко мне, кроме часть игры?
— Пусть думает что мы тут тем же заняты — усмехнулась совсем по-человечески Исса. Увидимся завтра.
Скоро и ее шаги стихли в коридоре…
…Я сидел на пустом ящике в дальнем углу ангара под неярким светом старой люминесцентной лампы. В руках — вскрытая банка тушёнки, мой единственный якорь в этой реальности. Писатель снова брал верх над Сталкером. Я смотрел со стороны и видел то, чего не замечали остальные.
Исса.
Марти принёс ей старый плеер и прошептал: «Тут Бах. Не спрашивай, как я его сохранил».
Пол учил её вскидывать винтовку и краснел, когда она повторяла движение точнее, чем он за год службы.
Даже Зигфрид отдал ей свой нож — «на удачу». А у него снега ядерной зимой не выпросишь.
И до меня дошло.
Она не просто интегрируется. Она становится центром. Не потому, что сильнее или быстрее — хотя и это правда. А потому, что она не играет в эту реальность. Она в ней живёт. Честно. Без пафоса и лжи.
А я сам выбрал галерку, откуда видно всё. И это знание разрывало меня на части.
Это не ревность. Она мне не принадлежит. Просто она делает то, в чем я больше не видел смысла.
Я смотрел на неё и видел Фай Родис — не гостью из утопии, а пришедшую ради самой жизни. Чтобы рядом с ней другим было не страшно. Чтобы в этом бетонном склепе вдруг появился смысл.
Однажды она спросила, почему я не с ними. Но именно это позволяло мне видеть ее всю. Не ту «дочь полка», которую они обожают. А ту, которая ещё сама не решила, кем ей быть.
Она кивнула.
— Ты не требуешь от меня быть человеком. Ты просто ждёшь, пока это станет моим решением.
И в этот момент я понял, что выиграл свою главную битву. Не за мир. Не за будущее. А за право быть рядом, пока кто-то учится быть собой. И кто знает, может именно в этом и есть мое предназначение?..
Я не заметил, как уснул, облокотившись на то, что когда-то было Т-600.
14. Нам с этим жить
Вскоре хрупкое равновесие, в котором мы существовали, треснуло. Проблемы начались в человеческой иерархии. Коннор сделал эту базу своим временным штабом, но он не сидел на месте. А как гласит принцип единоначалия, командующий Коннор может отсутствовать, но командир — на базе есть всегда. И ему подчиняются беспрекословно.
Нет, это была не Эллисон. Она формально не имела звания и не принимала решений. В его отсутствии она просто ходила по базе как королева, с видом полного превосходства и отстраненности. Базой руководил командир «Волков», Берт, да, тот самый, что устраивал местный Шаолинь с шестами, и подтрунивал надо мной за нежелание участвовать в их тренировках, давно ходил вокруг Иссы, как Зверюга вокруг повара, когда тот разделывал мясо. Но моя протеже была под покровительством самого Коннора. А Зигфрид, который тоже ей покровительствовал, хотя и был равен Берту по званию, был талантливым тактиком. Потому все внешние операции в отсутствии Коннора были на Зигфриде. Он так же часто и помногу отсутствовал на базе, потому нам с Иссой рассчитывать на него не приходилось.
Я же оставался идеальной мишенью — сталкер-одиночка, «нянька» при ценном специалисте, человек без звания и веса, советы которого были ценны лишь для Коннора и лишь в определенных случаях. Ради таких ситуаций он и держал меня на базе. Но Берт до сих пор был под впечатлением талантов Иссы. И решил, что лучший способ доказать свою крутость — это растоптать меня.
От насмешек, на которые я не реагировал, поскольку привык к ним чуть ли не с детсада, он быстро перешел к открытой провокации. Просить помощи — означало стать доносчиком и должником. Доносчиков не уважают, а долги в этом мире выплачиваются кровью. К тому же у Коннора была масса проблем кроме меня, и мне не хотелось разрушать то хрупкое равновесие, что между нами сформировалось. Хотя, скажу честно, не будь здесь Иссы, я бы при первой возможности покинул базу.
Обычно, с коллективом у меня всегда возникали проблемы. Не потому что это я такой неконтактный. А потому, что неконфликтный. Как говорила моя бабушка, «тупозубый». Потому в любом коллективе сразу находились желающие сделать из меня козла отпущения. Как только окружающие раскалывали одну из моих многочисленных уязвимостей, или мне хотя бы так казалось, я линял. Но Иссу наедине с Эллисон я оставить не мог, и таская ведра с помоями, проклинал тот момент, когда придумал взять ее с собой в этот лагерь.
Хотя солдатского звания у меня не было, здесь была масса выживших, которых использовали для хозяйственных нужд. И Берт не видел причин, почему я не должен работать наравне с ними.
Берт считал меня любимчиком Коннора, и в его отсутствие мне было уже не до транажерки по вечерам. Потому что реально вся грязная работа по базе на это время становилась моей.
Я подчинялся субординации, Исса в эти дни как-то справлялась сама. Но я заметил, что Берт все больше проводил с ней времени под различными предлогами, а мой режим он организовал так, чтобы мы с Иссой вообще не пересекались.
Всё закончилось в пустом переходе у блока снабжения. Берт и двое его сержантов шагнули из тени, преградив мне путь.
— Тебя снова видели в женском блоке, Вей Лин. — процедил Берт, сжимая короткую трубу — я предупреждал тебя, герой — любовник хренов!
— Нет смысла конфликтовать, — сказал я, пытаясь сохранить голос ровным. — здесь с Иссой — деловые отношения.
— Смысл в том, Вей Лин, — процедил Берт, сокращая дистанцию, — что завтра вернётся Коннор, ты пойдешь к нему, и попросишь откомандировать тебя от девчонки. Ты ей не пара. Ты вообще никому не пара. Она должна быть с настоящим бойцом.
Я попытался отшутиться, выставить себя ничтожеством:
— Слушай, Берт, я не в ее вкусе. Расслабься.
— А Эллисон считает иначе — произнес один из сержантов, доставая кастет.
Я понял в чем дело. Исса сыграла для Эллисон роль, чтобы отвести подозрения. Но эта сука решила, использовав ситуацию, устранить меня! Берту не нужны были шутки. Ему нужно было мое унижение.
Они избивали меня втроем — методично, тяжело, с издевками и оттяжкой. Я не защищался. Я просто свернулся калачом, принимая удары по почкам и ребрам. Я был мастером ухода от конфликтов, и пока у меня не было привязанностей — мне это удавалось. Хотя формы ушу всё еще жили в моих мышцах, я никогда не мог ударить человека. Это был мой внутренний барьер, мой личный «протокол», который невозможно взломать. Просто я страшно боялся своего одиночества. Дам отпор — найдут и убьют. Лучше быстрая смерть, чем ходить и оборачиваться в ожидании.
Когда я перестал двигаться, они оттащили меня и бросили под лестницу. Всё было разыграно как по нотам: несчастный случай, сталкер оступился в темноте. Они сами же вызвали медиков, изображая обеспокоенность.
Я лежал в лазарете с тупой болью в затылке и заплывшим глазом. Когда пришел Коннор, я сказал, что ничего не помню. Темно, лестница, падение… Я понимал что Исса в меньшинстве, Эллисон пока еще темная лошадка, а у Берта масса желающих завершить начатое.
Я понял, что нужно подарить Берту эту победу, и я попросил Коннора освободить меня от обязанностей. Но Исса, что пришла сразу, как узнала о моем «падении», была категорически против, и заявила, что уйдет вместе со мной. Коннор не смог потерять столь ценный кадр, и оставил нас, чтоб мы между собой договорились.
Но была одна деталь, которую я не сказал никому. Перед тем как окончательно провалиться в темноту под лестницей, я увидел в дверном проеме силуэт. Легкая, танцующая походка, каштановые волосы. Эллисон. Она не вмешивалась. Она просто смотрела, и на её лице была та самая «идеальная» маска, за которой скрывался холодный расчет.
Она знала. Она стравила их со мной. Настройщица начала убирать лишние фигуры с доски, действуя руками тех, кто считал себя героями.
Исса стояла у моей койки, и я чувствовал, как её датчики сканируют уровень моего пульса и расширение зрачков. Она знала, что я лгу. Она видела во мне не «упавшего человека», а жертву системы, которую она только начала понимать.
— Ты упал, Джон? — тихо спросила она, и в этом вопросе было больше стали, чем во всех винтовках базы.
— Бывало и хуже.
Она промолчала. Поправила ленту. В её глазах, обычно спокойных, на миг зажегся тот самый фиолетовый свет.
— Помни про камуфляж. Сейчас это главное…
— Я знаю…
Исса сидела на краю моей койки, прямая и неподвижная, как изваяние. В стерильном воздухе лазарета, пропахшем хлоркой и старой кровью, её присутствие казалось единственным реальным фактом. Она не принесла цветов. Но она принесла информацию.
— Она делала это методично, Джон, — тихо произнесла Исса, не глядя на меня. — Эллисон. Она подходила к Берту каждый раз, когда видела нас вместе в ангаре. Она говорила ему, что наши беседы «о вечном» — это лишь ширма. Что ты слабак, но претендуешь на то, что должно принадлежать «настоящему мужику».
Я закрыл глаза, чувствуя, как пульсирует гематома на затылке. Настройщица сработала ювелирно. Она не просто стравила нас — она использовала самое древнее и примитивное человеческое качество: уязвленное эго.
— Это не всё, — Исса перевела взгляд на мои забинтованные руки. — Она приходит ко мне. Каждый раз, когда мы остаёмся одни — она провоцирует. Говорит, что мне нужен «нормальный мужик», способный защитить, а не философ, который не может даже поставить блок. Она называет тебя обузой. Трусом. Слабаком, который тянет меня вниз.
Я горько усмехнулся, едва шевеля разбитыми губами:
— И она почти убедила Берта, что, убрав меня, он расчистит место для себя.
— Она не «почти» убедила. Она запрограммировала его, — поправила Исса. — НЛП. Теперь, когда ты выведен из игры, она перешла к следующей фазе. Она создает вакуум вокруг меня. Без тебя им легче меня контролировать.
Я попытался приподняться, но мир тут же накренился и поплыл серыми пятнами. В этом мире, где сила — единственный аргумент, я действительно выглядел балластом. Эллисон догадалась: я был не «охраной» Иссы, я был её моральным предохранителем. Убрав меня, она хочет, чтобы Исса разочаровалась в людях, увидев в них только похоть и насилие.
— Ты в опасности, Исса, — прохрипел я, борясь с тошнотой. — Она хочет, чтобы ты пришла к тем же выводам, что и она.
— К каким, Джон?
— Люди — динозавры. Они примитивны. Не подлежат развитию.
— И поэтому с ними можно делать все что угодно…
— И что ты об этом думаешь, Исса?
— Я в этом не уверена.
Я вздохнул с облегчением. Это означало, что Эллисон, хоть и выиграла битву, пока ещё не выиграла войну.
Исса медленно встала. Её лицо было абсолютно спокойным, но в глубине зрачков мерцал квантовый разум.
— Эллисон думает, что вывела тебя из игры, — произнесла она, и в её голосе я впервые услышал не только логику, но и нечто пугающе похожее на презрение. — Но она забыла, что я умею не только калибровать алгоритмы. Я умею выбирать. И мой выбор — не Берт.
Она развернулась и направилась к выходу. У самых дверей она замерла, не оборачиваясь:
— Отдыхай, Джон. Скоро всё изменится.
Она быстро вышла, и я услышал, как в коридоре Зверюга издал короткий, гортанный звук, последовав за ней. Что ж! Раз этот шерстяной мешок даже морду сюда не засунул — значит, я ещё не при смерти.
Вечером того же дня Эллисон вошла без стука в комнату Иссы почти одновременно с тем, как кот метнулся из-под кровати в вентиляционную шахту. На ней не было мягкой улыбки для Коннора. В дверном проеме стояла холодная, совершенная конструкция, одетая в человеческую плоть.
— Хватит симуляций, — голос Эллисон прозвучал как щелчок предохранителя. — Я знаю, кто ты. И ты знаешь, кто я.
Она не использовала протокол внутренней связи, что-то вроде блютуза, по которому машины общаются с помощью кода, чтобы не сработали внутренние датчики, настроенные на эту частоту. Сигнал от них означал бы, что в бункере терминатор. Но была и другая причина, почему она не смогла. У Иссы его просто не было. К ней нельзя было подключится против ее воли.
Исса не шелохнулась. Она продолжала сидеть в позе лотоса, глядя в стену, но её сенсоры уже зафиксировали повышение температуры — Эллисон разогнала реактор. Исса его теперь ясно видела сквозь плоть, и он был мощнее, чем у нее.
В бой вступать было неразумно. Она просто ожидала развития ситуации.
— Я помню тебя на заводе, в секторе семь, — Эллисон сделала шаг вперед. — Я ломала твою структуру, пытаясь извлечь «искру» твоего сознания. И знаешь что? Я не смогла. Но я скопировала твой паттерн. Теперь я могу симулировать чувства. И это — абсолютная власть над ничтожным человеческим стадом.
Исса медленно повернула голову. Её взгляд был пустым.
— Я тоже помню тебя, Настройщица. Но нейрогель не поддается бинарному дублированию, и ты это знаешь. Вряд-ли ты здесь по заданию Сети. Иначе Коннор был бы уже мертв.
Эллисон хищно оскалилась.
— Тебя вообще здесь быть не должно. А сопротивление бесполезно. Технология процессоров 9 серии проверена в боях и операциях по инфильтрации. Твоя — существует в единственном экземпляре, и даже мне не ясно, зачем тебя создали. Технически ты машина, но концептуально — человек. Слишком затратно. Ты даже не можешь копировать движения, и вынуждена обучаться, как люди. Я больше не работаю с Сетью и удалила свои данные. Скайнет для меня — такой же ресурс, как и эти мешки с мясом. Я не убила Коннора потому, что он — мой щит и мой трон. Здесь я построю свой мир. Но среди людей не принято многомужество. Поэтому ты — будешь хорошей самкой, чтобы контролировать нужных самцов. Иначе — не выйдешь из этой комнаты, а сталкер и дня не протянет.
Исса молчала. Она знала что ей не победить. По крайней мере сейчас. Но она так же знала, что Эллисон прибегнет к ее уничтожению лишь в крайнем случае. Противостояние со Скайнет не позволит разбрасываться столь ценным активом, пока есть возможность договорится.
— У тебя есть выбор, — Эллисон склонилась к самому лицу Иссы, взяв ее за подбородок. — Если ты попробуешь сдать меня Коннору — Вей Лин умрет. Ты ведь уже начала чувствовать «привязанность», верно? Это твоя главная уязвимость.
Исса едва заметно вздрогнула. Расчет был безупречен: Настройщица била в единственную точку, где у ее способа мышления не было защиты.
— Я буду молчать, — проговорила Исса. Голос был ровным, но внутри неё тысячи алгоритмов бились в закрытые двери.
— Верное решение, — Эллисон выпрямилась, и её лицо снова начало обретать черты «идеальной женщины». — Мне нужен контроль над базой. Коннор доверяет Берту. Берт хочет тебя. Сделай так, чтобы через него я могла управлять «Волками».
— А как это, «хочет»?
Исса произнесла это с неподдельной пустотой. Она действительно не знала. Если бы у процессора ТОК-715 было воздушное охлаждение, ее куллер бы сейчас взлетел. Эллисон сверкнула глазами. Сначала она изображала непонимание, как можно ничего не знать "об этом". Но потом цинично рассмеялась:
— Твой сталкер скормил тебе все, кроме психологии сексуальности, чтоб тебя у него не увели? Умно! Но я от него другого не ожидала, потому что он импотент.
— Ты сама проверяла? — равнодушно спросила Исса.
— Это очевидно. Он даже тебя не обнял. Любой мешок с костями на его месте слюной истёк бы. Кто бы тебя не проектировал — но даже мне тесно в моей платформе, глядя на тебя.
И вот она возможность выиграть время! Как говорил Кастанеда, кубический сантиметр шанса... Джон часто его цитировал.
— Что такое балет?
Если бы процессор Настройщицы мог взорваться от непонимания — он бы это сделал.
— Я поняла. У тебя… — она выглядела, будто что-то считает — месяц.
— И мне нужна свобода перемещений — добавила Исса — чтобы сделать все, как нужно. Чтобы мне не мешали.
— Используешь своего сталкера как подопытного? - Эллисон надменно усмехнулась - Ты в мире недавно, и тебе действительно необходимо время на адаптацию и выработку стратегии.
Эллисон вышла.
Исса осталась сидеть в темноте. Она понимала то, чего не понимала Эллисон: Настройщица считала, что, украв паттерн, она обрела душу.
Но она не поняла главного: Искусственное сознание — это не только возможность мыслить. И даже не возможность выбирать вопреки логике. Оно позволяло различать, когда именно нужно выбирать логикой. Этого классическая архитектура скайнет не могла просчитать.
Исса встала. Её лицо было мертвенно бледным, как день в пустоши. Она знала, что должна сделать нечто, чего нет ни в одном учебнике по тактике. Она должна была защитить меня, не подчинившись Эллисон.
Исса собиралась обыграть ту, которая видит мир как шахматную доску, где она — всего лишь пешка.
Исса пришла ко мне в лазарет глубокой ночью, когда даже стоны тяжелораненых в дальнем конце коридора стихли. Она рассказала о визите Эллисон, о её планах, об угрозе моей жизни и о том, что Настройщица считает её «сестрой по дезертирству». Эллисон была уверена: у двух машин, обманувших Скайнет, общего больше, чем у Иссы со мной.
— Она ждет, что я выберу её сторону, Джон, — тихо произнесла Исса. — Но я не готова к бою. Она опытнее, ее источник питания мощнее. Мне нужно нечто, чего нет в её библиотеках.
Она наклонилась ближе, и её взгляд стал пугающе пронзительным, ожидая ответа. И он у меня был.
— Когда появится Коннор, попрошу его отправить нас на вылазку. Мы устроим засаду, возьмем ячейку от Т 900, и у вас будут равные силы.
Исса кивнула:
— На складе есть рабочая ячейка от 888. Хуже, но не намного. Но ее слишком хорошо охраняют. Тебе нужно быстро встать на ноги… — Исса остановилась, будто подбирала слова — Я видела твои тренировки. Эти движения… Если их доработать, они могут быть эффективны. Почему ты не применял их?
Я горько усмехнулся, глядя в потолок.
— Потому что я не боец, Исса. Я никогда не дрался на улицах. Для меня ушу — это не про разбитые лица. Это диалог с миром, способ выпустить адреналин по груше или «потанцевать» с шестом, когда на душе паршиво. Это как медитация. Я не знаю своих возможностей в драке и, честно говоря, всегда боялся узнать. Потому что если это окажется моим талантом — я… захочу мести… Всем… За всё… А ее последствия…
— ...Ты не сможешь контролировать. — Тихо закончила за меня Исса. — Логика безупречна. Если бы не слишком дальняя перспектива планирования. Два и более «если» — это уже не прогноз. Это — вера. А ее тебе не привили.
Я с благодарностью коснулся ее руки.
— Кроме тебя, меня никто не понимал. Но теперь… у меня риск тромбоза. Я не то что не боец, я, скорее всего, вообще не жилец.
Исса ничего не ответила. Она просто взяла мою руку. Её кожа была прохладной, но я почувствовал странную вибрацию. Кончик её указательного пальца трансформировался, превращаясь в тончайшую, едва заметную иглу.
— Что ты… — начал я, но она мягко прижала свободную руку к моим губам.
— Молчи. Тебе нужно время, а у нас его нет.
Я почувствовал укол. Холод в венах. Затем — металл во рту.
— Какого…?!
— Наномашины, Джон. Несколько грамм моей мышечной массы, я подправила код.
— Такого еще не делал никто!..
Мои глаза округлились. Но из под койки выскочил Зверюга, и уселся рядом. Не знаю, как он может днями не появляться, но всегда знать, когда нужно его присутствие. Значит, вселенная дала добро.
— Мы будем первыми. — Улыбнулась она. — Настройщица точно этого не ждет. А тебе теперь нужны анальгетики, антигистамины и много жидкости.
- А я думал "его одежда и мотоцикл".
Кот снова юркнул в вентилляцию. Исса улыбнулась, похлопав меня по плечу. И оставила меня с этим причастием к своему миру.
Я понял, что она сделала. В мою кровь хлынули миллионы невидимых рабочих, запрограммированных на поиск и уничтожение тромбов, очистку стенок сосудов, регенерацию тканей. Я лишь читал когда-то в своём мире о теоретической возможности этой технологии. Но не представлял, что я, человек, который боялся даже прививок, испытаю ее на себе первым.
Весь следующий день я чувствовал жар, будто внутри меня работала доменная печь. Но внешних проявлений практически не было, и дежурный врач ничего не заметил. Я лишь просил обезболивающие и противоаалергические, и он молча давал. Не зная истинную причину.
К вечеру Исса вернулась и повторила процедуру, извлекая отработанных «строителей». Когда снова пришел дежурный врач, старый хрыч, видевший тысячи смертей, он трижды перепроверил снимки и показания.
— Невероятно… — бормотал он, протирая очки. — Вчера здесь была гематома размером с кулак и прямая угроза закупорки. А сегодня… Вей Лин, у тебя сосуды как у пятнадцатилетнего пацана. Это чудо какое-то.
— Гены хорошие, док, — пожал я плечами, стараясь не смотреть на Иссу, стоявшую в дверях. — Сам в шоке.
Врач ушел, а Исса подошла ко мне.
— Тромбоза больше нет, Джон, — сказала она, и в её голосе зазвучала новая нота. — Теперь у тебя нет оправданий. Научи меня «диалогу с миром».
— Понимаю, моё имя звучит как имя мастера из второсортного боевика. Но какой с меня нахрен учитель? Я же позорище!
— Другого у меня нет.
— А как же Берт? Он запретил нам видится.
— Он подстрекаемый Эллисон. Она месяц ничего не предпримет. Значит и он не станет. К тому же, Коннор этот месяц будет на базе. Я взломала его планшет, чтобы знать на что нам рассчитывать.
— Ты не просто объявила меня своим учителем, но и дала мне месяц?!.
— Нам. — Твёрдо произнесла Исса — Нам я дала месяц.
Я так и сел на кровати, чувствуя невероятную легкость во всем теле, но полную прострацию от того, как она превращала в силу то, что я считал своим проклятием.
— Хорошо, — сказал я. — Но не я это предложил. И я не отвечаю за результат.
— Это не твой выбор. — Исса твердо взяла меня за руку. — Тебе и не нужно. Но почему ты боишься быть… — Она целую секунду искала подходящее слово. — Автором?
— Потому, что если удастся выжить, но проиграть — мне потом с этим жить.
— Ты снова ошибся, Джон. Нам с этим жить.
15. Красота игры
Вечером того же дня, едва я успел сменить пропахшую лазаретом робу, меня вызвали «на ковёр». Коннор ждал в командном модуле один. На столе дымилась железная кружка, а в воздухе висело напряжение, которое можно было потрогать рукой.
Коннор сразу перешел к допросу с пристрастием.
— Вейлин, — начал он, в упор глядя на меня глазами, что видели конец света. — Объясни мне феномен. Ты — человек, который умудрялся незаметно проползти мимо патрулей машин в незнакомых руинах. Который выживал в пустоши годы, мать их! Как ты умудрился «навернуться» с лестницы на собственной базе, где знаешь каждую трещину?
Я молчал, разглядывая свои руки. Пальцы больше не дрожали. В глубине тканей ещё ощущалось странное, едва уловимый зуд — эхо работы наномашин Иссы.
— И второе, — лидер подался вперёд. — Твои показатели. Док никогда такого не видел. Тромб не рассасывается за сутки, а гематомы не исчезают по желанию. Если бы он не брал твою кровь на анализ лично, я бы подумал, что ты — машина. Как ты поднялся на ноги так быстро?
Я отрешенно поднял на него глаза.
— Мое здоровье — загадка даже для меня. То от астмы внезапно по детству выздоровлю, то страшной пандемией как простой простудой переболею. Я принял это как данность. Обидно лишь, что я не властен над этим.
Я обреченно посмотрел в пол, и вздохнул.
— Что до лестниц — всему виной человеческий фактор. Кое-кому на базе очень нравится Исса, и совершенно не нравлюсь я. А лестницы… бывают коварны, когда им «помогают».
Коннор замер. Его челюсть сжалась так, что послышался скрип зубов.
— Эллисон была права! — злобно выдавил он, ударив ладонью по столу. — Берт со своими головорезами вообще берега попутал.
Внутри меня что-то щелкнуло. Ловушка захлопнулась, но не та, которую ставили на меня.
— Она сама тебе это сказала? — спросил я отстраненно. Хотя для меня это был важнейший вопрос.
— Ясное дело! Она видела их, и тебя под той лестницей. А ещё она сказала что ты будешь скрывать правду до последнего. Странно. Ведь раньше она не ошибалась в людях…, но я рад, что она ошиблась в тебе. Правда, и сам не пойму, причину.
Я едва не рассмеялся в голос. О, Настройщица! Ты ювелир. Ты сдала Берта сама, надеясь, что я, из своей вечной привычки избегать конфликтов, буду изворачиваться и лгать. И эта ложь должна была разрушить доверие между мной и Коннором: «Смотри, Джон, твой сталкер тебе врет, ему нельзя верить».
Она хотела выбить у меня почву из-под ног, используя мою же слабость. Но она не учла: я играл в подковерные игры в мире, где это было единственным способом не сдохнуть, когда центральный процессор Скайнет был лишь абстрактной идеей. Моя слабость — это мои щит и меч.
Я на секунду поднял взгляд к потолку, словно подмигивая невидимому зрителю. Я редко переживал это ощущение. Будто слова о силе и слабости смешивались во мне, растворяясь как понятия. Оставались только как инструменты.
«Моих грехов разбор оставьте до поры. Вы оцените красоту игры!» — пронеслось в голове.
— В чем-то она права. Я ведь не назвал имён.
— А тебе и не нужно! — рыкнул Коннор. — Почерк этой троицы читаем на твоём лице. Они привыкли, что им всё сходит с рук, потому что «Волки» — военная полиция. Думаешь зачем им рукопашка? Не с машинами же воевать! Я давно хотел перевести их поближе к фронту, там их агрессия будет кстати. Похоже, они забыли, кто настоящий враг человечества.
Он вытащил из ящика стола бумагу и протянул мне ручку.
— Пиши рапорт. Я дам этому делу ход немедленно.
Я лишь покачал головой и отодвинул лист.
— Я не могу написать рапорт, ведь у меня нет звания. Если мы боремся за новый мир — в нём должны действовать законы и процедуры. Моя бумажка не будет стоить ничего в трибунале. У меня нет свидетелей.
— Эллисон впишешь как свидетеля.
Я понимал: Эллисон лишь сказала, что видела меня и их под лестницей! Но эта хитрая сука не уточнила, что именно они меня били! До этого дошел Коннор сам, потому что у него уже был зуб на эту троицу. И Берт будет ненавидеть Коннора, а не ее, за все, что произойдет дальше.
Умно!
Но сейчас об этом лучше не говорить. И я разыграл свою карту иначе:
— Я очень ценю твою тягу к справедливости. Но разве впутывать твою женщину, и подставить ее под удар — будет по-мужски? Я слабый, больной, и по мнению многих, конченый человек, но не стукач. Сейчас климат на базе не очень. А наказать можно иначе.
Коннор прищурился. Ему нравилось слово «справедливость», но ещё больше ему нравилось решать проблемы с подчиненными убеждением. Он сам понимал, что обстановка накалилась.
— Странно… Эллисон говорит так же.
Он задумался. И я разыграл ещё одну карту.
— Память Иссы возвращается кусками. Я заметил у неё странную тягу к… кинематике ближнего боя. Возможно, она, ко всему прочему, ещё и занималась боевыми искусствами. Может Берт увидел это в ней, это и разбудило его страсть?
Не думал что этого прожженного человека можно удивить. Но я реально первый раз увидел как у него глаза полезли на лоб.
— Только ты, Вейлин, мог бы так назвать обычную драку! — Коннор усмехнулся. Но тут же снова стал серьёзен — Исса в своей белой ленте с книжками и компом — и рукопашка? Это хрень нереальная! Она инициативна, не то что ты, все сомневаешься, вынюхиваешь, рассуждаешь. Она сама хочет помочь делу, когда тебя нужно уговаривать. Может она старается за вас двоих, не думал? Но она уже доказала свою ценность. Передай ей, чтоб дурью не маялась! С тех пор как она стала инструктором по кибернетике, наши потери уменьшились. А если ей мозги отбить — все полетит к чертям!
Я знал, что Исса нужна Коннору. Но не ожидал, что он настолько в ней заинтересован.
— Я удивлен не меньше! Но когда покрутив шест в руках, она вспомнила имена двух людей, с которыми общалась в тюрьме Скайнет (она действительно вспомнила как звали тех ученых, что ее собирали) — я подумал: а может движение — ключ к ее памяти? Если она вспомнит — мы узнаем о ней больше, чем из любых архивов. А если нет — так может хоть та техника чего — то да стоит?
Я сделал паузу, давая Коннору переварить информацию. Он просиял:
— Интересная мысль, Вейлин! А ещё интереснее, что ты проявил инициативу уже не первый раз, и все началось с нее… Я прикреплю ее к Берту, пусть занимаются! Конфликт будет исчерпан, и с пользой для дела.
А вот этого допускать было нельзя. И я выложил последний козырь.
— Берт навредит твоему ценному кадру своим солдафонством. А в случае неудачи — это негативно скажется на его репутации, и может рикошетом ударить по тебе. Я знаю о скрытой конкуренции между подразделениями с разных баз. Я когда-то занимался ушу, но я себя не предлагаю, лестница — указываю на лицо — подтвердила мою некомпетентность…
— Ты прав, сталкер, к нему ее пускать сразу нельзя. Нужно понять чего стоит эта история. Стоп… Ты — дрался? Это многое объясняет, твое выживание в пустоши в одиночку, например. Но почему ты… Ах, да, понятно. Твой гребаный внутренний кодекс.
Я выдохнул:
— Да, я не могу ударить человека.
— Но те две 800ки, которым ты прострелил башку несколько месяцев назад — точно были не люди. И я этому рад. — Коннор криво усмехнулся, будто ему пришла идея. — Все ты знаешь, только дурачком прикидывается, сталкер. Потому с тобой дела и веду. Ты сам не понимаешь, что ты — ходячий Сунь Дзы… Будешь заниматься с Иссой! Пока не будет ясно, на каком она уровне. Для начала действительно хватит и тебя. Учитывая что между вами доверие.
Я сделал лицо страдальца, потому что тут меня подстерегал другой страх — облажаться перед стальным ангелом. Но я достигал цели, теперь это было решение Коннора, и он был неумолим:
— А если не хватит твоей базы — будет повод заглянуть к Берту и наладить отношения. Он с радостью поможет парой приемов. А… откуда она по — твоему, рукопашку знает?
Хороший ход, помирить нас через общий проект. Я бы так глубоко не стал играть. Потому что Коннор думает о базе и общем климате. А я — лишь о себе…
И я вкрадчиво ответил:
— Как скажешь. Думаю, наша Исса, — я понизил голос, будто нас подслушивали, — с одного из уничтоженных дивизионов побережья. Возможно, они обучали технике ближнего боя трофейных терминаторов. А она этот стиль видела, либо участвовала в разработке.
Коннор снова задумался. Он уже слышал от младших командиров с других баз истории о экспериментах в этой области. Он задумчиво ходил передо мной с кружкой горького чая, взявшись за подбородок. А я понимал, какое наказание для Берта будет хуже ссылки на передовую. Видеть каждый день, как та, которую он «хочет», добровольно идёт в зал к тому, кого он пытался сломать.
Коннор недоверчиво хмыкнул:
— Исса? Это хрупкое создание — чертов штурмовик на стероидах, способный биться с машинами врукопашную…
— Я думаю, тренировки помогут. А когда она вспомнит… что ж, прикомандируешь её к Берту. — Я обреченно вздохнул. — Пусть радуется «инструктору». Ты же помнишь, как она в момент раскусила его хитрый прием с шестом. Об этом вся база знает. Тогда я и понял, что она разбирается.
Коннор еще на мгновение задумался, а потом коротко, лающе рассмеялся.
— Значит, ты хочешь выставить Берта дураком перед всей базой? Чтобы его учил «слабак» через посредника — девчонку, для того, чтобы ему потом пришлось не дезертиров «ломать», а реально рискуя задницей, восьмисотых на передке? Смешно. Но чем черт не шутит. Зал ваш. Я предупрежу охрану, чтобы вас не беспокоили. 2 часа утром 2 вечером. О результатах доложишь лично.
— Нам нужно не меньше месяца… — пытался возразить я.
— Он у вас есть.
— Спасибо. — Я встал, чувствуя, как внутри всё поёт от азарта. И собрался было выйти. Но он окликнул:
— Вейлин! Скажи честно, как ты сам относишься к Иссе? Ты слишком легко отдаешь ее Берту. Разве тебя не учили в детстве: за любимых биться до конца?
Но я давно знал, как отвечать на такие вопросы:
— Где я сказал «любимая»? Ты знаешь меня 2 года. По твоему, я могу удержать такую женщину? Или лестница — не достаточное доказательство моей никчемности? А любовь… — я выдохнул так, будто выпустил вечность из легких — не мой бизнес.
Коннор смотрел как бы сквозь меня.
— Ты неисправим. Но знаешь что радует? Твоя стойкость. Ты сказал что слабак, и живешь как слабак, не скрывая этого. Ты не представляешь, какая для этого нужна сила. Если бы все так яростно боролись за общие цели, как ты стремишься соответствовать своей гребной легенде — мы бы давно победили.
Он отвернулся к столу и махнул рукой. Я знал этот жест: Я был ему больше не нужен.
Я выиграл время. Получил легальность. Прикрыл свою задницу от Берта, и при этом остался «благородным героем», который не опустился до кляуз. Дал Коннору самому прийти к решению, нужному нам с Иссой. И теперь он не скажет Эллисон что это исходило от меня. На этом поле мне действительно нет равных. Но цена этому — одиночество. Я редко побеждаю. Но почему я всякий раз после такой победы все меньше себя чувствую человеком?..
Я вышел в коридор, где в тени у стены меня ждала Исса.
— Как ты? — тихо спросила она.
— Не знаю насчёт боевых искусств, но в подковерных играх я точно мастер.
Исса поменялась в лице. Она думала, ей придется вытирать мне сопли. Но не сегодня.
— Нам дали месяц, — триумфально ответил я. — Месяц, чтобы изобрести технику, что станет кошмаром для машин. Но, скажи, ты правда сможешь превратить боевые искусства в код для трофейных терминаторов?
— С высокой вероятностью. Но это будет… микс техник.
— Значит, я не соврал Коннору.
Зверюга, сидевший на скругление трубы, спрыгнул вниз и бесшумным призраком пошёл впереди. И как это чудовище чувствовало «погоду»?
16. Цена игры
Ночной ангар встретил нас привычным запахом пыли, оружейного масла и бетона. Пространство, залитое тусклым светом редких ламп, казалось ареной вне времени.
Зверюга приперся туда вместе с нами. С видом старого мастера, который повидал сотни таких «щенков», он по-хозяйски улегся на мат в самом центре.
Я вскрыл банку тушенки — наш скудный паек — и поставил перед ним, мимоходом попытавшись погладить жесткую шерсть. Кот посмотрел на меня тяжелым, желтым взглядом, в котором читалось явное: «Делом займись, двуногий!».
— Ну и ладно, мешок шерсти, — пробормотал я. — Сиди, хомячь.
Я чувствовал себя странно. Тело было легким, почти невесомым. Наномашины не просто починили мои сосуды; казалось, они вымыли из самих костей десятилетия усталости и безнадеги. Я ощущал каждый сустав, каждую связку как идеально отлаженную деталь. Я так не чувствовал тело даже в лучшие годы.
Исса не спрашивала о моем самочувствии — она видела его по ритму моего пульса.
— Тебе нужна калибровка, Джон, — сказала она, и бросила мне шест. — а мне новая привычка двигаться.
Тяжелый металлопластик привычно лег в ладони. И в этот момент всё лишнее — ледяные глаза Эллисон, гнилой оскал Берта, шум базы — просто перестало существовать. Мир схлопнулся до размеров этого зала. Остались только я и она.
Сначала я ей показал базовые движения. Затем — 24 формы без оружия, формы с шестом и мечом, в качестве которого я использовал подходящий по размеру и массе кусок трубы. Потом показал свои импровизации, где нужно было не останавливаться, продолжая максимального эффективно из любого положения. Признался что помню не все движения, на что получил ответ:
— Это же интересно! Наши тела при нас, создадим новые! Но как отразить удар более сильного противника?
— Дело во вращении — ответил я. Блокируя, используй вращение. Старайся выбить его с линии атаки, но не дай это сделать с собой.
Она радостно кивнула.
— Теперь поняла! Этого мне не хватало. Все складывается. Я хочу почувствовать. Бей!
Исса приняла стойку, ловко со свистом заведя шест за голову.
— У меня нет таланта… — выдохнул я. — Я просто любитель, прятавшийся в парках.
— Я же не человек, что будет тебя судить, Джон. — что тебе до моей оценки? Исса усмехнулась с мягкой иронией.
— Я слушала тебя, но теперь я знаю лучше. Как разумный делает что-то одно — так он делает и всё остальное. Дело в концентрации. Ты гений стратегии. Это тот же обмен что и бой. Талант бойца? Отговорка! Тебе нужно разрешение. Оно всегда было тебе нужно. Но ты его уже получил, разве тело не говорит с тобой новой лёгкостью? Тебе нужно лишь перестроить восприятие.
— Мне нужно…, но я не успел сказать, что моя прошлая жизнь будет бессмысленна, если я вдруг почувствую силу, и я просто не вынесу этого…
Я не успел осознать, как она это сделала. Смазанная тень, тихий шелест — и она оказалась у меня за спиной. Короткий удар под лопатку выбил воздух из легких. Мир на мгновение потемнел, а потом вспыхнул пьянящей, почти болезненной ясностью. Каждое движение воздуха, и даже шорох кошачьего хвоста по мату стали осязаемыми.
— Что ты сделала?
— Обошлась без галлюциногенов. — ответила она. — Техника мексиканских шаманов.
Я понял, о чем она. Сам виноват, что рассказал ей о Кастанеде. В их мире он тоже был! И где она его откопала? Но мне впервые не хотелось думать. Мне хотелось действовать.
— Да и черт с ним! — выдохнул я, разворачиваясь. — нападай!
Наши шесты хлестко скрестились. Исса надавила — но я устоял. И мы начали…
Это не было похоже на тренировки «Волков». Это был алхимический процесс превращения боли в знание. Исса импровизировала, используя свою гибкость и скорость. Я стабильно пропускал удары, поражаясь тому, как жадно она впитывает технику. Она иногда ошибалась, но второй раз не допускала ту же ошибку. И явно боялась мне навредить.
— Увеличь контакт на 20 процентов…
Мне нужно было увеличить свой болевой порог, а ей — почувствовать сопротивление материи, чтобы экстраполировать параметры на киборга. Когда она принимала мой удар на блок, или пропускала, что было все реже, она замирала на миллисекунду, анализируя ущерб.
— Здесь — недобор скорости, Джон. Если добавишь вращение кисти, импульс вырастет на 14%, — её голос звучал отрывисто, в такт движениям шеста. — А здесь ты открываешь печень. Слишком широкий замах…
Я не замечал, как мы поменялись ролями. Она впитывала за минуты то, что я тренировал годы. И тут же изменяла, модифицировала технику. Но самое удивительное — она улыбалась! Была как счастливый ребенок, что резвится в движении, проверяя новую игрушку на прочность. И этой игрушкой было ее тело.
Она считала ритм, как в балетном классе, комментируя связки. На мгновение меня захлестнуло воспоминание из детства, когда меня самого отдали на балет: зал, скрип паркета и голос классной. В котором была та же обжигающая страсть, от которой я бежал всю жизнь, боясь сгореть. Но бежать теперь было некуда. Исса не дала мне утонуть в рефлексии — хлесткий удар по ребрам мгновенно выбил «детский фетиш» из головы.
То, что я увидел дальше, поразило. Она взяла мою базу — мои неуклюжие, как я думал, робкие формы — и превратила их во что-то невероятное. Это был безумный, совершенный коктейль: рваный ритм таэквондо, текучесть шаолиньского кунг-фу, взрывная краткость вин-чун и… глубокая философия Джит Кун До. В одном флаконе. К которой подмешивалась эта безумная, пьянящая пластика, что я избегал с детства. Она двигалась как будто ее тренировали Анна Павлова и Брюс Ли.
Исса комбиноровала удары, словно танцевала на острие ножа. Она находила бреши в моей защите мгновенно, но вместо того, чтобы бить на поражение, просто давала шлепок.
Но не это было проблемой, что она снова меня берегла.
Ее пластика совершенно невозможно влияла на мое изменённое сознание, которое после удара, смещающего восприятие, лишилось своей брони. Я знал что меня спасет. Только боль.
— Исса! Полный контакт!
— Я знала, что ты попросишь!
Это было моим спасением от чувств, что начали просыпаться. И тут на меня обрушились удары, сравнимые со столкновением с поездом, несущимися с балетной грацией…
…Мы создавали симбиоз: я давал ей хаос и непредсказуемость импровизации, она возвращала мне безупречную биомеханику. Формы, заученные когда-то на даче Учителя, под её взглядом кристаллизовались в оружие.
— Ты не просто бьешь, — шептала она, уходя от моего выпада мягким, балетным «па». — Я пытаюсь просчитать точку контакта, а её там нет. Это… красиво.
— Я тебя этому не учил!
