Пинкертон и заговорённый мешочек

Пролог. Король сыщиков и оборванец

Мальчишка сидел, съёжившись, в грязной нише старого, облупившегося дома, прижимая к груди своё сокровище. Ему было лет двенадцать, а может, уже все тринадцать – в такие времена точный счёт годам был роскошью, доступной не всем. Имени у него тоже как бы не было. Вернее, оно было, но здесь, на дне города, на улицах, ставших ему и домом, и матерью, и волчьей стаей, его звали просто – Пинкертон.

Прозвище было не то чтобы обидным, но точно выделяло его из серой, вечно голодной массы таких же, как он, беспризорных. Другие промышляли щипачеством на рынке, побирались у вокзала или «зашибали копейку», помогая возчикам. Пинкертон тоже умел всё это, жизнь научила его быть быстрым, тихим и незаметным. Но его истинной страстью, его тайной религией, было чтение.

Это была не та учёность, которой щеголяли гимназисты в уже почти забытые времена. Это была жадность зверя, добравшегося до водопоя. В мире, где бумага стала дефицитом, где великие романы шли на растопку, а газеты ценились как обёрточная бумага, Пинкертон охотился за текстами. Он рыскал по задворкам типографий, выискивая брак. Он потрошил мусорные баки у домов бывших «буржуев», выуживая выброшенные книги. Но главным его промыслом был рынок.

Там, в селёдочном ряду, жирную, пахучую рыбу заворачивали в вырванные страницы старых дореволюционных изданий. Чаще всего это были дешёвые бульварные романы или тоненькие книжечки в цветных обложках, издававшиеся ради быстрой прибыли. «Натъ Пинкертонъ, Король Сыщиковъ», «Никъ Картеръ, Великій Американскій Сыщикъ», «Приключенія Шерлока Холмса». Для торговок это были просто бумажки, заляпанные типографской краской. Для Пинкертона – порталы в другой мир.

Он научился добывать их виртуозно. Порой просто воровал, безошибочно высмотрев взглядом ценные листы с «ятями» среди кучи вчерашних газет, сваленных у прилавка. На такое мелкое воровство торговцы закрывали глаза – не рыбу же, в самом деле, спёр. А иногда, когда ему особенно везло и в кармане звенела шальная копейка, он мог провернуть настоящую сделку: отдать мелкую монету за почти целый выпуск какого-нибудь дешёвого романа, пусть и без обложки и самой последней, финальной страницы. Каждая добытая страница была победой.

И вот сейчас он сидел в своей нише и читал. Руки его были чёрными от грязи, одежда – немыслимым набором лохмотьев, а в животе уже несколько часов тоскливо выл голодный волк. Но Пинкертон ничего этого не замечал.

Перед его глазами был не пыльный двор и облезлые кошки, а туманный Лондон. Изящный экипаж мчался по Бейкер-стрит. Элегантный джентльмен с орлиным профилем курил трубку, а его верный друг, Гарри Таксон, с восхищением слушал цепь логических рассуждений, которые вели от следа сигарного пепла к разоблачению международного заговора.

Пинкертон не просто читал. Он впитывал. Как сыщик по одной фразе определяет, что собеседник лжёт. Как он меняет внешность с помощью парика и грима, проникая во вражеский стан. Как он расставляет ловушки, отвлекает внимание и предсказывает действия противника на три шага вперёд. Мир был жестоким и несправедливым, но в этих книжках всегда был тот, кто мог восстановить справедливость. Не силой, так умом.

Пинкертона интересовали не драки и погони, а моменты триумфа интеллекта. Когда книжный Пинкертон, запертый в тёмном подвале, находил выход с помощью заколки, которую он «случайно» поднял в комнате злодея. Когда Шерлок Холмс объяснял ошарашенному инспектору Скотлент-Ярда, почему убийцей был дворецкий. Это было волшебство. Чистое, как родниковая вода, волшебство ума. И Пинкертон хотел им овладеть.

Дочитав последнюю строчку на вырванной странице (история, как всегда, обрывалась на самом интересном месте), он аккуратно сложил бумажку и спрятал её в свой тайник – дыру в кирпичной кладке за отставшим куском штукатурки. Там уже хранилась целая коллекция таких фрагментов.

Голод снова напомнил о себе, и на этот раз его вой было уже не заглушить шорохом страниц. Пора было выходить на промысел. Пинкертон выбрался из своей ниши и огляделся. Город жил своей шумной, беспорядочной жизнью нэповских времён. Мимо прогрохотал грузовик, из пивной напротив доносились пьяные крики, а по улице, щеголяя лаковыми штиблетами, шёл какой-то франт в зелёном костюме.

Пинкертон поправил на плечах рваный пиджак и побрёл в сторону рынка.

Изъ романа «Роковая ошибка лорда Эштона»

(Издательство «Развлеченіе», С.-Петербургъ, 1912)

«…великій сыщикъ стоялъ передъ каминомъ, въ которомъ весело потрескивали поленья, и съ неизмѣнной трубкой въ зубахъ разсматривалъ своего новаго кліента. Лордъ Эштонъ, одинъ изъ богатейшихъ людей Англіи, сидѣлъ въ креслѣ, нервно теребя золотую цепочку своихъ часовъ. Всѣ признаки указывали на то, что его свѣтлость находится въ крайнемъ смятеніи. Но Натъ Пинкертонъ видѣлъ больше.

– Итакъ, милордъ, – промолвилъ онъ, выпустивъ облако ароматнаго дыма, – вы утверждаете, что знаменитое колье „Слеза Раджи“ было похищено изъ вашего сейфа этой ночью, и вы подозреваете вашу горничную, француженку Мари.

– Именно такъ, мистеръ Пинкертонъ! – воскликнулъ лордъ. – Эта коварная змѣя! Я доверялъ ей, а она… она обокрала меня!

Пинкертонъ медленно покачалъ головой.

– Боюсь, что вы ошибаетесь, лордъ Эштонъ, – спокойно отвѣтилъ сыщикъ. – Француженка невиновна. На самомъ дѣлѣ, колье вообще не было похищено. Вы сами перепрятали его вчера вечеромъ, а сегодня, въ приступѣ утренней подагры и дурного настроенія, совершенно позабыли объ этомъ. Я полагаю, если вы заглянете въ старинную китайскую вазу, что стоитъ у васъ въ библіотекѣ, вы найдете тамъ вашу пропажу.