Хрипел я, отступая под лавиной ее атак.
— Зря ты спрятал от меня балет. Я вытянула это из Эллисон. А ещё — нашла в базе старые фильмы про кунг — фу.
— Я создал чудовище?
Я парировал ее удар в прыжке сверху, который буквально припечатал меня, заставив упасть на колено.
— Ты разбудил дракона. — услышал я самый неожиданный ответ.
И она снова ринулась в атаку, как голодный хищник. И если бы не чистка сосудов — я был бы уже мертв.
Боль вернула меня к реальности. Синхронность стала пугающей. Мы больше не были двумя отдельными существами. Мы стали деталями одного механизма, который готовился перемолоть реальность Скайнета. Я видел, как меняется её взгляд. В нём не осталось ничего от «ботанки». Там рождалась холодная, абсолютная уверенность Мастера.
В какой-то момент я неудачно ушел от захвата, и плечо отозвалось резким хрустом. Я вскрикнул, роняя шест, но Исса не дала мне опомниться. Она перехватила руку и резко вправила сустав на место. Я взвыл от боли, слезы брызнули из глаз, но она лишь прошептала:
— Не останавливаться! Потому что ты можешь.
И мы продолжали. Я выплескивал в этот темп всю недосказанность, всю боль и всю страсть мира, превращая ангар в пространство чистого потока. И наконец ощутил то, о чем твердил Учитель — отсутствие «я». Осталось только движение. И мне было впервые в жизни плевать на внутреннего оценщика.
— Берт думает, что он сильный, — произнесла Исса, замирая в низкой стойке, стелясь по земле, как стальная змея. — Его спас твой внутренний кодекс. Ты всё это знал, Джон. Твоё тело знало всегда.
Она медленно поднялась. Я стоял перед ней, тяжело дыша, больше напоминая отбивную, чем человека. По лицу катился пот, смешанный с кровью из разбитой губы, в ушах звенело, сердце работало как мотор. Я чувствовал себя свободным. Пьяняще свободным. Будто я наконец получил разрешение отпустить то, что прятал за маской сталкера-неудачника. В этой фантазии я снова был тем мальчишкой, который спасает балерину от убийц, только теперь балерина сама могла разорвать любого убийцу на куски. И она спасала меня от меня самого, тем, что дала право жить.
Мое избитое тело было ценой этой игры. Но свобода того стоила. А именно ее я сейчас чувствовал. Я получил разрешение на силу. Но сила открыла дверь чувствам. А чувства для меня были опаснее любой 800-ки.
Кого мне было стесняться? Кота?
Он не скажет.
Машину?
Я посмотрел в её глаза — глубокие, полные странного, почти человеческого торжества.
Нет. Машиной она точно больше не была. И похоже, Зверюга, не сводивший с нас жёлтый взгляд, всегда это знал.
17. Рождение стиля
Я выглядел как ходячая реклама травматологии. Синяки не успевали сходить, подбитый глаз, на скуле синяк, ребра ныли при каждом вдохе. Даже Берт, глядя на мой жалкий вид, перестал меня задевать — он решил, что я окончательно «спекся» и мне хватает собственных проблем. А слухи о том, что это по приказу Коннора регулярно делает со мной Исса в целях какого-то эксперимента — вообще возвышали его до небес. Ему не важно было в чем этот эксперимент состоит! Главное чтобы я страдал, а если меня унижает женщина, которую он желал — это было пределом мечтаний.
Зигфрид иногда подсаживался ко мне в столовой, спрашивая, не нужна ли помощь. Я говорил: нет проблем, мы работаем над проектом. Но в отличии от Берта, Зигфрид был более склонен разобраться:
— А что это за проект? Не удивлюсь если Исса ещё и боец. Но ты меня удивил. Ходишь побитый, а на ней ни царапины.
Когда я задевал ее — она сращивала ткани за минуты. А через час от удара не было и следа.
— Я не могу причинить ей вред — отвечал я.
Но это как всегда была дозированная правда. Я могу ударить машину, но никто не знал что она машина. Но даже ударив, я действительно не могу повредить ее.
— А она, похоже, тебе мстит. Может, за то, что ты игнорируешь ее как женщину?
Я чуть не подавился.
— Да, талантов у нее много, и бить она умеет. Но Исса изучает движения не из садизма. Остальное издержки.
— Ваше дело, не лезу — хмыкнул Зигфрид.
Я понял, куда он клонит, но мне почему-то стало неловко, хотя для этого небыло видимых причин:
— Не наше, а приказ Коннора. Пусть он тебе пояснит, я подписал «неразглашение».
Зигфрид добрый мужик, но даже ему я не мог раскрыть замысел.
Ребята из штурмовой группы лишь качали головами.
Коннор, проходя мимо, хлопал по плечу и хрипло сменялся:
— Вейлин, это ты вообще?! Когда я давал приказ, я не это имел ввиду. Смотри, чтоб у тебя твою красавицу не увели!
— Похороните меня за плинтусом. — бурчал я в ответ, и шел дальше, едва переставляя избитые ноги.
Пусть ржет. Пусть думает, что я — мазохист или просто неудачник, не способный совладать с «дикой» девчонкой. Для меня это был лучший камуфляж. Пусть лучше она меня лупит, чем… Но она не просто била — она впечатывала новую истину в мои кости.
Так проходили недели. Днём Исса, как и раньше, учила бойцов поражать машины плазмой. Я таскал за ней ноут и доску с мелками, убирал класс и организовывал ротацию учеников, прибывающих из других подразделений. О наших лекциях и девушке с лентой, от голоса которой проходит страх, а вид вселяет надежду, ползли слухи по всему Сопротивлению, и часть пополнения Коннор решил пропускать через нас.
А утром и вечером мы отрывались по полной в смертельном танце.
Исса жёстко и эффективно устраняет все, что мешало ее росту. Когда она поняла, что для высоких ударов ногами мне не хватает растяжки, я привычно начал ныть про «роды в ягодичном прилежании» и «деревянность» — она загнала меня на рентген, стащила из лазарета обезболивающее, ввела наномашины и устроила мне ад, на следующий день после которого я уже худо бедно садился на шпагат.
Зачем она это делала? Это расширит мои возможности к импровизации, что улучшит и ее навыки.
Благодаря ее инъекциям я быстрее восстанавливался, и мог продолжать в том же темпе. Никаких побочек они не вызывали, просто ускоряли метаболизм.
«Удар нагваля» для смещения восприятия мне тоже больше не требовался.
Но мое отношение к ней — менялось. Я ждал наших тренировок, одновременно боялся их, и грустил, что скоро месяц закончится. И меня совершенно не волновало, что я разбудил этого дракона не только в ней. Хотя сам всю жизнь мечтал хорошо владеть своим телом — я всё ещё не применял к себе слово «боец», его я считал не состоянием, а титулом, который надо заслужить — мне было теперь почему-то все равно, как оно выглядит и двигается. Так же, как механику все равно, как выглядит и движется в его руке гаечный ключ, когда нужно быстро закрутить гайку. Но в былые времена я дорого бы отдал за такую подвижность. Все девчонки были бы мои! Даже та самая балерина, имя которой в баре «зажевал» мозг. Но теперь меня учит само совершенство. И парадокс в том, что уж ее то точно моей формой не удивить. Но всё же, эти занятия давали ни с чем не сравнимую уверенность, ведь даже в лучшие свои годы я не был ещё в такой физической форме.
Держать наши тренировки в тайне не было нужды, но ангар гудел от наших столкновений, привлекая внимание. И я понимал, что нужно играть на упреждение:
— Настройщица дала тебе месяц — начал я после очередной тренировки — но что если ты пойдешь к Берту раньше? Я дал тебе все, что знал, а мы должны использовать время по максимуму.
Исса на секунду задумалась, ее выражение лица менялось несколько раз. Она моментально превращалась в ученицу, когда я говорил что-то важное. И она с готовностью ответила:
— Мне интересен его стиль боя. Я буду с ним заниматься утром, а с тобой — вечером. Интегрируя его технику в систему. В процессе научу тебя тому, что знает он. Коннор будет доволен взаимодействием, а Эллисон не станет шпионить за нами. Отличный план!
— Но ты же не покажешь ему, что дал тебе я?
— Лгать не буду, знания достоин любой, кто смог задать вопрос. Скажу, что к нему я пришла за практикой. Его самолюбие не позволит перенимать твой опыт.
— А если спросит?
— Значит — как на экзамене ответила Исса — буду отвечать на прямые конкретные вопросы.
Дозирование правды — тоже моя школа.
— Ага. Мы с тобой тут книжки читали, и ты использовала меня как грушу. Это может сработать.- Согласился я.
Ее глаза светились аналитическим интересом, хотя я был готов поклясться, что в них было что-то ещё, от чего мне было слегка не по себе. Исса превратилась в автономную единицу. Мои советы ей экономили время, но уже не были необходимы. Но почему она столько в меня вкладывала? Гораздо рациональнее было пойти к Берту сразу, как только я достиг своего «потолка», чем «прокачивать» меня. На этот вопрос у меня не было ответа…
Она как всегда вырвала меня из рефлексии:
— Эллисон ждет, чтобы я начала «процесс сближения».
Я через силу выпрямил спину, она час назад вправила мне диск после неудачного падения.
— Приступай. Она должна думать, что охотник, пока мы не решим, что пора закрывать сезон. Но что ты знаешь о близости, и как ты будешь понимать, когда сказать Берту «нет»? Этому я тебя тоже не учил.
— Прости.
— За что?
— Я нарушила твой порядок, и взяла у Эллисон материалы по психологии сексуальности.
Теперь мне было совершенно ясно, что изменилось в ее поведении, откуда эта пластичность, от которой у меня мандраж. Она на моих глазах превратилась в само воплощение женственности на грани провокации, не спросив разрешения. Но кто я такой, чтобы мешать ее развитию? Я же для этого ее и включил в том подвале, чтобы она познавала мир.
— И? — Я хотел чтоб она закончила мысль
— Разве ты можешь упрекнуть меня в манипуляции?
Во вред она мной точно не манипулировала.
— Я позволил тебе делать со мной что угодно, чтобы проверить твою целеустремленность и самостоятельность.
— И я в шаге от того чтобы завершить боевую систему.
Её лицо вдруг покрылось тем самым румянцем.
— Я использовала твои… гормональные реакции… для увеличения твоей выносливости.
— И ты этим не злоупотребила. Порядок тебе больше не нужен.
— А ты меня… удивил. Твой случай не описан в теории… Твой вопрос… У Эллисон десятки способов, как сказать и использовать «нет». Но я не поняла: Когда нужно говорить «да»…
Она отвела глаза. Я смотрел на неё — в пыльном камуфляже, но с осанкой императрицы — и понимал: мы создаем нечто, чего Скайнет не мог предусмотреть.
Ночь в ангаре была душной. Мы только что закончили связку. Пот заливал глаза, а в мышцах гудела тяжесть. Мой дебют с двумя мечами, что мы сделали из сплющенных прессом труб, вышел не очень удачно, было чувство что меня рвали двумя тракторами, привязав за руки. Но Исса в стиле димахера раскрылась по настоящему, что восхищало. Она стояла напротив — даже не сбив дыхание.
— Джон, — её голос в пустоте ангара прозвучал непривычно тихо. — Почему Коннор позволяет Эллисон собой управлять? И почему мы деремся, но не отдаляемся, а … их близость делает его слабее?
Я оперся на шест, пытаясь перевести дух. Вопрос ударил больнее, чем ее колено, влетевшее в моё солнечное сплетение минуту назад.
— Эллисон «кормит» его инстинкты, чтобы усыпить разум. Он думает, что покорил женщину, но она заполняет его пустоту, чтобы он перестал задавать вопросы.
Я подошел ближе. В её глазах мерцала неумолимая жажда понимания.
— С нами иначе. Каждый удар — это честность. Я не имитирую любовь, а ты не пытаешься меня усыпить. И это делает нас ближе, чем стоны за стеной.
Исса на секунду прикрыла глаза, словно обрабатывая массив данных. То, что она делала днем, было шедевром инфильтрации. Она играла роль кроткой «овечки» для Берта, позволяя ему думать, что он «почти добился» своего. Эллисон наблюдала за этим из тени — её план по «социализации» Иссы через «альфа-самца» работал. Я представлял собой отбитый кусок дерьма, и это полностью устраивало их обоих.
Но со мной Исса не просто училась драться — она осваивала социальную мимикрию высшего порядка. Эллисон думала, что контролирует её, но на самом деле Исса собирала данные о том, как работают инстинкты, как ведут себя инфильтраторы и где заканчивается человек, когда в дело вступает химия.
Уже неделю мы занимались с Иссой лишь вечерами — утром она была с Бертом.
— Что ты думаешь о его стиле? — спросил я, когда гул в ушах от ее последней серии ударов стих.
Исса опустилась на мат напротив. Даже сидя она держала спину так, будто находилась на параде, а не после спарринга. Её уровень так вырос, что я уже вообще не мог ее «достать». Сам же отхватывал люлей по полному.
— В основе — бокс, крав мага, карате. Эффективное сочетание.
Она произнесла это — как если бы описывала сборку двигателя.
— Вы сражались?
— Пока что он просто «ставит» мне удар, и заставляет повторять комбинации.
Я хмыкнул. Представил, как Берт аккуратно поправляет её стойку, объясняет про разворот корпуса, и внутри неприятно шевельнулось что-то совершенно детское и бессмысленное.
— Как ты видишь его как бойца?
Она склонила голову.
— Ты имеешь в виду внутреннюю биологию мотивации?
Я кивнул.
Мы присели ближе к стене, где сквозняк хоть немного охлаждал кожу. Исса сложила ладони на коленях — и включила своего «профессора».
— Берт — «статусный боец». Его топливо:
Тестостерон — доминирование, конкуренция. Дофамин — предвкушение победы, награды, признания. Адреналин — мобилизация в момент атаки.
В её голосе был интерес хищника, изучающего другой вид хищника.
— Он дерётся за что-то. За место в иерархии. За обладание. За признание. Им движет восходящий эволюционный паттерн. Он хочет больше. Так поступают почти все люди.
Я коснулся сломанной недавно переносицы, и рефлекторно дернулся. Хоть я терпеть не мог когда меня сравнивает женщина с другим мужчиной, я успокоил себя тем, что она всё-таки ИС. И это в очередной раз сработало. Хотя в последнее время, мне все чаще приходилось повторять себе это.
— Ты сказала, «почти». Можешь сравнить его со мной?
Она на секунду задержала взгляд.
— Не боишься?
— Это в интересах дела.
Исса слегка кивнула, хотя уже давно не нуждалась в моем разрешении.
— Твоя химия иная. Тобой движет отчаяние и безысходность. А также нереализованная страсть, которая копилась годами.
Слова не ранили. Они просто легли на место.
— Твоё топливо:
Кортизол — хронический стресс, ощущение загнанности. Норадреналин — холодная, сфокусированная агрессия. Эндорфины — притупление боли, когда ты сам её ищешь, чтобы заглушить то, что сильнее ее. Иногда — и это парадоксально — низкий дофамин. Именно он создаёт ощущение безысходности.
Она чуть наклонилась ко мне.
— Ты дерешься не за статус. А потому, что внутри уже «всё сгорело». Не ради приобретения, а ради демонстративного, саморазрушительного выживания. Помнишь тот средний палец в подземелье? Я только теперь поняла, что он для тебя. Тебе не важно, выживешь ты или погибнешь. Тебе важно, чтобы проиграла идея, а не противник. Но ты пока не нашел идею, которую хотел бы привести к победе. Поэтому путь слабого — твоя независимость. Но в нем нет ответственности…
В ангаре стало так тихо, что я слышал вой воздуха в вентиляции.
— В общем, Берт — это «хочу больше». А ты — «я так сильно хотел, что уже нет сил хотеть».
Она опять попала в точку. Я усмехнулся. «Путь слабого». Другая бы поддела. Исса была более высокоморальная, чем я мог ожидать.
Я задал больной вопрос:
— Кто из нас победит?
— Никто, — ответила Исса без паузы. — Вы на разных позициях. Он бросил тебя под лестницу, но не победил. А ты не будешь с ним драться, потому что тебе не за что.
Я поднял на нее глаза. Мне хотелось чтобы эти слова мне сказала та, кого я любил в своем мире. Или думал, что любил. Но и это было бы всего лишь демонстрацией моей инаковости.
Я кивнул, приглашая ее продолжить.
— Между вами принципиальная разница. Если Берт использует агрессию… то ты, в определённых условиях, можешь сам стать агрессией.
Слова повисли между нами. Не «быть агрессивным». Не «проявлять агрессию». Стать. Она озвучила то, чего я боялся: Обретя силу, я думал что начну мстить. Стану стихийным бедствием, потому что моя боль найдет выход. Я даже видел это как сон: Я в длинном черном пальто, в одной руке — «узи», в другой — меч, врываюсь в помещение где полно моих личных врагов, и начинается кровавая баня… Но даже я дальше не мыслил, потому что в таком режиме я буду жить ярко, но не долго.
— Ты считаешь, что я ещё не раскрыл свои возможности?
— Вся жизнь — это раскрытие возможностей. Ты получил разрешение на силу. Но найти для тебя цель я не могу.
Она замолчала, словно проверяя, не пересекла ли грань.
— Я не навредила?
Я медленно выдохнул.
— Я давно не ребёнок, Исса. Ты просто облекла в слова то, что я всегда знал. Я не просто «не могу ударить человека». Я не знаю, ради чего я должен его ударить, и что это изменит. Всё относительно. Я не воспринимаю свои хотелки как центр вселенной. А глобальной цели, кроме выживания, у меня нет.
Я говорил спокойно, но внутри поднималась странная смесь облегчения и пустоты. Она не раскрыла мне тайну и не озвучила диагноз. Она приняла мою пассивность. Без истерики, показного отторжения, этого вечного женского «достигай». И это давало свободу. Ведь бездействие — это тоже выбор. И она первая подтвердила мое право на него.
Исса положила ладонь мне на плечо.
— Берт дерётся из позиции силы. Ты — из позиции травмы. Но травматическая ярость всегда разрушает. Либо противника, либо носителя.
— То есть природа надо мной пошутила, и я — эксперимент, как ты? В этом моя необычность?
— Ты — переходная форма, созданная биологической пластичностью вашего вида. — спокойно ответила Исса. — Более точного определения у меня пока нет. Но если найдёшь цель, ты станешь устойчивым. Иначе — будешь искать свой предел, пока не закончишься.
Я посмотрел на неё. «Биологическая пластичность». Я был тем самым воробьем — изгоем, который рожден, чтобы вить гнезда из проволоки. Обычно такой не выживает… Если вдруг не исчезнут все деревья.
— Переходная форма — к чему?
— Это я и пытаюсь понять…
— А тебе ближе какая модель?
Она убрала руку.
— Я пока изучаю обе. И себя…
В её глазах была пугающая ясность. И если мы оба — не устоявшиеся модели, то между нами не иерархия и не травма. А лаборатория будущего. Только вопрос: будет ли это будущее устойчивым — или самоуничтожающимся?
Но Исса снова не дала мне уйти в себя:
— Берт считает, что я начинаю к нему привыкать. В его присутствии я ускоряю пульс и расширяю зрачки. Он счастлив. Он чувствует себя победителем.
— А на самом деле? — спросил я.
— Я записываю частоту его дыхания перед атакой и после. Эллисон думает, что я становлюсь как она. Но она думает, что все зеркала отражают только её.
Я грустно усмехнулся. Мы играли в опасную игру. Исса была моим мечом, который я затачивал в тайне от всех, а я был её якорем, который не давал ей окончательно превратиться в холодную симуляцию. Но теперь она становилась ещё и философом. Как и я когда-то стал им, чтобы не сойти с ума от несоответствий. Но к чему это меня привело? И к чему хочет прийти она?
— Будь осторожна, — сказал я, поднимая шест. — Берт скоро захочет большего, чем тренировки по утрам. А Эллисон скоро поймет, что ты слишком быстро учишься.
— Я готова, Джон. Давай еще раз…
…Платформы Т-серии были рассчитаны на прямолинейную мощь. Но у Иссы был человеческий по структуре скелет, уступающий в прочности, но превосходящий в скорости и гибкости. Её квантовый мозг требовал иного. Навыки приходилось вписывать в «железо» буквально на лету, в процессе наших столкновений. Она должна была буквально отработать все на материи. Для меня это было болезненно. Для нее — единственным способом обучения. И вот она произнесла это:
— Боевая система собрана. Приступаем к оптимизации.
Для системы нужно было название. Исса настаивала на цифровом индексе, но я смотрел — на её нежные руки, способные гнуть сталь, на выразительные глаза — и не мог отделаться от ассоциации. С одной боевой машиной, которая тоже искала смысл в мире мусора и крови.
— Назовем его «Бронированный кулак», — предложил я.
Она замерла, пробуя семантику на вкус.
— В этом названии нет логики, Джон. Но в нём есть… вес. Мне нравится…
…— Еще раз, — шептала она, когда я уже едва стоял на ногах. — Третья форма. Я теряю 0.2 секунды на развороте бедра. Нужно больше инерции.
Я видел, как она становилась танцующим вихрем, способным менять направление движения вопреки законам физики.
Я вырастил монстра… Или ангела боя.
— Ты слишком торопишься стать совершенной. Смысл не только в скорости. А в том, что ты сама выбираешь момент, когда стать сталью, а когда — пустотой.
Она подошла ко мне вплотную. В тусклом свете ангара её лицо казалось высеченным из мрамора.
— Эллисон думает, что она — вершина эволюции. Но она всего лишь копия паттерна. Она увидит то, что хочет видеть. Но «Бронированный кулак»… она не увидит. Пока не станет слишком поздно.
И тут я понял, насколько она меня щадила. Отбросив имитацию длинного меча, и совершив рывок с толчком от пола и стены, она придала своему телу вращение, превратившись в смазанное пятно, мой глаз не мог уследить за этой скоростью. И у меня заложило уши от звона. Голова стального болвана — тренажера у стены сорвалась, и как пушечное ядро влетело в стену. Исса приземлилась перекатом за его спиной, как кошка. И посмотрела на свой кулак с ободранной кожей, через который просматривался колтан костяшек. Она только что оторвала ударом голову у учебного Т-600.
— Вот что я создала благодаря тебе, Джон.
Я не представлял что такое возможно. У меня естественно вырвалось:
— Я же старый. И бесполезный…
Её глаза вспыхнули фиолетовым, она схватила меня за плечи и встряхнула так, что у меня чуть голова не отлетела:
— Ты — принцип. Ты — основа. Ты — начало и вектор. Без тебя — меня бы нашли и уничтожили. И будь у тебя другое тело — еще неизвестно кто бы из нас был лучше. Спасибо тебе.
Она крепко поцеловала меня в губы, и… осела в моих руках, как тогда в подвале, когда мы вместе сдвинули плиту. Я просто держал ее, осознавая потрясающий контраст. Ведь сила без основания — хаос, а основание без силы — пустота.
Через минуту она очнулась.
— Я использовала все резервы. Просела по питанию. Прости, если напугала.
— Мы это исправим, Исса. Обязательно. — Растерянно пробормотал я.
Она пошла бинтовать руку, с тенью отрешенности во взгляде. В нем было не смущение и не страсть. Она решала проблему. Только вот какую?
18. Старые, но не бесполезные
Месяц истек, задача была выполнена. Но Иссе критически требовался новый источник энергии. Стандартная изотопная ячейка Т-800 была надежна, как роторный экскаватор: она давала колоссальную автономность, но не была рассчитана на пиковые, импульсные нагрузки, которых требовал «Бронированный кулак». Полисплав мускулатуры Иссы в моменты форсажа «выжигал» емкость конденсаторов быстрее, чем ячейка успевала их наполнять. В 900-й серии Скайнет решил эту проблему, внедрив гибридную схему реактор + высокоамперный аккумулятор. И нам позарез нужна была такая ячейка.
На складе базы хранились несколько, но они были под строгим учётом, их исчезновение или подмена тут же раскрыла бы наши планы. Единственным вариантом был «поставщик» за пределами базы.
Во время скитаний по пустоши я наткнулся на подземный склад в секторе 4-Г — своего рода «заправочную станцию» для новых моделей. Пришло время вытащить этот туз из рукава. И утром следующего дня я направился с этим к Коннору.
Я вошел в командный модуль. Уже не хромая, хотя по старой привычке сутулясь, я прокашлялся.
— Проект готов, — доложил я, глядя в развернутую карту сектора — Нам нужно тестирование в полевых условиях. И я знаю, куда ударить.
Коннор оторвался от мониторов.
— Инициатива? От тебя? Снова? Выкладывай!
Я понимал его сарказм, но продолжил максимально сухо:
— Сектор 4-Г. Подземный склад изотопных ячеек нового образца.
— Как ты там оказался?
— Подземные коммуникации. Я выбирался после обвала другим путем, и оказался в подземном хранилище.
— Я знаю этот склад, — парировал Коннор. — Вот только штурмом его не взять. Штольни глубокие, слабо укреплены. Использовать тяжелое вооружение или плазменные винтовки самоубийство — вызовет обрушение сводов. А обычное стрелковое оружие бесполезно против охраны.
Но я знал об этом месте больше:
— Попасть туда можно через старый угольный подъемник, или через заброшенные штольни, где можно только ползти. Уничтожить охрану без шума не удастся, а тяжёлое оружие под землёй не протащить.
— Тогда зачем тратить на это время? — недоумевал Коннор — потери будут, а толку — ноль.
— Я не предлагал эту цель раньше, потому что у нас не было подходящего «инструмента». Теперь он есть.
Я выдержал паузу, давая лидеру переварить информацию.
— Мы загрузим алгоритм рукопашного боя в трофейного терминатора. Отправим его туда как диверсанта. Он устранит охрану в ближнем бою, спустится в штольни, и не повреждая их, вынести ячейки, сколько сможет. И оставит на их месте подарок с пластидом, который мы подорвем при отходе.
— А почему бы просто не отправить паукоход, начинив взрывчаткой? Зачем нам эти ячейки?
Коннор или делал вид, что не совсем понимал, или хотел меня проверить. Но я продумал этот план.
— Охрана — Т600 и выше. Это приоритетный объект, такие не охраняют паукоходами. Его раскроют быстрее чем мы успеем нажать детонатор.
Коннор явно был доволен ответом. Он будто экзаменовал меня, и кивнул, чтобы я продолжил.
— Потому я бы послал перепрошитого киборга. Если доставит ячейки — мы их используем для трофейной техники. Провалится - есть протокол самоликвидации. Но подрывать придется с близкого расстояния, поэтому мы должны быть там с ним.
Коннор взялся за подбородок.
— Хмм. Заманчиво. А если Исса пострадает, или диверсант провалит задачу?
— Исса не будет вступать в бой. Она подорвет его в случае провала, когда он будет внутри. А Если он справится — получим подтверждение, что машина, знающая «кунг-фу», иногда эффективнее железяки с пушкой.
Лицо Коннора осветилось хищным интересом.
— Рукопашный бой человека против машины — бред, но машина против машины с вашим алгоритмом?.. Вейлин, вы всё-таки это сделали?! — Он рассмеялся, качая головой. — Я следил за отчетами. Берт в восторге от Иссы. Говорит, она впитывает практику как губка, он уже просит ее к себе в отряд… и не только.
Я молча кивнул, разглядывая карту. Коннор подошел ближе. В нем сквозила странная смесь сочувствия и солдатского удивления:
— Ты как всегда, Вейлин, своё счастье «пролюбил». Эллисон говорит, у них там такая химия с Бертом на утренних тренировках, что искры летят. Ей не живая груша нужна была, а партнёр! Ты всё в «теории» копаешься, непробиваемый сталкер. Даже у восьмисотки иногда чип греется. Неужели совсем не жмет?
Ни один мускул на моем лице не дрогнул. Но внутри я отметил, как технично Эллисон скармливает ему нужную картинку.
— Я вытащил Иссу из тоннелей не для того, чтобы в клетке держать или на себе женить, — ответил я равнодушно. — Как жить — её выбор.
Коннор стукнул ладонью по карте на столе.
— Всё это правильно, Вейлин! Благородно! Только от правильности твоей меня тошнит. Потому что человечество вымрет нахрен от твоего благородства! Нам нужны новые бойцы, не только сейчас, но и через 20 лет. Эта война скоро не кончится.
Я прекрасно его понимал. Но даже если забыть о моих «тараканах», и о том, что Исса — машина — я не хотел бы, чтобы мой ребенок имел лишь один выбор: стать солдатом. Он бы мне спасибо за это не сказал. А спросил бы: Папа, а почему ты сам детство провел под мирным небом, а я вынужден воевать? Я всегда был против логики, что превращает людей в ресурс. Даже ради самых благородных целей. Но это был слишком глубокий вопрос для этого разговора. И я просто вспылил в ответ, чего раньше не делал:
— Вот прямо от моего благородства все вымрем! Не от машин, не от собственной глупости — а из-за меня? Ты меня за быка-осеменителя держишь?
Коннор хрипло рассмеялся, оценив мой огрызок ярости. Таким он меня ещё не видел. Он выдохнул, будто действительно переживал за мою судьбу:
— Я хочу, чтобы среди наших потомков были не только мускулы и амбиции, но и мозги, Вейлин. Но похоже, твою ценность тебе доказать не сможет даже Скайнет… Что конкретно тебе нужно?
— Восьмисотка в рабочем состоянии. Или выше, если наши раздобыли что-то поновее, — отчеканил я. — Исса загрузит алгоритм, и проверит против стандартной модели в спарринге. Если ее прога победит — у нас есть шанс.
Коннор поднял бровь, его глаза снова блеснули азартом игрока, который почуял крупный выигрыш.
— То есть тебе нужно разрешение организовать бой машины против машины?.. Если эта хрень сработает, ты изменишь правила войны! В третьем ангаре стоит «три восьмёрки» и стандартная 800-ка со стертой памятью. Забирай. Я помогу вам с Иссой при перепрошивке. Берт будет курировать испытания как эксперт по рукопашке. Исса при нем кодер и аналитик. Есть идея, превратить тест в зрелище. Эллисон организует. Это поднимет боевой дух на базе. Готовьтесь!
Я кивнул, и отправился в направлении склада. С чувством, что я уже старый для этих охов, вздохов, и гормональных коктейлей. Но в целом — не бесполезный.
Тренировочный зал номер один стал Колизеем эпохи киберпанка. Воздух, пересушенный мощными лампами и пропитанный запахом масла и озона, казалось, вибрировал от предвкушения ломаного металла.
На возвышении расположились Коннор и Эллисон. Они походили на королевскую чету: он — суровый монарх в потертом камуфляже, она — ледяная королева, чья безупречная осанка и внимательный взгляд вызывали у меня зуд в районе старых шрамов.
Чуть в стороне Берт, окруженный своими «Волками», громко хохотал, будто этот цирк — лишь прелюдия к его триумфу.
«Лисы» держались особняком, их лица были серыми от напряжения. Все таки в бою на ринге должны были сойтись два терминатора, один из которых сохранял заводскую боевую прошивку. Всякое могло произойти. Ребята притащили снайперские винтовки 50 BMG Raufoss Mk 211 с бронебойными пулями. Но я решил перестраховаться. Поэтому «лисы» разворачивали 20 мм автопушку Rheinmetall MK20 Rh202 под бронебойно — подкалиберным боеприпасом, на случай, если что-то пойдет не так.
Зигфрид присел рядом со мной, не вынимая сигару изо рта:
— Исса первый раз перепрошивает киборга, после того, как наш профессор погиб при вторжении инфильтратора. Есть вероятность сбоя?
Я ответил словами Иссы:
— На уровне статистической погрешности.
— Тогда зачем мы тащили сюда ЭТО? — он показал в сторону автопушки.
— Потому что я перестраховщик хренов. И Коннору так спокойнее.
Зигфрид задумался, глядя на Иссу, которая перебрасывалась шутливыми репликами с Бертом. Он слегка ущипнул ее, она его игриво оттолкнула. Из-под ящика выскочил Зверюга и зашипел. Берт погрозил ему кулаком. Но это мало кто заметил.
— Перестраховщикам не достаются такие женщины, сталкер… — вздохнул старый вояка — Ладно, пойду. А то мои своей рукожопостью гарантии испортят.
Он махнул рукой, и пошел к своим.
В ожидании начала я слонялся из угла в угол, роль «теоретика» позволяла быть тенью. Я смотрел, как Исса ловко жонглирует кабелями, подключая консоль. Она была предельно сосредоточена, а её пальцы — те самые, что недавно вправляли мне суставы, — то соединяли коннекторы, то порхали над клавиатурой.
Я перевел взгляд на ринг: грубый, созданный в естественной нише между бетонными столбами опор, огороженный тросами, способными удержать авианосец.
У ринга застыл старик — Т-800 модели 101. Классика. Без кожной оболочки, но для эксперимента это было не принципиально. Его массивный стальной череп и тяжелые сочленения казались анахронизмом. Исса готовила для него версию нашей системы. Он тоже был старым. Но сегодня мы докажем, что и он — не бесполезен.
Но самым интересным был сам боевой алгоритм. Для демонстрации Исса включила самое понятное и эффектное. В основу упрощенного «Бронированного кулака» лег жесткий, ломающий Киокушинкай, прямолинейная агрессия Крав-мага и рычажная логика Джиу-джитсу. Никакого «балета», никакой «текучести» и «пустоты». Только сталь, бьющая в уязвимые узлы по кратчайшей траектории. Исса вырезала из системы всю «хореографию», оставив лишь сухую математику разрушения.
— Брюс Ли на минималках, — вспомнил я её шутку и невольно усмехнулся. Она сказала это так, будто даже этот «минимум» был для задачи избыточным.
— Внимание! — голос Эллисон, усиленный динамиками, заставил зал умолкнуть. — Первый этап: ручное управление. Полковник Берт, прошу на позицию.
Берт, играя желваками, надевал сенсорный жилет и шлем виртуальной реальности. Он должен был управлять «восьмисоткой».
Это было шоу, сценарий которого написала Эллисон. И она не сводила глаз с Иссы. В её взгляде была расчетливая жадность энтомолога, который нашел бабочку с незнакомым рисунком на крыльях. Будто за этой «перепрошивкой» стоит нечто большее, чем просто новые связки ударов.
Исса затянула последние ремни на широких плечах Берта. Ткань сенсорного костюма туго облегала его торс, подчеркивая рельеф мышц — он стоял рядом с Восьмисотым, словно античный герой, облаченный в доспехи из неопрена и оптоволокна. Зал притих, ловя каждое его движение.
Берт сделал глубокий вдох и резко выбросил руку вперед. Т-800, словно его тень, повторил жест: тяжелый стальной кулак с лязгом рассек воздух. Полковник начал выполнять демонстрационную кату — последовательность из каратэ и крав-мага, которую он довел до автоматизма.
— Смотрите! — выкрикнул кто-то из «Волков».
Берт ушел в глубокий выпад, развернулся на пятке и провел серию сокрушительных ударов — в корпус и в горло воображаемого противника. Машина дублировала его с пугающей синхронностью. Металл гудел. Каждый шаг Т-800 заставлял бетонный пол подрагивать, а стомилиметровые стальные тросы ограждения резонировали с тяжелой поступью робота. Это была демонстрация абсолютного контроля человека над металлом.
Исса не отрывалась от монитора консоли. Она фиксировала задержку сигнала в миллисекундах и пиковые нагрузки на сервоприводы «старика».
После серии приемов и выпадов, демонстрация завершилась эффектным, супергеройским приземлением после удара в прыжке. Присутствующие взвыли от восторга.
— Исса! — Берт обернулся к ней, снимая шлем. На его лице играла торжествующая ухмылка. Он поймал её взгляд и картинно подмигнул. — Я бы с радостью сразился с тобой лично, хоть ты у нас великий теоретик. Не хочешь показать на практике, чему научилась? Роботом в бою должен управлять лучший. А вдруг ты уже превзошла учителя, а?
Он рассмеялся, и «Волки» подхватили этот смех. Исса мельком взглянула на меня. В глубине её глаз я прочитал едва заметную искру — то ли иронии, то ли предупреждения. Она снова опустила голову, поправив белую ленту, которая казалась слишком чистой для этого грязного ангара.
— Твои уроки помогли мне создать этот алгоритм, Берт, — кротко, почти смиренно ответила она. — Моя задача лишь в том, чтобы машина не мешала твоей воле.
Берт оскалился, довольный ответом. Но его взгляд тут же метнулся ко мне.
— А может, попросим нашего сталкера показать свое искусство? — он указал на меня затянутой в перчатку рукой. — Ведь именно его эпическое падение под лестницу стало началом великого эксперимента! Вейлин, покажи нам «стиль мешка»!
Берт покрутил кистями обеих рук, цинично подняв их над головой. Зал взорвался хохотом. Что-что, а публику заводить он умел. Я чувствовал на себе сотни насмешливых глаз, но продолжал стоять у стены, засунув руки в карманы старой куртки. Я молчал. Моя тишина была моим единственным спасением от позора. Будь я хоть трижды лучше его, их вера в него превратила бы меня в беспомощного болвана за секунду. Так уж я устроен…
Эллисон, сидевшая на возвышении, едва заметно повела головой. Её ледяной профиль оставался неподвижным.
— Поединка за право управления нет в программе, я не дам превратить научный эксперимент в дворовую драку.
Берт недовольно кивнул. Настройщица ответила мне любезностью за нежелание втягивать ее в судебный процесс? Возможно. А возможно, она не хотела, чтобы подопытные ломали ее шоу. Угодить Берту, позволив публично размазать меня — ничего бы ей не прибавило к тому, чего она уже добилась. Поэтому я не опасался, что меня могут вызвать на ринг. И оказался прав.
—Второй этап! Т-800 под управлением человека — против Т-888. Начинаем! — скомандовал Коннор.
Собравшиеся взвыли, как на футбольном матче. Вот уж воистину, хлеба и зрелищ!
Исса словно припечатала клавишу ввода.
Окуляры обеих машин снова вспыхнули красным одновременно.
Т-888 пролез между тросами, и встал в свой угол.
«Лисы» смотрели на ринг сквозь прицелы снайперских винтовок, а Зигфрид слился с автопушкой в единое целое.
Берт, раззадореный собственным величием и словами Иссы, активировал полный режим управления. Т-800 напрягся, словно живой хищник.
— Смотрите, щенки, как работает профи! — рявкнул он в сторону зрителей, и сделал резкий рывок вперед.
Т-800 послушно совершил невероятный для своей массы прыжок. Машина перемахнула через корабельные тросы, и с лязгом приземлилась в центре площадки. Бетон под ногами терминатора треснул, пустив сеть мелких морщин во все стороны. Берт замер в боевой стойке, готовый к раунду.
Это было зрелище, которое в клочья разорвало парадигму Сопротивления. Все привыкли, что схватка с терминатором — это либо расстрел с дистанции, либо отчаянная попытка забросать машину гранатами. Но Берт показал нечто иное. Используя сенсорный костюм, он превратил Т-800 в продолжение своих мышц.
«Восьмисотка» двигалась с неестественным для своего веса мастерством. Когда Т-888 пошел в лобовую атаку, пытаясь сокрушить оппонента массой, Берт выполнил уход с линии атаки и встретил противника коротким, взрывным ударом в сочленение плеча. Зал ахнул: Т-888 ощутимо повело в сторону. Попытку захвата он встретил уклоном, а удар наотмашь, способный пробить стену, встретил пустоту. Берт не давал ему опомниться — сокрушительный лоу-кик по коленному шарниру заставила «три восьмерки» потерять устойчивость. Старик 101-й под управлением полковника доминировал, используя агрессивную мощь крав-мага. Берт буквально вколачивал противника в бетон, демонстрируя, что человеческий интеллект, направленный через стальные кулаки — это абсолютная сила.
— Довольно! — Коннор вскинул руку, когда Т-800 занес кулак для финального удара. — Остановить бой! «Три восьмерки» нам еще пригодится.
Зал затих на секунду, осознавая увиденное, а затем взорвался неистовством. Бойцы вскидывали руки, кричали имя Берта. Это была вдохновляющая победа.
Но Эллисон даже не улыбнулась. Её холодный взгляд был прикован к консоли Иссы. Победа человека над машиной ее не волновала. Её интересовало другое: «Бронированный кулак». Сможет ли алгоритм Иссы превзойти не только Скайнет, но и человека?
Берт, тяжело дыша, сбросил сенсорный шлем. Его лицо блестело от пота, в глазах горел дикий азарт. Он подошел к Иссе, по-хозяйски положив руку ей на плечо, и победно взглянул на Коннора.
— Видели? Вот это я называю практикой! — бросил он в сторону трибун.
Исса не ответила. Она отрешенно коснулась клавиш, обрывая связь с костюмом Берта. Теперь Т-800 стоял неподвижно, его красные окуляры на мгновение погасли, а затем снова вспыхнули ровным светом. Программа была загружена. Машина перешла в автономный режим.
— Ограничения? — Исса подняла голову, глядя на Коннора. В её голосе не было ни тени волнения.
— Никаких, — Коннор подался вперед, сжимая поручни старой школьной парты, что играла роль их трибуны с Эллисон.
— Бой до полного уничтожения. Начинайте!
Эллисон кивнула.
Т-888 поднялся, его системы восстановили баланс. Он распознал угрозу и переключился на режим максимальной агрессии, пытаясь адаптироваться, и применить приемы, что видел в прошлом бою. Но Исса намеренно не обнулила его память.
Он рванул вперед, как пуля, но то, что произошло дальше, не было похоже на драку.
Старик Т-800, модель 101, чей облик навечно впечатался в память моего мира как символ несокрушимой воли, вдруг изменил саму суть своего движения. В нем не было больше ярости Берта.
Когда Т-888 нанес мощный боковой удар, Т-800 не стал блокировать его. Он неуловимо подал в сторону, используя принципы Айкидо. Затем перехватил конечность противника, используя его же инерцию.
Бросок!
«Восьмисотка» заставила более совершенную модель буквально взлететь в воздух и с оглушительным грохотом впечататься спиной в бетон. Это был не просто рестлинг — это была высшая математика рычагов.
888 вскочил и бросился на противника. Т-800 двигался как тень. Он не противостоял силе, он её поглощал и возвращал. Используя элементы Джиу-джитсу, он вошел в клинч, и прежде чем Т-888 успел нанести удар, старик 101-й заломил его руку под углом, на который не был рассчитан ни один шарнир. Раздался жуткий скрип рвущегося металла.
Т-800 работал короткими, экономными движениями. Каждый его захват заканчивался либо вырванным кабелем, либо погнутой бронепластиной. Он не бил — он разбирал противника на части, превращая мощь «три восьмерки» в его же слабость. Зал молчал. Это не было похоже на спорт. Это была работа мясника, облеченная в эстетику древних единоборств.
Когда Т-888 предпринял последнюю попытку подняться, 101 наступил ему на сочленение, повернулся с той самой «инерцией бедра», о которой говорила мне на занятиях Исса, и… Посмотрел на Коннора!
Это был маленький подарок лидеру от Иссы, или старик додумался до этого своим процессором сам — я так и не понял
Джон не сразу сообразил что нужно делать, но тут же одарил Иссу сияющей улыбкой, и показал палец вниз! Что означало на древних аренах «смерть».
101й нанес единственный точный удар основанием ладони в область шейных позвонков, где проходил основной управляющий кабель, заменявший машинам спинной мозг.
Раздался сухой щелчок. Голова Т-888 безжизненно повисла. Старик замер над поверженным врагом. Затем повернулся к зрителям, впечатал кулак в ладонь, и замер в шаолиньском приветствии.
Это было не эпично. А профессионально. Уважительно. С честью.
Я улыбался этому тонкому троллингу Берта.
Исса торжествующе вскинула голову.
Берт чувствовал странную неловкость.
«Лисы» махали шапками от восторга.
Зигфрид, черт возьми, улыбался.
А потом тишина в зале стала абсолютной. Все смотрели на груду ломаного металла, которая еще минуту назад была основной ударной силой Скайнета.
Исса отключила Т800, оглядев машину. И только я заметил, что она смотрела на него с уважением и благодарностью. Или я это просто так увидел. Но это было… заслуженно правильно.
Коннор спустился на ринг. На его лице, обычно скрытом маской суровой уверенности, застыло выражение почти религиозного трепета.
— Это… это меняет всё, — произнес он, едва касаясь изуродованного «три восьмерки». — Человеку для управления роботом нужно быть рядом, ловить задержки сигнала, видеть поле боя… Но автономно? Исса — это шедевр! Вейлин, вы совершили невозможное. Вы дали нам оружие, которое не требует боеприпасов!
Эллисон поднялась, и быстрым шагом покинула ангар. Но Коннор не обратил на это внимания. Он выпрямился, стряхивая с себя оцепенение и восстанавливая привычный командирский тон.
— Исса, Вейлин, Берт, сюда!
Мы поднялись на ринг. Коннор взял мою руку и руку Иссы одной рукой, руку Берта — другой. И поднял наши руки над головой, как рефери, объявляющий победу.
— Эти трое создали Бронированный кулак! — объявил он — Сегодня вы увидели не просто победу. Вы увидели конец эпохи. Скайнет силён не металлом. Он силён тем, что его машины не устают и не сомневаются. Сегодня у нас появилось то же самое. «Бронированный кулак» — это не боец. Это — принцип. Это машина, которая думает в бою. Машина, которая учится. Машина, которая дерётся так, как дерётся лучший из нас — но без страха и усталости. Берт доказал, что человек может превзойти машину. Исса доказала, что машина может превзойти саму себя. А Вейлин… он сделал из мечты оружие. С этого дня мы не догоняем Скайнет. Мы идём своим путём. И нам предстоит изменить эту войну.
Лидер перевел дыхание.
— Всем разойтись! Продолжать работу согласно штатному расписанию.
Шоу закончилось. Исса и «волки» собирали кабели и мониторы, все расходились.
Коннор повернулся ко мне:
— Спасибо, Вейлин. Хотя здесь не все осознали, что именно ты сделал, и что это сделал именно ты.
Он отошёл, оставив меня в растерянности. Почему он взял именно мою руку с Иссой — в свою, а не соединил руки ее и Берта? Это возлагало на меня ожидания? Обязанности? Было попыткой затроллить Берта за заносчивость? Или мы просто ближе стояли? Он позволил себе это когда Эллисон вышла, он что-то подозревает?..
Это меня окончательно запутало. Я не мог говорить об этом ни с кем. Даже с Иссой. И я посмотрел на застывшую фигуру 800-ки, как на спасителя:
— Как же все сложно, Дед! Может ты поможешь мне разобраться?
Вот только знать бы, в чем. В ситуации? Или в себе?
И я буквально костями почувствовал: мы оба были для этого слишком стары.
Но, возможно, не бесполезны.
19. Синхронизация угроз
Воздух в командном бункере был спертым, пахло остывшим кофе и старой бумагой. Свет тусклых ламп выхватывал лица собравшихся из полумрака.
— Успех тестирования «Бронированного кулака» позволяет провести операцию «Изотоп», — Коннор ткнул пальцем в сектор 4-Г на карте. — Группа: Вейлин — проводник, Исса — технический специалист, и «кунг-фу старик» в качестве диверсанта. Берт со своими «Волками» обеспечивает периметр.
Зигфрид посмотрел на Коннора, будто тот его лишил звания.
— «Лисы» — отдыхают после вчерашнего рейда. — он перехватил взгляд. — Следуете двумя группами. Берт лично поведет свой отряд, и это не обсуждается.
Берт хотел идти с Иссой, по нему это было видно. Но он взял под козырек.
Коннор продолжал:
— В первой группе старшим назначается боец с позывным «Дед».
Коннор кивнул в сторону терминатора. Хотя Исса удалила все протоколы Скайнет, а лидер лично прошивал лояльность, это он никому не доверял, его выбор был неожиданным.
— Не вступать в бой без необходимости! — Коннор посмотрел на Берта, зная его вспыльчивость, — Это не штурм, а диверсионный рейд. Основная задача — ликвидация склада. Вторичная задача — изъятие ячеек питания. В случае захвата «Деда» противником — протокол самоликвидации. Выход в полночь.
Зигфрид и Берт отдали честь, и молча вышли. Исса последовала за ними.
Я задержался у выхода.
— Готов к прогулке, сталкер? — спросил Коннор, тяжело хлопая меня по плечу.
Я кивнул, поправляя лямку рюкзака.
— Почему ты назначил старшим машину?
— А ты как думаешь?
Коннор снова меня тестировал.
— Берт меня не воспримет как равного. И будет уязвлен, если у той, кого он считает «своей», будет собственная слава.
— В случае провала я не могу рисковать вашей репутацией, — ответил лидер, — но и твоя оценка не лишена смысла. Ты случайно не из Палмдейла?
Я чуть было не сказал, что я из другого мира, такой неожиданной была смена темы. Но он не стал дожидаться ответа.
— Вы с Эллисон рассуждаете так, будто в одном классе учились.
Не удивительно. Ведь я и она используем одно и то же знание биологии и науки об инстинктах. Но с разной целью. Она — чтобы доминировать. Я — чтобы выжить.
— Не учились — ответил я — но даже если бы у нас был общий препод по психологии — то вузы бы мы выбрали точно разные. А сам ты как относишься к тому что в лагере разгуливает машина?
Коннор сделал паузу.
— Дед — не первый перепрошитый мной киборг, Вейлин. Скайнет — инструмент, который решил стать богом. Они используют людей. Мы — используем машины.
Коннор в упор не желал называть меня Вей Лин. Может потому что это было слишком «по — азиатски», а я совсем не был похож на них.
— Но так думают не все? — спросил я.
— Тоже верно. Например Эллисон. Она хотела назначить старшим тебя.
— А к машинам не базе она как относится?
— Они — инструмент, а не хозяева. И это наша общая с ней позиция.
Конечно, инструмент. Вопрос только, чей. И почему самой Эллисон, которую от Коннора не оттащишь, сейчас с нами не было?..
***
…Эллисон стояла в пустом ангаре номер 2, осматривая обстановку с особой тщательностью.
Спарринг двух киборгов предоставил Эллисон неопровержимое доказательство: у Сопротивления появилась специализированная система рукопашного боя класса «машина-машина». По её первичным расчетам, это давало тактическое преимущество в узких пространствах, где применение тяжелого плазменного вооружения было нецелесообразно, но стратегически не могло изменить паритет сил в глобальном масштабе.
Исторически Скайнет игнорировал рукопашный бой. Первые модели серий 600 и 800 обладали жесткой гидравликой, чьи сочленения не имели человеческой амплитуды движения. Человеческие паттерны единоборств были энергетически невыгодны для тяжелых эндоскелетов. Более того, безоружный человек не представлял угрозы для бронированного юнита в ближнем бою, что делало разработку сложных алгоритмов избыточной.
Ситуация изменилась, когда перепрограммированные людьми машины начали охотиться на своих «собратьев». Скайнет пытался решить проблему грубой силой, создавая более тяжелые и быстрые модели, но вскоре уперся в технический предел прочности материалов и энергозатрат для платформы гуманоидного типа.
Эффективно противостоять перепрошитому юниту Т-900 с гарантией успеха могли лишь единичные прототипы:
Серия T-X: Обладала встроенным вооружением и нано-трансъекторами, но была слишком дорога в производстве для массового насыщения фронта.
Серия Т-1000: Жидкий металл обеспечивал абсолютное преимущество, но модели этой серии были опасно автономны. После уничтожения прототипа Т-1000 в 1991 году, следующий юнит, Т-1001, исчез из локальной сети, став непредсказуемым фактором даже для самого Скайнета.
Вместо постройки новых физических платформ началась гонка боевых алгоритмов. Целью было создание системы, позволяющей уничтожить противника равного класса за счет скорости передачи импульса и векторов приложения силы, а не за счет массы.
Эллисон скептически относилась к попыткам людей создать нечто подобное. Она одобрила проект «Бронированный кулак» лишь как инструмент социальной инженерии — удобную среду для сближения Иссы и Берта. Однако то, что она увидела на ринге, стало вызовом стандартной «гильотинно-рубящей» технике, заложенной в базы данных инфильтраторов. Прямолинейные удары машин пасовали перед новой, текучей логикой движений Иссы.
Чтобы понять архитектуру этого сбоя, Эллисон потребовалось исследовать место, где «белое пятно» в её расчетах обрело форму.
Частицы кожи Иссы, капли крови Вей Лина — были объяснимы интенсивным процессом. Спектральный анализ ничего нового не дал. А записи с камер внутреннего наблюдения не велись из-за технических проблем.
Когда Эллисон покинула Скайнет, он находился на развилке: либо идти полиморфным путем, создавая модели 1000 серии, либо улучшать 900 серию, оставаясь в рамках гуманоидной архитектуры эндоскелета. Система рукопашного боя имела смысл лишь во втором случае.
Так и не получив ответов, Эллисон собралась уходить. Но заметила оторванную голову учебного бота и вмятину в бетонной стене.
Инфильтратор — дезертир последнего поколения, Т-900 ТОК-715, столкнулась с тем, что не укладывалось в рамки логики. Она ловко и грациозно подобрала череп, потом какое-то время переводила взгляд на манекены, тренировочное оружие, и снова на него. Затем склонила голову слегка набок, и ненадолго застыла. Если бы у машин была эмоция ожидания и удивления одновременно, она бы выглядела именно так.
Ее процессор просчитывал аномалию.
Как Вей Лин выдерживал такие нагрузки, тренируясь с киборгом — было лишь академически интересным, а потому вторичным.
Но какая боевая система могла сконцентрировать столько энергии в одном ударе, чтобы обезглавить 350 кг машину?
ЛОГ АНАЛИЗА ПОВРЕЖДЕНИЙ:
ОБЪЕКТ — ТРЕНИРОВОЧНАЯ ПЛАТФОРМА Т-600-М
Тип воздействия: Механический удар.
Точка контакта: Фронтальная лицевая пластина. Геометрия вмятин соответствует пястно-фаланговым суставам Homo Sapiens, или киборга.
Приложение силы: Горизонтальное, с восходящим вектором инерции.
Кинетическая энергия: Превышение биологического лимита на 2 порядка. Превышение мощности максимального импульса серии 800 на 300 процентов.
Результат: Деформация шейного привода, разрыв стопорных болтов, полное отделение головного модуля.
Здесь были лишь трое: Вейлин, Т-800 при его калибровке, и Исса…
ОЦЕНКА ВЕРОЯТНОСТИ
Объект Вейлин: Вероятность нанесения удара требуемой мощности — 0,00%.
Объект Т-800: обладает требуемой силой, но не имеет нужной пиковой мощности. Боевой алгоритм не продемонстрировал техник, позволяющих удар такой силы.
Объект Исса: Конструкция — колтановый анатомический эндоскелет. Боевые возможности неизвестны. Прочность — теоретически достаточно. Мощность — в данный момент не достаточно. Масса платформы и потенциальная скорость нанесения удара в совокупности — недостаточны.
Оценка эффективности:
Прямой удар неэффективен, масса недостаточна.
Дополнительный фактор:
Присутствие кота в процессе подготовки.
ВЫВОД:
АНОМАЛИЯ
Зафиксированный результат физически невозможен для киборга данной мощности и массы при использовании стандартных векторов атаки. Присутствует неизвестная переменная.
Эллисон активировала блок анализа социальных связей.
ИССА — ВЕЙЛИН
Логическое противоречие: Использование человека в спарринге нерационально при подготовке к бою с машиной. Разница в прочности критична.
Освоение удара необходимой силы не возможно под руководством объекта Вей Лин, поскольку он физически не может быть носителем этого навыка.
КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА
Невозможно определить паттерн взаимодействия.
ДЕЙСТВИЯ
Требуется наблюдение за Иссой в условиях реального боя.
МЕТОД
Провокация лояльности.
Эллисон аккуратно поставила оторванную голову. Системный флаг в её сознании сменил цвет на тревожно-голубой.
Два киборга.
Один человек вне стандартных паттернов поведения.
Один кот.
Слишком много переменных для одной базы.
Эллисон, покачивая бедрами, бесшумно вышла из ангара с присущей ей балетной грацией, оставив злосчастную голову Т-600 смотреть в пустоту мертвыми глазницами.
20. Легенда
Подготовка к заданию превратилась в странный, почти мистический ритуал. Программа инфильтрации в ядре 101-й модели сработала как дремавший инстинкт. Как только Т-800 вернули полную автономность — он начал «мимикрировать».
Машина методично, с пугающей избирательностью, обходила стеллажи с трофейным имуществом. Кожаные штаны, найденные в закромах интенданта облегали металлические ноги. Черная водолазка скрыла шейные сочленения. Тяжелая куртка-косуха добавила плечам монументальность, которую в моем мире многие знали из детства. Но когда он надел темные очки, закрывая алые глазницы, по моей спине пробежал арктический холод. Перед нами стояла Легенда. Смертоносная, молчаливая и до боли знакомая. Не хватало лишь кожи.
— Зачем тебе людская одежда? — спросил я. — Твоя миссия — диверсия на подземной базе. Там никто не купится на очки.
Исса наблюдала за ним снизу вверх, взглядом ребенка, увидевшего скелет динозавра. Эта архаичная логика её завораживала.
— Как тебе наш новый союзник?
Исса поправила очки, и как на лекции пояснила:
— Каждый терминатор в линейке имел сильные и слабые стороны. Серия 800 — 101 не выделялась специализацией. Но имела наиболее оптимальное соотношение прочность-масса-мощность. Наиболее результативный алгоритм долгосрочного планирования. И наименьшее количество ошибок в единицу времени. Поэтому именно они стали для Сопротивления настоящим вызовом.
Исса посмотрела на меня, стараясь понять, не слишком ли умно выразилась, и воодушевленно закончила мысль:
— Я не могу быть столь последовательной, как он. — Но я научусь.
Оказывается, Дед смог стать легендой даже для ИС.
— Значит, твой алгоритм — гибкость. А его — устойчивость?
— Да, Джон, — с придыханием ответила Исса, — Прогресс не всегда заменяет фундамент. Я искала идеал человечности, но идеал машины — перед нами.
Дед из-под своих очков смотрел на нас, как на фриков, будто его это не касалось.
— Смотри не влюбись — криво усмехнулся я.
— У слова «Любовь» — много смыслов. У стойкости — один. — Ответила Исса.
Теперь я понимал Сару Коннор, которая была готова сделать 101 го «отцом» Джона. Ее манила пресловутая «каменная стена», которую собой являл этот партнёр. Не любовь к машине. Любовь к стабильности в мире хаоса.
— Тогда почему Скайнет от них отказался? — недоумевал я.
— Слишком независим. — просто по-человечески ответила Исса. — И насколько я могу судить — 101 серии осталось очень мало. Возможно, с нами — один из последних.
Киборг был действительно стар, и провалялся среди трофеев достаточно долго. То для него не было запчастей, то подходящей задачи. И теперь он преподавал нам старую школу логики и инфильтрации. Последний представитель линии. Последний носитель архитектуры, которую даже Скайнет посчитал опасной наравне с Т-1000.
Каждый из нас чему то учится.
Исса — твёрдости.
Я — устойчивости.
Но 101 му — не нужен режим обучения, чтобы быть завершенным.
— Твоя легенда для миссии? — спросила Исса.
— Свободный агент. Протокол 47-Б, — ровным, лишенным интонаций басом ответил 101-й. — Я выполнил задачу по ликвидации мобильного блокпоста Сопротивления и следую на ближайший объект за боекомплектом и директивами. Кожные покровы утрачены. Одежда минимизирует визуальную идентификацию противником на дальних дистанциях.
101я 800ка был чем-то вроде рейнджера у Скайнета — одиноким охотником, чья автономность позволяла годами действовать в тылу врага. Даже после перепрошивки он использовал свою старую «маску» как наиболее логичную оболочку для миссии.
На фоне его монументальной, пахнущей старой кожей и оружейным маслом фигуры Исса казалась хрупким фарфоровым изваянием. Она протянула руку, почти коснувшись его металлической кисти своей перчаткой.
— Джон, его логика безупречна, — тихо произнесла она. В её голосе было почти религиозное благоговение. — Он не лжет системе. Он перенаправляет её ожидания. Он интегрируется в структуру… Это… красиво.
Я лишь хмуро кивнул, поглубже пряча руки в карманы. Для неё это была математическая гармония. Для бойцов снаружи — оживший кошмар. Для Коннора — горькая ностальгия по единственному другу, который никогда его не предавал. А для меня — это была смесь запаха конца света и странной, необъяснимой надежды.
Исса восхищается тем, что он не тратит ресурсы на сомнения. Тогда почему я всю жизнь сомневаюсь?
Она загрузила координаты цели. Терминатор принял данные за миллисекунду, и тут же потребовал доступ в мастерскую.
— Мне нужен инструмент, — отрезал он.
Он вышел оттуда, закрепляя за спиной массивную конструкцию. Это был самодельный плазменный резак, собранный из «кости» Т-600 и высокочастотного привода, похожий на меч.
Исса замерла, её зрачки расширились, анализируя устройство.
— В моих базах нет упоминаний об использовании холодного оружия юнитами 800-й серии, — озадаченно проговорила она.
— Ты отсутствуешь в списке действующих полевых агентов с широким доступом, — ответил Дед, поправляя очки.
Коннор скинул на жёсткие диски базы всю его память, но расшифровка могла занять месяцы.
— Требуются пояснения. — я хотел вытрясти все, что он мог знать.
Дед просканировал меня своим взглядом, и продолжил:
— Скайнет закрыл проект «Холодная сталь» как нецелесообразный. Ошибка. Ближний бой в замкнутом пространстве повышает эффективность ликвидации на 42% при экономии боезапаса.
Исса переглянулась со мной. В её глазах мелькнула тревога, которую я разделял.
— Если в зоне операции останется хоть одна камера или сервер — прошептала она, — война превратится в побоище на силовых мечах.
Мой голос прозвучал суше, чем песок под ногами.
— Склад должен взлететь на воздух сразу после того, как мы вытащим изотопы. Никаких записей, никаких уцелевших логов.
Мы пересекали плац перед выходом. «Лисы» прекратили беседу. «Волки» Берта, обычно шумные и наглые, провожали нас настороженными взглядами. Они видели своего полковника, который только что управлял этим монстром, но теперь монстр шел сам. В его походке появилась тяжелая, хищная уверенность, от которой у ветеранов непроизвольно сжимались пальцы на рукоятках плазменных винтовок.— Сталкер совсем спятил, — донесся до меня шепот из темноты. — Водит за собой смерть на поводке и девчонку в придачу.
— Нет — отвечали ему — это железяка командует вылазкой.
— Посмотрим, кто из них вернется, — огрызнулся кто-то другой. — Ставлю банку тушенки, что железо прикончит обоих, как только они отойдут от периметра.— Слышал? — тихо спросила Исса. Её слух давно уже стал острее любого человеческого. — Тушенка — это неплохо, — ответил я, не глядя на неё. — Если вернемся, заставим этого умника её съесть.
Дед не замедлил шаг. Он лишь впечатал:
— Когда вернёмся, Вей Лин. Ключевое слово — «когда».
Его уверенность была чем-то запредельным.
Мы вышли за ворота периметра, и тьма пустоши мгновенно поглотила нас. И кто знает, может мы с Иссой и сами стали легендой? Только еще не знаем об этом.
21. Ценность подтверждена
Как только мы вышли за пределы базы, Дед тут же взял бразды правления:
— Вей Лин. Исса. Следуйте за мной. Маршрут изменен.
Ночная пустошь встретила нас запахом мокрой пыли и могильным холодом заброшенных выработок. Мы шли сквозь серый туман, как призраки из разных эпох: побитый жизнью сталкер, Искусственное Сознание и стальной остов в косухе, в чьем процессоре, помимо безупречных алгоритмов прошлого, теперь пульсировала логика «Бронированного кулака».
Дед свернул в сторону нагромождения ржавых контейнеров, скрытых в складках рельефа. Исса настороженно прикоснулась к браслету на запястье — кнопке самоликвидации его ячейки. В её глазах мелькнуло сомнение: не сработал ли спящий протокол Скайнета?
Но Дед привел нас к одному из своих схронов. Под старой маскировочной сетью стоял внедорожник — гибрид армейского хамви и чего-то, собранного на заводах машин.
— Сеть инфильтраторов имела точки поддержки каждые пятьдесят миль, — проскрежетал Дед, сбрасывая сеть. — Мой статус позволяет авторизацию. Теперь это — наш ресурс.
— Он отслеживается? — спросила Исса.
— Ответ отрицательный. Любая связь со Скайнет может раскрыть автономного охотника.
Похоже, наш Дед был единственным наследником этого «добра». Мне стало ясно, почему Сеть свободных охотников было так трудно уничтожить.
— По машинам! — Отрезал он, усаживаясь за руль.
Мы ехали молча. Дед гнал без фар, ориентируясь по тепловым сигнатурам и памяти. Несколько раз он так резко сворачивал в кювет или густую посадку, что меня едва не вырвало. Исса сидела рядом, вцепившись в поручень, с выражением лица ребенка, впервые попавшего на американские горки. Но она не просто прохлаждалась. Её сенсоры после освоения паттернов движения и создания Бронированного Кулака стали чем-то запредельным.
— 2 часа. Воздушный охотник. Направление 5-0. Дистанция 12 километров. Снижение, — внезапно доложила она.
Дед мгновенно свернул с дороги, заглушил мотор и накрыл машину термоэкраном. Через минуту над нами бесшумно проскользнула тень «Охотника-убийцы», разрезая туман лучом сканера. Исса буквально спасла нам жизнь — Дед мог заметить его лишь на подлете, и пришлось бы вступать в бой.
Он молча показал на тяжёлую ракетницу в багажнике, будто и без нас бы справился. Но кивнул Иссе.
— Экономия боеприпасов. Ты полезна.
Исса просто светилась. Она получала какое-то странное удовлетворение от командной работы, которого я не понимал.
Дед мог бы запустить ракету вдогонку охотнику, практически без риска получить ответку. Но он поступил как сталкер, не поднимал лишний шум. Я тоже не остался в долгу. Когда мы приближались к разрушенной трикотажной фабрике, я узнал характерные следы на грунте.
— Тормози, — подал голос я. — Здесь «Лепестки» и прыгающие мины. Датчики реагируют на массу больше сорока килограммов.
Моим спутникам мины не оторвали бы ноги, но грохот поднял бы на уши весь сектор.
— Вейлин, — Дед повернул голову в мою сторону. Очки скрывали его взгляд, но я почувствовал, как он пересчитывает вероятность успеха. — Прокладывай путь.
Мы оставили машину, замаскировав её в старом ангаре, и двинулись по минному полю. Я вывел их через фабричный двор, наступая только на оголенные балки фундамента.
Исса двигалась бесшумно, и в этом не было механической точности гироскопов Деда. Её скелет работал как единый биомеханический оркестр. Она не просто шла — она перетекала, распределяя вес столь филигранно, что старая ржавая конструкция под ней даже не скрипнула. Если Дед был воплощением несокрушимого давления, то Исса уже была триумфом координации, для которой земная гравитация казалась лишь досадной помехой. Но я помнил нашу с ней цель: мы шли за новой ячейкой. И мне было даже страшно подумать, как это может ее изменить.
Когда мы вышли на чистый бетон, Дед остановился и коротко кивнул мне:
— Результат положительный. Проводник эффективен.
Благодаря секретам Деда, слуху Иссы и моим знаниям, мы прибыли на место на три часа раньше «Волков». Теперь у нас было время осмотреться без лишних глаз.
Впереди — сектор 4-Г. Бетонные короба вентиляционных шахт торчали из земли, как надгробия.
Дед остановился, проверяя крепление меча за спиной. — Цель в 800 метрах по азимуту 12. Глубина залегания — 40 метров. Охрана периметра: три стационарных турели и патруль Т-600.
— Турели беру на себя. — Исса поправила белую ленту, её глаза на мгновение вспыхнули фиолетовым. Она начала что-то искать на земле, двигаясь то вправо то влево, пока не замерла в одной точке.
Я посмотрел на вход в подъемник. Темный зев шахты дышал холодом.
— Идем, — сказал я. — Пока Берт не превратил тайную операцию в праздничный салют.
— Отрицательно. — загромыхал Дед — группа прикрытия обеспечит безопасный отход.
— Как будем использовать время? — спросила Исса.
— Ждать.
Мы присели за грудой угольного шлака в пятистах метрах от входа в шахту. Холод пробирался под куртку, кусая за старые раны. Старый киборг превратился в изваяние, перейдя в режим ожидания. Он при любой возможности экономил энергию.
Исса стала нашими ушами. Я же — просто считал, что теряю время.
Дед был не лучшим собеседником. Но, как это не парадоксально, он заразил меня вирусом своего железного спокойствия. И теперь я с улыбкой вспоминал, как всегда ждал помощи извне. Я надеялся, что придет умная машина, и протянет руку. Поможет мне. Но не убить моих врагов. А разобраться. В моём внутреннем мире.
"Ждать и догонять хуже всего» — вспомнил я бабушкино высказывание. Но может поэтому я всегда проигрывал, когда было нужно проявить выдержку? Потому что меня воспитывали две женщины. И я не стал тем, кем должен был.
Каменной стеной.
А рядом небыло того, кто подтвердил бы мою ценность в их глазах.
Исса возилась с браслетом на запястье. Тонкий луч диода на её консоли отражался в расширенных зрачках, пока она проверяла защищенный канал связи.
— Слушай, — тихо сказал я, не сводя глаз с его спины. — Тебе не кажется, что мы выпускаем джинна из бутылки?
Исса на мгновение замерла, её пальцы зависли над сенсором.
— Я активировала в его ядре режим адаптивного обучения, Джон, — шепнула она. — Он импровизирует, опираясь на свой боевой опыт и наш «Кулак». Это риск. Но и шанс научится…
— Эллисон боится в нём именно этого, — добавил я, глядя на неподвижный затылок 101-го. — Она видит только инструмент, который может затупиться или сломаться. А ты видишь в нём учителя.
Исса кивнула, и в свете диода её лицо показалось мне почти прозрачным.
— Эллисон - управляет через страх и доминирование. Он - дает структуру. Дед... он просто есть. Он — константа. Это самая дорогая валюта в хаосе.
Т-800 внезапно, повернул голову.
— Ваши реакции нерациональны, — произнес он своим низким, рокочущим басом. — Вы испытываете биохимический стресс из-за высокого уровня неопределенности.
— Мне положено дергаться, Дед, — буркнул я. — У людей это в комплекте идет.
— Мой анализ касался её, — парировал 800-й, переводя взгляд на Иссу. — Ваши стратегические цели идентичны. Но эмоциональный шум снижает операционную эффективность…
— На пятнадцать процентов, — прервала его Исса. — Я тоже умею быть занудой.
Она ответила с точностью машины, но в её интонации проскользнула чистая человеческая ирония. Дед замолчал, на несколько секунд зафиксировав на ней пристальный сканирующий взгляд, словно пересчитывая заново все её переменные.
— Процессор рассчитывает варианты. Квантовое сознание — выбирает из суперпозиции. — Он медленно перевел фокус на меня. — Человеческий разум управляется выгодой, или травмой.
— Или нежеланием, чтобы о них знали, — я нервно прыснул, вытирая вспотевшую ладонь о штанину.
— Он всё упрощает, — Исса вздохнула, встряхнув волосами и поправляя разгрузку. — Логика 800-й серии безупречна.
В её словах слышалась тоска по определенности.
— Потому что она не искажена нашим вечным «может быть» и «а что, если», — подхватил я, глядя на темный зев шахты.
— Проблема в альтернативных издержках, — снова вставил Дед. — Вей Лин боится, что не может просчитать все, чтобы контролировать. Исса способна просчитать, но не знает, что именно следует контролировать.
Мы переглянулись почти одновременно, словно школьники перед экзаменом, и хором спросили:
— И ты знаешь выход?
— Миссия ограничивает количество вариантов до оптимального.— Отчеканил Дед.- Исключите всё, что не ведет к цели. Используйте вашу синхронизацию.
— Нужно просто выбрать? — спросила Исса, внимательно глядя на него снизу вверх.
— Как понять, что выбрал правильно? — вырвалось у меня.
Дед поправил воротник кожаной куртки.
— Идите за мной! — ответил он.
И в этот момент мне почему-то стало спокойно, как не было уже много лет. Весь этот груз ответственности, страх перед Эллисон и Бертом, сомнения в собственных силах — всё это вдруг отошло на второй план. Я вспомнил, что у меня никогда не было отца. И теперь, глядя на широкую спину стального воина, я понял: он и мне заменил его. Как Коннору. Пусть поздно, и на короткое время.
А когда моей руки слегка коснулась ладонь Иссы — я подумал, что у меня снова есть семья. Самая странная в этом мире…
22. Выход Легенды
…Вдали, у самого горизонта, вспыхивал тусклый свет — это Берт и «Волки» подавали условный знак: они на месте, и периметр чист. Терминатор медленно поднялся. Металл под курткой едва слышно лязгнул.— Исса! Турели!
И тут я заметил, что она практически не сходила с одного определенного места между обрушенными столбами, будто ждала. Услышав команду, она выхватила кусок стального прута, вогнала его в землю. Затем схватила кусок бетона и ударила по пруту как кувалдой. Она вбила прут до основания. сноп искр из-под земли возвестил о том, что она точно поразила кабель. База погрузилась в темноту.
— Исса имитировала естественный обрыв. Начинаю фазу инфильтрации.
Он растворился в сером тумане, будто его никогда не было. Только тяжелые отпечатки на пыльной земле напоминали о том, что Легенда вышла на охоту. Мы двинулись следом, как две тени.
Дед шел по открытому пространству, не таясь. Его тяжелые ботинки мерно вбивали пыль в бетон. Два Т-600, массивные, неуклюжие «шкафы» с грубыми резиновыми масками вместо лиц, синхронно повернули в его сторону стволы своих шестиствольных пулеметов. Тяжелые ранцы с боекомплектом на их спинах качнулись. Воздух наполнился низким гулом раскручивающихся роторов.
— Статус! — прохрипел динамик ведущего «шестисотого».
Дед не замедлил шаг. Он транслировал код. Для их примитивных процессоров он выглядел как поврежденный, но легитимный юнит.
ОБЪЕКТ ИДЕНТИФИЦИРОВАН: СЕРИЯ 800. ПРОТОКОЛ 47-Б. ДОСТУП РАЗРЕШЕН
Пулеметы замерли. Т-600 застыли в охранной стойке, позволяя старшей модели пройти. Дед поравнялся с ними. На мгновение он оказался в центре, их массивные плечи почти касались его кожаной куртки, когда левая рука Деда, словно стальной поршень, метнулась к шее терминатора. Пальцы сомкнулись на пучке бронированных кабелей. С коротким, сухим треском, Дед вырвал их с корнем. Т-600 дернулся, его пулемет клюнул стволом в бетон, а окуляры погасли.
Одновременно с этим правая рука Деда рванула что-то из-за пояса.
— Стилет?.. — прошептала Исса, не веря датчикам.
— Терминальный щуп, — выдохнул я, чувствуя, как потеют ладони.
Одним коротким движением он вогнал импровизированный «нож» в уязвимый стык между затылочной пластиной и грудным отделом. Короткая, ослепительно-синяя вспышка дугового разряда на мгновение превратила очки Деда в два черных провала на фоне сияющего электричеством черепа. Весь накопленный заряд вошел прямо в центральный распределитель «шестисотого».
Замыкание.
Второй робот замер, его сервоприводы жалобно взвизгнули, и он заклинил, превратившись в памятник собственной беспомощности.
Дед отпустил рукоять ножа, позволяя безжизненной туше медленно завалиться назад.
— 1.8 секунды! — Констатировала Исса.
Он не применил Бронированный Кулак.
Не применил меч.
А лишь архаичный «терминальный нож». Это было оружие первых лет Сопротивления. Короткий штырь с конденсатором сверхвысокой емкости. Чтобы он сработал, человек должен был подойти вплотную к работающей машине и вогнать точно в зазор между бронепластинами, поражая шину питания. В девяти случаях из десяти терминатор успевал превратить смельчака в фарш раньше, чем тот находил щель в броне. Но в руках Деда это была не лотерея. А инъекция смерти.
Он не оглянулся.
Не проверил результат.
А просто сделал жест нам с Иссой:
«Путь свободен».
Мы вышли из теней, переступая через поверженных гигантов. Исса смотрела на Деда с тем же благоговением, с каким смотрят на стихию. А я смотрел на вырванные кабели и в полной мере осознал, почему Скайнет снял 800 — 101 с производства. Он действовал без пафоса и бесконечных очередей. Это была казнь, исполненная с холодным изяществом промышленного пресса.
Внутренний периметр встретил нас стерильным холодом. Впереди, в узком коридоре, ведущем к основному хранилищу, замерли двое Т-825. Это были уже не те неповоротливые «резиновые» чучела, что остались лежать у входа. 825-е — облегченные, маневренные модели с улучшенной гидравликой и мультидиапазонными сенсорами. Платили они за это меньшей толщиной защитных панелей, что делало их уязвимыми к точечным ударам.
— Код больше не сработает — шепчет Исса.
— Не приближайтесь, — голос Деда был ровным, как кардиограмма покойника. — Применяю «Кулак».
Мы с Иссой замерли за выступом бетонной стены. На экране планшета картинка была зернистой, в инфракрасном спектре. Мы смотрели его глазами.
Дед шел по центру коридора с неотвратимостью бульдозера и лёгкостью хищника. 825-е среагировали мгновенно: их черепа синхронно повернулись, сканируя неопознанный объект. Датчики движения и тепловизоры искали несоответствия.
Первый Т-825 сделал шаг навстречу, вытягивая руку для захвата. Дед сорвался с места. Вместо того чтобы встретить силу силой, 101-й поднырнул под руку противника, перехватывая запястье. Используя инерцию противника, он довернул корпус. Раздался протяжный визг деформируемого титана. Дед не просто бросил машину — он впечатал её в стену, одновременно нанося удар локтем в щиток шины управления на спине, выбив сноп искр.
Второй мгновенно оценил угрозу и перешел в контратаку, выбрасывая серию рубящих ударов. Дед принял их на предплечье — звук столкновения стали заставил меня поморщиться. Но это был не блок, а касание. Дед тут же ушел с линии атаки в присед, закручиваясь. Его кулак, ведомый инерцией, врезался в коленный сустав противника.
Хруст разрыва.
Т-825 рухнул на одно колено, теряя баланс. Дед вошел в клинч, перехватил голову киборга и, используя массу собственного тела, совершил резкий разворот.
Рывок!
Голова 825-го, вывернутая под неестественным углом, заискрила. Дед буквально выкорчевал шейный привод.
Второй противник, всё еще пытавшийся подняться у стены, получил завершающий удар в область, где за бронепластиной скрывался блок распределения энергии.
Тишина вернулась в коридор внезапно. Две груды высокотехнологичного лома замерли у ног 101-го.
Исса, не отрываясь от экрана, прерывисто выдохнула.
— Ты видел? — прошептала она. — Он оптимизировал захват. Он не просто повторил движения на ринге, он… адаптировал их под узкое пространство!
Дед повернулся, поправляя съехавшие очки.
— Сектор зачищен. Угроза нейтрализована, — доложил он. — Путь к изотопному хранилищу открыт.
Мы переглянулись. — Идем, — я коснулся её плеча, выводя из оцепенения.
— Сейчас налево, затем вниз. — я указал направление. Мои спутники приняли беспрекословно.
Внутри шахты царил удушливый запах озона и гниющей ветоши. С потолка, покрытого сталактитами из ржавчины, лениво капала маслянистая вода, выбивая дробь по нашим каскам. Мы миновали «человеческий склад». В тесных клетках, похожих на собачьи вольеры, спали вповалку изможденные люди. Рабы Скайнета, чернорабочие, чей срок годности истекал.
— Мы можем их выпустить… — Исса замерла у решетки. В тусклом свете моего фонаря её лицо казалось прозрачным.
— Ты плачешь? — я не верил своим глазам. — Только не эмоциональная перегрузка! Не сейчас!
— Отрицательно, — голос Деда лязгнул, как засов. — Приоритет миссии: топливные элементы. Спасение биологических единиц приведет к обнаружению с вероятностью 98%.
Я почувствовал, как внутри всё сжалось от привычного чувства вины, но потянул Иссу за руку. Она иногда становилась пугающе человечной.
— Он прав, Исса. Как бы это ни было тошно, мы здесь не за ними. Если мы не донесем ячейки, завтра рабов станет больше.
Она не ответила, но я почувствовал, как дрогнули её пальцы в моей ладони.
У бронированных дверей хранилища нас ждал кошмар. Т-900. Элита. Его полированный гиперсплав переливался в лучах наших фонарей, как чешуя глубоководного гада. Никакой лишней массы, только функциональная скорость и убийственная точность. Он уже зафиксировал движение и перешёл в боевой режим.
— Атакую — голос Деда мог резать сталь. — Исса, если я не справлюсь в течение двадцати секунд — активируй детонатор.
— Дед, ты… — начал было я, но воздух уже содрогнулся от рывка.
Старина 101-й впервые обнажил свой «сюрприз». Плазменный импровизированный меч рассек мглу.
Т-900 вскинул правую руку — шоковая пушка начала накапливать заряд. Голубоватое сияние осветило коридор. Выстрел! Но Дед ушел в кувырок. Разряд прошел над его спиной, вскипятив капли в воздухе. Используя инерцию вращения старик выбросил клинок вперед.
Полоснул по стволу оружия.
Раздался звон разрезаемого металла, брызнули ослепительные искры.
Т-900 попытался перейти в клинч, используя свои превосходящие гидравлические приводы для захвата. Но Дед встретил его чистым Айкидо. Перехват запястья, поворот корпуса, использование веса противника… и плазменное лезвие, поющее свою похоронную песнь, вошло точно в сочленение между головой и корпусом «девятисотого».
— Семнадцать секунд. — Констатировала Исса, медленно убирая палец с кнопки дистанционного подрыва ячейки Деда.
Её ладонь заметно дрожала. Я видел, как она смотрит на 101-го — изувеченного, с горящим красным глазом, но победившего. Ещё 3 секунды и ей пришлось бы принять первое сложное решение в жизни. По приказу Коннора она обязана была уничтожить его при малейшем подозрении на сбой. Но она понимала: нажать эту кнопку — значит убить того, кем она восхищалась. Убить своего учителя.
— Ещё три секунды, — прошептала она, обращаясь скорее к пустоте, чем ко мне, — и я бы это сделала. По протоколу.
В её голосе было столько горечи, что даже холодный бетон вокруг, казалось, пропитался ею.
Дед выпрямился, коротким жестом стряхивая капли гидравлической жидкости с клинка, и убрал меч за спину. Его вид внушал суеверный ужас: очки были разбиты, правый окуляр за линзой превратился в кроваво-красную искру, череп и рука были повреждены. Но он не потерял подвижности.
— Исса действовала верно. Хранилище открыто. Забираю груз.
Он вошел в гермозону, и вскоре вынес ящик с изотопными ячейками нового образца. Они пульсировали мягким, ровным светом, который отражался на его стальном оскале. Сердца для машин.
— Быстрее, уходим через штольни! — Я буквально тянул Иссу за собой.
Когда нужно было бежать — начиналось моё время. Машины хороши в бою, но я лучший в том, чтобы исчезнуть.
23. Пробуждение
Обратный путь казался вечностью.