Лицо лорда побагровѣло. Онъ вскочилъ на ноги.

– Что за вздоръ! Что за дерзость! Откуда вы можете это знать?!

Король Сыщиковъ невозмутимо улыбнулся.

– Все очень просто, милордъ. Во-первыхъ, когда вы говорили о своей горничной, вы ни разу не взглянули мнѣ въ глаза. Признакъ неискренности. Во-вторыхъ, на вашихъ брюкахъ, у праваго колѣна, я замѣтилъ бѣлый порошокъ – пыль отъ китайскаго фарфора. А въ-третьихъ, и это главное, вы сами пригласили меня для разслѣдованія. Настоящій обворованный аристократъ, заботящійся о репутаціи семьи, сначала вызвалъ бы полицію изъ Скотландъ-Ярда, а не частнаго сыщика из Америки, сколь бы знаменитъ онъ ни былъ. Вы же подняли шумъ не для того, чтобы найти вора, а для того, чтобы найти поводъ уволить надоѣвшую вамъ горничную, не выплативъ ей содержанія. Дѣшево, милордъ. Очень дѣшево.

Лордъ Эштонъ стоялъ, какъ громомъ пораженный. Онъ былъ разоблаченъ. Великій Натъ Пинкертонъ снова доказалъ, что отъ его проницательнаго взгляда не укроется ни одна тайна…»

Глава 1. Встреча на рынке

Голод был не просто чувством, а состоянием души. Он делал цвета тусклее, звуки – резче, а мысли – проще и злее. Единственной мыслью Пинкертона в тот момент было добыть хоть какую-то еду. Рынок, главное городское чрево, манил и отталкивал одновременно. Там пахло свежим хлебом, копчёной рыбой и горячими пирожками, но там же сновали юркие милиционеры и фининспекторы, а у каждого прилавка стоял свой негласный страж, готовый запустить гнилым яблоком в любого, кто протянет руку без денег.

Денег у Пинкертона, разумеется, не было. Но товар можно было не только купить. Его можно было выменять.

Взгляд Пинкертона, натренированный на выискивании необычных деталей, сегодня искал самую простую – зазевавшегося покупателя. И он его нашёл. У лотка с солёными огурцами стоял господин, чей вид кричал о том, что он не местный. Господин был высок, строен, одет в нелепый, но явно дорогой зелёный костюм в талию, а его могучую шею обвивал старый шерстяной шарф, который никак не вязался с лаковыми штиблетами апельсинового цвета. В одной руке франт держал бочковой огурец, с которого капал рассол, а в другой – странный латунный прибор, похожий на компас-переросток. Из его заднего кармана вызывающе торчал край белоснежного платка. Такой чистый батист можно было очень выгодно сменять у молодой девицы-торговки на пирожок, а то и два.

Для любого другого беспризорника это был бы верный знак – платок легко вытащить. Но Пинкертон знал: люди, выставляющие что-то напоказ, как правило, либо дураки, либо очень хитры. А этот господин на дурака не походил. Его глаза, быстрые и весёлые, сканировали рынок не хуже любого сыщика. Тем не менее голод требовал действия.

План был прост, как мычание. Подкрасться сзади, пока господин увлечён огурцом, и резким, коротким рывком выдернуть платок. Он даже не сразу заметит пропажу. Пинкертон превратился в тень. Он скользнул за спины двух галдящих торговок, обогнул гору капустных кочерыжек и оказался прямо за спиной у цели. Пальцы уже почти коснулись хрустящего батиста…

– Молодой человек, – раздался над ухом бархатный, ироничный голос. – Не советую. Этот платок мне дорог как память о тётушке из Жмеринки, царствие ей небесное. Она умерла от холеры, и платок не дезинфицировали.

Пинкертон отпрянул, как от огня. Франт обернулся. Его лицо было смуглым, с тонкими, почти восточными чертами, а в тёмных глазах плясали смешливые огоньки. Он доел огурец, вытер руку о штанину и протянул её мальчишке.

– Остап, – представился он. – Турецкоподданный. Почти. Сын лейтенанта Шмидта. Тоже почти.

Пинкертон молча смотрел на протянутую руку, решая, что делать: бежать или остаться. Любопытство пересилило страх.

– А я… – он запнулся.

– А вы – мелкий жулик, но подающий большие надежды, – закончил за него Остап. – Вижу блеск мысли в глазах. Я оценил ваш манёвр. Классическая диверсия. Вы бы почти преуспели, если бы я не обладал периферическим зрением, как у хамелеона.

Он нравоучительно поднял палец.

– Но поймите, юноша, на одном таланте далеко не уедешь. Чтобы достичь истинных высот в нашем нелёгком деле, нужно действовать с размахом, с фантазией! А главное, – тут его голос приобрёл особую, доверительную интонацию, – нужно чтить Уголовный кодекс. Это наша библия. Наш талмуд. Мы должны перехитрить его, обойти, проскользнуть между статьями, а не тупо лезть на рожон. Кража носового платка – это мелко и вульгарно. Это статья. А вот отъём с помощью передовых научных методов – это уже искусство! Это комбинация!

Он снова оглядел Пинкертона с ног до головы.

– У вас большое будущее. Но без старшего товарища, без идейного руководства, вы так и останетесь на уровне носовых платков и дешёвых статей Кодекса. А это, согласитесь, мелко, Хоботов!

– Я не Хоботов, а Пинкертон, – буркнул мальчишка.

– Тем лучше! – ничуть не смутился Остап. – Будете Пинкертоном. Звучит солиднее. Итак, Пинкертон, я вижу, вы голодны. У меня есть для вас коммерческое предложение, от которого не отказываются. Я вам – горячий пирожок с ливером и стакан чаю. Вы мне – краткую, но ёмкую консультацию по оперативной обстановке в вашем городе. Меня интересуют состоятельные граждане, имеющие склонность к помрачению рассудка на почве избыточного капитала. Проще говоря, жирные нэпманы с тараканами в голове. Имеются такие в наличии?