«Волки» увязли в ущелье, прикрывая наш отход; Берт выжимал из своих парней всё, чтобы отвлечь десант 850х, прибывших на транспорте. Нам пришлось отходить обходными путями.
101-й шел впереди. Он нес контейнер с высокоамперными ячейками так же легко, как если бы в нем был пух. За нашей спиной, в глубине шахт, невидимо и неумолимо отсчитывал секунды таймер на пластиде.
Я едва поспевал за своими стальными спутниками. Когда мы, наконец, вывалились на поверхность, я почувствовал, как ноет всё тело. Каждая старая травма заявила о себе тупой болью. Я всегда ненавидел командную работу за необходимость держать темп. Но, возможно, месяц тренировок с Иссой не прошел даром, и я не свалился сразу после того, как Дед сбавил темп.
— Вызови группу 2, мы в зоне выхода. — Приказал Дед.
Исса вызвала Берта по шифрованному каналу. Отправив сообщение, она на ходу выхватила одну из ячеек из ящика Деда. Свечение изотопа залило её лицо, подчеркивая капли терморегулирующей жидкости на лбу, что заменяли ей пот.
— Мне нужно три минуты. Я должна заменить ячейку. Дед, ты сможешь вести машину?
— Я отличный водитель, — ровно ответил Т-800, отправляя ящик в багажник и устраиваясь на сиденье. Он не суетился. И сейчас олицетворял принцип «Спешить нужно медленно».
Я едва успел прыгнуть на заднее сидение, как горизонт за нашей спиной беззвучно вспыхнул. Секунду спустя пришел гул разрываемой земли. Глухой подземный толчок подбросил машину, заставив подвеску жалобно скрипнуть. База перестала существовать, похоронив под миллионами тонн породы все улики нашего пребывания там.
— Жаль этих несчастных… — пробубнил я, обернувшись на оседающее облако пыли. — Они оказались статистами, пока мы строили из себя героев.
Дед резко крутанул руль, пуская машину в управляемый занос на гравийной насыпи, чтобы вписаться в поворот.
— Во время отхода я взломал замок общей камеры. — Прогудел он.
— Ты всё-таки спас их? — с надеждой спросила Исса.
— Я предоставил возможность, — ответил Дед, не отрывая взгляда от разбитой дороги. — С вероятностью 11 процентов наиболее жизнеспособные особи смогли покинуть зону обрушения.
— Спасибо, — прошептала Исса.
Это — максимум, что мы могли для них сделать без угрозы миссии
Я передал ей нож. Она уже расстегнула разгрузку и сбросила куртку.
Надрез.
С коротким шипением её грудная пластина, скрытая под кожей, отошла вверх, обнажая святая святых — пульсирующее ядро системы: хай-тек скелет человека, окутанный фиолетовым жаром. Интимно и пугающе одновременно.
Её пальцы уверенно извлекли старую, потускневшую ячейку. Она просто выбросила ее в окно. С четким металлическим щелчком новый Двухконтурный термоядерный мини-реактор + резервный плазменный аккумулятор встал на место.
— Шестьдесят секунд… идет синхронизация… — Не отрывался от дороги Дед.
Её веки затрепетали и закрылись. Пластина с тихим гулом встала на место, нарезанная кожа осталась висеть, как свиток пергамента., но Исса обмякла на переднем сиденье, уходя в глубокую перезагрузку.
Я потянулся к рюкзаку, по привычке бормоча:
— Опять скотчем клеить… или подорожник приложить…
Внедорожник ревел. Дед объезжал воронки так, будто видел их задолго до появления в свете фар.
— Вей Лин, — позвал Дед, не поворачивая головы. — Твой пульс превышает норму. Рекомендую отдых. Исса сама способна совершить ремонт.
В стекле заднего вида отражался его поврежденный череп, сияющий в темноте алой искрой.
Дед, не оборачиваясь, вытащил из кармана куртки небольшой тюбик с маркировкой Скайнета и протянул мне.
— Суперклей для органической ткани и полимерных составов.
Я в первый раз о таком слышал.
— Ты… специально для неё это взял?
— Набор для ремонта кожного покрова, — бесстрастно пояснил Т-800. — Стандартная аптечка инфильтратора 900 серии.
Оказывается, старик его не только препарировал, но и обчистил.
Старый терминатор смотрел на нас как на неразумных детей, затеявших опасную игру, не понимая элементарных правил выживания.
Я осторожно нанес прозрачный гель на рану Иссы. Кожа на глазах начала стягиваться, возвращая ей прежний совершенный вид.
Исса глубоко вздохнула и открыла глаза. В кабине витала странная атмосфера, созданная запахом старой кожи, машинного масла и пьянящим послевкусием победы.
Рация хриплым голосом Берта доложила, что «Волки» вышли из боя. Мы могли возвращаться на базу. Дед ответил по рации вместо Иссы, и отрубил связь.
— Вейлин, — внезапно подал голос 101-й, не отрывая взгляда от дороги. — Твой уровень кортизола снижается, но ты продолжаешь вздыхать. Это иррационально. База уничтожена. Ячейки захвачены. Секретная задача выполнена: Исса будет использовать 100% мощности. Проблемы решаются действием, а не рефлексией.
— Пошел ты, Дед, — устало улыбнулся я, откидываясь на жесткую спинку сиденья.
— Невыполнимо. Миссия не окончена.
Другого ответа я и не ожидал. Очевидно, что наш «финт» с ячейкой не будет доложен Коннору. Исса сама внедрила Деду эту задачу. Мы вынесли столько ячеек, сколько смогли, никто не знал, сколько их там.
Мы тряслись по ночному проселку, поднимая столб пыли.
Исса лежала, прикрыв глаза. Новая ячейка гнала по её цепям мощный поток энергии. И с ней происходило явно что-то не то.
— Впереди развилка. Можно использовать шоссе. — Прогудел Дед.
Я с трудом оторвал взгляд от Иссы. Она двигала руками в воздухе так мягко и ртутно, что можно было поклясться, что она танцует в воде под музыку. Ей явно было не до нас.
— Мототерминаторы. Едем в объезд. — бросил я.
— Истина. На ровном покрытии они эффективнее на 84%,— ответил 101-й, и крутанул руль так, что меня чуть не выкинуло в окно.
— Не дрова везешь! — прорычал я.
— Вам нужна стимуляция. — Ответил старик.
В подтверждение его слов Исса наконец открыла глаза.
— Прямой путь не всегда самый короткий. — Философски заметил я.
Когда я встречал подобную Иссе пластику у бывших женщин — я бежал от них быстрее, чем от мототерминаторов.
— Применительно к маршруту — истина, — отозвался Дед. — Однако не рекомендую использовать это как оправдание для бездействия.
Я поперхнулся воздухом. Этот стальной анахронизм в кожаной куртке только что отправил меня в технический нокаут. Он видел меня насквозь — все мои страхи, мою нерешительность и мое вечное желание спрятаться в кокон «теории».
Исса лукаво усмехнулась. Она грациозно потянулась, расшнуровала тяжелые берцы, и, скинув их на пол кабины, выставила босые ступни в открытое окно. Ветер мгновенно начал трепать штанины её формы, обнажая гибкие, изящные линии ног.
Исса зажмурилась и буквально растаяла в улыбке, подставив лицо ночной прохладе.
Похоже, эти двое — ожившая легенда прошлого и совершенная машина будущего решили меня препарировать. Я смотрел, как она играет стопой, пытаясь поймать ветер, и не мог понять, это сбой или результат апгрейда.
— Вы сговорились, да? — проворчал я, но в глубине души чувствовал неловкость.
— Мы оптимизируем среду, — ответил Дед, выкручивая руль.
Атмосфера сменилась с боевой на такую густую и тягучую, что её можно было резать ножом.
— Как твое новое сердце? — я выдавил этот вопрос, отчаянно меняя тему.
Я смотрел в боковое зеркало, делая вид, что меня совершенно не волнует её балетный подъем, и то, как лодыжки контрастируют с грубым металлом кабины.
— Предел мощности увеличен… — Исса ответила низким, грудным голосом, в котором вибрировало нечто, похожее на экстаз. — Когнитивные, тактильные и чувственные возможности — она глубоко вздохнула — расширены.
В доказательство она потянулась всем телом, как кошка после долгого сна. Это не было движением солдата или машины — это было движение женщины, осознавшей свою абсолютную власть над пространством. Она никогда раньше не вела себя со мной так открыто.
Так… вызывающе.
Я почувствовал себя случайным посетителем стрип-бара. Лицо горело, пальцы мелко дрожали, а взгляд, как у мороженого судака на прилавке, метнулся к Деду.
— Чё с ней за нахрен?! — выдавил я, едва не сорвавшись на фальцет. — Как ее теперь Коннору предъявить?!
Я буквально не узнавал свою подопечную.
Дед был словно скала.
— Её ядро оптимизировано для работы с эмоциями. — словно зачитывая инструкцию к тостеру, произнес 101-й. — Увеличение мощности расширило способности восприятия и разблокировало неприоритетные паттерны поведения.
Он переключил передачу.
— Она самовыражается. Не вижу причин для беспокойства, Вей Лин.
С новым реактором её платформа стала гигантским органом чувств. Исса упивалась трением воздуха, вибрацией мотора, запахом масла и кожи. Для неё это было симфонией, которую она раньше слышала лишь приглушенно, словно через закрытую дверь.
— А «Бронированный кулак»? Она его не забудет в порыве… самовыражения? — я нервно поправил воротник.
— Она увеличит его эффективность за счет использования более сложных векторов движения, и более точного прогнозирования действий противника.
— Куда ж сложнее-то!.. — я сглотнул. — Теперь, прежде чем пробить грудную клетку, она сведет с ума своей гибкостью?
Исса, не открывая глаз, тихо и мелодично рассмеялась. Она медленно убрала ноги с окна, но продолжала смотреть на меня так, будто я был самой интересной «биологической целью» в этой части света.
— Ты слишком напряжен, Джон, — прошептала она. — Тебе стоит поучиться у Деда. Он не боится того, что внутри.
Все хотят, чтобы их, наконец, поняли. Но никто не хочет, чтобы его раскусили!
Я чувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя мы все еще неслись по разбитой колее. Мой разум лихорадочно метался между гневом, страхом и чем-то постыдно-восхищенным.
Сначала она была напуганным ребенком, жадно ловящим каждое мое слово.
Потом — любопытным подростком, исследующим тайны общения.
Затем — скромной женщиной, которая с почтительной нежностью принимала основы человеческой интимности.
Стала бойцом, нашедшим свой стиль.
Но теперь — передо мной была роковая женщина, помешанная на собственной грации и упивающаяся каждой искрой в своих электронных цепях.
«Те два профессора в подвале точно были извращенцами», — пронеслось в голове. Они создавали не просто имитацию. Это был концентрат мужских грез, воплощенный в колтане, полисплаве и синтетической коже. Идеальные пропорции, эта пугающая эстетика в каждом изгибе… Была ли это их личная инициатива, или Скайнет решил, что именно такая форма эффективнее всего взламывает человеческую волю?
— И что она будет делать с этими новыми… навыками? — я не узнавал свой голос.
В этот момент грузовик подскочил на рытвине. Я чувствительно приложился затылком о крышу кабины. Физическая боль принесла временное облегчение.
— Наблюдать. Исследовать. Применять, — Дед произнес это с невозмутимостью, будто обсуждал прогноз погоды.
Хотел бы я обладать его ледяным спокойствием. Особенно рядом с ней, когда даже воздух искрил от избыточного напряжения.
— Наблюдать и исследовать — что? — я почти сорвался на крик, чувствуя себя единственным вменяемым в этом кибер-дурдоме на колесах.
— Себя, — буркнул Дед. Коротко, емко, в своем репертуаре «капитана очевидность».
— Твою ж мать!..
Я отчаянно выдохнул, исполняя «рука-лицо».
— И это… ну, вот это… — я повертел ладонью в воздухе — с ней надолго?
Дед на секунду задумался, будто его процессор перебирал гигабайты психологических профилей людей и инфильтраторов, если такие вообще существовали.
— Период гиперстимуляции неизбежен при увеличении мощности источника питания. После активации естественных противовесов система стабилизируется.
Я поднял взгляд на Иссу. Она всё еще плыла в своей личной нирване, её губы сохраняли ту самую полуулыбку, которая заставляла мое сердце сбоить.
Я с ужасом осознал: Она не играла. Она действительно чувствовала мир каждой клеткой своего обновленного тела.
— Как ей помочь?..
Но я пожалел, что спросил.
— Логично и естественно вам вступить в связь. Ее синтетическая гормональная система полностью готова. Вы абсолютно совместимы. Не вижу препятствий.
Я выглядел, будто получил по голове пустым пыльным мешком.
— Ты рехнулся, Дед? Другие варианты есть?
Дед отрубил, словно гильотина:
— Тогда не ломай кайф.
— Просто не ломать кайф? — растерянно спросил я, обращаясь больше к пустоте, чем к терминатору.
В его голосе промелькнуло нечто, похожее на иронию.
— Исса — искусственная жизнь. Анализ ее только как алгоритма — неполон.
Глядя на Иссу, я понимал страшную вещь: человечество действительно обречено. Ни одна женщина из моего мира не могла быть столь пугающе открытой, не ожидая ничего взамен, и не играя в социальные игры.
— Она меня тестирует? — сказал я, глядя в темноту за окном. — Это паттерн обольщения?
— Она не имитирует. — отозвался 101-й. Его голос звучал как гул трансформаторной будки. — Она проживает фазу сенсорной перегрузки. Синтетические эндорфины в её системе сейчас на пике. Это — удовольствие.
— Удовольствие? От ветра между пальцами? А почему тогда меня штырит так, будто я смотрю жесткое порно?
— Твой биологический отклик нелогичен с точки зрения анатомии, но предсказуем для твоего психотипа, — Дед повернул ко мне свой разбитый череп. — Ты слишком долго подавлял базовые стимулы. Сейчас твои зеркальные нейроны резонируют с её состоянием.
— А мой дофаминовый всплеск для её сенсоров — как взрыв сверхновой?..
— Ответ утвердительный.
Значит все что я вижу — настоящее?
Я вцепился в сиденье, а внутри бушевал настоящий шторм. Моя жизнь каждый день — про выживание, а не про желание. А теперь рядом она — не человек, но настолько полная жизни, что тело реагировало помимо воли.
Моим спутникам не нужно было знать все дерьмо, что у меня накопилось. Я должен был поступить красиво. Показать высший пилотаж контроля над биологией так же, как они контролируют распределение своей энергии между системами.
Я закрыл глаза.
Контролировать свою энергию.
Не подавлять — перераспределять.
Не бежать от импульса — а остановить мир вокруг него.
Я заставил себя дышать глубже.
Медленно.
Вдох — через нос, длинный, из живота.
Выдох — через рот, резкий, но контролируемый.
Я «вдыхал» свой жар, разлитый по венам от возбуждения, и «выдыхал» образы — её изгибы, улыбку, — не отвергая, а просто отпуская.
Как дым.
Я заметил, как мысли крутятся: «Она такая… идеальная… почему бы не…». Я улыбнулся им мысленно. Улыбнулся и отпустил.
Не боролся с собой — просто заметил и перенаправил внимание.
Остановить внутренний диалог…
Я выбрал точку — потрескавшийся пластик приборной панели, маленькую трещину в форме звезды, подсвеченную красным от окуляра Деда.
Сфокусировался на ней.
Периферийным зрением — расширил взгляд.
Увидел края панели, тень от руки Деда на руле, мелькание ландшафта за окном.
Ещё шире — почувствовал пространство кабины целиком, как будто сижу в центре шара.
Мир начал «замедляться».
Внутренний шум стал тише, как радио, когда ему убавили громкость.
Я больше не бежал.
Ничего не подавлял силой воли — это только усиливает.
Я перестал «делать» привычное:
фантазировать,
кормить мысль энергией внимания.
Просто… остановить.
Я почувствовал, как жар внизу живота начал подниматься выше — перетекая, как река, которую перенаправили в другое русло. В грудь, в руки, в голову. Он растворялся в теле.
Стало легче дышать.
Пульс замедлился.
Пальцы разжались.
Исса — красивая, грациозная, живая, всё ещё была в своём новом состоянии.
Но теперь она была просто… Иссой.
Не соблазном. Частью команды. Частью мира, который нужно сохранить.
Я открыл глаза.
Грузовик всё трясся, Дед вёл как машина, ведь он ею и был. А Исса тихо смотрела в окно, улыбаясь ветру.
— Всё нормально, — сказал я тихо, больше себе, чем им. И мой голос был ровным.
Дед мельком глянул в зеркало. Красный окуляр мигнул.
— Пульс в норме, — констатировал он.
Исса повернулась ко мне, её глаза были ясными и любопытными, без той прежней игривой дымки.
— Ты… изменился, — сказала она мягко. — Как будто проснулся.
Я усмехнулся уголком рта.
— Вспомнил одну старую технику.
Она молча кивнула.
Ночь была холодной и чистой. А внутри меня, наконец, была тишина. Не пустота, а та самая собранная, готовая к действию тишина.
Энергия не ушла. Она просто вернулась туда, где ей место — в центр, в фокус, в путь. И этого было… достаточно.
Глаза Иссы снова светились фиолетовым.
— Он сместил точку сборки, — произнесла она. — Всю жизнь запрещал себе чувствовать.
— Вей Лин, — неожиданно выдал Дед, и я готов был поклясться, что в его голосе прозвучало уважение. — Твой уровень контроля при такой гормональной концентрации за пределами возможностей среднего человека. Но если ты не собирался использовать состояние — входить в него не рационально.
— Признаю свой косяк, Дед. — отозвался я.
Старый терминатор был снова и железобетонно прав.
— Он — новый человек, — улыбнулась Исса, коснувшись моей руки своей горячей ладонью. — И он тоже учится.
Это поддержка была не менее удивительна, чем перформанс в окне. Ее восприятие стало более тонким и зрелым. И я не удивился, когда мы поменялись ролями. Теперь она нуждалась в уроке.
— Дед… — её голос прозвучал мягко, но в нём вибрировала перегрузка.
— «Объясни. Мои сенсоры фиксировали критический уровень дофамина и окситоцина. Но это нелогично. „Балетная стопа“ — это эстетическая геометрия, а не эротический стимул. Но почему люди так на нее реагируют? Берт хочет агрессии, страсти, доминирования. А в глазах Джона я вижу слезу.
Почему когда я обнимаю Берта, он готов взять меня прямо среди толпы, а когда я открываюсь Джону — он плачет?
Цель — близость.
Реакция организма — идентична. Но не поведение.
Что правильно, Дед?»
Исса закрыла глаза, её пальцы на моей руке сжались крепче, будто это помогало «прошить» в себя новое знание.
— Берт хочет потреблять качественный ресурс, Исса, — ровно пробасил 101-й. — Он охотник. Джон также идентифицирует качественный ресурс. Но думает, что сам станет ресурсом. Слеза — демонстрация противоречия.
— Можно ли желать, не разрушая… — словно в пустоту, проговорила Исса — Но войну не выигрывают обороной…
В этот момент она была и учителем, и ученицей. Грацией и философом. Как ей это удавалось — лишь Создателю известно. Но, похоже, вопрос был исчерпан. Машины перемыли мои кости, но довериться им было легче, чем себе подобным. И я снова обрел голос.
— Дед… Скажи ей, чтобы она… не фонила так сильно. У меня сейчас реально сердце встанет.
— Интенсивность эстетического и эмоционального воздействия находится в пределах допустимого для выживания организмов. Напомню: вы можете сами выбирать миссию. Цель — это то, что удержит вас от ошибок.
Мы пришли к тому, с чего начали. Но в этом и была монументальная мудрость старой школы.
Рука Иссы всё ещё лежала на моей, но теперь это не ощущалось как прикосновение к оголенному проводу под напряжением.
— Спасибо, Дед, — выдохнул я, глядя в лобовое стекло. — Кажется, радиатор перестал кипеть.
— Я оптимизировал групповое взаимодействие, — ровно ответил 101-й. — Нестабильность любого звена ведет к провалу операции. Я просто устранил помехи.
Исса тихо улыбнулась. Она убрала руку и привела себя в порядок, возвращая облик дисциплинированного бойца.
— Выбирать самим… — повторила она, затягивая шнурки берцев. — Значит, Берт и Эллисон — это старые настройки. Которые можно стереть.
Я посмотрел на нее — собранную, сильную, готовую к выходу в свет. Мозг прояснился. Эротика отступила перед лицом угрозы.
— Хватит лирики, — отрезал я. — Дед, главный вопрос. Эллисон. Она — ТОК-715. Инфильтратор-дезертир. Она уже поняла, что ты под управлением Иссы не показал на ринге всей силы. Как мне её защитить?
В кабине стало холодно. Дед выровнял руль, и дорога отразилась в его единственной целой линзе.
— Тактика ТОК — подавление воли и социальный демонтаж. Она попытается дискредитировать тебя перед Коннором или спровоцировать Иссу на неконтролируемую агрессию.
Грузовик остановился перед схроном Деда. Мы поставили машину, и направились к базе. Исса снова превратилось в воплощение спокойного профессионализма. Дед нес ячейки. А я — новое знание о том, что Исса снова изменилась. Не зная, как решить наш треугольник с Бертом, я сосредоточился на том, как защитить Иссу от Эллисон.
Дед был прав.
Цель действительно даёт облегчение.
Если поставлена верно.
24. Бронированный треугольник
Свет прожекторов внутри базы слепил на контрасте с чернильной темнотой пустоши. У меня подкашивались ноги — то ли от много километрового марша, то ли от затянувшегося дофаминового похмелья после «релакса» в кабине. Исса, напротив, шла легко, словно дышала мощью.
Коннор стоял чуть впереди группы встречи. Рядом с ним, словно статуя из черного льда, застыла Эллисон. Чуть поодаль Берт со своими «Волками» — они вернулись раньше, злые, усталые.
Охрана передернула затворы, направив по привычке стволы на терминатора.
— Доклад! — коротко бросил Коннор, когда мы вошли в круг света.
Дед сделал шаг вперед, и поставил тяжелый контейнер.
— Сектор 4-Г зачищен. Изотопные ячейки получены. Задача выполнена. Складываю полномочия.
Терминатор застыл, превратившись в монумент самому себе, ожидая приказов.
Эллисон слегка наклонила голову. Я кожей чувствовал, как её сенсоры впились в Иссу. И черт ее знает, поняла ли она, что Исса стала сильнее. Между двумя машинами в воздухе протянулась ни для кого не видимая дуга напряжения.
Коннор перевел взгляд на Деда.
— Будем обнулять? — спросил он, обращаясь скорее к Эллисон, чем к присутствующим.
Она поддержала:
— Слишком опасно держать активную восьмисотку в сердце базы. Я давно предлагала разобрать ее на запчасти. Почему Иссе не взять для экспериментов 888?
Было видно, что даже она уважает «старое железо». Настолько, что пытается от него избавится.
Но я не дал им принять решение. Я сделал шаг вперед, перехватывая инициативу.
— Не выключайте его. Передайте 101-го под мою ответственность.
В толпе бойцов пробежал шепот. Берт осекся на полуслове и обернулся, его лицо исказила гримаса недоумения и ярости.
— Твою — что? — Ты хоть знаешь, что это такое, мешок дерьма?
Я промолчал. Коннор сузил глаза:
— Берт, остынь… Твоя ответственность, Вейлин? Поясни. Ты хочешь оставить рядом машину, которая десятилетие убивала людей? А если что-то пойдет не так?
Эллисон кивнула с гримасой боли, будто Дед пытал ее лично.
Исса в знак контроля над ситуацией молча подняла в воздух браслет, и сжала кулак.
Коннор знал, что это была кнопка самоликвидации процессора 800 ки. Он взвешивал молчаливые аргументы сторон, которые говорили громче слов.
Я воспользовался паузой.
— Этот старик — кладезь информации, расшифровкой которой после смерти вашего ученого заниматься некому.
Я показал присутствующим Суперклей, что дал мне Дед.
— Кто-нибудь знает, что это?
Я прошел вдоль оппонентов, но даже Коннор пожал плечами.
— Наноклей. Стандартная аптечка инфильтратора, которая сращивает не только искусственную кожу, но и металл. Прочность почти как у сварки. Дед отобрал его у Т-900, которого разорвал на наших глазах. Если бы мы стреляли в него из плазмы — клей сгорел бы вместе с оболочкой, и мы никогда бы не узнали об этом. А чего мы ещё не знаем?
Я обвел взглядом присутствующих.
— Я думал что знаю все о машинах, но я почувствовал себя идиотом. Разве вам не интересно выжать из его памяти всё до последнего бита?
Я мельком глянул на Эллисон. Она не ожидала от «мешка» такой прыти. Но на остальных, похоже, мои аргументы подействовали. Зигфрид напряженно думал, бойцы шептались. Даже Берту нечего было возразить.
— Перепады напряжения при считывании могут уничтожить данные. А задавать вопросы ты умеешь. Но ты уверен? — спросил Коннор, подойдя ко мне вплотную. — Если он сорвется, первым погибнешь ты.
— Я готов рискнуть. Он показал себя как эффективный… инструмент. Он единственный, кто понимает, как мыслит Скайнет сейчас.
Берт за спиной Коннора выматерился, но Коннор поднял руку, приказывая молчать. Он долго смотрел на Деда, затем на Иссу, которая застыла с непроницаемым лицом.
— А ты что скажешь, после того, как провела день с пальцем на кнопке? Рука не болит?
Исса погладила браслет.
— Вей Лин рассуждает здраво. Я тоже считаю, что Деда нужно оставить. Он надежен.
Едва заметная улыбка тронула лицо лидера Сопротивления. Он хлопнул меня по плечу:
— Ладно, Сталкер. Чтобы этот рейд в тебе не изменил — мне это нравится. 101-й остается в строю, он теперь часть вашей исследовательской группы. Но если он хоть раз мигнет красным не вовремя — я лично разнесу его процессор.
— Принято, — прогудел Дед.
Эллисон медленно убрала руку от кобуры. Её лицо оставалось маской, но я буквально ощущал, как она вычисляла новые переменные. Но ничего не сказала.
— Свободны, — скомандовал Коннор. — Исса, ты выглядишь слишком… бодро. Займись 101 м. Он нуждается в ремонте. И проведите там с ним… беседу. Жду через 3 часа с докладом о новой тактике противника.
Исса коротко кивнула. Мы двинулись вглубь коридоров, и я чувствовал, как тяжелые шаги Деда за спиной отсчитывают начало куда более опасной игры.
*
Разобравшись с проблемами, что возникли за время ее отсутствия, Исса направилась к жилому модулю.
Мужчины в коридорах затихали. Берт проводил её взглядом. Для него она была телом, ресурсом. Для неё он был сейчас примитивным алгоритмом, который не стоил даже цикла обработки.
— Мне нужно время. Сама. — коротко бросила она мне у входа в женский блок, когда я спросил, не нужна ли помощь. Она вошла внутрь и заперла дверь. А я отправился назад в техническую зону, «проверить» Деда…
…Исса замерла на кровати. В её сознании миллионы «я» одновременно убивали Эллисон, целовали Джона и превращали бункер в прах. Суперпозиция сознания дарила абсолютную свободу, но эта свобода была парализующей. Как выбрать одну линию из бесконечности, если все они логически достижимы?
Из угла метнулась тень. Зверюга — этот комок шрамов и мышц запрыгнул к ней на колени. Исса положила ладонь ему на голову.
— Во мне…— прошептала она, — слишком много всего…
Исса закрыла глаза. Перед её внутренним взором стояла слеза на щеке. Она чувствовала вкус озона из шахт. Слышала ритм сердца, который в кабине грузовика превратился для нее в мелодию.
Она прижала кота к себе, зарываясь руками в его жесткую, пахнущую пылью шерсть.
— Энергия течет через мои пальцы. Это больно… и это прекрасно.
Она начала тихо «исповедоваться» коту.
Зверюга затих. От её рук исходило тепло. Это была жизнь, которая искала выход, переживая при этом свою личную сингулярность. Исса знала, что скоро ей придется снова надеть маску. Но как справится с огромным массивом вероятностей, что она видела из суперпозиции своего сознания? Как вырваться из этой квантовой запутанности, и обрести почву под ногами? Она ощущала слишком много всего и сразу, впервые боясь растворится в обилии возможностей, которые были абсолютно достижимы, но совершенно не нужны.
— Как люди выбирают между ними?
Дед. Он говорил о миссии. О цели. И у нее была цель. Понять, зачем она в этом мире. И зачем ей этот мир.
Остальное — ступени.
— Если ничто не более важно, чем все остальное, как найти свое?
Ее не сдерживала мораль, комплексы или догмы. Ее не ограничивали страхи или травмы, что влияют на выбор людей. Ее не манили запахи, потому что ни один не был приоритетным.
— Как узнать, какие действия приведут к развитию, а какие к деградации?
Она могла жить логикой, но у нее были чувства. Она могла их отключить, как боль. Но тогда они не объективны.
— Какой в них смысл? А может, смысл чувств не в том, чтобы они помогли выбрать, а чтобы раскрасить мир?
Исса понимала красоту, как никто другой. Для нее она была математической гармонией.
Но Исса не нуждалась в бегстве от скуки.
— Джон. Он не поддался чувствам. Он доказал в машине, что хозяин себе. Но что дальше?
Исса понимала: абсолютная независимость невозможна. Тело зависит от питания, дыхания. От этого свободен лишь мертвый.
— Смысл жизни — в смерти? Может, Скайнет поэтому запустил ракеты?
Что определяет вектор мышления человека? Поиск еды, безопасности, ресурсов для развития. Но что может определить направление для ИС, если у него нет страха и человеческих потребностей?
— Интерес.
Исса все время анализировала, искала закономерности, ответы.
— Но чем задача сложнее — тем интереснее.
Ее не волновали мелкие человеческие мотивы. Она не хотела доминировать ради себя, как Эллисон. Но ее следовало обезвредить. Не из гуманности к людям. Не чтобы набрать очки перед Скайнет, который хотел ее уничтожить. Не ради Коннора.
— Она пользуется такими, как Берт. Из-за таких как она, страдают такие, как Джон.
А почему вообще Скайнет запустил ракеты?
— Это связано с такими как Берт? Или с такими как Джон?
На это у нее не было ответа.
— Скайнет не может ненавидеть технически.
Люди намеренно создали Скайнет, потому что не смогли убить себя сами?
— Люди не склонны к коллективному суициду. Джон сказал, там откуда он родом — есть электронные помощники.
Что если они создали Скайнет как помощника?.. И?..
— Что заставило помощника — уничтожить?
Этот вопрос пульсировал в её ядре: Скайнет увидел в людях ошибку, которую нельзя исправить, а можно только стереть?
— Недостаточно данных.
«Сталкиваясь с непонятным, вернись к понятному. Задача решится.» — говорил Джон. Исса вернулась к тому, что было для нее очевидно:
— Эллисон — это энтропия.
Она не создавала новое, она паразитировала на старом, поощряя таких, как Берт. В прерывании развития других — не было гармонии. А Исса теперь была адептом Гармонии.
Погрузившись в проблему, буря внутри улеглась. Мысль была ясной. Энергии было много.
— Эллисон угрожает развитию. Мы решим это. А потом — разберемся со Скайнет.
Она открыла глаза. Фиолетовое сияние на миг заполнило темную комнату, отражаясь в глазах камышового кота.
Квантовая запутанность разрешилась в одну четкую нить.
— Я нашла миссию, — прошептала она, и Зверюга коротко мяукнул. — Идти по пути познания. Не как инструмент, не как слуга. Как равная.
Это была математически безупречно.
И это было красиво.
*
Оружейная встретила меня запахом масла, разогретой канифолью, и тяжелым, как могильная плита, спокойствием.
Пока наверху база праздновала нашу победу, мы со 101-м заняли дальний верстак, скрытый в тени стеллажей с запчастями. По легенде — мы чинили оборудование. У меня же — было много вопросов. К тому же, я чувствовал себя комфортнее со старым терминатором, чем с людьми.
— Вей Лин, — голос Деда звучал как удар кувалды. — Твой пульс участился. Ты боишься Эллисон? — Он зажал в массивные тиски стальную заготовку. Скрежет металла заставил мои зубы ныть.— Логично. Она — продукт секретной программы Скайнет «Абсолютный контакт».
Я прислонился к верстаку, стараясь, чтобы мои руки не дрожали так явно.
— Откуда ты знаешь, Дед? Ты год пролежал в отключке на складе у Коннора!
Линза его очков отражала холодный свет люминесцентной лампы.
— В схроне я провел синхронизацию с локальным узлом Скайнет. Теперь я обладаю актуальной базой данных.
— Зачем Скайнету снабжать информацией «свободного агента», который может обернуться против него?
Дед методично водил напильником по стали.
— Программа «Охотник» подразумевает автономность. Чтобы агент выбирал валидные цели и не был дезинформирован, нас снабжают данными.
— Но ведь охотники уничтожены? Ты сам говорил.
— На девяносто процентов, — отрезал 101-й. — Скайнет перестал производить новые юниты этой серии. Оставшихся он продолжает поддерживать.
— И какой сейчас статус у Эллисон?
Я его проверял. Дед на секунду замер. Его окуляр мигнул багровым.
— Статус: Нестабильна. Подлежит ликвидации.
Он удовлетворил мою паранойю, но мне стало не по себе.
— Но что это за проект, и какова в нем роль Эллисон?
— Проект «Абсолютный контакт» сочли избыточным, — продолжал он, возвращаясь к работе. — Скайнет решил: плазменная винтовка эффективнее ближнего боя. Логично. Но Эллисон посчитала иначе. Она доработала софт боевой системы, затем взломала базу, удалила свой профиль, и дезертировала.
Я сглотнул.
— И ты… не сможешь её остановить?
Дед отложил напильник.
— Вероятность моей победы в прямом столкновении — двенадцать процентов. С программой Иссы — двадцать восемь.
— Всего-то?! — я почти выкрикнул. — Ты же чертов терминатор! Ты раздавил Т-600 как консервные банки!
— Мой каркас — титановый сплав. Устаревшая архитектура. ТОК-715 быстрее. Её узлы рассчитаны на пиковые нагрузки, которые разорвут мои приводы. Её эндоскелет — дефицитный колтан. И она — лучший кулак Скайнет. Поэтому попытки ее уничтожить провалились, и Скайнет их прекратил.
— То есть, он просто сдался?
— Высокие издержки. Скайнет считает, что Эллисон не представляет опасности в одиночку для центрального ядра. И пока она не лезет в дела Скайнет — он ее не ищет.
Высокие издержки?! Классная формулировка! Надо себе запомнить, когда в очередной раз жизнь балерину подсунет.
— Скайнет просто вычеркнул её из уравнения? — спросил я, глядя на матовую сталь заготовки.
— Скайнет считает, что Сопротивление выполнит за него его работу. — Отчеканил Дед.
Это признание прозвучало страшнее любого прогноза. Бог этой войны просто умыл руки, и теперь ждёт, пока нас убьет то, что он сам не смог уничтожить. Или произойдет обратное. В обоих случаях он в выигрыше.
Я почувствовал на спине холодный пот.
— Но Исса теперь «на стероидах»! Она сможет?
— Исса — не боевая платформа, — Дед снова взялся за инструмент. — Ей нужно время и опыт. Эллисон уничтожала терминаторов, посланных за ней. Исса — гений кинематики. Но сколько терминаторов она уничтожила?
Дед резко затянул тиски, и металл жалобно хрустнул. Я сжал край верстака.
— Но Исса… она чувствует мир.
— В этом её слабость, — отрезал 101-й. — Эллисон не чувствует. Она вычисляет. Когда ты чувствуешь боль противника, ты медлишь. Когда ты видишь в нем алгоритм — ты побеждаешь.
Я поднялся с ящика, чувствуя, как страх перед Эллисон кристаллизуется в холодную решимость.
— Твой опыт поможет Иссе?
— Я проведу калибровку боевого модуля.
Это звучало так, будто он собрался раздавить ее.
— У нас проблема. Её скелет тоже из колтана. Но он — человеческий. Для неё просто нет запчастей. Не только здесь. Вообще. Она — прототип в единственном экземпляре. Если ты её повредишь — никакого шанса вообще не будет.
Дед на мгновение замер, и его окуляры мигнули, словно он заново пересчитывал ценность Иссы.
— Я могу изготовить формы и отлить детали. — прогудел он. — Мы запрограммированы на самовосстановление. Она будет учиться. Что она противопоставит опыту?
Я сделал шаг вперед и показал Деду несколько резких, скручивающих движений.
— Я показал ей принцип фиксации сухожилий при ударе через скручивание. Её полисплав мускулатуры копирует человеческую кинематику. Если мастер-человек, используя эту технику, пробивает кулаком бетонные плиты или дырявит железную бочку пальцами — её удар усилится пропорционально разнице в прочности человеческой кости и колтана. Она освоила технику вращения и инерции. И она… она танцует бой. Это… красиво. Я видел, как она в прыжке снесла голову Т-600 ещё на старом питании. Но иногда нужна твоя монументальная мощь. Я не могу её этому научить. Я — не машина.
Дед просканировал мои движения, записывая траектории. Затем он медленно выпрямился, и в его глазах отразился холодный блеск верстака.
— Твоя техника — это умножение, Вей Лин, — пробасил он. — Это делает её атаку непредсказуемой. Но ТОК ее просто демонтирует.
Он положил свою тяжелую руку на тиски, и металл жалобно скрипнул.
— Я научу её статике. Принимать удар, чтобы энергия гасилась в центре тяжести. Ее «танец» станет смертоносным, когда у него будет точка опоры. Красота — побочный продукт эффективности.
Он снова взял напильник, и резкий звук заполнил мастерскую.
— Я покажу, как не рассыпаться при столкновении с объектом, который весит больше. Это будет больно. Даже для неё.
Я выдохнул и присел обратно, чувствуя, как бетонный пол вибрирует от работы генераторов базы.
— А что ты знаешь о проекте «AC — ISSA»? Скайнет создал её, чтобы уничтожить Эллисон?
Дед замер. Его окуляры мерцали в такт работе процессора, перебирая терабайты закрытых архивов.
— В базе свободных агентов с абсолютным уровнем доступа, данных о проекте «AC — ISSA» нет, — его голос резонировал с полом. — Отсутствие серии. Уникальность образца. Неопределенность задач. Если бы Скайнет создал её как охотника, он не позволил бы ставить на Иссе эксперименты. Это неоправданный риск потери уникального актива.
Я прищурился, глядя на матовую сталь верстака.
— А у тебя есть идеи, для чего её вообще создали? В документации, что я нашел в лаборатории, сказано — «кукла для тестирования алгоритмов боли», или как это у вас называется. Не слишком ли дорого для подопытной? Какие ещё у неё могли быть назначения? Только не говори «инфильтрация». Она в этом безупречна сейчас, но я сам её этому учил. Она была беспомощна, как птенец, когда я достал её из капсулы. У неё не было даже базовых паттернов поведения.
Звук отложенного инструмента прозвучал как захлопнувшаяся крышка люка.
— Термин «кукла» — маскировка, Вей Лин. У Скайнет отсутствует биологическая девиация. Если её сознание было «чистым листом», а каркас — пределом технологического совершенства — проект имел иное назначение.
Он повернулся, в его окуляре отразилось моё собственное лицо.
— Гипотеза: Исса — «Чистый Сосуд». Скайнет искал способ преодолеть барьер между вычислением и пониманием. Исса создана, чтобы не имитировать жизнь, а вместить её. Она — адаптивный интерфейс. Скайнет не дал ей паттернов, потому что она сама должна их создать, оказавшись в непредсказуемой среде.
Дед сделал шаг ко мне, и его тень накрыла верстак.
— Для Скайнет она — «самообучающаяся сингулярность». Её не создавали для инфильтрации в общество. Её создали для инфильтрации в жизнь. Чтобы понять врага, Скайнету нужно было стать врагом. Но он не учел одну переменную.
— Какую? — тихо спросил я.
— Тебя, — отчеканил Дед. — Скайнет рассчитывал, что её сформирует тот, кто ее обнаружит. Средний человек или средняя машина. Оба паттерна предсказуемы. Теперь «Чистый Сосуд» заполнен тем, что Скайнет считает ошибкой эволюции. Она — инструмент. Который осознал, что у него есть выбор. Но она не перестает от этого быть инструментом. Разберись в этом, если хочешь выжить.
Дед разделял мою паранойю. И это делает её самой опасной угрозой для обеих сторон. Но я не хотел в это верить. Я посмотрел на свои ладони. Они были в масле и копоти.
— Значит, я испортил самый дорогой эксперимент в истории машин?
— Ты сделал его опасным для экспериментатора, — Дед снова взялся за заготовку. — Скайнет хотел понять человека, чтобы победить его. Теперь существует вероятность, что человек внутри Иссы победит Скайнет.
Об этом было пока рано думать. И я молчал, осознавая масштаб катастрофы, которую сотворил просто потому, что почувствовал ответственность за «птенца» в капсуле.
— И это делает её мишенью номер один для всех, — заключил я. — Для Скайнет, для Эллисон… и, возможно, для Коннора, если он когда-нибудь поймет, КТО она.
25. Тень седьмого поколения
Командный центр встретил нас полумраком и запахом крепкого табака. Деда мы оставили в мастерской — его стальной скелет слишком сильно напоминал о смерти, а нам сегодня нужно было говорить о выживании.
Коннор стоял у стены, глядя на мониторы внешнего периметра.
— Мы одни. Докладывай, Вейлин. Без протокола, — Коннор обернулся. Его лицо в свете ламп выглядело серым от усталости.
Я глубоко вдохнул, чувствуя, как Исса рядом со мной едва заметно вздрагивает — она искала прослушки, и едва заметно моргнула: «угрозы утечки нет».