Через десять минут они сидели за шатким столиком в грязной чайной, которую здесь гордо именовали «Ресторанъ „Шанхай“». Перед Пинкертоном стоял дымящийся пирожок и стакан бурой жидкости. Остап не пил и не ел. Он с неподдельным интересом разглядывал свою астролябию, поворачивая её то так, то эдак.

– Что это? – не выдержал Пинкертон, откусив добрую половину пирожка. Это был самый вкусный пирожок в его жизни.

– Это, мой юный друг, астролябия. Древний и точнейший навигационный прибор. Помогает определять положение звёзд на небосклоне и, как следствие, собственное положение в этом бренном мире. Очень полезная вещь для человека без прописки. Кроме того, она производит неизгладимое впечатление на простаков. Для них это нечто среднее между телефоном и вечным двигателем. Квинтэссенция науки.

– А где вы её взяли?

– Экспроприировал, – подмигнул Остап. – У старого мира, который не знал, что с ней делать. Для нужд пролетариата умственного труда. Этот инструмент просто ждал своего часа. Ждал настоящего гения, способного раскрыть его потенциал. То есть меня.

Пинкертон доел пирожок и запил его горячим, сладким чаем. Голова прояснилась. Голод отступил, освободив место для мысли.

– Есть один, – сказал он. – Куропаткин. Лаврентий Палыч. Зерном торгует. Разбогател в прошлом году на неурожае. Дом себе отгрохал – дворец, а не дом. И с ума сошёл. Немного.

– Так-так, с этого места поподробнее, – оживился Остап. Его глаза загорелись тем самым огнём, котором Пинкертон читал в книжках про Ната Пинкертона, когда тот брался за новое, многообещающее дело. И вот теперь он узрел его воочию.

– Ретроград он. В звёзды верит. Говорит, что всё в мире предопределено Марсом и Венерой. И особенно ретроградным Меркурием. Выписал из Москвы книжек каких-то по теософии. Ищет себе гуру, который ему судьбу предскажет. Уже двоих шарлатанов выгнал. Говорит, не тот уровень. Ему что-то… научное подавай.

Остап отложил астролябию и хлопнул ладонью по столу. Несколько тараканов, совершавших променад по липкой клеёнке, бросились врассыпную.

– Пинкертон, вы гений! Это не мальчишка, это просто кладезь полезной информации! Научное? Да у нас с собой лучшая наука в мире! – он любовно погладил латунный бок астролябии. – Мы нанесём этому Куропаткину визит вежливости. Я буду заезжей знаменитостью, профессором-звездочётом Вольфом Мессингом-младшим. А вы…

Он оглядел Пинкертона с головы до ног, и взгляд его стал оценивающим, как у художника перед нетронутым холстом.

– А вы, мой юный друг, будете моим медиумом. Мальчик с кристально чистой кармой, не замутнённой грехами взрослого мира. Через вас будут говорить духи Плеяд и созвездия Гончих Псов. Как вам такая роль? Питание, проживание и пять процентов от валового дохода концессии. Соглашайтесь, Пинкертон, второго такого предложения вам не сделает никто. Даже сам Лорд Листер, Король Воров.

Пинкертон посмотрел на этого удивительного человека. Он говорил складно и красиво, как в книжке. Он был артистом. Он был мошенником. И он предлагал ему не просто еду, а то, о чём он читал в своих замусоленных листках – настоящее приключение.

– Десять процентов, – сказал Пинкертон, сам удивляясь своей наглости.

Остап на мгновение замер, а потом расхохотался.

– Чёрт возьми, в вас умер Ротшильд! Семь. И это моё последнее слово. По рукам, коллега?

Он снова протянул свою смуглую, сильную руку через стол. И на этот раз Пинкертон, не колеблясь, пожал её. Концессия была основана. Великий комбинатор и его юный пинкертон начинали своё первое совместное дело.

Изъ романа «Призракъ изъ мертвой алеи»

(Издательство «Дешевая библіотека», Москва, 1909)

«…инспекторъ Варвикъ изъ Скотландъ-Ярда въ недоумѣніи развелъ руками. Комната была заперта изнутри, окна плотно закрыты на шпингалеты, а на персидскомъ коврѣ лежалъ трупъ банкира Фолкнера съ кинжаломъ въ спинѣ. Никакихъ слѣдовъ, никакихъ зацепокъ. Казалось, само провидѣніе совершило это злодѣяніе.

– Это дьявольщина, мистеръ Картеръ! – прошепталъ инспекторъ. – Убійца будто растворился въ воздухѣ!

Великій американскій сыщикъ Никъ Картеръ лишь загадочно улыбнулся и подошелъ къ стѣнѣ, на которой висѣлъ огромный портретъ предка убитаго банкира, облаченнаго въ рыцарскіе доспѣхи. Не говоря ни слова, сыщикъ съ неожиданной силой надавилъ на изумрудный глазъ нарисованнаго рыцаря.

Раздался тихій скрипъ, и часть стѣны вмѣстѣ съ портретомъ плавно отъѣхала въ сторону, открывъ узкій, темный проходъ.

– Секретный коридоръ, инспекторъ, – будничнымъ тономъ пояснилъ Картеръ. – Классическій пріемъ, описанный еще въ романахъ миссисъ Радклифъ. Нашъ злоумышленникъ хорошо зналъ привычки стараго скупца. Но онъ совершилъ одну роковую ошибку. Выходя, онъ такъ торопился, что забылъ здѣсь вотъ это…

И сыщикъ поднялъ съ полу маленькую, но чрезвычайно важную улику – крохотную пуговицу отъ жилета, на которой былъ изображенъ гербъ…»

Глава 2. Проект «Звездочёт»

Их штаб-квартирой на ближайшие два дня стала заброшенная сторожка на старом, закрытом кладбище. Место было выбрано Остапом.

– Во-первых, Пинкертон, здесь тихо, – вещал он, прохаживаясь между покосившихся крестов. – Нас никто не потревожит. Святые отцы давно забыли об этой богоугодной земле, а грешники боятся сюда соваться. Идеальное место для репетиций. Во-вторых, это создаёт правильную атмосферу. Мы должны проникнуться духом загробного мира, чтобы быть убедительными. Представьте, что вы не просто мальчик, а эфирная субстанция. Это поможет войти в роль.