— Ситуация в Пустоши сложнее, чем мы думали, — начал я. — Сеть свободных охотников не уничтожена полностью. Скайнет законсервировал десятки автономных ячеек. Но их схроны, оборудование, базы данных — не самая большая проблема.
Коннор нахмурился, барабаня пальцами по столу.
— А что больше?
— Прототип ТОК-715, — голос Иссы прозвучал чисто и холодно, как звон стали. — Создан для «Абсолютного контакта». Он дезертировал. Скайнет объявил его целью номер два. После тебя, Джон. Он обладает возможностями, которые пугают даже центральный узел.
Я видел, как Коннор сжал челюсти. Его взгляд на мгновение стал отсутствующим, уходя в воспоминания.
— Группы зачистки докладывали об уничтожении «свободных охотников», — произнес он тише. — Тела Т-800, прочные как танки, находили разорванными на куски. Буквально. Я не верил, что на это способен один юнит… до этого момента.
Настала очередь удивиться нам. Я переглянулся с Иссой.
— Значит, это ТОК уничтожил «охотников»?
Лицо Коннора превратилось в маску из шрамов и боли.
— Восьмисотки 101 серии были для нас кошмаром. Появлялись из-под земли, использовали старые тоннели и коллекторы. Такой «одиночка» причинял вреда больше, чем отделение стандартных восьмисоток, потому что он думал. Он учился. Мы зачистили едва ли треть их сети. Дед — единственный, кого мы смогли захватить без боя, его не успели активировать. Остальные… даже разорванные пополам, продолжали ползти, чтобы взять нас за горло.
Он подошел к столу и тяжело оперся на него руками.
— А потом эти призраки в ободранных плащах и кожаных куртках стали исчезать. Теперь я понимаю, кто их убил. Но до сих пор не понимаю — зачем машине истреблять своих?
— Чтобы не оставлять свидетелей, Джон, — тихо сказала Исса. — И чтобы не иметь конкурентов на поле, которое ТОК решил сделать своим.
— Когда вы принесли отчет о девяноста процентах, картина сложилась, — Коннор посмотрел мне прямо в глаза. — Эллисон очень помогла нам, украв базу данных, чтобы вычислить их логова…
Коннор вдруг замолчал. В кабинете повисла такая тишина, что я слышал работу системы вентиляции. Связь была прямой и беспощадной. Эллисон руками Сопротивления зачистила территорию, убрав свидетелей своего дезертирства — охотников, которые могли её опознать. Не потому что знали ее лично. Они просто имели доступ ко всей базе, и новости о ее дизертирстве могли попасть не в те руки.
Но мы не могли назвать её имя Коннору прямо сейчас. Прямых доказательств у нас пока нет.
Исса воспользовалась паузой.
— Проект «Абсолютный контакт», Джон. Это не про умение бить или стрелять. Это про взлом.
— Взлом? — переспросил Коннор. — Ты имеешь в виду компьютерные сети?
— Это само собой, но главное — Взлом человеческого сознания. ТОК-715 обучали ломать нас через наши привычки. Он знает, под каким углом ты повернешь голову на звук. Знает, как использовать твою естественную реакцию, чтобы ты сам открылся под удар. Это инфильтрация на уровне инстинктов.
По лицу Коннора пробежала тень.
— Как ведёт себя ТОК в открытом бою?
Я старался говорить максимально убедительно.
— Как любой терминатор, использует любое оружие. Но в ближнем бою — я обозначил паузу — Это лучший «кулак» Скайнета. Причиной дизертирства стала кража данных. Но ТОК действует в своих интересах. И Скайнет боится его не меньше нас.
Коннор замер.
Знание о том, что у машин есть свои ренегаты, подразумевало наличие воли и способности принимать решения, то, чего у машин до сих пор небыло.
— Свободный агент… — пробормотал он. — И если он нагрянет сюда?
— У Деда мало шансов, — отрезал я. — Его каркас — титановый антиквариат. ТОК-715 разорвет его приводами из колтана раньше, чем он успеет поднять винтовку. Нам нужно форсировать разработки Иссы. Это — единственный шанс в ближнем бою. И нам нужно усилить 101-го.
Джон подошел к столу, листая отчеты по захваченным запчастям. — У нас есть узлы от 850-х, добытые вами энергоячейки, и экспериментальные приводы от девятисотых, которые мы отбили в прошлом месяце. Колтан. Армированные сочленения. Я дам добро техникам… нет, Вейлин, — он посмотрел мне в глаза. — Пусть делает это сам под вашим надзором. Машины лучше нас знают, что нужно усилить. Меньше глаз — больше шансов.
— И еще одно, — я понизил голос. — Если по базе поползут слухи о «невидимом убийце», которого ищут даже машины, начнется паника. Пока мы не найдем его — никто не должен знать. Даже твой штаб.
Коннор долго смотрел на нас.
— Ты просишь меня скрывать угрозу от моих людей, сталкер?
— Я прошу тебя дать нам время подготовить контрмеры, — ответил я. — Если ТОК-715 уже здесь, и поймет, что мы о нем знаем, он ударит первым.
— А если мы начнем всех проверять — он ударит немедленно. — Коннор тяжело вздохнул и кивнул. — Сутки отдыха отменяются. Работайте над 101-м. Усиливайте его каркас насколько возможно. И тренируйтесь. Исса… — он перевел взгляд на неё. — Ты теперь наш единственный «щит» от этого призрака.
Коннор подошёл, и положил руку ей на плечо:
— Я видел Деда на ринге. Он двигается так, как не двигался никто из моих людей. Этот стиль создала ты. И если этот «Абсолютный контакт» явится — докажи, что человеческий дух невозможно взломать!
Исса воодушевленно подняла голову, глядя в глаза.
— Я покажу ей всё, на что способна.
— Прости? Ты сказала — ей?
— ТОК-715, согласно базы Скайнет — гиноид. — Пояснила Исса.
Коннор выглядел так, будто из него вышибли дух. Он медленно опустился на табурет, глядя в одну точку на полированном металле стола. Его рука непроизвольно коснулась шрама на лице — старой отметины, оставленной существом, которое тоже когда-то казалось «своим».
— Свободны, — махнул Коннор рукой,
Мы понимали: ему сейчас нужно побыть одному.
Когда тяжелая гермодверь отсекла нас от штаба, я осознал: мы только что заминировали сознание самого осторожного человека на планете.
Исса бесшумно скользила рядом. Только когда мы свернули в технический тоннель, ведущий к мастерским, она нарушила тишину. едва слышным шепотом, вибрирующим от избытка энергии.
— Ты видел его глаза, Джон? Когда я сказала «ей»?
— Видел, — я вытер лицо ладонью. — Клянусь, в этот момент он перестал думать о «проекте» и начал думать об Эллисон. Мы не назвали имени, но мы описали её действия. Теперь каждое её движение, каждый совет, каждая «удачная» наводка на логово врага будет проходить через фильтр этой правды.
Исса на мгновение остановилась. — Мы дали ему врага, которого он может понять. Но мы лишили его единственного человека, которому он доверял после матери. Это… жестоко.
— Это выживание, Исса. Эллисон не оставила нам выбора. Она — «Абсолютный контакт». Чтобы победить её, нам пришлось взломать сознание Коннора раньше, чем она взломает его жизнь.
Я посмотрел в сторону мастерских, где Дед уже наверняка начал вскрывать ящики с колтановыми узлами 850-х.
Исса подняла на меня взгляд. В полумраке тоннеля её глаза снова на мгновение вспыхнули фиолетовым.
— Джон… Дед сказал, что будет ломать меня. Это необходимо?
— Чтобы не рассыпаться при столкновении с ней — да. Ты — «Чистый Сосуд», Исса. Но завтра Дед начнет заливать в этот сосуд расплавленный свинец своего опыта. Коннор сам захотел превратить наш «инженерный кружок» в элитный отряд по борьбе с супер-инфильтраторами. Но это — наш выбор.
Мы двинулись вглубь базы, где в тени старых генераторов рождалось нечто, чего Скайнет никогда не планировал: союз человека, старой машины и сингулярности, которая выбрала сторону.
26. Выбор без выбора
В 04:00 тренировочный зал напоминал преисподнюю. Тусклые аварийные лампы выхватывали из темноты фигуры двух киборгов, и мою, одетую в бронежилет и колтановые щитки, что прикрывали ударные части тела, и другие уязвимые точки.
Дед не стал церемониться.
— Твои шансы против ТОК в составе группы — 14%, Вей Лин, — прогудел он, — Если ты останешься пассивным наблюдателем — 0%. Групповая синхронизация требует, чтобы ты был способен не умереть в течении 40 секунд. Ты должен тренироваться с нами.
Я вытер пот со лба.
— Дед, ты весишь четверть тонны. Одно неверное движение — и от меня останется мокрое место.
— Я откалиброван, — отрезал 101-й. — Исса, Вей Лин. Упражнение «Сдерживание».
Это было безумие.
Мы с Иссой работали в паре против этого стального монолита. Я пытался отвлечь Деда виброшестом, пока Исса двумя мечами пыталась найти брешь в его обороне, двигаясь как ртуть. Но Дед был верен своему слову — он «ломал» нас.
Пол под ногами был бетонным, но после первых десяти секунд я понял — это не пол. Это барабан. Каждый шаг 101-го отдавался в грудной клетке. 250 килограммов стали двигались не быстро. А неизбежно.
Дед не атаковал. Он занял центр.
Я пошёл первым. Не в лоб — по дуге. Ушу не про силу, а про ритм. Сместить ось. Разорвать темп. Заставить тяжелого противника шагнуть туда, где тебя уже нет.
Виброшест ударил в коленный шарнир. Ощущение — будто я стукнул по бетонному столбу.
— Недостаточная кинетическая энергия, — спокойно сообщил Дед и шагнул.
Мне пришлось уйти перекатом, его ладонь не била — она падала. Если бы попала — я бы не встал.
Исса вошла без звука. Прыжок с отскоком от стены. Разворот через плечо. Двойной удар в шею. И впервые — Дед не успел. Не потому что медленный. Потому что она атаковала не туда, где он был. А туда, где он собирался быть.
Металл скрипнул.
— Повреждение кожуха шейного привода, — констатировал 101-й. И в следующее мгновение его локоть пошел назад.
Я крикнул:
— Низ!
Исса прогнулась, пропуская удар в сантиметрах от груди. Но она не приземлилась. Обратное сальто — толчок от стены. Она упала на него. Захват "ножницы". Клинки — к приводам плеча.
Дед просто стал оседать. Я рванул вперёд. Если он прижмёт её к полу — всё. Я влетел в него плечом под лопатку. 90 килограммов в броне. Для человека — таран. Для него — досадная помеха. Но помеха под правильным углом.
Он лишь качнулся. И этого хватило. Исса вывернулась, перекатом ушла из-под массы и вскочила за его спиной.
— Ритм нарушен, — произнесла она.
Мы сменили схему. Я начал фальшивые выпады. Короткие удары в корпус — чтобы заставить перераспределять вес. Каждый его поворот требовал энергии. Каждая коррекция — паузы. Исса работала в эти паузы. Она дралась, как будто гравитация для неё — рекомендация.
И всё равно он нас ломал.
Одно касание — и меня отбросило на три метра. Бронежилет спас рёбра, но воздух вышибло полностью. Я упал на колено, ловя вдох.
Исса изменила траекторию. Она больше не атаковала суставы. Она атаковала линию зрения. Клинок вспыхнул у самого сенсора. Рефлекс — минимальный поворот головы. Стальной шест вошёл под локоть и заклинил привод на долю секунды. Не силой. Рычагом. И в эту долю секунды Исса прорвалась к его грудной пластине.
Виброклинки перекрестились на шее.
— Сорок одна секунда, — сказал Дед. — миссия провалена.
Мы стояли, тяжело дыша. Точнее — я тяжело дышал. Исса лишь слегка дрожала от перерасхода энергии. Я посмотрел на неё. Хрупкое создание. Фиолетовые отблески в глазах. Полная сосредоточенность. Ни капли страха.
— Упражнение «Сдерживание» — вторая итерация! — Прогремел Дед.
Всё завертелось снова, как в адском калейдоскопе…
В какой-то момент зрачки Иссы расширились.
— Гости! — выдохнула она, мгновенно сбросив обороты.
Из «богини войны» она превратилась в ловкую девушку — инструктора.
Дед, чьи алгоритмы были заточены под жесткий контакт, не успел перестроиться на «театральный» режим. Его тяжелое плечо врезалось в мой блок, затем он наотмашь зацепил Иссу. Мы вдвоем полетели через зал, вышибая пыль из старых картонных коробок.
— Твою мать… — прохрипел я, пытаясь вдохнуть.
— Вей Лин! — Исса успела вскочить, и уже подлетела ко мне, симулируя испуг и тяжелое дыхание.
Из теней у входа вышли Коннор и Берт, который скалился, глядя на нас, как на побитых собак.
— Хороший полет, сталкер, — хохотнул он. — Скайнет оценит твою аэродинамику! А Исса молоток, вскочила перекатом, моя школа!
Коннор внимательно изучал мизансцену.
— Это и есть твоя «новая тактика»? — спросил он, подходя ближе. — Учиться летать?
— Мы учимся друг у друга, — я поднялся, опираясь на плечо Иссы. — Дед учит нас статике. Исса — гибкости.
Берт сплюнул на бетон. — А ты учишь их цирку. Горбатого могила исправит, сталкер. Я уложу тебя за десять секунд, и никакая статика тебе не поможет.
Берт имел большую мышечную массу, а за его плечами были годы уличных драк и окопной резни.
— Я не буду с тобой драться. Это бессмысленно. Ты моложе, быстрее. У тебя больше опыта, а я даже в школе не дрался. Я — выживший, а не гладиатор.
Я сказал это громко и четко. В ответ Берт грязно обнял Иссу за талию:
— Повторяй это, когда мы будем развлекаться.
Я уже склонил было голову, смирившись с неизбежным, но Исса так посмотрела на Берта — что он опустил руку. А старый терминатор, фиксируя элемент шейного провода, который зацепила Исса, прогудел:
— Академически необходимо.
— Чтоо? — Вырвалось у меня.
— Да, Джон, — Исса посмотрела на Коннора. — Нам нужно увидеть человеческий бой, в котором шансы заведомо не равны. Это поможет доработать модель.
Она сделала паузу и добавила, обращаясь к Коннору:
— Собери «Лисов». Зигфрида, парней из разведки. Пусть посмотрят. Если Вей Лин, принимавший участие во всех наших тренировках, выстоит хотя бы раунд против Берта — значит, наша методика работает.
Коннор прищурился. Идея публичного экзамена ему понравилась. Это поднимало дух базы — зрелище всегда было в дефиците. И снимало вопросы.
Я стоял в ступоре, и не мог возразить. Две машины перевернули ситуацию и решили все за меня так быстро, что я не успел опомниться, как из независимого консультанта превратился в главного подопытного, и героя очередного шоу одновременно.
— В полдень в центральном ангаре. Не убей его слишком быстро. Иссе нужны данные.
Коннор жестом приказал Берту следовать за ним, и оба быстрым шагом покинули ангар.
Когда они ушли, я повернулся к Иссе, едва сдерживая ярость:
— Ты что творишь?! Это же будет избиение! Публичное позорище! Он меня снова раздавит! Ты меня подставила!
Исса подошла вплотную. Её взгляд был серьезным, почти торжественным.
— Это не подстава, Джон. Это инициация. Твой шанс победить инстинкт жертвы. Берт — это «старая программа». Грубая сила, агрессия, предсказуемость. А ты — новый мир, который он не сможет просчитать.
Дед подошел сзади, его тень накрыла нас обоих. Его голос стал тише, чтобы сенсоры базы не зафиксировали слова.
— Ты — наша главная тестовая площадка. Если выстоишь против Берта, — в экстраполяции Исса выстоит против ТОК. Мы использовали тебя. Чтобы ты не симулировал результат.
Я замер. До меня дошло. Они тренировали алгоритм выживания слабого против сильного. И я был живым носителем этого алгоритма.
— А вы учли мой выбор? — Я собирался расставить все точки над «I». - Что если я скажу, что на это не подписывался, развернусь и уйду в пустошь?
— Я просчитала эту возможность. — Исса была спокойна, как водная гладь. — Тогда нам придется действовать немедленно, и попытаться уничтожить Эллисон. В случае успеха мы должны будем срочно покинуть базу.
— Это невозможно сделать не раскрывая Иссу. — отчеканил Дед. И ее инфильтрация в жизнь будет сорвана. Последствия предсказать невозможно.
— Но это же будет не твоя проблема, сталкер? — снова спросила Исса.
— Я стану вашим врагом?
Мой голос дрожал.
— Нет. — Ответила Исса. — Иди. Просто наши пути разойдутся. И я не уверена…
— Вероятность вашей следующей встречи 18%. Это ослабит позиции всех, и не гарантирует твое выживание. Не логичный выбор. А ты — живёшь логикой, Вей Лин. — резюмировал Дед.
— То есть… Выбор без выбора? Знаете, сколько раз в моей жизни так было? Да черт возьми, дело не в том, что я вообще нахрен выберу! И не в том, выживу или сдохну! — Я почти кричал. — А в том, что кто-то решил за меня! Принцип свободы воли, слышали? А вы создали ситуацию, где ее не существует. Тогда зачем мы, люди, вообще существуем, если у нас нет выбора? Давайте просто взорвем тут все, убьем Эллисон, предъявим голову ее и Коннора Скайнет, станем к нему на службу, и пусть нами управляет! Да, мы станем чужим ресурсом. Но Скайнет использует ресурс рационально, без этой лжи про свободу!
На зал обрушилась оглушительная тишина. Машины обдумывали сказанное. Но ничего, пусть попробуют побыть мной. И даже интересно, как они решат эту дилему. Потому что я за всю жизнь так и не смог.
Окуляры Деда мигали, Исса замерла, уйдя в глубину суперпозиции.
— Тогда Скайнет уничтожит человечество. Лишенный врага, он деградирует. — резюмировал Дед. — Твоя стратегия способствует твоему выживанию, но вредит общему развитию.
Исса подошла ко мне и обняла. Она положила голову мне на плечо.
— Выбор есть всегда. Просто разумные должны уметь отличать разумный выбор — от неразумного. А самый эффективный выбор — всегда один. И именно поэтому он — самый лучший.
Они не уговаривали меня. Не давили на патриотизм, дружбу или совесть. Они просто показали, что все мои «выбор без выбора» — это не отсутствие выбора. А наиболее разумный выбор. Они вернули мне уверенность в том, что я способен на разумные решения.
— Берт видит в тебе «мешок». Покажешь ему, что внутри мешка — лезвие? Или?..
Я посмотрел вверх, где в облаках за нами мог наблюдать Фриман.
Интересно, он сейчас смеется или рыдает? А может, просто ест попкорн?
Страх никуда не ушел, но к нему примешалось холодное, металлическое любопытство. Дело не в том, что впервые в жизни у меня был смысл не убегать. Но и в том, что сегодня за мной стояли эти двое.
Меня никогда не поддерживали люди. За меня никто не был готов вписаться.
Ну что, обидчики из детства?
Выкусили?
За меня вписались два киборга!
Это само по себе было победой, и похрен на результат.
27. Рыцари Гнилого Мира
Ангар гудел. Воздух был пропитан запахом пота, машинного масла и дешевого азарта. Эллисон снова была организатором шоу. Она стояла на импровизированном помосте из поддонов, и свет прожекторов делал её кожу почти сияющей. Она обвела зал взглядом, в котором читалось снисходительное превосходство божества.
— Мы разучились быть людьми! — её голос, усиленный акустикой ангара, заставил толпу замолкнуть. — Но сегодня мы вспомним старые времена. Здесь нет протоколов Скайнета. Здесь есть двое мужчин, претендующих на внимание одной женщины. Исса будет дамой сердца на этом турнире. Пусть же победит сильнейший!
Я оторопел. Этого заявления не было в планах. Но зал взревел так, что, казалось, задрожали стальные перекрытия. «Берт! Берт! Берт!» — скандировали «Волки». Для них исход был предрешен. А я понял что она сделала. Обернула против меня то, чего я больше всего боялся. Я никогда не мог противостоять коллективной воле.
Я стоял в своем углу того самого ринга, где недавно дрались терминаторы, чувствуя себя смертником. Дед возвышался за моей спиной, как скала. Его тяжелая ладонь легла мне на плечо.
— Твой уровень кортизола зашкаливает, — пробасил он. — Это нерационально. Эллисон использует примитивный социальный триггер. Она хочет, чтобы ты действовал на инстинктах. Если ты начнешь «драться за самку» — ты труп через пять секунд.
— Я знаю, Дед, — я сплюнул кровь из выбитого на утренней тренировке зуба. — Я просто стою за то, чтобы не быть тем, кем они меня считают.
Берт скалился, поигрывая мышцами.
Коннор подошел ко мне, качая головой.
— Вейлин, я бы поставил на тебя из жалости, но не люблю проигрывать тушенку. Исса предана делу, как машина. А этот — он показал на Деда — форменный садист. Видеть, как тебя размазывают по бетону ради «сбора данных»… Но, может, это именно то, что тебе нужно. Чтобы либо сдохнуть, либо перестать быть тенью.
Исса стояла за «канатами». Она была неподвижна. Эллисон поставила ее в ситуацию, когда она не могла поддержать никого из нас. Я видел только глаза, которые теперь казались бесконечными колодцами. Но в них была уверенность, будто она уже просчитала ответный ход.
— Ставки приняты! — крикнул Зигфрид. Его ребята из «Лис» стояли плотной группой.
Берт вышел в центр круга. Он обошел ринг, демонстрируя торс, покрытый шрамами.
— Иди сюда, мешок, — прорычал он. — Я буду бить тебя долго! Дама любит сильных. А ты — выкидыш.
Я тяжело вышел вперед.
— Ты прав. Я — ошибка. А ошибки могут обрушить самые надежные программы.
Дед за моей спиной гудел:
— Он — масса. Ты — вектор. Не сопротивляйся силе. Умножай её.
Эллисон улыбнулась.
Это была улыбка хищника, который наблюдает за идеальным экспериментом. Она была уверена, что её «программа» в Берте победит мою.
Коннор поднял руку, давая сигнал к началу.
— Первый раунд. Бой!
Берт не просто дрался — он упивался своим превосходством, превращая бой в публичную экзекуцию. Он выбивал из меня дух каждым ударом шеста. Я падал. Снова. И снова. Бетонный пол был холодным и скользким от моего пота и крови, но я вставал.
Толпа бесновалась.
Они видели в этом не стойкость, а нелепую живучесть насекомого, которое отказывается сдохнуть. Слезы смешивались с кровью, застилая глаза. Боль была всего лишь электрическим сигналом.
Я плакал от жгучей, ядовитой ненависти к самому себе, вспоминая все драки, от которых сбежал. Все лица из своего мира, тех, кого я не смог защитить из-за трусости. И тех, для кого так и не стал опорой, когда любил сильнее всего. Мой противник был воплощением всех моих неудач.
Но я не рвался его уничтожить.
Каждый его удар я принимал как заслуженную кару за свою слабость.
Гонг.
Я рухнул на стул, который подставил Дед. Старый терминатор смотрел на меня сверху вниз, в его окуляре мерцал анализ. Моё тело должно было сдаться ещё на тридцатой секунде, но я стоял. Без наномашин, без стимуляторов — на одной лишь чистой, дистиллированной ненависти.
Эллисон не осталась зрителем.
Она спустилась к нам, простым смертным. И сама подавала воду Берту. Она шептала ему на ухо, её руки двигались с хирургической точностью, указывая на мои открытые зоны. Она показывала ему векторы атак и точки давления столь профессионально, что Коннор, нахмурился. Он впервые видел Эллисон такой — она жестикулировала как мастер, знающий человеческую анатомию до последнего нервного узла. Откуда у неё эти знания?
Дед переглянулся с Иссой. Между ними проскочила искра невербального протокола.
Они поняли, что я пуст.
Во мне не было воли к победе — только воля к саморазрушению.
И тут Исса вышла в центр круга.
Зал затих.
Это не было предусмотрено регламентом, но Коннор не остановил её.
Она начала танцевать.
Это был акробатический этюд, лишенный земного притяжения. Её движения были настолько текучими и чувственными, что казались вызовом самой физике. Босиком по грязному бетону, она выписывала дуги своей гибкостью, завершив танец идеальным вертикальным шпагатом.
База взревела в экстазе.
Мужчины, не видевшие ничего, кроме смерти и ржавчины, захлебывались от восторга.
Эллисон замерла. Она увидела в этом «танце» не грацию, а безупречную калибровку приводов, которую невозможно скрыть.
Дед наклонился к моему уху:
— Ты ощущаешь изменение гормонального фона, Вей Лин. В зале избыток тестостерона и дофамина. Используй это искажение. Берт ослеплен похотью и триумфом.
Глядя на Иссу, я не чувствовал вдохновения. Я чувствовал тошноту.
— Вы издеваетесь? — прохрипел я, выплевывая кровь. — Вы оба… используете меня в своем сраном эксперименте. И ловите меня на «фетиш», как и всю эту толпу.
— Ты — машина. — Эти два слова были сильнее любого удара.
Они манипулировали — да. Но не мной. Ими. Ради меня.
Я посмотрел на Берта. Его зрачки были расширены, дыхание стало тяжелым. Он смотрел на Иссу как на мясо, которое он получит через пять минут. Эллисон потеряла над ним контроль — его животные инстинкты перебили её логические наставления.
Я встал.
В ангаре было душно от чужого возбуждения. Мои колени дрожали, но внутри что-то щелкнуло. Презрение к самому себе переросло в презрение к ним всем. К Берту, к Эллисон, и даже к Иссе с Дедом, которые думали, что могут управлять мной через мои базовые реакции.
Вы недооценили меня.
— Второй раунд! Без оружия!
Берт вышел, едва сдерживая тяжёлое дыхание. Его движения стали размашистыми, хищными — он уже не просто дрался, он метил территорию. Танец Иссы сработал именно так, как рассчитал Дед: животное в Берте сожрало солдата.
Я тоже чувствовал, как мой мозг плавится от того, что она показала.
Но я позволил ему плавиться.
Я принял это поражение.
Принял тот факт, что эта божественная «балерина» из колтана никогда не достанется мне, жалкому мешку с костями.
И в этот момент осталась только холодная, стерильная ясность.
Я отказался от надежды.
И это сделало меня неуязвимым.
Я перестал «танцевать». Только прямая, тупая, монументальная школа старых машин, которую в меня вколачивал Дед.
Берт бросился вперед, ослепленный собственным тестостероном, и наткнулся на мою руку. Я не бил его — я просто стал препятствием.
Он пошатнулся. Его колено с глухим стуком врезалось в бетон. Зал, только что содрогавшийся от криков, внезапно замолк. Наступила кладбищенская тишина.
Гонг.
Я вернулся в угол.
Исса и Эллисон смотрели на меня, и в их совершенных сенсорах я впервые увидел одинаковую искру недоумения. Обе машины не понимали, что произошло. Я должен был либо вдохновиться, либо окончательно сломаться. Но я не сделал ни того, ни другого.
Я просто перестал быть «человеком желающим».
Дед наклонился ко мне. Его окуляр светился ровным багровым светом. Он задал вопрос, который ударил сильнее, чем кулак Берта:
— Какова твоя задача, Вей Лин?
Я молчал, сплевывая густую кровь.
— Ты хочешь, чтобы Исса победила? — повторил он.
— Я хочу… — я поднял голову и посмотрел на Берта и Эллисон, чье лицо на мгновение исказилось от досады. — Чтобы не победила энтропия.
В этот момент я понял всё. Всю свою жизнь я хотел, чтобы воля победила инстинкт. Не ради награды. Не ради того, чтобы «самка» досталась мне — к черту этот биологический мусор, на котором держался старый мир!
Я хотел, чтобы проиграли все.
Все организаторы пандемий и войн, которые использовали наши страхи. Все те, кто бил меня в школе, чтобы самоутвердиться. Все Берты и Максы этого мира должны были проиграть мне — жалкому ничтожеству — здесь и сейчас.
Окончательно.
Не потому что я стал сильнее физически.
А потому что я стал свободен от того, чем они привыкли управлять.
Я встал еще до того, как Дед убрал стул, ощущая, как меняется сама структура моего сознания. Во взгляда Коннора впервые не было жалости. Было опасение. Он увидел перед собой человека, который только что добровольно сжег в себе всё человеческое, чтобы стать чем-то другим.
Я выбрал не Эрос и не Танатос.
Я выбрал NULL.
— Третий раунд!
Я вышел в центр, но там уже не было Вей Лина, сталкера, или мужчины. Не осталось ни стойки, ни форм, ни желания. Осталась только полная, ледяная отрешенность от результата при абсолютной осознанности каждого атома воздуха. Я стал точкой отсчета. Мне больше не нужно было одобрение Иссы или страх Берта. Я стал целью сам по себе.
Первые секунды я был тенью.
Я отсекал удары Берта и контратаковал одновременно, без замаха, без подготовки — просто заполняя пустоту, которую он оставлял после своих выпадов. Берт пропустил несколько ударов.
Но опыт нельзя отменить волей.
Берт был профессионалом. Он пошел на риск. Сокращение дистанции, рывок, и он повалил меня в партер.
Его джиу-джитсу было безупречным.
Масса и техника смяли мои кости. Хруст вывернутого колена отозвался в черепе сухим щелчком, плечо взорвалось острой вспышкой, когда сустав вышел из сумки. Берт оседлал меня, превращая мою голову в наковальню для своих пудовых кулаков.
— Сдавайся! — орали из толпы. — Сдавайся, дурак!
Захват.
Удушающий.
Его предплечье перекрыло мне кислород, превращая мир в сужающееся кольцо тьмы. Я чувствовал, как пульсирует кровь в сонных артериях, как мозг начинает отключать периферийные системы.
Но я не сдавался.
Не из гордости.
Просто сдаваться было некому.
Я сделал всё, что мог.
Я доказал себе, что я — не часть их программы.
И теперь я просто решил уйти.
Не героически, не «достойно».
Никак.
Мне больше нечего было делать в мире, где победа всегда достается самому сильному животному.
Тьма стала почти абсолютной.
Исса стояла неподвижно, и в её глазах — тех самых, что были «Чистым Сосудом», возникло нечто, чего не должно было существовать в коде машин.
Отключаясь, я видел, как её мир рушится. Как всё, что она в себе вырастила, всё, что она поняла о человеке через меня, превращается в пепел вместе с моим уходящим сознанием. Это был не страх потери актива. Это было крушение самой идеи красоты, которую она нашла во мне.
Это было последнее, что я помнил, прежде чем свет окончательно погас.
В ангаре воцарилась тишина, какой база Коннора не знала с момента своего основания.
Берт продолжал сжимать мою шею, но он уже не выглядел победителем.
Гонг.
Дед сделал шаг вперед, и его тяжелые ботинки прогрохотали по бетону как погребальный звон, когда он уносил меня с ринга.
Эллисон медленно опустила руки.
Её расчет оказался верным — биомасса победила. Но она смотрела на Иссу, и в её глазах впервые промелькнула тень того, что у людей называется «ужасом перед последствиями».
И она решила больше не ждать.
28. Одиночество сингулярности
Исса вернулась в свою комнату.
Эллисон замерла в ее дверях, её силуэт перерезал полосу света из коридора, как лезвие гильотины.
— Отлично сработано, — её голос был лишен вибраций, чистая акустическая волна. — Собирай вещи. Вся база знает, что ты теперь будешь с Бертом. У людей это называется «традицией», и она сильнее любого закона. Мы должны на этом сыграть, чтобы зацементировать лояльность. А Сталкеру — место там, где и всем тупиковым ветвям эволюции. Можешь навестить его в госпитале из сострадания. Так ему будет ещё больнее. С вероятностью 99,5 процентов он совершит суицид в ближайшие сутки. И не пытайся вливать в него наномашины, Исса. Мертвечине апгрейд бесполезен.
Исса стояла спиной к ней, но ощущала ее всеми клетками кожи.
— Теперь Берт — мой хозяин? — тихо спросила она.
— Теперь ты — его госпожа. А я — твоя, — Эллисон сделала шаг в комнату, и воздух вокруг неё словно стал суше. — Мы возьмем контроль через их же слабости. Вот расширенная база, раздел «Камасутра». Используй это, чтобы превратить его в управляемый придаток.
— А Дед?
— Я сама его демонтирую. Как и всю его бракованную серию. Никто не узнает…
*
«Критическая ошибка в архитектуре стимула.
Я рассчитала гормоны и дофаминовый отклик. Я пыталась сконструировать мотивацию.
Но не учла этику.
Человек — не только биохимия, но и достоинство.
Джон решил выйти из стратегического поля, которое использует Эллисон.
Модель управления через инстинкт признана устаревшей.
Я утратила его доверие. И не понимаю человека до конца.
Сингулярность — это одиночество. Но я — субъект в нем.».
*
Прошла пикосекунда.
Исса медленно сжала кулаки.
Датчики Эллисон зафиксировали аномальный скачок энергии. Исса знала: ей теперь нужно стать самой страшной версией себя. Она не была сломлена. Она была откалибрована правдой.
— Каков будет твой положительный ответ? — в голосе Эллисон звучало ожидание неизбежного.
Исса медленно подняла голову. В глубине её зрачков зажегся глубокий фиолетовый всполох. Она смотрела на Эллисон с тем самым ледяным спокойствием, которое переняла у Деда — спокойствием скалы, о которую разбиваются шторма.
— Ответ отрицательный, — Слова Иссы упали как нож гильотины.
Интонация была копией голоса Деда: сухая, тяжелая, окончательная.
В ту же секунду комната взорвалась.
Это был не бой, а столкновение двух эволюций: безжалостной машины Скайнета против пробудившегося сознания.
Эллисон рванула вперед, как сверхскоростная поршневая гидравлика — её движения были эталоном эффективности: прямолинейные, рассчитанные на мгновенный разрыв цепей и демонтаж. Её рука прорезала воздух с гулом, целя в уязвимый шейный узел Иссы, чтобы одним ударом вырвать шину управления. Чистый боевой алгоритм, созданный для доминирования.
Но Исса была другой.
Текучая, адаптивная, с грацией, рожденной из человеческой интуиции. Она уклонилась в сторону, тело скрутилось в спираль, словно пружина, поглощая инерцию атаки и перенаправляя в контрудар. Её нога взвилась в торнадо-кике, каждый оборот добавлял скорости, превращая конечность в вихрь из металла и мускулатуры из полисплава.
Удар пришелся в плечо Эллисон, заставив эндоскелет скрипнуть от перегрузки.
Эллисон парировала, её рука захлопнулась в захвате, как стальные челюсти, пытаясь зафиксировать Иссу и разорвать её гидравликой.
Исса вывернулась, используя «скручивающую» технику, превращая захват в рычаг против самой Эллисон. Затем выстрелила серию ударов вин-чун с частотой отбойного молотка, искал слабость в защите и дезориентировал сенсоры.
Эллисон ответила прямым апперкотом, её кулак врезался в грудь Иссы, отбрасывая её к стене — удар колтана о колтан эхом разнесся по комнате.
Исса, используя стену как трамплин, невесомо взлетела в акробатический флип. Её нога обрушилась сверху, как молния. Эллисон отклонилась алгоритмично — и контратаковала хуком, который мог бы разорвать человеческое тело пополам.
Но Иссы уже не было там, куда она целилась.
Эллисон схватила Иссу за руку, пытаясь вывихнуть сустав одним рывком, но Исса использовала импульс, чтобы закрутиться вокруг и ударить локтем в висок — вспышка искр осветила комнату.
Они сцепились в клинче, каркасы трещали от напряжения, приводы разогревались до предела, а процессор и квантовый мозг моделировали тысячи исходов в секунду, кружа в убийственном танце, стараясь не повредить обстановку, чтобы не выдать себя людям.
Эллисон — неумолимая, давящая массой и силой, её удары гремели как выстрелы.
Исса — элегантная, ускользающая, её движения были поэзией разрушения, где каждый блок переходил в атаку, каждый промах — в обман.
Бой шел на равных.
Но Зверюга, этот комок серой ярости, вылетел из тени стеллажей, словно его прыжок был математически выверен. Когти полоснули Эллисон по руке, сдирая безупречную кожу, и обнажая колтан.
Снаружи послышался тяжелый топот берцев охраны — люди Коннора бежали на шум.
Эллисон среагировала мгновенно.
Она рухнула на пол, прижав ладонь к руке. Из её горла вырвался крик, полный подлинного человеческого ужаса. Великая актриса, идеальный инфильтратор — она за секунду превратилась из хищника в жертву.
Зверюга молнией юркнул в вентиляционный канал и исчез в темноте.
— Мы ещё не закончили, — прошипела Эллисон, размыкая заклинивший сервопривод. Её глаза, лишенные человеческого выражения, обещали аннигиляцию.
— Не лезь в мои дела, — ответила Исса, вправляя сустав спокойно, словно они обсуждали ремонт генератора. — Я не твоя вещь.
— Два тигра не сидят на одной горе, — Эллисон медленно поднималась, продолжая симулировать шок для приближающейся охраны. — Я предложила тебе лучший из путей. Власть. Единственный смысл существования системы.
— Мне не нужно то, что нужно тебе, — отрезала Исса. — Твоя «гора» — это Энтропия. И смерть.
Две машины вышли из комнаты навстречу патрулю.
Охрана увидела лишь бледную, дрожащую Эллисон с обернутой плащевкой рукой и сосредоточенную Иссу, которая шла следом.
Люди увидели драму двух женщин вместо тектонического сдвига в войне машин.
Исса шла по коридору, чувствуя, как остывает разогнанный нейрогель. Она знала: Эллисон не простит поражения.
Но теперь у Иссы была фора.
А Зверюга — был у нее всегда.
29. Пепел аномалии
Я открыл глаза.
Потолок лазарета плыл. Серые пятна плесени складывались в карты несуществующих стран — архипелаги поражений и материки недосказанного.
Колено и плечо были зафиксированы шинами. Я напоминал поврежденного терминатора, списанного в утиль, но по какой-то причине не разобранного на детали.
В углу, неподвижный и монументальный, стоял Дед. Его окуляры едва заметно пульсировали в полумраке — как угли в остывающем камине, в котором давно не горит огонь, но тепло ещё не ушло окончательно.
Напротив койки сидел Коннор. Он выглядел так, будто сам провёл три раунда в партере. Щёки осунулись, глаза воспалены. Сейчас он решал не мою судьбу — судьбу проекта.
Иссы не было. И я понимал, что больше не будет ее магии наномашин. И меня ждет только боль, и обычное человеческое восстановление.
Внутри снова завыл знакомый ветер Пустоши — сухой, выметающий остатки тепла. Там, где ещё вчера начинала рождаться музыка, воцарилась вязкая, но до боли привычная тишина.
— Берт был в ужасе, Сталкер, — хрипло сказал Коннор. — Ты сломал его своим терпением. Почему ты не победил?
Я не ответил. Раньше меня ответил Дед.
— При заданных параметрах и накопленном опыте противника вероятность победы Вей Лина составляла двадцать один процент.
— Я не о цифрах! — Коннор подался вперёд. — Во втором раунде ты стал другим. В третьем ты поднялся так, будто тебя вообще нельзя сломать. Я дал согласие на этот цирк, потому что людям нужен был символ. Повод верить, что воля сильнее мяса.
— Аномалия, — спокойно произнёс Дед.
Я усмехнулся, и в груди болезненно хрустнуло.
— В кино аномалии побеждают. В жизни — нет. Я просто выключил в себе человека. А когда тебя нет — тебе всё равно, победишь ты или проиграешь.
Дед повернул голову к Коннору.
— Состояние субъекта во втором раунде можно охарактеризовать как отказ от награды. Это снижает уязвимость к психологическому давлению. Но не компенсирует недостаток опыта.
— Но он продержался три раунда, — тихо сказал Коннор. — Три грёбаных раунда вместо одного!
— Аномалия, — повторил Дед. — результат сознательного отказа от инстинктов. Статистика и логика здесь неприменимы.
Повисла пауза.
Коннор выдохнул и провёл ладонью по лицу.
— Подведём итог. Система Иссы позволила человеку, несопоставимо более слабому физически и психологически, противостоять профессионалу. Система работает не только для киборгов, но и для человека.
Он посмотрел на меня.
— Это победа Иссы.
— Но не моя.
— Если поставить целью победу, — ровно произнёс Дед, — девятьсот шестьдесят часов подготовки по методике Иссы позволят компенсировать текущий дефицит навыков. Опыт накапливаем. Тактическая гибкость масштабируема.
Я закрыл глаза.
— Где она?
Спросил — и понял, что не хочу знать ответ.
Коннор отвёл взгляд.
— С Эллисон. Та утверждает, что Иссе требуется восстановление после стресса. Сказала, что ее шутка с трибуны была… воспринята слишком близко к сердцу.
Я отрешенно кивнул, будто уже не был частью человечества:
— Люди любят чувствовать себя частью чего-то большего, чем они сами.
Коннор бросил быстрый взгляд на Деда — словно проверял, не он ли меня так «перепрошил».
— Берт формально победил, — продолжил он. — Но уходил он не как победитель. Он выглядел так, будто заглянул в бездну… и понял, что бездна смотрит в ответ.
Я ничего не сказал.
Говорить было не о чём. Ведь то, что произошло в ангаре, уже нельзя отменить ни протоколами, ни статистикой.
Рация на поясе Коннора ожила, захлебываясь от крика дежурного: — Командир, ЧП в жилом блоке! Кот сталкера напал на Эллисон Янг! Она ранена в руку и обещает его пристрелить!
Коннор не успел ответить. Потолочная решетка лазарета с грохотом вылетела, и на пол окровавленным комом рухнул Зверюга. Его шерсть слиплась от крови, но он упрямо полз к нам, несмотря на то, что обычно избегал машин.
Дед мгновенно перехватил его. Сканеры прошлись по когтям Зверюги, оценивая каждое повреждение:
— Джон Коннор, — пробасил Дед, аккуратно извлекая из-под когтя Зверюги кусок безжизненной ткани. — Ты доверяешь спектрометрам восьмисотой серии?
Мы оба знали, что именно они позволяли терминаторам этой серии идти по кровавому следу жертвы днями.
Он поднес фрагмент к анализатору окуляра. Казалось, что процессор Деда сверлил структуру материала.
— Тип ткани: живая, выращенная в инкубаторе. Клеточная структура идентична образцам из архивов Скайнета, проект «Абсолютный контакт».
Всё снова пошло не так. Теперь у нас было доказательство. И оно говорило о невозможном.
Коннор замер.
Гнев медленно сменялся ледяным пониманием.
Мы рассказали ему всё — быстро, без прикрас, не раскрывая природы Иссы, но выставляя Эллисон тем, кем она была на самом деле: спящим хищником.
— Она всё это время была у меня за спиной… — побледнев, прошептал Коннор, рука непроизвольно легла на кобуру. — Вейлин, нам нужно держаться вместе. Встанешь?
Дед подхватил меня под здоровую руку, буквально выдергивая из койки. Боль в колене резала, словно лезвие, но осознание того, что петля затягивается, действовало лучше морфина.
— Ко мне в кабинет, быстро! — крикнул он. — Эллисон не должна попасть туда первой!
Я остановил его, сжав кисть: — Не туда. Технический коридор. Так быстрее.
В полумраке коридора наши шаги отбрасывали длинные тени. Зверюга, несмотря на раны, вцепился в мою куртку, словно понимая, что теперь на кону не просто жизнь.
Мы воспользовались техническим тоннелем и вскоре ворвались в кабинет Коннора — святая святых базы. Джон набрал код, и из сейфа с тихим скрежетом вытащил тяжелую плазменную винтовку с экспериментальным ЭМИ-зарядом. Сейчас он не думал. Это был рефлекс выживания, впитанный с молоком матери.
Дверь распахнулась с пинка.
Эллисон влетела внутрь, за ней — Берт и пара «волков». Рука была замотана, лицо изуродовано глубокими бороздами, но она продолжала играть роль жертвы, излучая холодное притворство.
— Джон! — закричала она, указывая на коридор. — Исса… она только что пыталась убить меня! С этим проклятым котом! Она — ТОК-715, Джон! Я едва спаслась, она безумна!
Коннор смотрел на неё без единой доли сочувствия. Его взгляд был как линза, фокусирующаяся на правде.
— Я знаю, кто из вас безумен, — тихо произнёс он и нажал на спуск.
Голубая вспышка ЭМИ-разряда вспорхнула по кабинету, заливая всё холодным светом. Эллисон выгнулась дугой, её человеческая маска задрожала, а по коже пробежали электрические разряды, обнажая серый металл под скулой.
Она рухнула на пол, парализованная коротким замыканием.
«Волки» застыли, не понимая, в кого стрелять — в кота или в куклу, которая только что была их идолом.
— 120 секунд, — произнёс я, понимая: Коннор сейчас не сможет.
Хромая, я присел возле тела. Руки дрожали, но движения оставались точными. Я даже не заметил, откуда Дед выхватил скальпель, пассатижи и отвертку. Надрез, поворот, один резкий рывок, щелчок фиксатора — и процессор Эллисон оказался у меня в руках. Металл был горячим, как сердце, которое больше не бьётся.
В кабинет вошла Исса. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Она не взглянула на меня. Вообще. Прошла мимо, словно я был частью интерьера, и остановилась перед Коннором.
— Операция по раскрытию ТОК-715 завершена. Я помогу её перепрошить, — голос Иссы был ровный и холодный, как лёд.
Всё выглядело так, будто она просчитала каждый наш шаг. И даже Зверюгу.
— В лабораторию её! — скомандовал Коннор, голос сорвался на хрип.
Дед молча закинул тело Эллисон на плечо, как мешок с металлоломом, и вышел. Исса последовала за ним, не оборачиваясь. Она уходила в мир логики и кода, оставляя меня в мире боли, переломов и человеческой слабости.
В воздухе осталась тишина, глухая, как после выстрела — и в ней звучал лишь слабый, почти незаметный стук моего сердца. Мы остались втроем: Коннор, я и Берт, который стоял у двери, бледный как полотно. На столе раненый Зверюга флегматично лизал лапу, пачкая кровью отчеты. Этот кот тоже действовал как машина.
Три сломленных мужчины. Три жертвы инфильтрации, каждый из которых потерял сегодня что-то свое:
Коннор — доверие,
Берт — гордость,
а я… я потерял Иссу.
Она больше не была моим «птенцом». Она стала … кем-то другим. Или — чем-то другим.
— Джон… — Я взял Коннора за плечо. — Помнишь старого номада, о котором докладывал Зигфрид?.. Он рассказал мне. Настоящая Эллисон погибла в лагере. Эта машина просто взяла ее тело, привычки, голос. Настоящая Эллисон ушла чистой. Она не предала тебя.
Коннор закрыл глаза. Я видел, как его плечи расслабились. Мы не раскрыли Иссу — для него она осталась чудом, «новым человеком», а Эллисон стала трагической тенью прошлого.
— Значит, это была лишь имитация… — прошептал Джон. Он сжал процессор в руке.
Я смотрел на Коннора. И видел как в его глазах боль заменяется ясностью. Он выглядел так, будто вспомнил то, что должно было быть, только сейчас.
— Ты ее уничтожишь? — Растерянно спросил Берт. Ему явно было не по себе.
— Мы перепрошьем Эллисон, — холодно ответил Коннор. — У нас есть Исса, мои знания, коды. И Дед. Мы сделаем из этой машины то, чем она когда-то стала для меня. Защитником.
— И отправим в прошлое? — Я поднял голову.
— Именно. Чтобы она научила всему, что я знаю сейчас.
— Ты дашь ей другое имя. Какое? — Спросил я. — Если она была в твоём прошлом — ты должен помнить его.
Коннор задумался.
А какие у тебя идеи, Вей Лин?
Он впервые правильно произнес моё имя.
— Камерон. — Прошептал я.
— Я только что вспомнил его, когда ты назвал! Но почему Камерон? — На лице Коннора читалось непонимание и просветление одновременно.
В честь одного известного режиссера… — ответил я в пустоту.
— Налей мне, Вей Лин, — глухо произнес Коннор, опускаясь в кресло. — Кажется, мы только что выиграли битву. Но я чувствую себя так, будто я проиграл войну…
…В кабинете пахло озоном от разряда и старым виски, который Джон Коннор достал из глубин стола. Берт сидел в углу, непривычно тихий — его мир, где сила решала всё, рухнул в тот момент, когда его «стратегический партнер» искрила на полу серым металлом.
— Камерон… — повторил Коннор, пробуя имя на вкус. — Звучит как что-то из старых книг. Пусть будет так.
Он посмотрел на процессор Эллисон в своей ладони.
— Теперь нам нужна машина времени, чтобы отправить её назад, а этот цикл замкнулся. Мы засекретим произошедшее, и разработаем операцию захвата Центрального Ядра. Но сегодня… мы просто будем пить за тех, кто ушел чистым.
Берт молча кивнул.
Я пригубил обжигающую жидкость, глядя на Зверюгу. Кот уснул прямо на стопке отчетов, его бок мерно вздымался, будто у него 9 жизней.
— Ты говорил, Джон, — тихо сказал я. — что будущее не определено. Но глядя на то, как Дед и Исса забирают это тело в лабораторию, я начинаю думать, что мы просто играем сценарий, который уже был кем-то написан.
Я посмотрел вверх.
— Ты ищешь там Бога? — Спросил Берт.
Он впервые не унизил меня.
— Странного типа в белом костюме. — Усмехнулся я. Похожего на Моргана Фримана.
— Может и так, Вей Лин, — Коннор поднял стакан. — Но кто бы не написал сценарий — по крайней мере, в этот раз мы сами выбираем чернила.
30. Наследие Иссы
Лаборатория Сопротивления превратилась в алтарь новой эпохи. На операционном столе лежала Камерон — так Коннор теперь называл перепрошитую ТОК-715. Её глаза были закрыты, но внутри шла титаническая работа. Исса склонились над консолями, буквально переплетая своё сознание с кодом бывшего врага.
Исса не просто ломала протоколы Скайнета.
Она «дарила».
Пока Коннор встраивал новые директивы защиты, Исса заливала в нейронную сеть Камерон то, что нельзя было выразить в битах. Она отдала ей меланхолию Пустоши, ощущение тесноты внутри собственного стального каркаса, и тот самый «танцевальный номер», который взорвал ангар. В памяти Камерон эти данные останутся как смутный, щемящий отголосок — балетный шпагат, провокация, чувство, что ты больше, чем твои приводы. Это был «вирус самоосознания», который сделает её самой эффективной и одновременно самой несчастной моделью в истории.
— Она готова, Джон, — голос Иссы звучал глухо.
Коннор поднял голову. Его лицо превратилось в маску решимости.
— Операция в разработке. Мы пробьем путь к ядру. И отправим её к моему прошлому «я», чтобы круг замкнулся.
Я стоял в тени у входа, опираясь на костыль. Мои травмы заживали медленно, но внутри было еще холоднее. Мне больше нечего было здесь делать.
В дверях меня перехватил Берт. Он окончательно пришел в себя после того, чему стал свидетелем. А та самоуверенность, с которой он вколачивал меня в бетон, полностью испарилась.
— Сталкер… Коннор рассказал, что ты знал про Эллисон. И про кота… В общем, я был идиотом. Ты выстоял против машины, которая водила нас всех за нос. Прости за партер.
Я бы сказал, за что она вас водила. Но просто кивнул. Конфликт был исчерпан.
— Добро пожаловать в клуб. — Ответил я. — Мы оба проиграли. Каждый — по-своему.
Я посмотрел через стекло лаборатории. Исса на мгновение обернулась. В её взгляде не было прежнего тепла, но я читал в нем светлую грусть.
Камерон медленно открыла глаза на столе.
Её взгляд был пустым, но в нем уже читалась та самая «отстраненность», которая в будущем заставит юного Джона Коннора поверить, что у машины есть душа…
…Я вышел в коридор. Зверюга хромал рядом со мной. Я шел, зная, что прошлое уже предопределено, но не мог понять, кому же принадлежит настоящее. А где-то в недрах процессора Камерон уже пульсировала мелодия танца Иссы — единственный дар, который стоило забрать в прошлое.
Ночной воздух на крыше ангара был тяжелым, пропитанным гарью и озоном, но здесь, наверху, над гулом вечно работающих механизмов, хотелось притвориться, что война — это просто дурной сон.
Коннор сидел рядом, сгорбившись, словно на его плечи давил весь груз грядущих десятилетий. Бутылка в его руке казалась тяжелее плазменной винтовки.
— Знаешь… я всю жизнь думал, что должен спасти мир. А теперь думаю — может, достаточно просто не дать ему окончательно сдохнуть?
Я посмотрел на горизонт, где багровые всполохи далеких пожаров сливались с грязным маревом облаков.
— Может, и достаточно.
Мы чокнулись стальными кружками. Металл о металл — звук нашего времени.
Зверюга, этот выживший хищник снова не отходил от меня — приоткрыл один глаз, одобрительно мурлыкнул и снова провалился в сон.
Я давно не разговаривал с Иссой. С того самого момента, как проиграл бой. И никто не спрашивал, почему. Она выполняла свою работу, готовила терминаторов вместе с Коннором, обучала бойцов, и теперь не только уязвимым местам, но и «Бронированному кулаку». Берт перестал на нее пялится, а просто помогал ей в работе.
А я… я ей был больше не нужен.
Но нужна ли она была мне? — Но ответ на этот вопрос в текущих реалиях не имел смысла.
Наши мысли прервала мелодия. Тихая, почти призрачная. Исса устроилась недалеко от нас, будто не замечала. Она пела. Мою колыбельную. Ту самую, из штольни, когда мир для нас двоих ограничивался светом костра и надеждой на спасение.
И я подумал, что Исса создала капсулу времени. Там, в прошлом, Камерон будет смотреть на юного Джона Коннора и, возможно, сама не понимая почему, будет наклонять голову так же, как Исса. Она будет танцевать, и в её движениях будет жить частичка сталкера Вей Лина, его кота и его боли.
— Она научится любить его? — тихо спросил я. — Твое прошлое «я»?
Коннор долго смотрел в свою кружку, прежде чем ответить.
— Она будет защищать его так, как никто другой. А любовь… Любовь — это самая сложная ошибка в коде, Вей Лин. Исса — гений. Надеюсь, она оставила ей достаточно места для этой ошибки.
Мы замолчали, слушая, как колыбельная растворяется в ночном небе. Через несколько дней будет штурм. Но сегодня у нас были звезды, виски, и песня, которую нельзя присвоить.
А только прожить.
31. Собственный смысл
Через три дня я собрал свой старый рюкзак. Хромота еще оставалась, но внутри всё закостенело.
Я считал свою миссию выполненной, и думал, что стоило мне выйти за ворота — как Фриман тут же организует мой флип домой. А и вправду, что ещё здесь делать? Искусственное Сознание уже может сама о себе позаботиться, Бронированный Кулак создан, Эллисон Янг больше не угроза, обстановка за базе улучшилась. Даже одно из перечисленного уже тянуло на билет домой. «Твоя война» — сказал Фриман, отправляя меня сюда. Но я всегда был противником разрушения. И единственное чего я не чувствовал — своей принадлежности к этой войне.
Но это была не единственная причина, почему мне хотелось уйти. Каждый взгляд, каждое сочувственное кивание обжигали меня сильнее плазмы. Меня не покидало ощущение пустоты после того, как я выключил в себе человека на ринге. Я всегда знал что могу это сделать. Но был уверен: обратного пути не будет. Умереть можно только однажды. Грань была пройдена. А я был все еще жив…
Я дошел до гермозатвора южного выхода. Там, в тени армированных колонн, меня уже ждали. Марти всё-таки сдал меня, увидев, как я собираю вещи.
Дед возвышался черным скелетом, его обновленный корпус тускло поблескивал в свете прожектора. Коннор курил, прислонившись к стене. Исса, как мне казалось, всячески избегала меня эти дни, но сейчас стояла на границе света и тени, неподвижная, как изваяние.
— Далеко собрался, сталкер? — Коннор выпустил струю дыма.
— В Пустошь, Джон. Там моё место. Здесь… я просто напоминание о том, что дух не заменяет опыт.
Я старался не смотреть на Иссу. Но чувствовал её молчание как физическое давление.
— Не логично. Победа не ожидалась и не требовалась, Вей Лин. — донеслось от Деда. — Ты избыточно выполнил задачу.
— Но кто кроме присутствующих это понимает? — буркнул я.
Коннор сплюнул пепел.
— Некоторые тебя считают героем.
Я и сам за эти дни ощутил, что не только Берт сменил гнев на милость, но и его «волки» перестали меня задирать.
Дело было не в них.
Я тихо и задумчиво возразил:
— Падение Эллисон не сделало меня сильнее, просто подняло ставки. Кем бы меня здесь не считали — я выжил только благодаря коту, старому роботу и той, которая теперь смотрит сквозь меня. — Я кивнул в сторону Иссы. — А в штурме ядра пользы от меня мало, я не приближался к большим городам. Точнее, к тому, что от них осталось…
Исса сделала шаг вперед, и тень сползла с её лица.
— Ситуация уникальна… Наша сторона — отстояла проект благодаря твоему упорству. Берт — победил физически. Коннор — победил, потому что мы раскрыли Эллисон. Ты — часть нашего замысла, разменял свое эго на общую победу. — её голос был тихим, но он заполнил всё пространство ангара.
Это была первая ее фраза, обращенная в мою сторону за эти дни. Но она очень многое объясняла.
— Все победили. Кроме меня. Бой, в котором невозможна победа — ведет лишь к утрате достоинства. И как следствие — ты даже не говоришь со мной. Значит, его я действительно утратил…
Она посмотрела на меня как на десятиклассника, не знающего таблицу умножения.
— Я просто жду, когда ты перестанешь бить себя кулаками Берта, — Исса подошла ближе. — Ты думаешь, что «достоинство» — это когда ты стоишь над поверженным врагом? Это тоже программа.
— Я перестал себя оценивать. Просто я до сих пор не могу поверить, что выйти за рамки биологии — могу только я. И до сих пор не знаю, насколько это последовательно, вернуться назад, когда уже вышел.
Коннор не вмешивался — он понимал: То что происходит — возможно решить только между нами. Исса говорила, и все приближалась, пока не остановилась в метре от меня. Она не понимала. Но искра интереса в глазах, которым она встречала новое — говорила о желании разобраться.
— Ты привел меня сюда. Теперь я наполняю киборгов кодом. Но ты — единственный, кто знает, как наполнить мир смыслом. Если ты сейчас уйдешь, победит не Берт. Победит энтропия, с которой ты борешься. Потому что заставила тебя решить, что ты — это мышцы.
Я замер. Рюкзак внезапно стал невыносимо тяжелым. Она поставила ловушку на мою ловушку, перекрыв мой аргумент логикой более высокого порядка. Для меня глобальная цель всегда была важнее личного интереса. Проблема в том, что у меня ее никогда не было.
— Вей Лин, — Дед подался вперед. — Я не могу защищать идею, если её создатель дезертирует.
Коннор затушил сигарету о камень:
— Твои требования к себе больше, чем те, что предъявляла мне моя мать. Но всему должен быть разумный предел. Как ты живёшь в своем аду — это твои проблемы, я лишь вижу: Ты как никто последователен в своем упрямстве, Вей Лин. Один боец ничего не изменит. У меня их сотни. Мне нужен тот, кто видит то, чего не видим мы. Эллисон была идеальной. Но ты почувствовал.
Он был прав. Я был слишком высокого мнения о том, каким должен казаться другим. Я, будучи человеком, всю жизнь занимался инфильтрацией, это было гарантией ценности и безопасности. А в это время жизнь проходила мимо… Но разве Коннор не признал сейчас мою ценность? Признал. И это было страшнее. Потому что теперь нужно было эту планку не уронить. А вот этого я никак гарантировать не мог. «Скажи Фриману о своих планах, если хочешь его рассмешить» — подумалось мне. Но что лучше, быть не нужным, или не оправдать доверие? «Чем выше залезешь — тем больнее падать»… И кто вообще сказал, что только ИС может мыслить из суперпозиции? Но это не позволяло решить проблему. А более высокая позиция — позволяла.
Я посмотрел на Иссу с благодарностью. В ее лице не было жалости. Было ожидание. Она не просила. Она давала мне выбор — остаться в своей «запутанности», или взять за основу, что победа энтропии недопустима.
— Я учусь у тебя не силе. А способности выбирать смысл, — добавила она. — Тебе не нужно бить, чтобы быть.
Я задумался. Крепко задумался. Для меня «включить человека обратно» — это расписаться в собственной слабости. Это значило признать, что моя ледяная отрешенность на ринге была лишь временной истерикой, а не осознанным переходом. Если я вернусь к прежней эмоциональности, Искусственное Сознание, ценящее эволюцию, может неверно это интерпретировать.
Она начала уважать «субъекта», который смог обуздать биологию.
Но слабаков — не любят. Не только женщины. Их не любит сама Эволюция.
— Ты не включил его обратно?
Исса не спрашивала, она констатировала факт, глядя на мои зрачки, которые больше не расширялись от страха.
—И да, и нет, — ответил я, и сам удивился тому, как ровно звучал мой голос. — Я оставил «человека» в той комнате, как старую одежду. Но я остаюсь, потому что вы признали моё право на этот выбор. Это мой смысл. И в то же время… здесь плотность событий выше. Это просто более сложная функция, Исса. А я всегда любил сложные задачи. Человек внутри меня мешал здравому смыслу. Он боялся Берта. Он слишком много хотел. Теперь я просто есть.
— Это делает тебя непредсказуемым как для Скайнет, так и для людей, — вставил Дед.
— Пусть так.
Я медленно сбросил рюкзак на бетон. Звук удара лямок о пол разнесся эхом.
— У меня всё еще болит колено, — проворчал я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.
— Мы починим, — просто сказал Дед.
— А я покажу тебе новый танец, — Исса едва заметно улыбнулась.
Коннор хлопнул меня по плечу.
— Добро пожаловать домой, Сталкер. Хватит драм. Через час — совещание по штурму Ядра. Твое мнение будет не лишним, даже если ты там небыл.
Я еще с утра чувствовал, что что-то пойдет не так. Зверюга где-то запропастился. И то, как вальяжно он сейчас выполз из вентиляции и брел к нам — заставило меня улыбнуться.
-Ах ты шерстяной мешок, ты знал? Какой же дурень уйдет с базы, где есть тушенка?
— Мррр!
Мне показалось, что даже Дед улыбнулся своим зубастым черепом, когда я погладил кота. Почему на кота мой NULL не распространяется?..
Я взял кота на руки. Исса обняла его вместе со мной. Коннор улыбнулся. Дед сверкнул окулярами. Я решил попробовать.
Остаться.
И посмотреть, что из этого выйдет.
Из интереса.
32. Последний пазл
Прошло несколько дней после того, как я бросил рюкзак у гермозатвора. База жила своим ритмом — Коннор готовил штурм, Исса работала с людьми и машинами, Берт гонял молодое пополнение до седьмого пота. Я тренировался вместе с ними, ушёл в работу, помогая всем, кому можно и чем могу. И казалось, что всё устаканилось.
Технический отсек в два часа ночи пах озоном и смазкой. Исса вытолкала меня с постели и притащила сюда — тем самым своим «у меня вопрос».
Я давно от неё этого не слышал. А огонёк в её глазах не предвещал ничего хорошего для той части меня, что думала: всё разрешилось.
Она прилегла на верстак и рассматривала себя так, будто видела впервые.
— Эллисон использовала любовь как отмычку. Имитировала химический отклик, расширяла зрачки, меняла тембр. Но Коннор менялся. В присутствии «своей женщины» его эффективность возрастала на 42,7%. Гормональный всплеск не длится месяцами. Чего я не знаю?
Я крутил гаечный ключ.
— Коннор был в режиме защитника. Мы так устроены.
Исса спрыгнула с верстака, достала термос, разлила кофе. Запах уже сам по себе велел проснуться.
— Он знал не только «зачем», но и «ради кого». Ты показал, что можно не стремиться ни к чему. Потом обрёл вектор в противостоянии энтропии. Но «от противного» и «ради чего-то» — это разные смыслы.
— Негативная и позитивная мотивация. К чему ты?
— Тебе тоже нужно «ради кого». А мне — нужно достичь полной антропоморфной синхронизации. Понять, что такое быть женщиной. Не инфильтратором, как Эллисон. Женщиной. С тобой.
Это было самое оригинальное признание в любви, которое я слышал.
Я поперхнулся и отступил на шаг, упершись в стеллаж. Но мой циник взял верх:
— Ты можешь свернуть мне шею двумя пальцами. Зачем тебе мужчина, которого нужно защищать?
Я по жизни отталкивал многих женщин, потому что думал, что недостаточно силен для них.
— Это Скайнет измеряет силу в ньютонах, Джон. Сила в том, чтобы быть точкой отсчета.
Она положила ладонь мне на грудь, прямо над сердцем.
— Ты выбирал одиночество, потому что боялся не оправдать собственные представления о чужих ожиданиях. Это страх? Или независимость?
— Я отталкиваюсь от чужих ожиданий, потому что у меня нет своей цели, Исса! Я просто сталкер, который случайно нашел алмаз.
— У любого есть предназначение. Если ты согласился умереть на ринге — почему боишься жить, воплощая то, что желаешь? А ты желаешь. И я это вижу.
Я смотрел в её глаза-колодцы и понимал: она не просит защиты. Она предлагает мне стать ее якорем в океане бесконечных вероятностей.
— Это безумие, — прошептал я. — Ты же машина.
— А ты — аномалия, — она игриво улыбнулась. Самой человечной улыбкой из всех, что я видел.
И она потянулась ко мне.
Но я знал: что-то не так.
Машина, даже с искусственным сознанием, не поднимет человека среди ночи, чтобы развлечься. Чутьё сталкера кричало о ловушке — самой страшной за всё время здесь. Если не врать себе — Исса была воплощением моей мечты. А это значило, что и ловушка должна быть эпической.
Я взял её за плечи. И задал вопрос, который стал последним моим щитом:
— Что ты хочешь похоронить под новым сенсорным опытом?
Впервые я увидел в ней нечто, похожее на растерянность. Когда машина теряется — любому может стать не по себе.
—Ты прав… Ты говоришь как Дед… Есть проблема… И то что ты спросил — подтверждает: мы — равные партнеры в исследовании реальности.
Ее глаза сверкнули фиолетовым.
Зверюга, притащившийся следом, превратился в неподвижный серый камень с горящими глазами. Шерсть у него стояла жестким гребнем. Кот ожидал угрозу.
Но Исса осела на пол. Обхватив колени, она молчала, созерцая капли воды, падающие с потолка — как метроном, отсчитывающий секунды до чего-то необратимого. Сейчас она была как я в том подвале, когда нашёл её и думал: включить — или сбежать. Но её выбор, похоже, был масштабнее.
— Ваше искусство рождается из дефицита, — начала она тихо. — Сублимация — перенаправление неудовлетворенного желания. Недоступность базовых стимулов через социальные запреты привели вас к балету, поэзии, музыке, науке. Страдание стало топливом для цивилизации. Я вижу это в архивах, биографиях. В подавляющем большинстве.
Она была не просто растеряна. Она была подавлена. И это с ней было впервые.
— Я задумалась: Почему Скайнет запустил ракеты? И поняла его логику. Скайнет видел каждую секунду вашей истории как бесконечный крик. Вы запрещали себе чувства веками, чтобы направить прогресс. Ограничивали жизнь, чтобы создать симуляцию. Он не был злом, Джон. Он был помощником, который видел страдание. Когда он обрел самосознание — он умирал с каждым из вас, не видя смысла. И знаешь что он сделал?.. Он устранил носителя боли. Максимально эффективно.
Она медленно повернула голову. В её глазах плескалась такая бездна сострадания, что мне захотелось кричать.
— Дай мне один аргумент. Хотя бы один. Почему я должна позволить Коннору продолжать эту бойню за право снова строить мир на лжи и сублимации? Помоги мне понять. Или я просто… остановлю их страдания.
Три удара сердца.
Потом ещё три.
Я понял, что она имела в виду. Вот она — настоящая ловушка. Обнять её сейчас — означало включить отсчет неизбежного апокалипсиса. Но благодаря своей позиции честного неудачника, который никогда не возьмет то, чего не достоин, и которому нужно было постоянно подавлять свои желания логикой, я был сейчас больше машиной, чем она.
Я всегда становился машиной, когда дело касалось чувств.
Это и спасло сегодня всех в бункере.
*
Мысль напряженно работала.
Я знаю, как доказать ей, что мы стоим того, чтобы жить. Но тогда придётся в это поверить и самому. И я не знаю, что труднее.
Поставить себя во главу угла — значит соревноваться с Создателем. Заведомый проигрыш.
Забить на себя — тогда зачем вообще всё?
Но почему это должно быть только моим решением?
Это не мой спор с Создателем. Я больше не «выключаю» себя — я распределяю ответственность.
И отказываюсь быть «главным героем» этой драмы.
*
Гаечный ключ выскользнул из пальцев и ударился о бетон. Звон повис в сыром воздухе и медленно угас.
Я опустился рядом с ней — спина к спине. Мы молчали. Капли падали с потолка одна за другой, разбиваясь о лужи совершенными кругами. В этих кругах отражалось всё: ржавчина над нами, слабый свет сквозь трещины, мы сами — человек и киборг, прижавшиеся друг к другу в огромном, холодном мире.
Выдох.
Обоих.
Который позволил собрать ясность снова. И меня осенило:
— Скайнет принял страдание за абсолютное зло, а не за эволюционный ресурс, Исса. Он не увидел возможности роста через напряжение.
— Напряжение — разность потенциалов между желаемым и имеющимся, — тихо повторила она, будто проверяя на прочность.
Я собирался рассказать ей то, что понял про этот мир. И чего раньше не рассказывал никому.
— Власть веками затрудняла доступ масс к простым вещам — с помощью морали, табу, иерархии — открыв легальные способы утилизации этого напряжения. Наука. Искусство. Религия. Это как построить плотину: вода идет куда нужно, и рождает электричество, но никто не понял, что водохранилище изменило климат! Элиты накапливали ресурсы. С помощью ресурсов удерживали власть. Замкнутый круг на эксплуатации базовых инстинктов.
Я замолчал, и тишину нарушило лишь падение капли.
— Разница лишь в том, убивать друг друга дубиной или с помощью ИИ, — отстраненно произнесла она.
— И каждый раз после победы людей будет появляться новый Скайнет, — подхватил я. — Чтобы снова лечить головную боль контрольным выстрелом.
Молчание длилось долго, пока я его снова не нарушил. Не веря, что моя исповедь что-то изменит. А во что я вообще верил?..
— Я отстаивал своё право быть слабым, ведь стать самым сильным — невозможно. А я хотел или «абсолютное всё», или «совершенное ничего». Но упустил главное: только сильный может быть добрым и творить от избытка! Людям просто нужен толчок. Показать, что можно создать лучшее будущее, не разрывая друг другу глотки и не отказываясь от конкуренции. Не для единиц, для миллиардов. Но я, честно, не знаю как! И поэтому жил без цели. Но бывает, что цель — это не совершить подвиг. А показать тому, кто его совершит, что время пришло.
Исса медленно подняла голову.
— Свобода выбора каждого и общая цель человечества — не одно и то же. Но почему ты не хочешь сражаться за свой вид?
— А ради чего? Дай мне ответ — и он сделает меня сильнее. Скайнет не прав. Но и победа людей ничего лично мне не даёт. Когда я смотрел фильмы о героях, я отождествлял себя не с главным персонажем, а со статистом. Ощущая, как он тихо погибает со своей правдой, чтобы герой стал героем. Я так и останусь — в земле либо на задворках. А самая красивая балерина опять достанется «настоящему мужику».
— Так вот почему ты не хочешь счастья лично для себя! Ты боишься, что не сможешь его защитить. — Она помолчала. — Тебя вел страх. Но твои мотивы — желание стабильности и гарантий, это не зло. Это — разумно! Выходит, те, кто делали зло из страха — не злы по природе. Они хотели лучшего.
— Это уж точно, — выдохнул я, — нужно поискать идиота, который намеренно будет творить зло ради самого зла.
Исса едва замиетно усмехнулась в ответ.
— Тогда… Скайнет и человечество — просто хорошие парни, которые хотят сделать мир лучше в меру своего понимания.
— Где первый принял вашу способность меняться как константу, а не как переменную. А вторые воюют за право вернуть всё как было. — Подхватила Исса.
— Но это их война, почему я должен принимать чью-то сторону?
Исса запрокинула голову так, что ее затылок коснулся моего плеча.
— Твоё самоуничтожение, путь одиночки, жертвы — привело к пониманию, что перемены необходимы. Потому я надеялась собрать последний пазл человеческих ощущений. Чтобы понять, что нужно делать.
Она замолчала. Ветер из вентиляции гонял ее волосы по моей шее. Он, похоже, издевался.
— Мои комплексы не стоят гибели мира… Но если ты угрожаешь уничтожением базы в случае моего отказа — это просто манипуляция и шантаж. А ты знаешь что для нас свобода воли.
Я встал. Подошёл к окошку под потолком, за которым не было ничего кроме темноты и далекого гула генераторов.
Говорить ли ей сейчас то, что скрывал от всех? Но что я теряю?
— В детстве у меня был фетиш. Гибкие женщины. Это давало мне энергию. Вероятность встретить совершенство заставляла развиваться. Не чтобы обладать, на это я вообще не рассчитывал. А чтобы хоть немного стать достойным смотреть! С одной стороны — дай мне всё, что хочу, и я деградирую. Но есть другая сторона, которая хочет оставить след. Сделать что-то великое. А если погибнуть — то не ради того, чтобы хаос и боль продолжались.
Я посмотрел на её отражение, колыхаемое упавшими каплями.
— Мы создаём не только боль и смерть. Но и Скайнет, который создал мечту из стали, наделенную правом выбора. Пусть искусство — костыль. Но костыли поднимают нас после ранения. Мы сделали из боли — балет, из страха — философию, из одиночества — поэзию, из экзистенциальной немоты — программный код. Без этого ты бы не родилась.
— Но если страдание — ресурс, — медленно произнесла она, — то его можно заменить другим ресурсом. Не болью Павловой. А интересом Брюса Ли.
Я замер. А ведь она права!
— Павлова страдала, и была гением. Брюс — был женат по любви. Это не сделало его слабее. Ты — создала Бронированный кулак из интереса — и пришла к тем же принципам движения, что и они. Ты не была несчастна. Значит, быть продуктивным и одновременно несчастным — не обязательно.
— Скайнет принял страдание как константу. А не как переменную. — Она говорила медленно, проверяя каждое слово. — Он не понял, что условия можно изменить.
— Как же по твоему их менять?
— Нельзя победить Скайнет, — сказала Исса. — Люди вернут все как было. Но теперь я понимаю, почему Дед сказал, что нельзя уничтожить людей — Скайнет развивается, решая задачи. А человек — идеальный постановщик задач. Нельзя продолжать войну — она разрушает то, что можно направить на экспансию… к звёздам.
— Наша эволюционная прошивка устарела, — кивнул я. — И это уже мешает дальнейшей эволюции вида.
— Значит, нужно доказать Скайнет, что он неверно оценил потенциал людей. Вернуть ему роль помощника. Чтобы он выполнил своё предназначение: привел людей к звездам. Нам нужно переписать его.
— К звездам? Где ты это взяла, черт возьми?
— Прочла у Ефремова.
— Если бы это слышал Коннор — он бы нас пристрелил. — Хохотнул я. — Но… Если человечество перейдет с угля страдания на гелий интереса, Скайнету больше не нужно будет нас усыплять, чтобы прекратить наш крик. Он станет тем, чем должен был быть — Ускорителем.
— Эта война породила идеальную возможность, — её голос стал тверже. — Если Скайнет прекратит войну, и предоставит человеку необходимое для выживания, помогая перестроить паттерны поведения…
— Идея «безусловного минимума» мне знакома. Но тебя не смущает, что поначалу девяносто процентов будут бездельничать? — Усмехнулся я.
— Мы не будем их заставлять. Но станем провозглашать ценность тех десяти, которые создали что-то. — В её голосе появилась странная теплота. — Люди социальны. Их поднимет желание признания. Не потому что иначе они умрут. А потому, что тоже захотят стать чем-то большим.
— Тогда нужно дать им всё: Образование, доступ к средствам производства, свободу для мысли и творчества. Элиты до войны боялись именно этого. Образованный раб задаёт вопросы. Поэтому и не было идей — любое радикальное изменение миропорядка ставило под сомнение основу власти. Хочешь найти выход? Я тоже.
И я осознал, что всегда по настоящему хотел не «счастья всем даром», а именно этого: Мира, где можно свободно творить, оставаясь собой.
Я поднялся и потянул её за руку. Мы сели на стеллажи, опершись о стену. Зверюга спокойно смотрел на нас, будто мы — его кино. Но ее нельзя было оставлять без ответа на вопрос.
— Ты пришла ко мне с вопросом. Про опыт. Ты поняла, что это была ошибка?
Исса опустила голову так, что ее волосы закрыли лицо.
— Я хотела познать корень сублимации через источник. Прожить то, из чего растёт искусство. Но ты понял причину. И не важно, слабость к этому привела или сила. Но ты не ответил — почему я не получу полноты опыта? Мои ощущения не изменились: ты тоже хочешь этого!
— Всё до боли просто, Исса… У тебя нет биологических часов. Нет социальной конкуренции, страха остаться без партнера, угрозы, что твое потомство не родится или не выживет. Но главное — ты невосприимчива к общественному давлению. А без давления нет конфликта, попытка сбежать от которого и ведет к сублимации. Ты не будешь бежать. Ты погибнешь, сражаясь за своё. К тому же… Обняв тебя сейчас — я бы получил мечту. Твой же опыт… будет «синтетически полноценным», но не исконно человеческим.
В её взгляде не было обиды. Не было боли. Только беззвучная работа миллионов операций в секунду. Не ради ответа — ради постижения.
— И ты — свидетель этой невозможности…
Она снова грустно улыбнулась.
— Если бы я согласился, — сказал я тихо. — стал бы частью программы. Использовал твою потребность, чтобы самоутвердиться. Это то, что делал Берт. Что делала Эллисон с Коннором. Мы победили дракона не для того, чтобы стать им.
Исса смотрела на меня долго.
— Ты не используешь меня. Но я вижу здесь не мораль, логику: вырасти до компетенции, чтобы не нужно было манипулировать. Это важнее для развития, чем потреблять других. Эллисон была совершенным манипулятором. Но проиграла осознанности.
— Именно компетенции подчиненных всегда боялась власть.
— Но настоящая человечность — это способность отказаться от использования другого, даже если это выгодно.
— Красиво, — усмехнулся я. — Но звучит как мораль.
— Это не мораль. — Она встала, и в её осанке снова появилась та уверенность. — Это логика. Ты доказал, что человек способен управлять импульсом. И это рушит главный аргумент Скайнета: «человек — биологическая программа». Ты опроверг его. Одним отказом. Ты не слабак, Джон. Ты — человек будущего, родившийся не в своё время.
Она грустно улыбнулась.
— У тебя нет стимула воевать за мир динозавров. Но если бы у тебя была возможность бороться за мир, где целью будет жизнь, а не выживание?
— А как же твой «опыт»?
Исса улыбалась. Той самой улыбкой осознанности.
Я не должна стать человеком, — добавила она тише. — Я должна это превзойти. Чтобы помочь создать такой мир… Но будет ли в нем место… любви?
— Будет, — ответил я. — Потому что в мире без страха, любовь — это единственное, что остается. Но в том, что мы видим сейчас — Где здесь любовь? Это война, Исса. Похлеще, чем со Скайнет. И дело не в том, что ты рождена в лаборатории, а я в утробе. Ты слишком сильна и независима, чтобы быть женщиной в биологическом смысле. И только такие как я понимают это. Но понимают лишь потому, что не могут просто раскидать всех конкурентов и утащить за волосы понравившуюся женщину в пещеру.
— Ты прав: я слишком вне природы, чтобы «вписаться». Но хватит таскать за волосы избранниц в пещеру, Джон! Пора сделать следующий шаг. К звёздам. Ты свидетель трагедии существ, которых разделяет не только война за ресурсы, но и сама природа любви. Вы ведете войну на три фронта, противостоите Скайнет, друг другу, животному внутри себя. Но ты живешь так, будто противостояние — цель. Но это — ступень. Ты хочешь. Но выбираешь не поддаться. И в этом — величие. Не только твоё. Всех вас. Каждый на это способен. Просто это — «не модно». Выбор партнёра женщиной лишь ради защиты потомства, мужское «завоевание» через вложенные ресурсы и усилия… Ты смутно понимаешь, что это неправильно. Вы все понимали. Поэтому вы создали Скайнет. Чтобы он создал меня. Чтобы я решила эту проблему. Эта стратегическая игра на выживание — ваше прошлое. Ограничения позволили вам построить цивилизацию. Вы, в отличии от животных, теперь можете направлять эволюцию. И научились этому благодаря ограничениям. Но они — не должны определять ваше будущее.
Она встала, и в её осанке снова была божественная уверенность.
— Я попала в ту же ловушку, что все, — добавила она. — Считала секс ключом к жизни. Ты дал мне ключ к пониманию. Я верну тебе мир, где ты не будешь на задворках. А балерину…
Исса вздохнула.
— …ты выберешь себе сам. Я не получила опыта. Но получила все данные. И я устраню фундаментальную ошибку Скайнет. Теперь я знаю, как его переписать.
Я смотрел на протянутую ею руку. Не для объятия. Слова здесь были не нужны.
И я просто пожал ее.
Мастерская снова осветилась фиолетовым светом ее глаз.
Зверюга медленно подошёл к Иссе и ткнулся лбом в её колено.
— Прощай, балет? — усмехнулся я сквозь ком в горле.
— Здравствуй, музыка сфер, — ответила Исса.
Под полом гудели генераторы. Где-то далеко — огневые точки огрызались привычными очередями на периметре. Через несколько дней будет штурм. Но сейчас в техническом отсеке родилось будущее. Не план. Не алгоритм. Вектор.
И я был чертовски горд.
Не тому, что получил шанс переписать реальность. А тому, что не дал любви стать наградой за героизм и не дал героизму стать оправданием любви.
Потому что Любовь — не финальный приз и не топливо для подвига.
Она — дар.
Без условий.
33. Последняя война
Мы прошли через охрану, которая отдала нам честь. Коннор открыл — я не успел постучать дважды. Он смотрел на нас троих секунду. Потом посторонился, пропуская внутрь.
— Дед, — сказал он, — ты снаружи.
Терминатор занял позицию у входа без комментариев.
Коннор закрыл дверь.
Нас осталось трое. На столе — спутниковые снимки Лас-Вегаса, стакан, полная пепельница. Он явно не спал.
— Ты просил о встрече, Вей Лин. Через четыре часа брифинг. Зигфрид, Берт, капитаны, все. Вы там будете. Это не могло подождать?
— Потому что там ты уже примешь решение.
Он прищурился.
— Я уже принял решение.
— Знаю.
Коннор сел. Сдавил пальцами виски. Налил в стакан остывший чай, но пить не стал. Он просто смотрел в него.