«Эфирной субстанции» было холодно и хотелось есть, но Пинкертон молчал. Он понимал, что началось самое важное – обучение.

Остап оказался гениальным режиссёром и педагогом. Первым делом он занялся внешним видом своего «медиума». Лохмотья были безжалостно отброшены.

– Нет, мой юный друг, так не пойдёт, – заявил великий комбинатор, критически оглядывая Пинкертона. – Образ должен быть другим. Не нищий оборванец, а дитя природы. Чистый, невинный сосуд для космической мудрости. Рвань вызывает не умиление, а брезгливость. Нам нужно что-то… пасторальное.

Остап повёл Пинкертона на рынок к торговому ряду, где торговали всякой ветошью. Выбрав самую громогласную и недалёкую на вид торговку, он подошёл к ней с видом оскорблённой невинности.

– Мадам! – воскликнул он, воздев руки к небу так, что полы его зелёного костюма картинно распахнулись. – Какое счастье, что я вас нашёл! Я – уполномоченный по делам культпросвета из самой Москвы! А это, – он положил руку на плечо Пинкертона, – юный талант, самородок, которого мы готовим для съёмок в новой агитационной картине «Пастушок и Кулак»! Но посмотрите на него! Разве наши пастушки ходят в таком рванье? Нам срочно нужен реквизит! Костюм пастушка! Не бесплатно, конечно! Партия и правительство вам этого не забудет! Ваше имя будет в титрах! Золотыми буквами!

Пока ошарашенная торговка пыталась переварить поток слов и понять, гордиться ей или бояться, Остап уже сам выбрал с её лотка вещи, и, небрежно сунув женщине в руку клочок газеты, на котором для убедительности расписался химическим карандашом, произнёс:

– Вот. Это ордер от Госкино. С печатью, – авторитетно заявил он, ткнув пальцем в типографскую кляксу. – Предъявите его в финотделе, вам всё оплатят. С премиальными. Честь имею!

И, не дожидаясь, пока женщина придёт в себя, он схватил Пинкертона за руку и нырнул в рыночную толпу, оставив торговку в полном смятении, с бесполезной бумажкой в руке и смутной гордостью в душе за свой вклад в развитие отечественной кинематографии.

Через час они вернулись с рынка с добычей. Добычей обнаружились холщовая рубаха до пят и пара стоптанных сандалий. Остап заставил Пинкертона умыться ледяной водой из кладбищенской колонки и переодеться.

– Уже лучше! – одобрил Остап. – Теперь вы похожи не на жертву Гражданской войны, а на юного пастушка из древнегреческой мифологии. Осталось поработать над содержанием.

Следующие два дня превратились в интенсивный курс актёрского мастерства и прикладного мошенничества. Остап гонял Пинкертона нещадно.

Первым уроком было «искусство пустого взгляда».

– Смотрите сквозь меня, Пинкертон! – командовал Остап. – Вы видите не меня, а туманности Андромеды и хвост кометы Галлея. Ваши глаза – это окна в космос. Сделайте их невыразительными, но многозначительными. Представьте, что вы съели что-то не то, и теперь прислушиваетесь к внутренним ощущениям. Отлично! Запомните это выражение лица!

Вторым – «искусство многозначительного молчания». Пинкертону было строжайше запрещено говорить во время будущего сеанса.

– Ваше молчание, мой юный друг, будет красноречивее любых слов. Любое ваше «да» или «нет» может разрушить иллюзию. Вы – приёмник, а не передатчик. Вы будете только кивать, медленно и торжественно, когда я буду задавать наводящие вопросы духам. Вот так, плавно… нет, не как китайский болванчик на конторке! А чинно, как батюшка-обновленец, кивающий лектору из общества «Безбожник». Вот! Идеально.

Третьим и самым главным было «искусство правильного падения в транс».

– Это кульминация, Пинкертон! Апофеоз нашего представления! – горячился Остап, размахивая астролябией. – По моему условному сигналу – я почешу левую бровь – вы должны начать мелко дрожать. Затем ваши глаза закатываются. Но не слишком сильно, чтобы не походить на эпилептика. Тело обмякает, и вы медленно оседаете на стул. И замираете. Всё! Вы в астрале. Дальше работаю я.

Пинкертон старательно дрожал, закатывал глаза и падал на старый венский стул, который Остап притащил в сторожку для репетиций. Сначала получалось неуклюже, но к концу второго дня он мог входить в «транс» по первому щелчку пальцев. Он учился быстро. Книжки про сыщиков научили его главному – наблюдать и запоминать. Он видел, чего хочет от него Остап, и давал ему это.

Сам великий комбинатор тоже не сидел без дела. Он раздобыл где-то затрёпанную брошюру под названием «Популярная Астрономія» и целыми вечерами, при свете огарка свечи, зубрил названия созвездий и планет, перемежая их с малопонятными словами вроде «перигелий», «афелий» и «космическая эманация».

– Публика любит наукообразность, – объяснял он Пинкертону. – Чем меньше они понимают, тем больше верят. Главное – говорить уверенно и сыпать терминами. Если я скажу, что Меркурий вошёл в девятый дом Сатурна, а это сулит небывалый урожай акций резинового треста, наш Куропаткин будет слушать, открыв рот. Он же не знает, что у Сатурна нет домов. А даже если и знает, постесняется спросить, чтобы не показаться невеждой. Психология, мой друг! Великая вещь!

Пинкертон слушал и мотал на ус. Он понимал, что Остап читал людей, как Нат Пинкертон читал следы на месте преступления. Он видел их страхи, их желания, их тщеславие – и играл на них, как на скрипке.

Пока Остап зубрил названия созвездий, Пинкертон под его руководством занимался реквизитом.

– Духи, мой юный друг, любят конкретику, – вещал Бендер. – Наш Куропаткин должен будет сложить деньги в специальный, «заговорённый» мешок. Он должен быть небольшим, но вместительным.

Они раздобыли на рынке два одинаковых холщовых мешочка из-под сахара и ворох газет. Затем Остап велел Пинкертону сделать «куклу» – пачки нарезанной газеты, по размеру напоминающие толстые пачки денег, и перевязать её бечёвкой.