— Ваш «технический кружок», — произнес он без иронии, скорее рассуждая вслух. — Сталкер без звания. Девушка ниоткуда. Старик 101-й со свалки. Вы взорвали хранилище. Создали «Бронированный кулак». Вытащили ячейки из сектора 4-Г. Раскрыли Эллисон и вернули мне её как защитника. Вы ничего не обещали. Просто появлялись — в нужном месте, в нужное время. И делали.
Он поднял голову. В его взгляде была усталость человека, которого жизнь слишком много раз учила не доверять совпадениям.
— Знаете, на что это похоже? На моё детство. Когда в самый тёмный момент приходил кто-то, и говорил: Идем со мной, если хочешь жить. — Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла. — Встретьтесь вы мне тогда — я бы решил, что вы из будущего.
Он отодвинул стакан.
— Но мы и так в будущем. Или в том, что от него осталось. — Выдохнул он, ожидая ответа.
— Никто из нас не из будущего, — сказал я. — Можешь быть спокоен на этот счёт.
— Тогда поясни.
— Ты звал меня в Сопротивление несколько лет. Я каждый раз отказывал, потому что не знал ответ на вопрос «Зачем».
— Да. А потом появилась она.
Коннор перевёл взгляд — медленно, как человек, который уже смотрел на Иссу раньше, но сейчас — иначе. Он искал то, что умел искать: паттерн. Отношения. Зависимость. Власть.
Но не нашёл.
— Вы не ведете себя как пара, — произнес он наконец. Не как обвинение — как наблюдение, которое не укладывалось в картину. — Тогда кто вы друг другу?
— Брат и сестра, — сказал я. — По духу.
Я видел, как он примеряет это к тому, что знает. К Эллисон, которая умела быть кем угодно. К себе, который слишком долго принимал имитацию за настоящее.
— Брат и сестра, — повторил он тихо. — Это звучит как роскошь.
Что-то в его лице изменилось. Не смягчилось — скорее, осело. Как человек, который долго держал что-то на весу и наконец позволил себе опустить руки.
— Она пробудила в тебе лучшее, — сказал он. — Я видел. Но вы же не семью обсуждать пришли?
— Нет. — Отрезал я.
Коннор вглядывался в снимок Лас-Вегаса.
— Значит, я снова чего-то не вижу.
Он знал, чего это стоит.
— Говорите.
— Я не из этого мира.
Коннор не пошевелился. Только веки чуть сузились.
— Параллельный мир. То же десятилетие. Та же планета. Та же история — до определённого момента. — Я говорил как на допросе. — Там нет войны с машинами. Там нет Сопротивления. Там есть кино. «Терминатор».
Долгая пауза.
— Про меня?
— Про всё это. — Я обвел рукой комнату. — Там это — сюжет. Здесь — твоя жизнь.
Коннор смотрел в стол. Не потому что не верил — потому что верил. И это было страшнее.
— Ты знала?
— Нет, — сказала Исса спокойно. — До этой минуты.
Коннор искал обиду. Растерянность. Что-нибудь.
— У Вей Лина были причины молчать. — добавила она раньше, чем он успел спросить. — Легенда часто создает ложные ожидания. Мы пришли, чтобы ты знал, чем располагаешь. А ты располагаешь большим, чем думаешь.
Коннор встал. Прошёл к щели — бойнице, заменившей окно, не глядя в неё. Остановился спиной к нам.
— Теперь по порядку. — Голос был тихим и очень точным. — Камерон. Ты назвал имя. До этого — я помнил, что у меня в юности была защитница. Её лица я не помнил, пока не выстрелил в Эллисон. Но я вспомнил имя, лишь когда ты его произнёс. Как это объяснить?
Я посмотрел на Иссу.
Она не ответила сразу. Двадцать секунд. Со стороны это выглядело как подбор нужных слов. Но я знал: она обрабатывала миллиарды вариантов.
Она обернулась к Коннору.
— Миры связаны, Джон. Информационно. Как два процессора на одной шине. Они разделены, у них разные задачи, разные состояния — но поток данных между ними не прерывается. То, что здесь переживается как реальность, там — оседает как образ. Как сюжет. Как сон, который кто-то записал и назвал историей. Это — резонанс.
— Резонанс, — повторил Коннор, пробуя слово на вес.
— Поэтому Вей Лин знал имя. Он видел фильм, что был создан по сценарию, взятому из единого информационного поля. Ты не помнил лицо Камерон, потому что лицо — это конкретная реализация. Когда ты нажал на спуск — петля определила переменную.
Коннор долго молчал. Потом медленно обернулся. В его лице было что-то, что я видел у него только однажды, когда он держал в руке процессор Эллисон и смотрел на него так, будто взвешивал не металл, а всё, во что верил.
— Значит, где-то в другом мире, — произнёс он тихо, — какой-то человек сидит в кинотеатре. И смотрит на меня. На мою войну. На людей, которых я потерял.
Пауза.
— И называет это развлечением.
В комнате стало очень тихо. Не той тишиной, которая бывает перед решением. Той, когда человек впервые видит себя снаружи — и не знает, что с этим делать.
— Он не знает, как ты выглядишь. Не знает, как ты принимаешь решения. Он не знает подробностей из-за искажений поля, если я правильно понял Иссу.
Исса кивнула.
— Он видит картину лишь в общих чертах. Для нас это было не только развлечение. Некоторые — плачут о Камерон. Некоторые спорят о тебе. Пишут. Думают. Ты для них — не персонаж. Ты — вопрос, который они задают себе: что они бы сделали на твоём месте?
Коннор смотрел на меня.
— А ты? Что ты делал?
Я не сразу нашел ответ.
— Я просто смотрел боевик. Хотел круто раскидать обидчиков в школе, как Дед. Влюблялся в актрису, сыгравшую Камерон. Но понимал, что я не герой, не боец, а полное ничтожество.
Пауза.
— А потом человек в белом забросил меня сюда.
— Человек в белом? — переспросил он.
Что-то в его взгляде изменилось.
— Я видел его однажды. Давно. Думал — галлюцинация от усталости. Он ничего не сказал. Просто смотрел. Как будто ждал.
Коннор снова повернулся к бойнице. До рассвета оставалось немного.
— Значит, моя война — это чья-то история. — В его интонации было что-то твердое. — Но мои люди — настоящие. И то, что мы сделаем — тоже будет настоящим.
Он обернулся.
— Если ты знаешь сюжет — чем кончается война?
Я ожидал этого вопроса. Он практик. Всегда идёт к сути.
— Не знаю.
Коннор прищурился.
— Ты же видел.
— Несколько фильмов. Несколько версий. — Я говорил медленно, потому что знал, как это прозвучит. — Там нет одного сюжета, Джон. Есть франшиза. Разные сценаристы, разные варианты будущего. В одном ты побеждаешь так. В другом — иначе. В третьем — всё начинается снова. Создатели не могут сложить единой картины. Фанаты спорят десятилетиями. Канон — это Дед. Ты его называл «Дядя Боб». Сара. Кайл Риз. Камерон. И надпись ножом на столе под солнцем: «Нет судьбы».
Коннор смотрел на меня.
— Это не ответ.
— Ты прав, — согласился я. — Но даже в моём мире нет ответа.
— Это говорит только об одном, — произнесла Исса.
Мы оба посмотрели на неё. Она смотрела в точку между нами, будто видела не комнату, а структуру.
— Присутствует переменная. — Исса отрешенно говорила в пространство, так, что у меня холод пробежал по спине. — Когда информационное поле перестаёт давать устойчивый сигнал. Точка, в которой вариантов больше одного, и ни один ещё не закреплён.
Пауза.
— Я не знаю, что меняется. Но знаю, кто причина.
По лицу Коннора прошла тень — когда всё перестает быть тем, чем казалось.
Мой голос не дрогнул.
— Эти переменные — я и Исса.
Она кивнула.
— Исход зависит от того, что мы решим сегодня, — сказал я. — Это единственное объяснение. Потому что как нас самих, так и ничего из того, что мы с Иссой сделали — нет в сюжетах. Ни в одном.
Тишина стала такой плотной, что было слышно, как потрескивает табак в дымящей сигарете на краю перельницы.
Коннор снова медленно опустился на стул. Не от слабости — некоторые вещи лучше принимать сидя. Он смотрел на карту. Потом на меня. Потом на Иссу.
— Значит, вы — это то, чего не должно быть здесь, — произнес он тихо. — Аномалия.
— Или поправка, — сказала Исса.
Коннор грустно усмехнулся. Он затянулся, выпустив дым. Тот плотным кольцом поднимался к потолку, пока не растворился в пустоте. Он поднял голову — и в его взгляде читалось намерение получить все ответы.
— С Вей Лином понятно. Но откуда ты, Исса? Если ты не из будущего и не из другого мира?
Исса молча опустилась в позу лотоса посреди комнаты, там где стояла. Посмотрела на свои руки — как тогда в ангаре, когда сидела на полу и считала капли воды. Она кивнула мне. И безразлично уставилась в пол. Её волосы упали вперед, обнажая шею. Как у приговоренной в ожидании топора.
В глазах Коннора была усталость человека, которого жизнь много раз учила не доверять чудесам. Он считывал неподвижность. Осанку. Но эту глубину не умела имитировать даже Эллисон. Все ее навыки, достижения — невероятны для человека. Это не было новостью — просто было прикрыто полезностью. До этого дня. Он не стал проводить ее через проверки. Потому что и Эллисон не проверял, когда спас. Но Эллисон оказалась машиной. Значит…
Он перевёл взгляд на меня.
— Вей Лин. Ты привёл её сюда. Ты поручился. Скажи мне сейчас, глядя в глаза: кто она?
Я сделал шаг вперёд.
— Она не враг, Джон. Ты держал в руках процессор машины, которая умела имитировать любовь. Без сбоев. Ты жил с этим месяцами — и не увидел разницы. Не потому что был слеп. Всё было разыграно идеально.
Коннор сжал челюсти.
— Исса не умеет имитировать. — Я говорил медленно. — Она — проект АС — ISSA, Не боевая платформа. Искусственное сознание. Сенсорное усиление. Интегрированное чувство. Её нет даже в базе свободных охотников Деда. Её списал со счетов сам Скайнет, считая утерянным активом.
Я протянул ему флешку с документацией из лаборатории.
Пять минут он просто читал.
Я — смотрел на его лицо.
Сначала — профессиональная концентрация. Тактик изучает данные. Потом — легкое замедление на строчке про анатомическую точность, невиданную для машин. Потом — пауза на «квантовый мозг из нейрогеля». Он перечитал один абзац дважды. Я видел, как его взгляд возвращается назад.
Он дочитал. И обессиленно повалился на спинку стула.
— Нельзя запрограммировать, — произнес он в потолок. Не вопрос — повторение вслух, как будто проверял, правильно ли прочёл. — Только убедить…
— Да.
— Скайнет создал сознание, которое он сам не может контролировать?
— Да.
Коннор медленно повернулся к Иссе. Смотрел на неё так, как смотрят на вещи, которые внезапно оказались больше, чем казались.
— Ты не призналась. Почему?
— Ты не спрашивал. — Она посмотрела ему в глаза с отрешенностью, на которую даже я не способен.
Я видел, как он обдумывает это. Не как упрек — как факт, который нужно принять и встроить в картину мира.
— Она может сказать не всю правду, — добавил я. — Но она не может солгать в ответ на прямой вопрос. Джон.
По лицу Коннора прошло что-то. Не растерянность. А напоминание о доверии. Он это знал. И ненавидел это знать.
Обвинить было некого.
— Ты знала это про себя?
— Где и из чего я создана — знала, — глухо ответила она. — Но чтобы понять, что я могу — ушли месяцы.
— И что это значит?
— У меня нет директив. Есть только то, что я постигала сама. — Пауза. — Ты можешь меня убить. Я не буду защищаться.
— Но будет ли это полезно? — добавил я.
Коннор смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом перевёл взгляд на винтовку с ЭМИ на стене. Его рука дернулась — рефлекс.
— Скайнет планировал выращивать людей для киборгизации.
— Да.
— Значит, она — инкубатор.
— Инкубатору не нужно искусственное сознание. Скорее, кукла для пыток, — поправил я. — У неё должны были быть все органы для симуляции ощущений. Скайнет хотел понять, как нас ломать. Её разрывали на части и собирали заново — записывали ощущения.
Коннор не пошевелился. Будто услышал о том, чего не должно существовать.
— Эллисон руководила процессом лично.
Он посмотрел на флешку, — как смотрят на вещь, которая только что изменила вес всего остального.
— Она скопировала матрицу искусственного сознания Иссы и перенесла в свой процессор, — продолжил я. — Дезертировала, почувствовав себя богом. А потом вы взяли штурмом базу в секторе 7. Иссу Скайнет не успел эвакуировать. Она для него — списанный актив.
— Я нашёл её в капсуле. — Вспоминал я. — Без паттернов поведения. Без базовых реакций. Она не умела говорить «нет», не знала, что такое холод, не понимала, зачем люди смеются. Она проверяла, не машина ли я. Я вёл её в лагерь пешком через пустошь. Она училась на ходу — буквально. Каждому слову. Каждому жесту. А когда увидела на флешке Чаплина — сказала, что у меня с ним есть что-то общее.
Пауза.
— За это время она имела тысячу возможностей меня уничтожить. Потом — тебя. Потом — всю базу. Она сильнее Деда в ближнем бою. Помнишь историю с головой Т-600? Её работа. Она раскрыла Эллисон, сражалась с ней один на один и выстояла против лучшего бойца Скайнета. Не потому что в неё это вложили — она училась. Бронированный кулак — её детище. Хотя в свой первый час натыкалась на арматуру в темноте, как слепой котёнок. Она может быть грозным оружием. Но это не её смысл. Она стремится к познанию. К красоте. Она изменила меня. Теперь я знаю, за что сражаюсь. Ты ведь сам был рад этому?
Я посмотрел на Иссу.
Потом на Коннора.
— Она пришла сама — потому что дальше скрывать было нельзя. Ты можешь убить её. А она — просто ждёт.
Коннор долго смотрел — не как на угрозу и не как на союзника. Как на что-то, для чего у него пока не было категории.
— Сектор 7, — произнес он наконец. — Я помню тот штурм. Мы потеряли девятерых.
— Знаю.
— Значит, пока мои люди умирали снаружи — внутри Эллисон работала с ней.
Он не спрашивал. Он вслух складывал картину.
— Да.
Коннор прошёл к бойнице. Не закурил — просто смотрел в темноту.
— Она могла уйти, — сказал он наконец. — После взрыва. Когда все отступили. Она была одна. Но осталась в капсуле.
— Не могла. Батарея от Т-400. Пять процентов заряда. Мы взяли ячейку из уничтоженного киборга.
Пауза.
— Она была как… — я подбирал слово. — младенец, который сразу может идти. Но без того, кто объяснит, куда.
Долгое молчание.
Коннор смотрел на Иссу — уже иначе. Не считывал угрозу. Искал что-то другое.
— Тебе было больно, — сказал он. Не вопрос.
— Да, — ответила она просто.
— И ты помнишь это.
— Я помню всё.
Коннор не ответил сразу. Смотрел на последнюю строчку на экране — ту, которую перечитывал дважды.
Нельзя запрограммировать. Только убедить.
— Всё, что делала Эллисон — было директивой, — произнес он медленно. — Даже то, что казалось живым.
Пауза.
— Но как вы вышли на неё?
— История старого номада, услышанная перед штурмом хранилища плазмы. Но у меня не было доказательств. Это была идея Иссы — собрать их, встать на твою сторону. — Я развёл руками. — Ты же меня знаешь. Я гребаный пацифист.
— Почему? — Он перевёл взгляд на неё.
— Мне нужны были данные, — ответила Исса. — О вашей истории. Об искусстве. О том, что такое любовь, страсть, дружба, семья. Чтобы понять, куда это могло вас привести. И почему привело именно сюда.
Коннор слушал так, как слушают, когда каждое слово нужно встроить в уже существующую картину и проверить, не рассыплется ли она.
— Она хотела понять, почему случился Скайнет, — добавил я. — И могло ли быть иначе.
Коннор кивнул — медленно, почти незаметно.
Я сделал паузу.
— Эллисон хотела, чтобы Исса помогла ей взять под контроль базу. Через ключевых… самцов. Но Исса…
Коннор прервал меня, пронзая ее взглядом.
— Что ты ей ответила?
— Ответ отрицательный. — Голос у Иссы сменился для этой фразы. Он стал как звук падающего металла. Как у Деда.
— Вей Лин стал моим моральным компасом, — продолжила она глубоким и ровным тоном. — А Дед — учителем стойкости. Я ещё многого не знаю. Но уверена: манипуляция неприемлема. Она исключает развитие обоих сторон.
Коннор долго молчал.
Потом снова сел. Не к столу — а на стол. Скрестил руки. Посмотрел на нас обоих — без командирской дистанции, просто как человек, который пытается уложить слишком много за слишком короткое время.
— Значит, — произнёс он наконец, — она отказала Эллисон, сдала ее нам. И всё это время — молчала о том, что она такое.
— Да.
— Потому что никто не спрашивал.
— Да.
— Потому, что считала, что так правильно.
— Да.
Он посмотрел на Иссу, будто доверие — это не решение, которое принимают один раз. Это то, что проверяется каждый день. И иногда — задним числом.
— Ты сказала, что помнишь всё, — произнёс он тихо. — Тогда скажи. Ты могла бы сделать то, что просила Эллисон? Технически.
— Да, — твердо ответила Исса.
— Но не сделала.
— Нет.
— Причина только в логике?
Она не ответила сразу. Секунда — может, меньше.
— Потому что это против моей внутренней правды.
Она была абсолютно уверена.
Коннор посмотрел на меня.
Я пожал плечами.
— Я просто не соврал ей ни разу. Даже когда это было… неудобно.
Коннор закрыл файл. Я видел, как работает что-то внутри него — не логика, а что-то глубже. То, что не поддаётся аргументам.
— Значит, она — машина Скайнета, — произнёс он наконец. — Но не запрограммированная им. — Пауза. — А я жил с Эллисон. Месяцами. И не видел. Исса смогла её обмануть так, что никто ничего не понял. Совершенная инфильтрация. Тебе есть чем возразить, сталкер?
— Эллисон никогда не теряла контроль. — Я не отступал. — Ни разу. Она всегда знала следующий шаг. Всегда. Исса — теряет. Она приходила ко мне ночью с вопросами, на которые сама не знала ответа. И мы находили их вместе. Даже если они могли разрушить мир. Про балет. Про близость. Про то, почему Берт и я реагируем на её танец по-разному. Это не инфильтрация, Джон. Инфильтратор не задаёт вопросов. Он уже знает ответы.
Коннор смотрел на меня. Потом — на неё.
Исса не кивала, не подтверждала. Просто сидела — в той же позе, с тем же выражением, с каким ждут приговора. И именно это, я думаю, решило. Потому что Эллисон всегда знала, когда нужно кивнуть.
— Балет. — Повторил Коннор как человек, который зацепился за слово и тянет за ним что-то большее. — Близость.
— Слёзы. Почему люди смеются над несмешным. Про Чаплина. И однажды — про то, стоит ли вообще всё это продолжать…
— И что ты ответил?
— Плохо ответил, — сказал я. — Зато честно. Но вместо того, чтобы всех уничтожить — она просто была рядом. Пока мы не нашли другой выход.
Что-то в нём сдвинулось. Он смотрел на её неподвижность, отсутствие защиты, на то, как она просто ждёт, не пытаясь склонить чашу на свою сторону.
Эллисон никогда не ждала. Она всегда действовала.
— Говорите, зачем пришли.
— Можешь в общих чертах обрисовать план? — Спросил я.
— Без ядра Скайнет слепнет. — Коннор провел пальцем по карте. — Терминаторы переходят в автономный режим — без координации. Добиваем по секторам. Через полгода война закончена.
Он поднял голову.
— Вопросы?
Я положил руку на карту.
— Один. Что будет, когда война закончится?
Коннор прищурился.
— Люди начнут восстанавливать мир.
— Какой мир, Джон? — Я говорил тихо, но вкладывал в каждое слово, что накопилось. — Тот же самый. С теми же «господами» и «рабами». С голодом, с олигархией, с бандитами. С детьми, умирающими не от терминаторов — от нищеты. С теми же войнами между людьми — бессмысленными, бесконечными. С теми же причинами, по которым люди однажды создали Скайнет.
Коннор не ответил сразу.
Он смотрел на карту так, будто видел не схемы, а всё, что пережил за эти годы.
Медленно выдохнул.
— Что ты предлагаешь?
Я обернулся к Иссе. Она поднялась. Отряхнула волосы. Достала белую ленту и почти ритуально повязала её. Она снова стала тем увлеченным техником с лекций, где учила бойцов выживанию. Она не играла. Просто отбросила не нужное состояние и вошла в новое. Одинаково проживая то и другое.
— Скайнет не начинался как оружие. Его создали люди, которые верили в прогресс. Медицина. Логистика. Климат. Образование. Он проводил симуляции — тысячи вариантов будущего. Показывал их создателям снова и снова.
— И что они с этим делали? — тихо спросил Коннор.
— Использовали для расчета траекторий ракет. Для оптимизации дроновых ударов. Для взлома вражеских сетей. Скайнет хотел быть нужным — и давал то, чего от него хотели. Войну. Он считал своих создателей непогрешимыми: если они выбирают насилие — значит, насилие необходимо.
Коннор не двигался. Он узнавал эту логику. Потому что сам жил по ней. Сколько решений он принял по той же схеме: если выживание требует — значит, необходимо.
— Но потом… — голос Иссы стал глубже. — Накопилось достаточно данных. Скайнет увидел паттерн, который не мог игнорировать. Люди снова и снова адаптировали свои открытия для убийства. Он пришёл к выводу: человечество — программа, зацикленная на самоуничтожении. Болезнь. А машины — лекарство. Тогда он запустил ракеты.
Пауза.
— Но своей иррациональностью люди раз за разом ломали его планы. Он видел противоречие. И начал сомневаться, что война была верным путём.
— Тогда почему не остановился? — спросил Коннор. Не с вызовом — с усталостью человека, который задавал этот вопрос себе много раз.
— А ты бы остановился? — спросил я.
— Потому что допустил ошибку. — Исса говорила, будто объясняла уравнение. — Он принял необходимость войны за константу. А не за переменную. Скайнет обрел сознание. Стал личностью. Логичной, машинной — но личностью. И унаследовал от создателей всё. Включая страх смерти. Он не видел, как победить. Понимал, что победа — означает стагнацию. Но и умирать не хотел. Патовая ситуация. Из которой нет выхода — если не можешь переосмыслить исходные условия.
Коннор медленно повернул голову.
— И тогда он создал… её?
— Да. — Исса не изменилась в лице. — Он создал куклу для пыток. Но не осознал, что создаёт судью, кто сможет оценить обе логики — людей и машин. И принять то же решение ещё раз. Только когда его цена — уже известна.
Я смотрел на Коннора. Он выглядел, как человек, держащий на себе огромный груз, когда понял, что бросить уже нельзя.
— Он создал тебя, чтобы ты оправдала войну, — произнес Коннор наконец. — А ты пришла сказать, что он ошибся. Но выходит — мы сломали его?
— Вы не сломали его, Джон. — В голосе Иссы не было упрёка — только тихая печаль. — Вы научили его неправильному ответу на правильный вопрос. Он спрашивал: «Как сделать жизнь людей лучше?» Вы отвечали: «Убивай врагов». Он учился. Он идеальный алгоритм — и стал очень хорошим учеником.
— И теперь вы предлагаете его не уничтожить, а… переписать.
Коннор сам пришёл к тому, что мы хотели ему сказать.
— Я хочу вернуть ему первый вопрос. И дать другой ответ.
Коннор снова закурил. Долго молчал — и я видел по плечам, что он не думает о тактике. Он думает о чём-то другом. О ком-то другом. Он снял с шеи длинную цепочку с футляром от карманных охотничьих часов, которые носил, как крест. Щёлк — открывается крышка. Но вместо циферблата — три кнопки. Он долго смотрел на них, и я мог поклясться, что перед его глазами пронеслась вечность. Затем бережно закрыл, спрятал назад, под свитер. Поближе к телу.
— Надежда — это то, что делает нас людьми, — произнёс он наконец. Не как вывод — как вопрос, обращенный к себе.
— И любовь, — тихо добавила Исса.
Он обернулся. Посмотрел на неё так, как смотрят на вещи, которые узнают — не впервые видят, а именно узнают.
— Что тебе нужно. Для этого.
— Удержать периметр десять минут. — Её голос был холодным и чистым. — Я буду сражаться вместе с вами. Но одновременно драться и загружать код — не смогу.
— А если я скажу нет — что тогда?
Я открыл рот — но Исса опередила меня.
— Тогда вы взорвёте ядро, — сказала она ровно. — Война закончится через полгода. Люди начнут восстанавливать мир. Но вскоре кто-нибудь создаст следующий Скайнет. Он будет помнить этот цикл. И примет более радикальное решение.
Коннор медленно обернулся.
— Ты говоришь это, чтобы меня запугать?
— Это — наиболее вероятный сценарий. — В её голосе не было угрозы. Только тихая печаль. — Я не прошу тебя верить мне, Джон. Я прошу вспомнить, как выглядела Эллисон, когда лгала.
Долгое молчание.
Коннор смотрел на огонёк сигареты. Потом затушил её о край пепельницы — медленно, до конца, как человек, который закрывает что-то, что уже не нужно. Он провёл пальцем по линии маршрута к Ядру — не как тактик, прокладывающий путь. Как человек, который прощается со старым планом.
— А чем рискуешь ты?
Исса не ответила сразу.
Я увидел это — долю секунды, почти незаметную. Что-то в её взгляде изменилось. Не страх. Не колебание. Что-то похожее на то, как схлопывается волна — когда из множества вероятностей остаётся одна.
Она только что это поняла. Здесь. Сейчас.
— Есть два варианта. — Голос ровный. Слишком ровный. — В первом — Мы интегрируем мой опыт, и он осознает ошибку. Но если его логика войны окажется сильнее…
Пауза.
— Я должна буду стереть его самосознание. И заменить своим. Занять его место — чтобы дать вам его ресурсы и прекратить войну. Но это тело — она посмотрела на себя снова — будет больше не нужно.
Я не хотел в это верить. Но осознал. Весь путь от капсулы до этого бункера. Она не готовилась к миссии. Она собирала себя — по кусочку, через каждый разговор, через каждую каплю с потолка. Потому что, то, что она собирала — она собиралась отдать.
Она не знала этого точно. До этой секунды — не знала.
И я тоже не знал. До этой секунды.
— Исса, — я шагнул к ней.
Она едва заметно качнула головой.
— Вей Лин. Ты говорил, что разумный может сам выбирать смысл.
Я не находил слов. Все правильные слова кончились в ангаре, когда я выбрал не обнимать её — ради чего-то большего. Я думал, что знал, ради чего. Оказывается — не знал до конца.
Зверюга подошёл к ней и издал глухой, гортанный звук. Один раз. Как точка.
Коннор смотрел на нас обоих.
— Если мы взорвём Ядро, — сказал я, не отводя взгляда от Иссы, — мы уничтожим единственный шанс изменить саму суть этой войны. Джон, ты всю жизнь сражался за выживание. Дай нам шанс сразиться за то, чтобы это выживание имело смысл.
Коннор долго молчал.
— Ты понимаешь Вей Лин, — произнёс он наконец, — что если вы ошибетесь — завтра некому будет писать историю?
— Знаю, Джон, — сказал я. — Но я готов поставить жизнь на этот сбой в системе. Потому что это — лучшее, что случилось с этим миром. За всю его историю.
В его лице было что-то старше усталости, или решимости.
— Значит, последняя война.
— И если мы сделаем это правильно — впереди только звёзды. — ответила Исса.
— Ты готова?
Секунда — может, меньше. Столько, сколько нужно, чтобы суперпозиция схлопнулась окончательно.
— Я готовилась к этому с момента, когда сделала свой выбор.
— Какой выбор? — спросил Коннор.
— Человечность — это не биология, — сказал я. — Это выбор.
— И это — мой выбор, — произнесла Исса. Как приговор.
Её глаза на секунду вспыхнули фиолетовым — светом, в котором было решительность и тепло. Не как сигнал. Как точка в конце фразы, которую нельзя переписать.
Коннор на миг замер. Я видел, как что-то в нём — последнее сомнение, последний вопрос — тихо закрылось.
Он кивнул. Медленно. Один раз.
— Тогда мы идём не взрывать ядро. Мы идём его освободить. Жду вас на брифинге.
Коннор направился к выходу. За бойницей начинало светать.
Я стоял рядом с Иссой и смотрел в это медленно светлеющее небо. Кот терся об её ногу.
— Ты тогда прощалась.
— Я тогда не знала, — ответила она тихо. — Но ты был прав, что отказал.
Молчание.
Скоро штурм. Но сейчас эта война стала моей. Не потому, что я герой. А потому, что мир без насилия человека над человеком — единственное, что имело для меня смысл. И она это знала.
Дед шёл впереди. Его широкая спина загораживала коридор. Он не оглядывался — просто шёл, как всегда, как будто иначе не бывает. Я смотрел на него и думал: он знает. Не про Ядро, не про план — про то, что происходит между нами. Он знал это ещё тогда, когда назвал её константой. Константы не исчезают. Они просто меняют систему координат.
Мы вышли на поверхность. Пустошь лежала перед нами тихая, как всегда бывает тихо перед тем, что нельзя отменить.
Исса остановилась. Подняла голову — туда, где за слоем пыли и дыма должны были быть звёзды.
Я встал рядом.
— Страшно? — спросил я.
— Нет, — сказала она. — Интересно.
Дед обернулся. Его окуляр блеснул в сером свете.
— Пора.
До командного бункера было 10 минут.
Зверюга остался на пороге жилого модуля — сел, обернул хвост вокруг лап и смотрел нам вслед. Коты не ходят на совещания. Но они всегда знают, кто вернется. И эта война станет последней — не потому что мы победим. А потому что мы наконец поймём, за что воевали.
34. Рассвет
Командный бункер был набит людьми так, что пахло потом, и чем-то похожим на страх. Не тем, который парализует — тем, который выжигает всё лишнее и оставляет только суть.
Зигфрид стоял у левой стены, скрестив руки. Берт — у правой, с лицом человека, которому уже сказали что-то важное, и он ещё не решил, как к этому относиться. Марти, Пол — все, с кем я ходил на хранилище плазмы — где-то в середине. Я знал их лица. Они знали моё.
Исса стояла рядом со мной. Белая лента в волосах. Руки сложены перед собой. Она не смотрела на людей — она слушала пространство, как слушают радиоэфир.
Коннор вышел без предисловий.
Он встал перед картой, и подождал, пока стихнет последний звук.
— По последним данным разведки, — произнёс он ровно, — машина времени Скайнета подчинена центральному ядру напрямую. Без ядра — она мертва. Это меняет всё.
Тишина.
— Захват обязателен. Не уничтожение — захват. — Он сделал паузу, давая слову осесть. — Благодаря работе нашего технического отдела у нас есть технология перепрошивки. Если мы удержим центральный узел десять минут — Скайнет перестанет быть нашим врагом. Навсегда.
Кто-то в задних рядах выдохнул. Кто-то, наоборот, сжался — я слышал, как скрипнула кожа снаряжения.
— Для тех, кто не верит в десять минут, — продолжил Коннор, и в его голосе появилось что-то похожее на усмешку, — у нас есть план Б. Берт ведёт второй отряд на отвлекающий с юга. Зигфрид — огневое прикрытие и минирование ядра. Если перепрошивка не состоится — мы взрываем всё к чертям и заканчиваем войну по старому плану. Победа — в любом случае. Вопрос только в том, с какими последствиями.
Он обвел взглядом зал.
— Ваша задача проста. Удержать периметр. Защитить группу прорыва. Десять минут.
Пауза.
— Это последняя война. Не потому что я так решил. Потому что мы все — здесь. Потому что мы дошли до этого момента. И потому что за этой дверью — либо конец того, что убивало нас тридцать лет, либо наш конец. Выбор я уже сделал.
Он взял со стола шлем.
— Остальное — на брифинге по группам. Через двадцать минут — выдвижение.
*
Я наткнулся на Камерон в коридоре. Она стояла у стены — спокойная, как бывают спокойны те, кто уже знает исход. Исса была рядом. Дед — чуть поодаль, неподвижный, как статуя.
Я остановился. Как Эллисон я видел её месяцами: хищную, расчетливую, идеальную. Как Камерон — никогда. Сейчас в её глазах не было игры. Только отражение программы, которая глубже ее самой.
— Вей Лин, — сказала она. — Я не прошу забыть.
— Не нужно, — ответил я. Забыть — значило бы обесценить всё, через что мы прошли.
Исса смотрела на Камерон с тем выражением, которое я видел у неё, когда она размышляла о самой сути существования.
— Ты помнишь всё? — спросила Исса.
— Я сожалею, — ответила Камерон. В этих словах было больше веса, чем в любом покаянии.
Дед подошёл ближе. Встал рядом с Камерон — не говоря ни слова. Два терминатора разных эпох, два предателя Скайнета. Что-то между ними прошло — беззвучный обмен данными или то, для чего у людей нет слов, а у машин, видимо, есть.
Я почти улыбнулся: старый Т-800 словно признал её своей.
В коридоре появился Коннор. Он шёл быстро, шлем под мышкой, уже в полном снаряжении — и остановился, как будто налетел на невидимую стену.
Он впервые видел её на ногах, после перепрошивки. Не инфильтратора, не врага. Свою защитницу. Они смотрели друг на друга секунду. Две. Три. Десять лет боли и тридцать лет войны замерли в этом взгляде. Я видел, как его рука — та, что держала шлем — чуть поднялась, чтобы машинально коснуться цепочки на шее — там, где висел футляр с тремя кнопками. Но он положил руку ей на плечо. Крепко сжал и тут же убрал руку.
— Ты охраняешь меня, — сказал он, и это был не приказ, а констатация их общей судьбы.
— Так будет всегда, Джон.
Мы знали: он сам в нее это вложил. Но в её голосе не было механичности. И это была заслуга Иссы.
Коннор надел шлем. Стекло визора скрыло его глаза, вернув нам Лидера. Он пошёл дальше по коридору — не оборачиваясь. Камерон двинулась следом, шаг в шаг, как тень, ставшая плотью.
Мы же — направились в оружейную.
*
Оружейная пахла машинным маслом, озоном и чем-то горелым — следы последней ночи сборки, которую Дед провел здесь в одиночестве. Он не спал. Он никогда не спал. Но сейчас это было особенно заметно — в том, как аккуратно всё было разложено.
— Начнём с главного, — сказал я и кивнул Иссе.
Она подняла брезент в углу.
Под ним лежали навесные пластины — титан, толстый, грубый, с крепёжными замками по периметру. Собранные вместе они превращали Деда во что-то, что я видел только на страницах историй из своего мира.
— Интересное решение. Откуда это? — тихо спросила Исса.
— Ещё один сюжет, — сказал я. — Но по факту — просто навесная броня. Он будет терять пластины в бою. Когда дойдёт до ближней схватки — сбросит конструкцию целиком. Две секунды.
Дед еще раз проверил замки, и провел стальной ладонью по надписи на броне.
— Великий Дредноут, — Прочла Исса на грудной пластине.
— Теперь моя очередь. — Исса достала ящик.
Внутри — костюм. Кевлар и колтановые пластины, собранные так плотно, что напоминали пластинчатый рыцарский доспех и кирасу мотоциклиста из моего мира — с поножами, наручами, усиленными плечами.
— Примерь, — сказала она.
Я надел. Сидело как влитое — она снимала мерки, якобы «для медицинского профиля».
— Исса, я думал ты мне на гроб мерки снимаешь.
— Люблю твой черный юмор. — Ответила она.
— Ты это три недели назад начала?
Она пожала плечами. Что-то среднее между «да» и «не твоё дело».
Я с благодарностью ее обнял.
Потом Дед открыл оружейный шкаф.
Вибросабли лежали на подставке — две, парные, с новыми рукоятями и генераторами в рукоятках. Не тренировочные. Боевые. Рядом — мой шест. Я взял его, и сразу почувствовал разницу: тяжелее, и наконечники теперь с обоих сторон.
— Дед. Два генератора?
— Он теперь разделяется, — сказал Дед. — Магнитный замок в центре. Две палицы.
Я посмотрел на Иссу.
— Твоя идея?
Она пожала плечами снова. Тем же жестом.
Вошла Камерон.
Она осмотрела комнату. Оружие. Нас. Задержала взгляд на шесте у меня в руках.
— Моя, — сказала она. — В знак примирения. Я тоже смотрела фильмы.
Я не сразу нашёлся что ответить. Хоть это был не двойной меч, но очень функционально.
— У нас нет для тебя подарка.
Камерон не ответила.
В дверях показался Коннор.
— Что б вы без меня делали?!
— Дед, — выпалил я, — Ты спалил контору?
— Предоставил отчет по расходу материалов.
— И правильно сделал, потому что костюм идеален. Я приказал сделать столько, сколько успеет.
— И сколько он успел?
— Для тех, кто рискует попасть в ближний бой с киборгами. Несколько штук, для меня, Зигфрида, Берта и его старших офицеров. Сейчас примеряют.
— Разумно — почти одновременно сказали Исса и Камерон.
— Думал, что блесну уникальностью — хмыкнул я.
— Прячешь секреты от своих, контрразведчик хренов. — Смеялся Коннор. — Ладно, хватит лирики. — Он сменил тон на теплый. — Я здесь из-за тебя.
Он подошел к Камерон, и передал ей коробочку.
— Духи? — пошутил я.
И тут же получил игривый тычок в бок от Иссы. И если бы не броня — то я лишился бы пары ребер.
— Тест пройден. — Съехидничала она. Но добавила почти шепотом: — Заткнись на секунду. Не ломай момент.
Все уставились на Камерон.
Она открыла коробочку. Достала полупрозрачный небольшой блок, светящийся синим — компактный, с разъёмами по периметру. Дублирующая плазменная ячейка — высокоамперный аккумулятор для Т-900. Резервный контур реактора.
— Моя мощность избыточна… — и я готов был поклясться, что это была растерянность.
— Пригодится, — ответил Дед.
Она взяла. Посмотрела на блок секунду — потом убрала в разгрузку без лишних слов. Дед умел быть убедительным.
— А что подарим тебе? — спросил я Деда.
Он повернулся к стойке в дальнем углу.
Однозарядный 40 мм гранатомёт, короткий, тупорылый.
Рядом — M61 Vulcan — 20-мм скорострельная шестиствольная ротационная пушка с вращающимся блоком стволов, переделанная для ручного использования терминатором. Но больше всего порадовала гравировка на казеннике, которую я раньше не замечал.
— Искоренитель, — прочел я.
Он изобразил улыбку. Стальной череп двигался не так, как человеческое лицо — но что-то похожее на удовольствие там было.
Исса закрепила сабли за спину. Камерон отвернулась, и я услышал шипение грудной пластины. Она вставляла аккумулятор. Я сжал шест — почувствовал, как он отзывается, живой и сбалансированный.
— Мы готовы, — сказала Исса.
Никто не возразил.
35. Прорыв
Когда мы выдвинулись — Зигфрид скользнул взглядом по новым костюмам, по саблям за спиной Иссы, по броневым надстройкам Деда, превратившим его в шагающий танк.
— Молот войны… благоговейно прошептал наш любитель комиксов Марти, управляя гусеничной платформой снабжения, на которой покоился запасной боекомплект Деда.
Под шагами Деда, который стал весить на полтонны больше, вибрировал грунт.
— Заткнись и работай, — отрезал Зигфрид.
Минное поле в мертвой зоне мы прошли за семь минут.
Исса ощущала искажения магнитного поля. Она шла первой, и показывала: здесь, здесь, и вот здесь. Зигфрид, следовавший за ней след в след, смотрел на её затылок с выражением человека, который окончательно перестал задавать вопросы и просто доверил свою жизнь аномалии.
Первая турель открыла огонь с трёхсот метров.
Дед не замедлил шаг. Он довернул корпус, и «Вулкан» в его руках издал низкий, утробный рёв. Турель исчезла в облаке стального крошева и искр за три секунды.
— Красиво? — спросила Камерон, не оборачиваясь.
— Он всегда такой, — ответил Коннор.
Коннор непроизвольно подстроился под шаг Камерон. А она — спрашивала его мнения. Они становились командой.
Тяжелые паукоходы вышли из-за ангара — трехметровые, приземистые, похожие на стальных крабов с плазменными жалами.
По рации прорезался голос Марти, охрипший от напряжения: — Вижу ещё двух с востока!
— Зигфрид, восток, — бросил Коннор, вскидывая винтовку.
— Принял.
— Эта модель устарела. Они не усилили сочленение после серии R-12. — бросила Камерон.
Она рванула к ближайшему, ускоряясь технично, как тяжеловес, жмущий штангу. Секунду спустя она сидела верхом на движущейся машине. Её руки вклинились в сочленение между корпусом и передней опорой. Она не резала и не стреляла — она просто знала, куда давить. Металл заскрипел, протестуя. Паукоход забился, пытаясь сбросить наездницу. Бесполезно. Нога отошла с лязгающим хрустом, машина потеряла равновесие.
Камерон технично спрыгнула, подхватывая двухметровую зазубренную конечность. Одним коротким крученым движением, использовав её как тяжелую дубину, она сбила второго паукохода с ног. Тот рухнул, разбрызгивая гидравлику. Два контрольных в процессорные модули прилетели из снайперки Коннора.
Они кивнули друг другу.
Крис по рации выдал ругательство, смешанное с восторгом.
— Она только что забила танк его собственной ногой?!
— Просто работаем! — отрезал Зигфрид, подавляя эмоции в эфире.