– Это, коллега, наш страховой полис, – объяснял Остап, засовывая «куклу» в один из мешков.

Наконец, на третий день, Остап объявил, что генеральная репетиция окончена.

– Всё готово, коллега, – сказал он, счищая пыль со своих лаковых штиблетов. – Я наведался к нашему клиенту вчера. Произвёл фурор. Куропаткин ждёт нас сегодня вечером. Ждёт с трепетом и полным кошельком. Помните вашу роль, Пинкертон. Вы не мальчик, вы – ключ. Ключ к его деньгам.

Он достал из кармана увесистый медный ключ старинной работы, который, очевидно, тоже был частью реквизита.

– Вы – тот самый ключ от квартиры, где деньги лежат, – подмигнул он, повторяя свою любимую шутку. – Так что не подведите, маэстро. Нас ждут великие дела!

Они вышли из ворот кладбища и направились в сторону богатых кварталов, где в большом особняке их уже дожидался разжиревший нэпман Лаврентий Палыч Куропаткин, жаждавший заглянуть в будущее. Он ещё не знал, что в этот вечер будущее заглянет к нему. Прямо в его карман.

Изъ романа «Тайна сапфировой табакерки»

(Типо-литографія «Мысль», Кіевъ, 1913)

«…сыщикъ подошелъ къ письменному столу убитаго графа. Все, казалось, было въ безупречномъ порядкѣ: дорогая чернильница, прессъ-папье изъ малахита, аккуратная стопка бумаги. Но отъ внимательнаго взора Пинкертона не укрылась одна незначительная деталь. Перо, которымъ, очевидно, писалъ графъ передъ смертью, лежало не на специальной подставкѣ, а рядомъ съ нею.

– Что это доказываетъ? – нетерпѣливо спросилъ полицейскій инспекторъ. – Мало ли, можетъ, у графа просто дрогнула рука.

– Рука у графа дѣйствительно дрогнула, инспекторъ, – отвѣтилъ Пинкертонъ. – Но по другой причинѣ. Видите ли, нашъ графъ былъ левшой. Онъ всегда держалъ чернильницу слѣва отъ себя, а перо клалъ такъ, чтобы было удобно брать его лѣвой рукой. Сегодня же все расположено подъ правую руку. Это значитъ одно: кто-то былъ въ комнатѣ послѣ его смерти и перекладывалъ вещи на столѣ, пытаясь создать видимость самоубійства.

– Но кто?!

– Тотъ, кто не зналъ объ этой маленькой привычкѣ графа. Тотъ, кто хотѣлъ завладѣть его наслѣдствомъ и кому было выгодно представить убійство какъ добровольный уходъ изъ жизни, – отвѣтилъ сыщикъ, подходя къ книжному шкафу. – Я полагаю, это былъ его племянникъ, молодой повѣса Альфредъ. Давайте-ка проверимъ одну мою догадку… И Натъ Пинкертонъ принялся внимательно изучать корешки книгъ…»

Глава 3. Сеанс чёрной магии без разоблачения

Особняк Куропаткина был похож на своего хозяина – такой же толстый, неуклюжий и кричаще богатый. Колонны, лепнина, ангелочки на потолке и огромная люстра, от блеска которой рябило в глазах. В гостиной, обставленной плюшевой мебелью, их ждал и сам Лаврентий Палыч – рыхлый, потный мужчина с маленькими, поросячьими глазками, в которых, однако, светились и хитрость.

На большом дубовом столе, помимо плюшевой скатерти, громоздились тарелки с яствами: пироги, заливное, икра в серебряной вазочке.

При виде гостей он благоговейно сложил руки на необъятном животе.

Остап вошёл в комнату с достоинством испанского гранда, небрежно держа в руке астролябию. Пинкертон, одетый в свою пасторальную рубаху, следовал за ним, глядя в пространство тем самым «пустым взглядом», который они репетировали.

– Профессор Мессинг! Какая честь! Прошу! Отобедайте со мной! Чем бог послал! – просипел он, указывая на стол.

– Мессинг-младший, – поправил его Остап тоном, в котором сквозило высокомерие небожителя, вынужденного общаться со смертными. Он был голоден, но образ был дороже. – Но полноте, любезный! Великие дела не терпят суеты и чревоугодия. Мы питаемся космической энергией и нектаром звёзд.

Его взгляд упал на Пинкертона. Мальчишка стоял рядом, с идеально «пустым» выражением лица, но его глаза, большие и голодные, были прикованы к горке румяных пирожков с мясом. Он смотрел на них так, что, казалось, мог прожечь дыру в скатерти.

– Впрочем, – добавил он, не меняя тона, – мой юный медиум, Аввакум, должен поддерживать связь с материальным миром, дабы не улететь в астрал раньше времени. – Он величественно кивнул на стол. – Дитя, вкуси один из этих земных плодов. Это необходимо для баланса энергий. Но только один!

Пинкертон с благоговейным видом подошёл к столу, взял один пирожок и быстро, но с достоинством съел его.

– Итак, к делу! – провозгласил Остап. – Мы не за чаепитием. Мы у врат вечности. Имена, титулы, деньги, пирожки – всё это прах. Здесь говорит лишь космос. Юный Аввакум, – он кивнул на Пинкертона, – уже чувствует эманации вашего дома. Они весьма… противоречивы, не так ли, мой мальчик?

Пинкертон, не меняя выражения лица, медленно и торжественно кивнул. Куропаткин впечатлился.

– Правда ваша, профессор! С тех пор как Марс вошёл в созвездие Тельца, сплошные убытки и нервы! Помогите, батюшка! На вас одна надежда!

– Поможем, – веско пообещал Остап. – Мы пронзим пелену будущего и заглянем в самую суть вещей! Аввакум, приготовься.

Они прошли в залу и уселись за круглый стол. Остап установил в центре астролябию и начал медленно вращать её диски, бормоча под нос:

– Так… склонение тридцать три градуса… азимут на Альдебаран… необходимо учесть прецессию… Ага! Всё ясно. Лаврентий Палыч, на вас порча. Страшная порча… финансовая!

Куропаткин побледнел и обтёр лысину шёлковым платком.

– Так и знал! Что же делать, профессор?!

– Нужен ритуал. Обряд очищения капитала, – таинственно прошептал Остап. – Ваши деньги, ваш капитал – это не просто бумажки. Это сгустки энергии. Сейчас эта энергия больна. Её нужно вылечить. Для этого вы должны собрать бумажные наличные сбережения и принести их сюда. Духи должны увидеть их, пощупать, так сказать, и снять с них злые чары.

Лицо Куропаткина на мгновение вытянулось.

– А как же… золото? – переспросил он.

Остап отмахнулся с видом знатока, которому задали дилетантский вопрос.

– Золото? Любезный, да поймите же вы! Злая финансовая порча липнет только к вещам тленным, к бумаге, к обязательствам! Бумага горит, гниёт, её съедают мыши! Она уязвима! А благородные металлы – золото, серебро, платина – по своей природе чисты и самодостаточны. На них никакая астральная хворь не сядет. Так что несите только купюры. Золотишко ваше в полной безопасности. Духам оно без надобности.

Это объяснение подействовало на Куропаткина самым успокаивающим образом. Мысль о том, что его главное сокровище – монеты и слитки – останется нетронутым, примирила его с необходимостью рисковать бумажными деньгами. Он заметно повеселел.

– Все ассигнации нести? – уточнил он. – Но это же… целое состояние!

– Ровно столько, сколько может вместить этот космический аккумулятор! – Остап вытащил из кармана мешочек из-под сахара и строго помахал им перед носом купца. – Иначе Марс окончательно поссорится с Юпитером, и тогда… крах! Полный крах вашего торгового дома!

Угроза краха подействовала. Кряхтя, Куропаткин поднялся, принял из рук Бендера «космический аккумулятор» и удалился в свой кабинет. Вернулся он минут через пять, неся в руках «заговорённый» мешочек, от которого исходил восхитительный запах старых денег и нафталина. Он с глухим стуком водрузил его на стол.

– Вот, – выдохнул он.

– Прекрасно! – глаза Остапа сверкнули. – А теперь – тишина! Великий ритуал начинается! Аввакум, ты готов?

Остап незаметно для купца почесал левую бровь. Это был сигнал.

Пинкертон начал мелко дрожать. Его голова откинулась назад, глаза закатились, он издал тихий стон и медленно, как подкошенный, осел на спинку стула, застыв в позе не то святого мученика, не то человека, которого укачало в трамвае. Куропаткин смотрел на это представление, открыв рот от ужаса и восторга.

– Он в астрале! – прошептал Остап. – Дух вошёл в него! О, великие духи коммерции, внемлите нам!

Остап начал свой камлание. Он сыпал терминами, размахивал руками и вращал астролябию. Куропаткин был полностью загипнотизирован. И в этот момент, пока всё внимание купца было приковано к профессору, Пинкертон, не выходя из «транса», совершил то, что было в сценарии.

Его рука, скрытая скатертью, медленно и бесшумно сползла со стула.

В доме нэпмана было много тяжелых портьер. На них, по краям для веса была пришиты большие, тяжёлые кисти из золотых ниток с медным сердечником внутри. Одна из них висела совсем рядом со столом. Бендер приметил её в свой первый визит к Куропаткину и заранее дал Пинкертону все необходимые распоряжения.

Пока Остап призывал духов Рокфеллера и Моргана, пальцы Пинкертона нащупали верёвку от портьеры. Бесшумным движением он заточенной монеткой, которую держал в потайном кармане, перерезал нить, державшую одну из кистей. Другая кисть, лишившись противовеса, глухо упала за спиной у купца.

– Что это? – вздрогнул Куропаткин и непроизвольно обернулся.

– Тсс! – шикнул Остап, не прерывая своего шоу. – Это духи! Они проявляют себя! Не оборачивайтесь, иначе спугнёте денежную удачу!

Этого секундного отвлечения хватило. Пинкертон действовал с проворством фокусника. Молниеносное движение – и мешок с деньгами поменялся местами с мешком с «куклой». Он тут же был пристроен к ноге мальчика, и сокрыт под длинной рубахой. Пинкертон снова застыл на стуле в своей «трансендентной» позе. Куропаткин, загипнотизированный речами «профессора», абсолютно ничего не заметил. А вот от взгляда Остапа, несмотря на его увлечённость своей ролью, это движение не скрылось.

– Всё! – провозгласил Остап, когда «сеанс» подошёл к концу. – Ритуал окончен! Деньги очищены! Но! – он поднял палец, придавая своему голосу особую значимость. – Энергия в них сейчас нестабильна! Она должна «отстояться». Никто не должен прикасаться к этому мешку ровно одни сутки. Никто! Если его коснётся рука смертного до завтрашнего вечера, все эти купюры превратятся в прах! В обычную бумагу! Понимаете?

Куропаткин испуганно закивал.

– Оставьте мешок прямо здесь, на столе, на самом видном месте, – велел Остап. – Мы придём завтра, когда космические токи успокоятся, и завершим обряд.

– Блестяще, Пинкертон! Вы прирождённый артист! – шептал Остап, когда они уже выходили из особняка. – Мы его сделали! Этот балаган принесёт нам славный гешефт!

Изъ романа «Ловушка для Краснаго Джека»

(Издательство «Свѣтъ», Рига, 1911)

«…Красный Джекъ, гроза лондонскихъ трущобъ, самодовольно ухмыльнулся, разглядывая въ свѣтѣ фонаря пачку банковыхъ билетовъ, только что отнятую у богатаго коммерсанта. Онъ былъ въ своей каморкѣ, запертой на три засова, и чувствовалъ себя въ полной безопасности. Но онъ не зналъ, что Натъ Пинкертонъ уже приготовилъ для него ловушку.

Внезапно съ улицы донесся оглушительный крикъ: «Пожаръ! Горимъ!». Джекъ бросился къ окну. Внизу суетились люди, а изъ оконъ сосѣдняго дома валилъ густой черный дымъ.

Инстинктъ самосохраненія взялъ верхъ. Забывъ обо всемъ, бандитъ схватилъ деньги, отперъ дверь и выскочилъ на улицу, прямо въ руки поджидавшихъ его полицейскихъ, которыхъ привелъ съ собой великій сыщикъ. Дыма никакого, разумѣется, не было – Пинкертонъ просто заплатилъ двумъ мальчишкамъ, чтобы они подожгли бочку съ сырой соломой и подняли крикъ.

– Классическій пріемъ, инспекторъ, – пояснилъ Пинкертонъ своему удивленному коллеѣ изъ Скотландъ-Ярда. – Чтобы выманить крысу изъ норы, нужно просто заставить её повѣрить, что нора горитъ. Человѣческія слабости – вотъ мой главный союзникъ…»

Глава 4. Великое комбинаторство наизнанку

Они вернулись в свою «штаб-квартиру» на кладбище уже глубокой ночью. Остап был весел, как никогда. Он насвистывал арию из «Баядерки», жонглировал астролябией и сыпал афоризмами. Пинкертон, с «заговорённым» мешочком под мешковатой рубахой, молча следовал за ним.

– Коллега, это был триумф! – восклицал Остап, запаливая в сторожке свечу. – Вы были великолепны! Ваш транс, ваши кивки… Это было искусство! Чистое искусство! Даже Станиславский сказал бы «Верю!». А теперь, мой юный друг, самый приятный момент – делёж трофеев. Выкладывайте наш честно заработанный капитал!

Пинкертон вытащил из-под рубахи увесистый мешок и положил его на стол. Звук был денежный – плотный и глухой.

Остап с хищной улыбкой развязал верёвку и заглянул внутрь. Его лицо на секунду застыло. Затем он медленно вытащил из мешка «куклу». И ещё одну. В мешка не было ничего, кроме резанной бумаги.

В сторожке повисла тишина, которую нарушало лишь потрескивание свечи. Улыбка сползла с лица великого комбинатора. Его глаза из весёлых и насмешливых превратились в два тёмных, холодных буравчика. Он медленно поднял взгляд на Пинкертона.

– Коллега, – произнёс он очень тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. – Я что-то не понимаю. Где?

Пинкертон уставился на «куклу».

–Я же подменил мешки! – пробормотал он. – Вы всё сами видели!

Его голос задрожал.

– Постойте-ка… – пробормотал Остап Бендер, больше для себя, чем для Пинкертона. – Мы делали «куклу» из местных «Ведомостей». А это что за…

Он всмотрелся в пожелтевшую, ломкую бумагу. На ней виднелись старомодные буквы с «ятями» и «ерами» из какого-то дореволюционного издания.

– Это не наша «кукла», – констатировал он, и в его голосе прозвенело холодное недоумение. – Так что же это, чёрт возьми, такое?

Пинкертон смотрел на Остапа широко раскрытыми глазами. Потом в них блеснула догадка:

– А Куропаткин вообще клал туда деньги? Мы же не видели, что он делал в своём кабинете. Он ушёл туда с пустым мешком, а вернулся с полным. Может, он нас сам… того… этого? Подсунул свою резаную бумагу из старых запасов, а теперь сидит, смеётся…

В сторожке повисла мёртвая тишина. Мысль была дьявольски логичной. Она объясняла и дореволюционную бумагу.

– Чёрт возьми, Пинкертон! – выдохнул Бендер. – Блестяще! Какой дедуктивный метод! Да в вас погибает настоящий сыщик!

Мысль о том, что он, великий комбинатор, позволил какому-то жирному нэпману водить себя за нос, была для Бендера невыносима. Его коварно обманули!

– Куропаткин… – прошипел Остап, в его глазах запылала ярость. – Ах ты, контра! Ах ты, ретроград! Использовать против нас дореволюционную макулатуру! Ну, я ему устрою… я ему такой перигелий устрою, что у него Марс с орбиты сойдёт! А он-то, небось, от души потешался, глядя, какой мы ему бесплатный цирк устроили! Профессор-звездочёт, мальчик-медиум… Тьфу!

Внезапная догадка Пинкертона была настолько убедительной, что Остап уже начал строить планы мести, решая, как он вернётся и вытрясет из Куропаткина настоящие деньги.

И в этот самый момент Пинкертон схватился за живот.

– Ой… живот! Пирожок!.. Может, он нас ещё и отравить хотел?!

Он согнулся пополам, его дыхание стало частым и прерывистым. Он закатил глаза – на этот раз по-настоящему – и начал оседать на пол.

Остап на секунду растерялся. Отравление несвежим ливером – вещь куда более реальная.

– Эй, ты чего! Пинкертон! Не сметь умирать без моего разрешения! – крикнул он, подхватывая обмякшее тело. – Адрес ближайшей больницы! Говори!

– Воды… – прохрипел Пинкертон. – В колонке… на улице…

Остап, ругаясь на всех языках, которые знал и которых не знал, выскочил из сторожки и бросился к колонке на другом конце кладбища. Он быстро вернулся, неся в старой консервной банке плещущуюся, ледяную воду.

Пинкертон лежал на полу, тяжело дыша. Остап опустился рядом с ним на колени, приподнял его голову и осторожно поднёс банку к его губам.

– Пей, Пинкертон, пей, командовать парадом буду я! Нам ещё нужно с этим Куропаткиным разобраться. Ты мне нужен как главный свидетель обвинения!

Мальчишка сделал несколько жадных глотков. Он медленно сел, всё ещё держась за живот, но его дыхание стало ровнее.

– Легче? – спросил Остап уже не так грозно, с ноткой почти отеческой заботы.

– Да… кажется, отпустило, – прошептал Пинкертон, глядя на него с благодарностью.

Остап сел на пол рядом, отставил банку и задумчиво повертел в руках бесполезную газетную «куклу». Он остыл. Ярость сменилась философской иронией.

– Да-а-а… – протянул он. – Не вышло из меня Мессинга-младшего. Просчитался. Старею, теряю квалификацию. А нэпман пошёл хитрый, учёный. Знает толк в биржевых спекуляциях.

Он невесело усмехнулся.

– Что ж. В этом городе нам с тобой, коллега, больше делать нечего. Трест лопнул. Нужно менять место дислокации. Я, пожалуй, двину дальше. В Старгород, например. Говорят, славный город. Полный уездной тоски и непуганых мещан. Айда со мной, Пинкертон? Вдвоём мы бы там таких дел наворотили! Основали бы «Концессию по заготовке рогов и копыт». Будешь моим младшим партнёром. Честные десять процентов!

Пинкертон покачал головой.

– Нет, – сказал он тихо, но твёрдо. – Спасибо. Но я тут останусь. У меня здесь свои дела.

Остап не стал настаивать.

– Что ж, дела так дела, – сказал он, поднимаясь. – Жаль. Из тебя бы вышел отличный комбинатор. С твоим-то талантом к драматургии.

Он протянул Пинкертону руку.

– Было приятно иметь с вами дело, коллега. Если надумаешь – ищи меня в Старгороде.

Пинкертон пожал его крепкую руку.

– Удачи, – искренне пожелал он.

Остап в последний раз оглядел убогую сторожку, усмехнулся своим мыслям, поправил шерстяной шарф и, не оглядываясь, вышел в ночную тьму, навстречу новым аферам и новым городам.

Изъ романа «Завѣщаніе безумца»

(Издательство «Копейка», С.–Петербургъ, 1914)

«…сыщикъ и инспекторъ стояли надъ вскрытымъ сейфомъ. Но онъ былъ пустъ. Брилліанты исчезли.

– Какъ это возможно, Холмс?! – вскричалъ инспекторъ. – Мы ведь держали домъ въ осадѣ! Никто не входилъ и не выходилъ!

Великій сыщикъ даже не взглянулъ на него. Онъ поднялъ съ пола крохотный комочекъ сѣрой глины и растеръ его въ пальцахъ.

– Элементарно, мой дорогой Лестрейдъ. Преступникъ и не выходилъ изъ дома. Болѣе того, онъ сейчасъ стоитъ среди насъ. Это лордъ Генри, племянникъ убитаго. Онъ проникъ сюда ночью, взялъ брилліанты и вышелъ черезъ главный входъ еще до нашего прибытія.

– Но это невозможно! – воскликнулъ инспекторъ. – Утромъ мы обыскали его с головы до ногъ! Ничего!

– Разумѣется, – улыбнулся Холмс. – Потому что вы искали камни. А искать нужно было вотъ это. Съ вашего позволенія, милордъ…

Быстрымъ движеніемъ Холмсъ подошелъ къ лорду Генри и выхватилъ изъ его рукъ тяжелую трость изъ чернаго дерева съ серебрянымъ набалдашникомъ. Однимъ ударомъ о край стола онъ разбилъ её.

Трость оказалась полой. И изъ нея на коверъ съ тихимъ звономъ посыпался сверкающій водопадъ брилліантовъ.

– Онъ спряталъ камни въ своей трости, Лестрейдъ, – пояснилъ сыщикъ, закуривая трубку. – Самое очевидное мѣсто часто бываетъ самымъ незамѣтнымъ. Люди видятъ то, что ожидаютъ увидѣть, и никогда не заглядываютъ чуть глубже. Въ этомъ ихъ главная слабость. И наша главная сила…»

Эпилог. Ключ от квартиры, где лежат деньги

В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошёл молодой человек лет двадцати восьми. Вид у него был потрёпанный, но несломленный. В руке он держал астролябию. За ним бежал какой-то чумазый, визгливый беспризорный, совсем не похожий на бывшего напарника.

– Дядя! – весело кричал он. – Дай десять копеек!

Остап Бендер на мгновение остановился и, смерив мальчишку тяжёлым взглядом, пробормотал себе под нос:

– Нет… хватит с меня. Больше никаких беспризорников в концессиях.

Он сунул пацану яблоко, но тот не отставал. Тогда Остап остановился снова и воскликнул, вкладывая в эту фразу всю свою горечь:

– Может быть, тебе дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?

Зарвавшийся беспризорный понял всю беспочвенность своих претензий и немедленно отстал. А великий комбинатор, солгав про деньги и квартиру, которых у него не было, запел «Баядерку» и пошёл дальше, навстречу своей судьбе...

…В то же самое время, Пинкертон сидел в своей нише, которая перестала быть холодным убежищем, а стала уютным наблюдательным пунктом. Он был в новом пальто и крепких ботинках, и доедал горячий пирожок, купленный в трактире. Рядом с ним лежала его главная добыча, его настоящее сокровище, купленное на первые честно… то есть, на первые добытые деньги.

Это были две книги в твёрдых, почти новых переплётах: «Тарзан, приёмыш обезьяны» и «Дочь тысячи джэддаков».

Он ни о чём не жалел. Тот мир, где благородный лорд Грейсток был королём джунглей, а отважный Джон Картер сражался за принцессу на другой планете, нравился ему гораздо больше, чем мир, где нужно было обманывать нэпманов и делиться деньгами с комбинаторами, пусть даже и в соотношении «один к девяти».

Вся афера была партией, разыгранной в четыре руки, вот только о двух из них его партнёр даже не подозревал. Втайне от Остапа, когда тот наносил свой первый визит к Куропаткину, он подготовил двойное дно: третий «заговорённый» мешочек с «куклой». Для этого он принёс в жертву самое дорогое, что у него было. Он взял драгоценные страницы бульварных романов – обрывки историй про Ната Пинкертона, Шерлока Холмса и Ника Картера.

Первую подмену он совершил прямо в «логове врага». Во время «спиритического сеанса» Пинкертон молниеносно и беззвучно сменил мешок с деньгами на фальшивку с нарезанной газетой. Куш покинул особняк нэпмана под просторной рубахой, надёжно прикреплённый к ноге тугой резинкой.

Второй обман был разыгран на кладбище. Он показал Остапу третий мешок с «куклой», заранее прикреплённый к другой ноге таким же способом, заставив Бендера поверить в хитрость нэпмана. А затем – вишенка на торте – фальшивое отравление. Это дало ему ровно двадцать секунд. Двадцать секунд, чтобы сбросить мешок с деньгами в заранее вырытый и замаскированный тайник, пока его одураченный наставник бегал за водой.

Это был идеальный обман, достойный лучших страниц романов про Пинкертона. Урок из них был выучен назубок. Великий комбинатор был повержен. И теперь юный волчонок был готов отправиться на свою собственную охоту.

Остап Бендер шёл покорять Старгород. А беспризорник Пинкертон пошёл навстречу своей, совершенно другой, но не менее авантюрной судьбе. Их пути разошлись, возможно, навсегда.