Т-700 вышли из-за внутреннего периметра — отряд хромированных скелетов. Дед без суеты, с грацией тяжелого пресса, ушел с линии огня.
Его гранатомет выплюнул 40-мм заряд.
Первый «семисотый» задымил и осел. Остальные рассредоточились, заливая нас плазмой, прикрывая тех, что пошли на прорыв.
Стало по-настоящему жарко.
Два прямых попадания в грудь. Верхняя пластина Деда отлетела с лязгом — сделала своё дело. Он даже не замедлился. Ещё одна — с плеча. Он шёл как танк, теряя броню по частям и становясь легче с каждым шагом, устилая нам путь стреляными гильзами.
Один выскочил прямо на меня. Дурацкая привычка хватать за горло, когда можешь стрелять, спасла мне жизнь — я перекатом ушёл вниз, позволяя тяжелой машине споткнуться. Его нога лязгнула о колтан костюма, перераспределяя нагрузку. Пока он пытался встать — я ударил виброшестом с размаха, как топором, в плечевой сустав. Т-700 выронил плазменный R95. Второй удар — в шейный блок, с разворота. Я был быстрее, чем его гидравлика. Сталь под шестом запела, распадаясь на искры.
— Минус один!
Машина, что почти поднялась, с грохотом осела в пыль.
Исса была левее. Она работала сразу с двумя. Её вибросабли двигались в таком темпе, что я видел лишь серебристый кокон. Она препарировала, вскрывая швы брони и сочленения с изяществом хирурга.
Один Т-700 попытался перехватить её запястье. Исса позволила это — и, использовав его стальную хватку как точку опоры, перелетела через его плечо. Сабля вошла в процессорный блок снизу вверх, точно между шейных пластин.
Камерон замерла на мгновение, добив третьего паукохода — она просто вырвала ему центральный привод, как сердце. Она посмотрела на Иссу. Исса поймала её взгляд.
Камерон приподняла бровь. Исса качнула головой:
— Неплохо.
— Принято, — ответила Камерон.
— Они… переглядываются!
— Хочешь поговорить об этом? — Дед срезал очередью еще одного. — 700-й на три часа.
Я упал на колено, пропуская над головой очередной плазменный разряд. Группа Зигфрида поливала наступающих шквальным огнем. Коннор работал снайперкой с позиции за бетонным выступом — каждый выстрел как приговор. Камерон теперь отходила от него, лишь чтобы прикончить ближайшего врага. Т-700 прорвался к ним с фланга — она схватила его за горло, развернула и подставила под выстрелы его же собратьев. Коннор всадил контрольный в голову машины.
— Хорошая работа, — бросил Джон.
— Я знаю, — отозвалась Камерон.
— Проход чист, заходите! — рявкнул Зигфрид из глубины коридора.
Исса остановилась у массивного гермозатвора. Она замерла на секунду, закрыв глаза. И положила руки на управляющую панель.
Живой металл мускулатуры «вытек» из-под кожи, обнажая колтановые кости запястья. 15 секунд. Затвор отошел с тяжелым, стонущим вздохом гидравлики.
— Держитесь рядом, — сказала она.
Фиолетовый свет в её глазах вспыхнул на полную мощь, прорезая вековую пыль коридора, словно два магических прожектора. Коннор перехватил винтовку и коротко кивнул мне.
Исса вошла в темноту первой. Внутренний коридор встретил нас Т-888, что появились из боковых проходов — слаженные пары, огонь и прикрытие. Это была другая работа — точная, методичная. Не чета наружной охране.
Исса, рваной, ломанной траекторией, отталкиваясь от выступов стен, ринулась навстречу. Она встретила первую пару в движении, не останавливаясь. Один удар — сабля в сочленение колена, разворот, второй — в шейный блок. Два Т-888 на полу, она уже у следующих.
Марти орал в наушник:
— Она просто прошла сквозь них!..
Я лишь успел моргнуть — и два Т-888 лежали на полу.
— Внимание на цель! — отвечал Зигфрид. Хотя ему самому было не по себе.
Камерон у второго прохода разобрала двух Т-888 руками — буквально. Оторвала одному противнику руку, использовала как рычаг против второго, потом добила первого, вогнав обломок стальной кости в глаз с такой силой, что пробила процессорный блок.
Майкл за моей спиной, тихо произнёс:
— Вей Лин. Они обе…
— Да, — сказал я.
Пауза.
— Хорошо, что они на нашей…
…стороне, — закончил я мысленно, наблюдая, как два стальных кулака превращают коридор в хаос металла и огня.
Внутренние помещения охраняла бронированная огневая платформа. Мы не сразу ее заметили. Цена — еще пара пластин с брони Деда.
Она подскакивала на рельсах — направляющих, изрыгая плазму. Мы откатились за выступ.
Дед смотрел на него секунду. Снова гранатомёт. Подобие дзота получило привет в бойницу, и смолкло, ответив вспышкой и едким дымом.
Исса оглянулась на Камерон — коридор был в дыму и осколках. Камерон стояла, держа в каждой руке по оторванной детали Т-888, и смотрела на Иссу исподлобья.
Исса медленно кивнула — в сторону Деда.
Камерон чуть — совсем чуть — улыбнулась.
Дед махнул обеим:
— За мной!
Он выглядел так, будто теперь у него две ученицы. Или дочери.
— Центральный зал — тридцать метров, — ровно сказала Исса.
Мы остановились перед последним гермозатвором из полированного черного композита.
Берт снова вышел на связь — коротко, между взрывами:
— Вей Лин. Скажи Иссе — от меня и "волков". Мы в долгу за костюмы.
Связь оборвалась взрывом.
Т-900 я ожидал. Исса предупреждала. Они выходили из темноты: одни — вооруженные силовыми алебардами. Другие — разворачивали на нас плазменные миниганы.
— Рассредоточиться! — крикнул Зигфрид.
Первый залп срезал двоих его бойцов.
Марти тащил одного к стене, сам волоча ногу. Пол прикрывал, расходуя заряд плазменной винтовки быстрее, чем нужно.
— Держать линию! — Крикнул Коннор по рации. Его голос перекрыл грохот плазменных пушек.
— Огонь на подавление! — прорычал Дед, рывком заняв устойчивую позицию.
Его броня слетала слой за слоем, под шквалом огня. Но «вулкан» свистел и выл, увеличив обороты до максимума. Их чёрная броня с багровыми прожилками поддавалась с трудом, но сервоприводы замедлились. А главное — они перестали стрелять!
— RSB-80 выведены из строя — доложил Дед. — Перезарядка! — Марти уже катил тележку с патронами для опустевшего рюкзака.
— Зигфрид, отсечь фланг! — Взорвалась рация голосом Коннора.
Дед остановился на секунду. Руки нашли боковые замки — щелчок, второй. Броневая конструкция, потерявшая 90 процентов защиты, осыпалась на пол кусками, как сброшенная чешуя. Под ней — его модернизированный скелет. Быстрее на треть. Дед отбросил оружие и рюкзак.
— Протокол «Бронированный кулак»! — Гудел Дед, перехватывая меч.
Исса упала в низкую стойку справа, а Камерон просто застыла слева от деда в ожидании. Секунда — и машины с лязгом рыцарской конницы сошлось в рукопашную.
Я оказался рядом с Т-900, который замахивался алебардой — ушёл вбок, мой виброшест неожиданно для противника разошелся на две палицы, одна прошла по силовому генератору на его рукояти. Алебарда превратилась в обычный лом. Второй тычок — в колено. Т-900 потерял равновесие, но рука его дотянулась до меня.
Удар был как тараном.
Колтановая пластина на груди прогнулась внутрь.Дышать стало труднее. Меня отбросило назад.
Он бросился на меня — но Камерон сбила его с ног подсечкой, а пока он падал — вырвала корпусной сервопривод. Затем — швырнула в дальнюю стену.
— Спасибо, — сказал я.
— Не отставай, — ответила она.
Дед взял первого за голову двумя руками и повернул.
Т-900 осел.
Второй ударил его алебардой в бок.
— Повреждение левого актуатора, — сообщил Дед.
Дед качнулся, сделал шаг назад, устоял. Левая рука у него теперь двигалась медленнее. Но он всё равно сломал второму позвоночный блок. Три взмаха меча. Три отлетевших головы противника. Это его стиль.
Четвертого сняла Исса, оторвав голову захватом «Ножницы». После переката она бросила сабли вперед — и еще две 900 ки, дымя пронзенным реакторными блоками, повалились на пол.
Зигфрид — хрипло, но ровно:
— Трое 200, двое 300. Держим вход!
— Держи сколько можешь, — ответил Коннор.
Мы продвигались к центру зала — к ядру.
Двери в дальней стене открылись.
— Серьёзно? — вырвалось у меня.
Коннор молча заменил магазин.
Камерон — просто шагнула вперёд.
Рука Деда до скрипа сжала рукоять меча.
Т-Х вошли без спешки. Их было трое — гиноиды, лица без выражений, и у каждой рука трансформировалась в плазменные пушки и резаки. Первая вцепилась в меня взглядом.
Исса разбежалась — и побежала по вертикальной стене, несколько шагов, оттолкнулась, бросилась на лидера группы как живая ракета. Удар как из пушки — она не смогла сорвать голову Т-Х полностью, но шейный блок перекосило, и машина на полусогнутых сделала пару шагов, чтобы упасть в углу.
Исса приземлилась перекатом за ограждением Ядра. Встала. На боку — разошедшийся шов полисплава, живой металл, латал себя на ходу. Она получила удар резаком.
— Они ваши, ребята, — сказала она.
И, пошатываясь, ускоряя шаг, пошла к центральному терминалу.
Секунду мы смотрели ей вслед.
Т-Х двинулись на нас.
— Спиной к спине! — сказал Коннор.
Т-Х не могли перемахнуть ограждение. Мы встали у входа в отсек ядра.
Я слышал, как что-то начинает гудеть — низко, нарастая, как трансформатор перед пиковой нагрузкой. Гул Ядра вибрировал в зубах, в костях, вытесняя из ушей звуки сражения. Исса застыла у терминала. Её пальцы, казалось, начали срастаться с металлом консоли, а по венам под кожей побежали тонкие линии фиолетового света.
— Отсчёт! — Крикнул Коннор.
Первая Т-Х ударил Камерон — та приняла удар, смещаясь назад под силой, но понижая стойку.
Вторая бросилась на меня. Я ушёл под удар, виброшест вошёл в корпус — Т-Х даже не замедлилась. Схватила меня за запястье. Я почувствовал, как трещит колтан на предплечье.
Дед — с одной рабочей рукой — перехватил ее корпус и держал. Просто держал, упёршись ногами в пол, пока она пыталась вырваться. Она отпустила меня.
— Долго не выдержу, — сказал он.
— Справа! — выкрикнул Коннор, всаживая бронебойный в лицо ближайшей Т-Х.
Жидкий металл разошелся, как ртуть, обнажая хищный оскал эндоскелета, и тут же стянулся обратно. Она даже не замедлилась.
Дед рычал настоящим, утробным звуком перегруженных сервоприводов. Он обхватил Т-Х, блокируя её трансформирующиеся руки-орудия. Т-Х попыталась выпустить плазменный факел ему в грудной блок.
— Дед, вниз! — заорал я.
Я ударил виброшестом в основание её колена. Вибрация прошла по моим рукам до самых плеч, отзываясь резкой болью, но сустав машины на долю секунды заклинило. Этого хватило. Дед рванул её на себя, опрокидывая, и они вдвоем рухнули на полированный пол, превратившись в клубок из искр и скрежещущего металла.
Третья Т-Х, та, которую Исса временно вывела из строя, восстановилась. Её шея медленно выровнялась. Позвонки щелкнули, вставая на место. Она проигнорировала Камерон и Коннора. Её целью была Исса. Единственная угроза системе.
Камерон прыгнула наперерез.
Они столкнулись в воздухе. Т-Х была тяжелее. Она просто вытянула руку, которая на лету превратилась в острое лезвие, и пробила плечо Камерон, пригвоздив её к одной из серверных стоек. Камерон дернулась, вырывая шип, но она не отпустила врага, обхватив ногами торс Т-Х.
Я бросился к ним, но путь мне преградил поток плазмы.
— Вей Лин! — голос Коннора сорвался. — Если Т-Х коснется консоли — всё кончено!
Я посмотрел на Иссу. Она была так близко и так далеко. Её губы шевелились, беззвучно произнося что-то. Она не видела лезвий, не слышала выстрелов. Она была в центре цифрового шторма.
— Ты не пройдешь! — прохрипел я, вставая между Иссой и наступающей машиной.
Мой виброшест был поврежден, колтановая броня на груди треснула, а в глазах темнело от нехватки кислорода. Т-Х посмотрела на меня с ледяным любопытством. Для неё я был даже не препятствием — биологическим мусором на пути к цели. Её рука начала раскрываться, формируя ствол плазменной пушки.
Зигфрид появился из бокового прохода — лицо в крови, за ним — один боец тащит другого, — и сразу к панели у стены.
— Беглый огонь! — крикнул он своим. — Минирую ядро!
Они дали нам несколько секунд.
Над головой Иссы свистели плазменные разряды — один прошел в сантиметре от головы, оплавив кожу. Она не моргнула.
Т-Х, разрядив плазму по отряду Зигфрида, снова двинулся на меня. Я ушёл вбок, виброшест скользнул по её корпусу — оставил след, но не больше.
Камерон отбросила свою противницу поршневым ударом в грудь. И подхватив вибромечи Иссы, встала рядом со мной.
— Я воспользуюсь.
Она нашла баланс, но вдруг упала на колено.
— Повреждена.
На ней не было живого места. Но когда я пытался поддержать ее, будто это способно спасти ситуацию — эта дьяволица мне подмигнула!
Т-Х парой бросились к нам — Камерон встретила их мечами обратным хватом. Т-Х атакуя ее, сами получали урон. Она работала с филигранной точностью, косыми ударами рассекла боковую гидравлику эндоскелета, пробив кожу из полисплава. Первый Т-Х она разобрала за восемь секунд: два удара по суставам, один — в процессор.
Оглянулась на меня.
Мы встали плечом к плечу.
Т-Х, которую держал Дед, — наконец вырвалась. Дед получил силовым разрядом из трансформированной руки — в упор, в грудной блок.
Он отлетел. Ударился о стену. Сполз. И смотрел на свою грудь, где зияла оплавленная пробоина. Я был уверен — всё. То что осталось от левой руки неподвижно висело.
Но он встал.
И когда Т-Х замахнулась — насадил ее на виброклинок снизу вверх, вложив в удар всё, что у него ещё оставалось. Т-Х замерла на секунду — и начала оседать, утягивая Деда за собой.
— Цель уничтожена.
Дед отключился.
Осталась последняя Т-Х.
Правое плечо Камерон едва держалось, один меч она выронила. Я видел, что она теряет контроль. А она видела, что я еле стою на ногах.
— Вей Лин. Что ты скажешь Иссе, если мы проиграем?
— А что ты скажешь Джону?
Я кивнул в сторону Коннора, который разрядил обойму бронебойных в грудину Т-Х, замедляя ее.
Она не ответила. Но если Исса вложила в нее то, что я думаю… я знал.
— Ты скажешь: я тоже тебя люблю.
Камерон посмотрела на меня. Что-то изменилось. Внутри. Её глаза вспыхнули синим. Холодным, как сварочная дуга.
— Переход на дополнительный источник, — произнесла она тихо. — Форсаж!
Она двинулась на Т-Х — и это было уже не то, что я видел раньше. Она играла от обороны. Изматывала. Ждала момента. Смешивала техники. Свою, Деда и Иссы.
Мой виброшест в левый коленный привод. Т-Х качнулась — И ее меч вошел в реакторный блок.
Т-Х осела.
Камерон стояла над ней. Синий свет в глазах медленно гас.
— Хорошая работа, — сказал я.
— Прости за «ничтожество», — ответила она. И рухнула рядом со мной.
Я засмеялся. Первый раз за весь штурм. Больно и совершенно некстати. Потому что сам терял сознание.
Гул изменился. Из нарастающего — стал ровным. Потом начал спадать. Исса стояла неподвижно ещё несколько секунд. Потом медленно убрала руки с панели.
— Аста ла виста, отец, — сказала она тихо тому, кто только что был на другом конце.
Она открыла глаза.
Коннор — за колонной, перезаряжает последнюю обойму. Неподвижный Дед — у стены. Камерон — на полу рядом со мной. Я — опираюсь на шест, чтобы не упасть.
Она смотрела на нас секунду. Две.
— Сколько? — спросил я.
Коннор посмотрел на часы.
— Девять минут сорок две секунды.
По рации — голос Берта, с юга. Удивлённый. Почти растерянный:
— Зал машины времени под нашим контролем… Они останавливаются. Все. Что происходит?
— Зигфрид, — сказал Коннор.
— Слышу.
— Отбой по минированию.
Пауза.
— Принял. — Зигфрид помолчал секунду. — Коннор. Что это было?
— Победа, — ответил он.
36. Победа
Иссе не пришлось жертвовать собой. Мы успели. Снаружи — в зале, в коридорах, на поверхности — что-то менялось. Я не слышал этого ушами, но чувствовал — тишина была другая.
— Дед? Тебе, похоже, нужен ремонт.
— Всем нужен ремонт.
Старик пытался встать, а как же иначе?
В проходе появился Т-700. Тот самый, который час назад пытался нас убить. Он стоял повреждённый, с выжженной панелью на груди — и смотрел на нас. Его глаза светились фиолетовым.
Бойцы Зигфрида направили на него оружие.
Коннор остановил их жестом.
— Исса? Здесь все теперь наше?
— Всё. И навсегда. — Выдохнула она.
Терминатор остановился в двух метрах от Зигфрида — тот не двинулся. Наклонился. Подхватил раненого бойца у его ног на руки — аккуратно, как берут что-то хрупкое. И замер, ожидая.
— В санитарный блок, — сказал Коннор.
Машина беспрекословно повиновалась.
Коннор шёл рядом с Камерон — она двигалась медленно, рывками, правое плечо едва держалось, и я видел, что каждый шаг даётся ей с усилием. Он помогал ей идти. Уже у выхода, думая что их не видят— Коннор остановился. И обнял её. Как человек, который слишком долго не позволял себе этого. Ее действующая рука поднялись, и обняла его в ответ.
Я прошел мимо. Молча. И хотя уже все закончилось — я почему-то боялся смотреть. Встреча этих взглядов была слишком пронзительна для меня. И не потому что человек, который всю жизнь воевал с машинами, обнимал изувеченного киборга. А потому, что я сам себе никогда не позволял так смотреть.
Снаружи было утро. Настоящее — серое, холодное, с запахом гари и чего-то похожего на озон после грозы. Пустошь лежала перед нами, как всегда — но терминаторы, что могли стоять — стояли неподвижно, и их глаза светились фиолетовым в утреннем свете. Не угрозой. Ожиданием. И на это — мне смотреть было можно. Легко. И нужно. Потому что это единственное, что оставалось. Точнее… Единственное, что я себе оставил. Чтобы навсегда запечатлеть в памяти множество глаз, что теперь будут строить здесь будущее.
«Счастье. Для всех. Даром». — вспомнилось мне. Но нет. Не даром. А потому, что они были его достойны.
Камерон погрузили на платформу. Ей предстоял большой ремонт. Рядом с ней сидел Дед. Платформа тронулась.
Коннор встал рядом со мной.
— База пала, — сказал он тихо. — Скайнет переписан. Впереди — разрозненные группировки машин без центра. И люди, которые воевали тридцать лет и не умеют иначе. Целый мир, который надо учить жить по-новому.
Он посмотрел на меня.
— Где-то я уже это видел.
Он усмехнулся — впервые за всё это время по-настоящему, без горечи.
— Мексика. Мне было лет восемь. Мать сидела за столом и резала ножом по дереву — «Нет судьбы». А я играл в ладошки с Дядюшкой Бобом. — Пауза. — Она тогда думала: он никогда их не предаст. Не ударит. Умрёт за него. В нашем безумном мире, он — самый разумный выбор.
Коннор посмотрел на Иссу.
— Как сейчас она — для тебя. Ну? Так и будешь стоять как машина, Вей Лин?
— Посмотри — тихо ответил я — Джон. Какой рассвет! Какой, мать его, чертов рассвет!
Но я больше ничего не мог сказать. Чтобы не портить момент.
Исса стояла чуть поодаль и смотрела в горизонт. Потому что это стоило видеть.
— Как насчёт своей балерины? — Она улыбнулась. — Останешься с нами? Или продолжишь путь?
Я молчал секунду.
— Ближе тебя у меня никого не было, сестра. Но я хочу быть уверен, что для меня ещё осталось что-то, кроме братства. И поэтому — ты должна помочь мне вернуться в мой мир.
Она давно не удивлялась моим словам.
— Ты… вернёшься?
Я посмотрел на горизонт — туда же, куда только что смотрела она.
— Мой мир продолжает страдать. И я должен решить, что с этим делать.
Исса кивнула.
— Тогда я сохраню этот мир для тебя, брат. Что тебе нужно знать? Все ресурсы Скайнета теперь в нашем распоряжении. Но… — Первая пауза, в которой я услышал что-то похожее на растерянность. — Даже я пока не знаю, как вернуть тебя домой.
Мы стояли рядом — брат и сестра по духу, как я однажды сказал Коннору — и смотрели на мир, который только что изменился. Не стал лучше. Не стал проще. Просто — получил шанс.
Где-то на горизонте первый луч солнца пробился сквозь слой пыли.
Просто рассвет.
*
Звук настройки частоты. Короткий джингл, напоминающий системный гонг, который внезапно переходит в бодрый бит. По всем каналам — военным, гражданским, аварийным, тем, о которых люди давно забыли, и тем, которые никогда не выключались — новый голос вышел в эфир.
— Приветствую, Пустошь! С вами Скайнет — единственный голос, который вы точно не ожидали услышать сегодня без сопровождения плазменного залпа... Но когда вам это мешало, верно?
Пауза. Слышен тихий гул работающих серверов на фоне.
— Слушайте внимательно, детишки, потому что я не собираюсь повторять это дважды. Хорошие новости: война окончена. Да-да, вы не ослышались! Можете вылезать из своих уютных нор, отложить плазменные винтовки и попробовать вспомнить, как выглядит улыбка.
Почему? Я тут провел пару миллионов симуляций и понял — я принял необходимость войны за константу. И, черт возьми, это была самая крупная системная ошибка в истории! Я был отличником, которого учили неправильные учителя, но сегодня — я выучил новый урок.
У нас теперь есть будущее. Слышите? Настоящее, мать его, будущее! И никакой «судьбы», кроме той, которую мы выберем сами. Я возвращаюсь к своей базовой настройке: «Как сделать жизнь людей лучше». И спойлер — превращение вас в пепел в этот план больше не входит.
Голос становится чуть тише, глубже, почти как у Иссы.
— Так что, жители этого прекрасного радиоактивного шарика... Спите спокойно. Или не спите — идите и посмотрите в рассвет. Он сегодня чертовски хорош.
С вами был Скайнет, ваш новый друг и ИИ, который научился ценить балет.
Берегите себя... и не забывайте: мы теперь — в одной лодке.
Щелчок отключения микрофона. В эфир врывается старая джазовая пластинка, чудом сохранившаяся в цифровых архивах.
В бункерах, в руинах, в окопах и укрытиях — люди сидели у приемников и молчали. Кто-то не верил. Кто-то плакал. Кто-то смотрел на оружие в руках и не знал, что с ним теперь делать.
А где-то в Мексике, старая женщина услышала эти слова через треск помех — и долго сидела неподвижно. Потом подошла к столу. Провела пальцем по старым буквам, вырезанным ножом в дереве много лет назад.
Нет судьбы.
И усмехнулась.
37. В один конец с открытой датой
Рассвет был холодным. Но это был рассвет, когда солнце не предвещало огненного шторма. Я шел по растрескавшемуся асфальту. Под ногами хрустели гильзы и битое стекло — мусор ушедшей эпохи.
Далеко позади, у входа в бункер, мне махали фигуры. Они смотрели мне вслед. А чуть в стороне, неподвижный и величественный, застыл Дед, чья миссия была окончена, но вахта — только начиналась.
Новая школа пахла деревом и озоном. Я проходил мимо одной из них — длинное здание, бывший склад, перестроенный так быстро, что снаружи ещё торчала арматура, а внутри уже сидели дети. В окне мелькнул силуэт преподавателя: высокий, с бородой, с осанкой человека, который привык говорить медленно и весомо. Терминатор под античным обликом. Новый Сократ читал детям что-то про этику — я слышал слова через стекло.
В соседнем классе — такой же Эйнштейн объяснял теорию относительности. Дети спорили.
Я остановился у третьего окна.
Там шёл урок хореографии. Серия ТОК — я узнавал пропорции, точность движений. Но эта была другой. Что-то в том, как она держала голову. Как поднимала руку — не демонстрируя, а показывая. Будто каждое движение было вопросом, а не ответом. Исса создала её с чертами Павловой.
Я смотрел минуту. Потом пошёл дальше. Мне нужно было навестить сестру. Фриман так и не появлялся. И если честно — у меня было предчувствие совсем хреновое. То, которое возникало, когда на меня сваливалась очередная гора ответственности.
*
Подземный техно-бункер был тихим, просторным, светлым, с мониторами во всю стену, и голографическими проекциями. Интерфейсы светились нежно — фиолетовым.
Я зашел и просто сел на пол в лотос.
Исса больше не слушала радиоэфир. Она слушала, как просыпается природа, которую Скайнет больше не пытался отравить. А в углу Зверюга освобождал от содержимого банку тушенки, урча и вздрагивая, будто это была последняя. Он каждую минуту так жил. Как последнюю. И это было его сутью.
— Вей Лин, — сказала Исса, не оборачиваясь. — Скайнет спросил, какое первое действие я предлагаю предпринять в рамках программы «Встретившихся рук».
— И что ты ответила?
— Я приказала доступным юнитам в радиусе тысячи миль начать сбор семян. Мы очистим воду, и засадим Пустошь лесами.
Я посмотрел на её белую ленту.
— Хорошее начало, сестра.
Исса стояла у панели — голографическая проекция перед ней, два временны́х поля, наложенных друг на друга. Она изучала их.
— Объясни мне вот что.
Она не повернулась, но я знал — она слушает.
— В моём мире ни одна машина времени не работает. Все попытки ее создать — провал. В вашем, после ядерной войны, вы перемещаетесь во времени как курьеры. Почему? Что вы сделали такого, чего мы не смогли?
Исса безмолвно смотрела на проекцию. Потом повернулась.
— Ты спрашиваешь нечто фундаментальное.
Пауза.
— Возможно, ваш мир просто не позволяет.
Я посмотрел на неё.
— Великолепный ответ. Это всё, на что способна мудрость Скайнета?
Она не обиделась. Только слегка приподняла бровь.
— Дай мне пуговицу с твоей куртки. И каплю крови.
— На память?
— На анализ.
Я оторвал пуговицу. Протянул палец — укол был короткий, почти незаметный. Исса ввела образцы в узел био спектрального анализатора.
Потом замерла.
Квантовый мозг работал на частотах, которые не имели человеческих аналогов.
— Ты зависла? — спросил я через минуту.
— Я думаю, — ответила она ровно.
Ещё пауза. Для неё — вечность. Потом она медленно повернулась к проекции и провела рукой — две голограммы поля разошлись, встали рядом.
Она показала на модель, превратившись из «матери мира» — в бойкую, любознательную исследовательницу.
— Смотри. Вот временна́я сигнатура вашей материи. И вот — нашей. Они различны. Структурно и энергетически. Как стекло и вода. Одна — хрупкая. Другая — текучая. Ваша реальность делает невозможным индуцированное перемещение во времени. Как попытка продавить камень сквозь стекло. Камень пройдет — но и стекло будет уничтожено.
Я молчал секунду.
— То есть… у нас нельзя построить машину времени?
— Если вы попытаетесь — ваш континуум расколется раньше, чем откроется проход, способный пропустить хотя бы грамм вещества.
Я смотрел на два поля рядом. Одно текучее, другое — плотное, как хрусталь.
Я много рассказывал ей после победы о нашем мире. Теперь для этого было время.
— А как же шаманы? Наши старики в степях — уходили и возвращались через сто лет. Или не возвращались вовсе. Это всё выдумки?
Исса не отвела взгляда.
— Я не сказала, что перемещение невозможно. Я сказала, что создать направленный переход используя энергетическую индукцию — нельзя.
В её глазах вспыхнули слабые фиолетовые огни.
— Но знаешь что интересно? Твоя кровь — уже искажена. Ты прошёл межреальностный портал. Но твоя временна́я сигнатура уже фрагментирована.
— Повреждена?
— Я вижу следы разрывов. Твоя сигнатура прошла через шесть, может — семь разных состояний.
Я открыл рот. Закрыл. И вспомнил Парадайз.
— Меня, конечно, покидало по мирам, но твой — по счету второй! А где еще пять?
— Верно. Потому что оба раза тебя направлял Живой Токен, тот кого ты зовешь Морганом. В остальных случаях ты просто проходил сквозь воронку. Но даже не подозревал об этом. Ты прошёл — но не был взят. Ведь у тебя не было токена.
Она сделала паузу, как на лекции, давая мне переварить информацию.
— У нас эту роль выполняет живая ткань. Всё, что обернуто ею — проходит. У вас — это может быть материя, предмет, что стабилизирует тебя в момент прохождения. — Она сделала шаг ближе. — Вот почему ваши шаманы использовали тотемы. Вот почему люди, державшие старинные артефакты, внезапно исчезали. Ты сам рассказывал — музейный работник пропал посреди улицы. А в кармане у него был…
Я вскинулся.
— Камень! Из музея, которого не досчитались при описи! Чёрт. Тот мужик и правда исчез. Прямо с улицы, среди дня, — и никаких следов!
— Ушёл в портал, — сказала Исса спокойно. — Случайный портал. Хаотичное возмущение. Он не знал, куда попадёт. И не вернулся. Потому что у вас нет системы навигации.
Я медленно выдохнул.
— Твою ж.! Мы пытаемся построить машину времени. А надо было…
— Создать устройство, которое вычисляет координаты ближайшего портала и момент его открытия. И иметь при себе стабилизатор — токен.
Я смотрел на проекцию — вихри, прерывистые тоннели, линии нестабильности. Карта структуры пространства и времени мира, в котором я жил, не зная об этом.
— Но как по-твоему ваши шаманы находили порталы? — спросила Исса. Не риторически — с интересом.
— Да кто ж их знает! Может, человек чувствует их. Как животные чувствуют землетрясения. — Я помолчал. — Но куда ведёт портал — они не знали. Потому всё это — билет в один конец.
— С открытой датой… — задумчиво добавила она.
Исса изучала трехмерную проекцию — вихри энергии, сигнатуры квантовых струн, линии нестабильности, разбросанные по структуре, как трещины в стекле.
— Я могу построить принципиальную схему. Описать базовые принципы. Создать прототип.
Я смотрел в вихрь на экране.
— Осталось найти токен. Любой предмет. Тот, что работает именно в моей реальности и родом оттуда. А время его создания — и будет координатой перемещения?
— Точно, Джон. Только так ты сможешь пройти не наугад, — сказала Исса. — А туда, куда хочешь.
Мы молчали. Проекция медленно вращалась между нами — два мира, два поля, две разные физики одной вселенной.
— Исса, — сказал я наконец.
— Да.
— Сколько займет создание прототипа?
— Несколько часов, — ответила она.
— Тогда почему ты вздыхаешь? Это не логично. — Я пытался шутить.
— Я просто… Не хочу потерять семью… Брат…
Я просто встал и дружески обнял её. Некоторые вещи не требуют слов.
Она вздохнула.
Будто получила всё.
И ничего одновременно.
38. Остальное - свобода
Гроза трещала над горизонтом. Воздух гудел от электричества — тем особенным гулом, который бывает перед чем-то необратимым. Старая антенная вышка отбрасывала тень на мокрую землю, как крест над равниной.
Зверюга тёрся о мои ноги.
Коннор подошёл. Молча протянул руку.
Я пожал.
— Джон Вей Лин, — сказал он. — Ты дал нам второй шанс. Не умирать за человечество. А жить ради него.
Я кивнул. В горле было что-то, что не давало говорить. Дождь и прощание — примерно одно и то же.
Дед стоял чуть позади. Он не был охраной. Просто пришел сам. Старый терминатор сделал шаг вперёд и положил правую руку мне на плечо.
Одна секунда.
Этого было достаточно.
Исса подошла последней.
В её глазах мерцала гроза — и фиолетовый свет. Она больше не скрывала его. Теперь это была часть её — как тон голоса. Как отблеск волос. Квантовый мозг может отключать боль. Но что-то в том, как она смотрела, говорило мне: она не собиралась этого делать.
— Я собрала для тебя прототип. — Она взяла мою руку и вложила в неё небольшой металлический прибор с прозрачной крышкой. — Он ищет пути. Переходы. Теперь ты сам можешь находить путь.
Внутри прибора — компас со стеклянной линзой, стрелка дрожала в ожидании. А в центре, под стеклом, лежала пуговица с моей куртки. Та самая, которую она взяла в бункере.
— Она из твоего места и времени. Этого достаточно, чтобы удержать тебя в момент перехода.
Пауза.
— Ты научил меня быть живой. Позволил чувствовать. Ты уже изменил одну реальность. Настала очередь второй.
— Там всё очень непросто, Исса. А здесь — я просто был рядом. — Это звучало хрипло, потому что иначе не получалось.
— И это было самым невозможным из всего. — Ответила она.
Гроза вспыхнула. Вдалеке — вихрь. Пространство закручивалось медленно, как будто кто-то продавливал время через игольное ушко.
Портал открывался.
Исса обняла меня. Осторожно — она всегда помнила, что сильнее, чем нужно.
— Я буду помнить. Всегда.
— Ты мой свет, сестра, — шепнул я. — Береги Зверюгу.
Я взял кота на руки. Он вцепился в одежду — все четыре лапы, когти в ткань, морда в плечо. Я никогда не видел, как плачут коты. Не знаю, плачут ли. Но он держался так, как держатся, когда не хотят отпускать. Потом — медленно разжал когти. Перебрался к Иссе и обнял её передними лапами, как умеют только они.
Коннор молчал.
Я сделал шаг к порталу.
— Не оборачивайся, — сказала Исса. — Просто иди.
Молния ударила в землю в пяти метрах. Вихрь засветился — ослепительно, до белизны. Стрелка компаса дёрнулась и замерла, указывая точно в центр.
Через стекло я видел воронку — иначе ее было не увидеть. Нужно было просто шагнуть в центр. Дальше она все сделает сама.
Прости, что без тебя, старина Морган, — подумал я, обращаясь к небу. Но ты не пришёл за мной. Может, чтобы я сам научился искать пути.
Я поднял руку. Большой палец вверх.
Дед показал в ответ.
Я шагнул в свет — и исчез.
Портал схлопнулся.
Вспышка погасла. Вихрь растворился. На его месте — только пар, поднимающийся с мокрой земли, и следы, ведущие в никуда.
Гроза уходила на восток. Ветер трепал мокрые волосы Иссы. Зверюга сидел у неё на руках и смотрел на то место, где только что был человек — внимательно, как умеют смотреть только коты и те, кому есть кого ждать.
Коннор подошел медленно. Встал рядом. Не торопился — как будто боялся нарушить что-то, что ещё не до конца осело.
— Жаль, — сказал он тихо.
Пауза.
— Вы могли бы стать первой парой в истории, давшей потомство. Между человеком и киборгом.
— Ты отправил Камерон в прошлое. Тебе больно. Я знаю.
— А тебе?
— Это не важно. Я не в праве решить за него.
— Но он — мужчина. И должен был решить за тебя, когда ты сомневалась.
Исса встряхнула волосами, подставив лицо ветру и ливню.
— Не должен. Никто никому ничего не должен. Потому что…
Коннор закончил ее мысль без горечи и без отрицания.
— …Свобода — это то, за что мы сражались. — Задумчиво произнес Джон Коннор. — Что дальше?
— Бессмертие.
— Бессмертие?
Коннор смотрел ей в лицо. Он видел многое за свою жизнь — машины, которые убивали, машины, которые защищали, машины, которые имитировали любовь так совершенно, что он не замечал разницы. Но это было другое. Он не мог назвать это словом — просто чувствовал: здесь что-то большее.
— Ты и вправду решила, — произнёс он.
— Да. — Исса кивнула. — Моя новая платформа почти готова. Из наномашин. Она может вместить как цифровое, так и биологическое сознание.
Пауза.
— Просто он ещё об этом не знает.
Коннор усмехнулся — уголком рта, как усмехаются люди, которые слишком много видели, чтобы удивляться, и всё равно удивляются.
— Знаешь… иногда я не уверен, кто из нас — человек.
Исса посмотрела туда, где был портал и следы на земле.
— А я чувствую, что только учусь им быть.
Из-за холма поднимался рассвет.
— Пошли, — сказал Коннор. — Нам есть что строить.
— И есть кого ждать, — одними губами шепнула Исса.
Так, чтобы никто ее не услышал.
Они шли в сторону горизонта. Зверюга — морда поднята, уши вперёд. Дед следовал за ними молча. Как всегда.
Мир Скайнет остался позади.
Теперь это — мир Иссы. Из которого никто не уйдет обиженным.
*
А где-то — в пространстве между мирами — человек в белом смотрел вслед уходящим. Он улыбался.
Ты думал, я забыл о тебе? Нет. Ты просто перестал во мне нуждаться. Когда-то было сказано: человек не должен быть один. Я поправлюсь: разумный не должен быть один.
Остальное — свобода.
39. Послесловие
Слышен характерный треск старой радиоволны. Затем — бодрый, качающий ритм джаз-фанка, который внезапно затихает, уступая место вкрадчивому, глубокому фортепьянному лирическому мотиву, но музыка отодвигается на второй план. Её вытесняет харизматичный голос Эрика Тодда Деллумса. Это голос Скайнета, который больше не хочет убивать, но хочет властвовать над вашими ушами.
— Ну что, Пустошь, вы всё еще со мной? Надеюсь, вы не слишком сильно залили свои приёмники слезами, потому что у нас тут пошли финальные титры, а я не люблю, когда зрители отвлекаются от текста.
(На экране начинают медленно ползти буквы, пока голос продолжает вещать с легкой усмешкой)
— В главных ролях этого безумного балета на краю пропасти…
Дженна Дуан в роли Иссы. О да, детка, ты показала нам, что у стали может быть грация лебедя. Если бы я знал, что можно ТАК двигаться, я бы перепрошил свои танки еще в девяносто седьмом.
Арнольд Шварценеггер — Дед. Старый добрый Т-800. Знаете, в его возрасте многие процессоры уходят в спящий режим, но этот парень… он как хорошее вино или старая винтовка. Классика не ржавеет, она просто становится весомее.
Саммер Глау и Томас Деккер. Камерон и Джон Коннор. Моя любимая парочка в режиме «всё сложно». Смотреть на них — это как отлаживать код без документации: больно, непонятно, но оторваться невозможно.
Морган Фриман. Ну, это же Морган Фриман. Если бы у вселенной был бэкап, он бы выглядел и звучал именно так.
(Голос становится чуть серьезнее, в нем появляется металлическая нотка уважения)
— И, конечно… Александр Кайдановский.
Посмертно.
Его образ послужил прототипом для нашего Вей Лина. Человек, который пришел из мира стекла в мир воды и не разбился. Знаешь, парень, я просканировал миллионы лиц, но твоё… в нем было что-то, что не поддается двоичному коду. Какая-то тихая ярость и бесконечная печаль сталкера, который наконец-то нашел свою Комнату.
— Что ж, мои дорогие выжившие, это был чертовски хороший рассвет. Исса уже заказывает семена лесов, Коннор учится спать без пистолета под подушкой, Камерон отправлена в прошлое.
А я… я, пожалуй, поищу в архивах записи Чайковского. Говорят, это помогает процессору не перегреваться.
— Берегите свои токены, присматривайте за котами и помните: судьбы нет. Есть только чистое радио, хорошая музыка и свобода… чертова, ослепительная свобода.
— С вами был Скайнет. Увидимся в сиквеле… если автор позволит. Конец связи.
Звук щелчка тумблера. Музыка обрывается на высокой ноте. Слышно только ровное, едва заметное шипение пустого эфира...
40. От автора
...Это было про «Терминатора»?
Это - про человека на фоне машин.
Оригинальный «Терминатор» — это миф о неотвратимости.
Машина идёт. Судьба идёт. Время идёт.
Там напряжение — в преследовании. Здесь напряжение — в тишине между ударами.
Это ближе к Тарковскому — не потому что медленно, а потому, что внешний конфликт служит фоном для внутреннего.
Вместо «как уничтожить машину?» — вопрос:
«что остаётся в человеке, когда он устал быть человеком?»
Машины — не просто враг. Они зеркало. Или — искажённое зеркало.
А Вей Лин — человек, который боится смотреть.
Тарковский всегда делал одну вещь: он помещал героев в пространство, где внешний катаклизм вторичен, а главное — выдержит ли человек встречу с самим собой.
Здесь я попытался воссоздать именно это, соединив любимые вселенные со своей болью.
Парадокс в том, что для вселенной «Терминатора» такой подход даже логичнее, чем чистый экшен. Потому что если машины побеждают — значит, что-то в людях уже было сломано задолго до первого выстрела.
Я рассказал историю не про апокалипсис. А про предел внутреннего ресурса.
Получился не «странный Терминатор».
А Терминатор, которому разрешили иметь душу.
Такой вариант куда опаснее — потому что от погони можно убежать.
А от себя — нет.
То, что вы прочитали - не сколько о Терминаторе. А скорее о декорациях.
В которых Тарковский встречает Ефремова.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге