Банда из дистрикта 8

Глава 1

Я шёл по улице. Обычный вечер. Обычный город. Ничего не предвещало.

Потом была вспышка. И темнота.

Очнулся я на куче тряпья. Воняло маслом, потом и какой-то химией. Спину ломило, рёбра болели, во рту — привкус крови. Я попытался сесть и понял, что руки — чужие. Худые, длинные, в ссадинах. Не мои.

Вокруг стояли пацаны. Лет по шестнадцать-семнадцать, тощие, злые, в грязных куртках. Смотрели на меня с надеждой и страхом.

— Артур, ты живой? — спросил один, коренастый, с разбитыми костяшками. — Ты как?

— Какой Артур? — прохрипел я.

И тут меня накрыло. В голову хлынуло чужое. Артур. Семнадцать лет. Дистрикт 8. Текстильщики. Банда «Текстильщики». Улица, драки, ножи, голод. Вчера была разборка с соседним районом, Артуру прилетело по башке, и он… кончился. А на его место заскочил я. Комсорг. Из хорошей страны. Из страны, которой больше нет. А здесь её никогда и не было.

Я сидел на тряпье, смотрел на чужие руки и чувствовал, как внутри всё сжимается. Там, где я жил, было солнце, стройки, песни у костра, вера в то, что справедливость — это не пустое слово. Здесь же было только небо в саже, голод и Капитолий, который отправлял детей на смерть ради своего шоу. И никакой надежды.

— Артур, — позвал Вепрь. — Ты нас веди. Что делать будем? Миротворцы скоро нос сунут, у нас же стволов нет, только заточки.

Я поднял голову, оглядел их. Шесть человек. Грязные, злые, преданные. Они не знали другой жизни, кроме драки за объедки. Но в них горела ненависть к системе. А это уже много.

Я вспомнил свои комсомольские годы. Как мы строили, как верили, как умели находить выход там, где его не было. Этот опыт — он никуда не делся. Он был со мной.

Я сел ровнее, посмотрел каждому в глаза.

— Слушайте меня внимательно. Рано или поздно нас поймают. Даже если мы отбрешемся при следующем обходе — на третий, на пятый раз нас всё равно вычислят. У них есть патрули, осведомители, Марк, который вечно языком треплет. Мы можем прятаться, можем драться, но стволов у нас нет, а у них — броневики и автоматы. В открытую мы не выстоим.

Пацаны притихли. Вепрь сжал кулаки.

— Так что предлагаешь? Сдаться?

— Нет, — сказал я. — Я предлагаю действовать по-новому. Мы не будем прятаться. Мы не будем отбиваться. Мы интегрируемся в систему. Станем её частью.

— Чего? — вытаращился Вепрь. — Ты хочешь, чтобы мы пошли к миротворцам на поклон?

— Хуже, — я усмехнулся. — Мы станем патриотами. Самыми верными слугами Капитолия.

Меня заулыбались. Кто-то хмыкнул. Чума сплюнул в сторону.

— Ты чё, Артур? Кукухой поехал? Этих уродов ненавидеть надо, а не служить им.

— Ненавидеть будем в душе, — сказал я жёстко. — А на людях — улыбаться. Поняли? Мы не служить им идём. Мы их использовать будем.

Я подался вперёд, заговорил тише, но весомее:

— В любом эксплуататорском государстве есть один железный закон. Им всё равно, верим мы или нет. Им главное, чтобы мы делали вид. Потому что если мы делаем вид, то и другие начнут. А для них это стабильность. Стабильность они ценят выше всего. Выше, чем правду. Выше, чем справедливость. Они за такую стабильность любую банду простят. Даже облагодетельствуют.

Пацаны переглянулись. Я видел, как в их глазах страх сменяется интересом. Лена придвинулась ближе, слушала, раскрыв рот.

— То есть, — медленно проговорил Вепрь, — мы типа свои? Прикидываемся, что любим их, а они нас не трогают?

— Не трогают. Больше того — дадут ресурсы, чтобы мы их защищали. От таких же, как мы. Потому что мы теперь — не банда. Мы — отряд юных патриотов. Самая верная опора режима. А под этой опорой мы построим своё. Справедливое.

Я поднялся, чувствуя, как ноет чужое тело.

— Мы войдём в систему. Сделаем вид, что играем по их правилам. А когда они расслабятся, когда поверят, что мы свои — тогда и ударим. Не с ножом, а головой. Умом. Знаниями. Властью, которую они сами нам дадут.

Я замолчал, давая им время переварить.

Вепрь посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— А если не получится?

— Получится, — сказал я. — В мире, где детей убивают на глазах у всей страны, работает только одна тактика. Стать незаменимыми. А потом — перевернуть всё. Я такие штуки знаю. В моей… — я запнулся, — в моей старой жизни мы умели строить из ничего. Мы умели ждать. Мы умели бить, когда никто не ждёт.

Я обвёл их взглядом.

— Вопросы есть?

Вепрь молчал. Остальные молчали. Потом он усмехнулся, разжал кулаки.

— Нету вопросов. Ты нас уже не раз вывозил. Веди.

— Тогда слушайте боевую задачу, — сказал я, чувствуя, как внутри разгорается знакомое, давно забытое чувство. Чувство стройки. Чувство, когда из ничего начинаешь возводить новое. — Нам нужно три вещи. Белые рубашки. Значки с профилем президента. И гимн. Выучить наизусть, чтобы ночью разбуди — споёшь без запинки.

— Белые рубашки? — Чума оглядел свои лохмотья. — Артур, ты видел, в чём мы ходим?

— Значит, добудем, — сказал я. — Где в этом районе свалка?

— За текстильной фабрикой, — сказал Вепрь. — Там барахла много. Но миротворцы иногда шарят.

— Ночью пойдём, — решил я. — А со значками что? У кого-нибудь есть капитолийские побрякушки?

— У меня один есть, — нехотя сказал Чума, вытаскивая из кармана дешёвый значок с профилем Сноу. — На прошлой неделе у торговца стырил. Думал продать.

Я взял значок, покрутил в пальцах. Жестянка, краска облезла, но профиль узнаваем.

— Хорошо. Нам нужно таких штук двадцать. Как минимум.

— Двадцать?! — вытаращился Вепрь. — Где ж мы столько возьмём?

— Сделаем, — сказал я. — Жесть нарежем, краской обольём. В комсомоле мы и не такое клепали. Главное — чтобы издалека походили. Никто же вглядываться не будет. А если спросят — скажем, сами сделали из любви к президенту. В знак уважения.

Пацаны смотрели на меня с недоверием, но глаза уже горели.

— А гимн? — спросил кто-то.

— Выучим, — сказал я. — Прямо сейчас. Я слова помню. Повторяйте за мной.

Я закрыл глаза, вспоминая. Дурацкая, пафосная песня. Но слова въелись в память из репортажей с Голодных игр. Я начал тихо напевать:

— Слава Панэму, великой стране, — Слава Сноу, нашему вождю…

Пацаны слушали, переглядывались. Потом Вепрь подхватил, фальшиво, но громко. Остальные втянулись.

Мы пели до утра. Сначала тихо, потом громче. К рассвету знали гимн наизусть.

Ночью мы двинули на свалку.

Шли молча, задами, через разбитые заборы. Я ещё не привык к этому телу — оно слушалось плохо, ноги заплетались, но я держался. Вепрь вёл, остальные замыкали. Месяц прятался за тучами, только редкие фонари бросали жёлтые пятна на разбитый асфальт.

Свалка за текстильной фабрикой пахла гнилью, маслом и мокрой ветошью. Горы тряпья, ржавые бочки, обломки станков. Где-то в темноте скрежетало железо — крысы, а может, кто покрупнее.

— Быстро, — скомандовал я. — Ищем чистое. Белое. Без дырок. Или хотя бы с маленькими, потом зашьём.

Мы разошлись. Я копался в куче старой одежды, перебирал тряпьё. Пальцы нащупали что-то хлопковое — вытащил мужскую рубашку. Серую, в пятнах, но без дыр. Не белая, но близко. Сунул под мышку, полез дальше.

— Есть! — тихо крикнул Чума. Он стоял у груды мешков, держа в руках целую пачку рубашек. Белых. Пожелтевших от времени, но целых. — Тут кто-то выкинул партию. Бракованные, что ли.

Я подошёл, перебрал. Десять штук. Потом Вепрь нашёл ещё пять в ржавом контейнере. К утру у нас было семнадцать белых рубашек. Не новые, не глаженые, с пятнами, которые предстояло отстирывать, но — чистые.

Вепрь оглядел нашу добычу, усмехнулся.

— Артур, мы банда или ателье?

— Банда, которая выживет, — ответил я. — Тащите всё на склад.

На следующий день мы стирали. Нашли во дворе ржавую бочку, развели костёр, кипятили рубашки в воде с золой. Полоскали в ручье за фабрикой. Сушили на верёвках, натянутых между ржавыми трубами.

Потом штопали. Дыры зашивали кое-как — криво, но крепко. Пуговицы подбирали с других тряпок. К вечеру семнадцать рубашек висели на верёвках, белея в сумерках, как призраки.

— А где остальные? — спросила мелкая Лена, которая прибилась к нам на второй день.

— Дошьём, — сказал я. — Или найдём ещё.

А ночью мы делали значки.

Жесть резали ножницами по металлу, которые Вепрь стырил в заброшенной мастерской. Форму вырезали на глаз — кружки размером с монету. Потом Чума принёс краску: баллончик с белой и тюбик чёрной, нашёл где-то на стройке.

— Кто рисовать умеет? — спросил я.

Все молчали. Я вздохнул.

— Ладно, я.

Я налил краску в ржавую крышку, макал палец и рисовал профиль Сноу на каждой жестяной заготовке. Получалось коряво, но похоже. С расстояния в три метра — точно похоже. Сверху покрывал белым, чтобы блестело.

Сделали двадцать штук. К утру краска высохла. Я разложил значки на ящике, оглядел.

— Сойдёт. Издалека не отличишь.

На рассвете я стоял перед ними. Семнадцать белых рубашек на верёвках. Двадцать значков в мешочке. Портрет Сноу — распечатку нашли у какого-то торговца, выменяли на заточку — висел на стене, криво прибитый гвоздиками.

Я снял одну рубашку, надел. Застегнул пуговицы, прицепил значок на грудь. Повернулся к пацанам.

— Примеряйте.

Они одевались молча. Кто-то крутился перед осколком зеркала, кто-то одёргивал подол. Лена нацепила значок чуть криво, я поправил.

— Запомните, — сказал я. — С сегодняшнего дня мы — не банда. Мы — отряд юных патриотов. Мы любим президента. Мы поём гимн. Мы носим значки. И мы делаем это каждый день. Чтобы они поверили. Чтобы они нас не тронули. Чтобы мы могли расти. Понимаете?

Вепрь сжал кулак, посмотрел на меня.

— А когда мы перестанем притворяться?

— Когда станем сильнее, — сказал я. — Когда нас будет не остановить. Когда мы возьмём власть. Хотя бы в этом дистрикте. А то и в Капитолии.

Я подошёл к окну, посмотрел на серое небо. Где-то там, далеко, был Капитолий. Жирный, сытый, жестокий. Они думали, что загнали всех в угол. Они не знали, что в углу иногда рождаются комсорги. Из хорошей страны. Которой здесь нет. Но которая навсегда со мной.

Я встал перед строем, поднял руку.

— Отряд, становись! Равнение на флаг! Звучит гимн великой республики Панэм!

Мы запели. Семнадцать глоток, фальшиво, но громко. Гимн Панэма разносился над разбитыми крышами, над ржавыми трубами, над свалкой, где мы ещё вчера рылись в тряпье. Мы пели о стране, которая нас ненавидела. Мы пели о президенте, который отправлял наших детей на смерть. Но мы пели так, будто верили каждому слову.

Потому что это была наша броня. Наш билет в систему. Наше оружие.

Я пел и улыбался. А в душе считал дни до того момента, когда мы перестанем улыбаться. И покажем им, что такое настоящая справедливость. Из страны, которой здесь нет. Но которая навсегда со мной.

Глава 2 Миротворцы

Гул аэрошаттлов я услышал за час. Мои пацаны — за десять минут до посадки.

— Артур! — Вепрь влетел на склад, сбивая ящики. — Миротворцы! Три броневика, оцепили квартал. Идут сюда.

Все пятеро, что были внутри, вскочили. Кто-то потянулся к заточкам, кто-то к самодельным дубинкам. Глаза дикие.

— Стоять, — сказал я. Спокойно. — Оружие убрали. Быстро. Переодеваемся.

— Чего? — вытаращился Вепрь.

— В белое, говорю. Быстро!

Я метнулся к углу, где в ящике лежали рубашки. Мы их на свалке нашли месяц назад. Отстирали. Отскребли. Зашили. Белые. Не новые, но чистые.

— Надеваем! Всем!

Пацаны зашевелились. Стягивали грязные куртки, натягивали рубашки. Я тоже натянул. Белая, треснувшая пуговица висит, но ничего.

— Значки, — скомандовал я, доставая горсть капитолийских значков. — На грудь. Ровно.

Раздал. Вепрь застегнул, посмотрел на себя, скривился.

— Артур, а разрешение? Оно же у нас есть.

— Есть, — сказал я и кивнул на стену. — Вон висит.

На стене, криво прибитая гвоздиками, висела рамка. Бедненькая, дешевая, стекло мутноватое. Но внутри — разрешение. Настоящее.

— Становись! — скомандовал я. — В две шеренги. Равнение на портрет.

Я выудил из тайника портрет Сноу. Треснутое стекло, но лицо целое. Поставил на видное место.

— Сегодня, товарищи, — начал я, прохаживаясь перед строем, — я рассказал вам о величии нашего великого президента Кориолана Сноу. О том, как его мудрое правление привело Панэм к процветанию. О том, как священные Голодные игры закаляют дух наших дистриктов.

Я говорил. Громко, пафосно, на весь склад. Пацаны стояли смирно, слушали. У Вепря побелели костяшки сжатых кулаков, но он молчал. Мы все знали, зачем это нужно.

— А теперь, — я повысил голос, — споем гимн нашей великой страны! В знак нашей безграничной любви к президенту и Панэму!

Я встал перед строем, поднял руку.

— Запевай!

И затянул. Громко, уверенно, с таким пафосом, что самому тошно стало.

Слава Панэму, великой стране,

Слава Сноу, нашему вождю!

Дистрикты работают в священном огне,

Свою благодарность поют.

Пацаны подхватили. Хрипло, фальшиво, но громко.

Голодные игры — наш долг и завет,

Мы помним, кто нам жизнь дает.

Капитолий вечен, преград ему нет,

Панэм в веках процветет!

На втором куплете дверь открылась.

Миротворцы вошли не с ноги — аккуратно, даже вежливо. Белые каски, автоматы на груди. Сержант впереди. А за его спиной, чуть сбоку, стоял Марк. Наш Марк. Светился весь, победно улыбался.

Они вошли — и замерли.

Мы пели. Стояли в белых рубашках, значки блестели на груди. Портрет Сноу смотрел со стены. Рамка с разрешением криво висела на гвоздиках. Мы пели гимн. Про великого президента. Про священные игры. Про процветание Панэма в веках.

Марк уставился на это. Глаза полезли на лоб. Рот открылся. Он смотрел на белые рубашки, на значки, на портрет, на рамку — и не мог ничего сказать. В глазах было одно: как, блин, пахан это сделал?

Сержант перевел взгляд с нас на Марка. Потом снова на нас. Слушал гимн.

Мы допели до конца. Я опустил руку, повернулся к миротворцам, изобразил радостное удивление.

— О, товарищи миротворцы! — сказал я звонко. — А мы как раз гимн репетировали. Для отчетного концерта. Может, присоединитесь?

Сержант помолчал. Посмотрел на разрешение на стене. На портрет. На наши значки. На белые рубашки.

— Не будем мешать, — сказал он. — Всё в порядке.

Кивнул своим. Миротворцы начали выходить. Марк дернулся.

— Товарищ сержант! Но это же…

— Выходим, — сказал сержант и подтолкнул его к двери.

Дверь закрылась.

Я подошел к окну, выглянул в щель между досок. Сержант и Марк стояли у броневика. Остальные миротворцы уже загружались.

Сержант снял каску, потер лоб. Посмотрел на Марка. Усмехнулся.

— Ай-яй-яй, Марк, — сказал он, качая головой. — На патриотов донес.

Марк затравленно оглядывался.

— Но это банда! Я клянусь, я сам из нее!

Сержант посмотрел на него долгим взглядом. Потом на склад, откуда только что вышли.

— Знаешь что, Марк, — сказал он спокойно. — Даже если бы это была банда — а мы теперь, честно говоря, сомневаемся — нам все равно больше премию выпишут.

Марк вытаращился.

— Как это?

— А так, — сержант усмехнулся. — За тебя. Дискредитатора патриотического движения. Поймали, значит, преступника, который на патриотов доносит. В дистрикте, где патриотов отродясь не было. А они есть. И мы их нашли. И защитили. Начальству такое понравится. Больше, чем банда какая-то.

Марк побелел.

— Но я же…

— Забирайте, — кивнул сержант своим.

Двое миротворцев подхватили Марка под руки. Тот забился, закричал.

— Артур! Артур, скажи им!

Я отошел от окна.

Вепрь стоял рядом, тоже смотрел.

— Увозят, — сказал он.

— Увозят, — кивнул я. — Им теперь премия светит. За поимку дискредитатора.

Я сел на ящик, потер лицо.

— Марка больше нет, — сказал я. — Запомните. В этом мире доносчиков не любят даже те, кто принимает доносы. Потому что доносчик — это всегда риск. Сегодня он на нас стучит, завтра — на них.

Вепрь хмыкнул.

— А они сами сказали: даже если бы мы банда были, им все равно больше премию за Марка дадут, чем за нас.

— Потому что, — сказал я, — банда — это понятно. А дискредитатор патриотического движения, которого в дистрикте вообще не было, а оно есть, счастье-то какое — это геройство. Начальству рапорт красиво напишут.

Я посмотрел на щель в стене, туда, где затихали броневики.

— А мы работаем дальше. Наше время придет. Обязательно.

Глава 3 Рынок

Глава 3. Рынок

Идея пришла, когда Вепрь притащил новость: на рынке очередная зачистка. Миротворцы наехали на торговцев, отжали товар, кого-то забрали. Торговцы в бешенстве, но сделать ничего не могут. Банды, которые их раньше крышевали, или разбежались, или сидят.

— Артур, там вообще беспредел, — сказал Вепрь. — Никто не защищает. Торговцы злые, готовы любому платить, кто порядок наведет.

Я сидел на ящике, крутил в руках значок с профилем Сноу. Думал.

— А давай мы, — сказал я медленно. — Возьмем рынок под контроль. Официально.

— Как это — официально?

— А вот так. Будем выдавать торговцам статус «друг патриотического движения Дистрикта 8». С грамотой. За добровольное пожертвование.

Вепрь вытаращился.

— Ты хочешь, чтобы торговцы платили нам за бумажку?

— Не за бумажку. За защиту. Которая оформлена красиво. Для всех.

Я встал, прошелся по складу.

— Слушай сюда. Мы — официально зарегистрированная патриотическая организация. У нас устав. Будем вести бухгалтерию. Каждое пожертвование — записывать. Каждому, кто заплатил, — выдавать грамоту о присвоении статуса «друг патриотического движения». С печатью. С подписью. Чтобы любой миротворец увидел и понял: этого трогать нельзя. Это наш человек.

— А если не заплатит?

— Не заплатит — значит, не друг. Значит, сам за себя отвечает. Но мы никого не заставляем. Добровольно. По уставу.

Вепрь молчал. Потом медленно улыбнулся.

— Артур, ты точно сумасшедший.

— Работать пойдем, сумасшедший или нет, — сказал я. — Пошли, будем грамоты рисовать.

---

Через три дня мы вышли на рынок.

Утро. Солнце только встало, торговцы раскладывают товар. Мы выстроились в колонну. Белые рубашки, значки, брюки — не новые, но чистые. Я впереди. Флаг Панэма на трубе.

— Отряд, становись! Равнение на флаг! Звучит гимн великой республики Панэм!

Я затянул первым. Пацаны подхватили. Громко, стройно — за неделю репетиций научились не фальшивить.

Слава Панэму, великой стране,

Слава Сноу, нашему вождю!

Торговцы замерли. Кто-то смотрел с недоумением, кто-то с интересом. Мы допели. Я скомандовал «вольно» и повернулся к торговцам.

— Уважаемые друзья! Отряд юных патриотов Дистрикта 8 приветствует вас! С сегодняшнего дня мы начинаем программу поддержки честных тружеников рынка. Любой, кто желает получить защиту от преступных посягательств и официальный статус «друга патриотического движения», может обратиться к нашему представителю.

Я кивнул на Вепря, который стоял с папкой. В папке — грамоты. Мы их всю ночь рисовали. Красиво написали, печать поставили, ленточку красную приклеили. Солидно.

— Взнос чисто символический, — добавил я. — По божески. Зато порядок будет железный. И никаких проблем — мы свои.

Торговцы переглядывались. Первым подошел старик с мясной лавки.

— А что, миротворцы вас трогать не будут?

— Не будут. У нас разрешение. И бухгалтерия официальная. Каждое пожертвование записываем.

Старик помялся.

— А сколько?

— Тридцать процентов от дневной выручки. Но вы посмотрите — зато спокойно. Никто не тронет. Грамоту на видное место повесите — и все будут знать: вы друг патриотического движения.

Старик посмотрел на грамоту, которую я достал из папки. Красивая. С печатью. С ленточкой. Подумал.

— Ладно. Записывай.

Через час у нас было семь торговцев. К вечеру — пятнадцать.

---

Через неделю о нас знал весь рынок.

Каждое утро и каждый вечер мы выходили строем. Поднимали флаг. Опускали. Пели гимн. Я орал команды так, что гул по всему ряду шел.

— РАВНЕНИЕ НА ФЛАГ!

— ЗВУЧИТ ГИМН ВЕЛИКОЙ РЕСПУБЛИКИ ПАНЭМ!

Торговцы привыкли. Кто-то уже сам выходил, вставал смирно. Мелкие бандиты, которые раньше шастали по рынку, исчезли.

А главное — торговцы были довольны.

— Слышь, Артур, — сказал мне как-то мясник, тот самый старик. — Спокойно стало. Раньше каждую неделю кто-нибудь приходил: то бандиты, то миротворцы. А теперь тишина. И ребята твои берут по-божески. Не то что эти…

Я кивнул.

— Мы ж не бандиты. Мы патриоты.

— Вот именно, — старик усмехнулся. — Патриоты. Я теперь свою грамоту на видное место повесил. Покупатели смотрят, спрашивают. Говорю — друг патриотического движения. Гордость берет.

Рядом стояла женщина с овощами, та самая, что подпевала нам в первый день.

— И у меня висит, — сказала она. — Дочка пришла, спрашивает: «Мам, ты чего это?» А я говорю: «Я теперь официально друг патриотического движения. Меня теперь не тронут». Она смеется, а я серьезно.

— Правильно, — сказал я. — Вы теперь под защитой. И грамота — доказательство.

Торговцы заулыбались. Кто-то похлопал меня по плечу.

— Молодец, Артур. Порядок навел. Давно такого спокойствия не было.

---

На десятый день пришли миротворцы.

Я как раз командовал вечернее опускание флага, когда на рынок въехали два броневика. Сержант из первой главы, с ним еще двое.

Торговцы замерли. Но я жестом остановил пацанов, сам пошел навстречу.

— Товарищ сержант! — сказал я радостно. — Какими судьбами?

Он оглядел рынок.

— Слышал, у вас тут активность. Патриотическая.

— Так точно! Проводим ежедневные церемонии. Воспитываем торговцев. Кстати, у нас тут много друзей патриотического движения появилось. Хорошие люди. Платят добровольные пожертвования.

Сержант прищурился.

— Пожертвования?

— Так точно. Бухгалтерия ведется официально. Каждое пожертвование записываем. — Я достал из кармана деньги, отсчитал треть. — Это, товарищ сержант, добровольное пожертвование в фонд содействия миротворческим силам. Для укрепления дружбы между патриотическим движением и теми, кто стоит на страже закона. Пункт пятнадцать устава. Можете ознакомиться.

Сержант взял деньги. Посмотрел на меня. На пацанов в белых рубашках. На флаг. На торговцев, у которых на лотках висели наши грамоты.

— Пункт пятнадцать, значит, — сказал он. — Ладно. Порядок на рынке — это хорошо.

Он уже развернулся, но я остановил.

— Товарищ сержант! Может, останетесь на церемонию? Мы как раз флаг опускаем.

Он помолчал. Кивнул.

Я повернулся к строю, поднял руку.

— ОТРЯД, СМИРНО! РАВНЕНИЕ НА ФЛАГ! ЗВУЧИТ ГИМН ВЕЛИКОЙ РЕСПУБЛИКИ ПАНЭМ!

Мы запели. Миротворцы стояли, смотрели. Сержант даже руку к каске приложил.

Потом сели в броневики и уехали.

Вепрь подошел сзади.

— Тридцать процентов от нашей трети отдал?

— Отдал. И они довольны. Потому что им теперь выгодно, чтобы на рынке был порядок. Выгоднее, чем беспредел устраивать.

— А торговцы?

— А торговцы, — я кивнул в сторону рядов, — довольны. Спокойно им. Никто не трогает. А берут ребята по-божески. И грамоты у них красивые висят.

Я прошелся по рынку. Мясник помахал мне рукой. Женщина с овощами протянула яблоко.

— Артур, — сказала она, — у меня соседка по ряду тоже хочет. Как ей к вам записаться?

— Пусть подходит завтра утром, — сказал я. — До церемонии. Вепрь оформит.

Она кивнула, улыбнулась.

Я вернулся к своим.

— Строимся, — сказал я. — Завтра расширяемся. Новые друзья будут.

Вепрь хмыкнул.

— Артур, мы тут, считай, уже половину рынка под себя взяли.

— Половину — это мало, — сказал я. — Возьмем весь. А потом и не только рынок.

Я посмотрел на флаг, который колыхался на трубе. Потом на пацанов в белых рубашках. Потом на торговцев, которые спокойно складывали товар.

— Это только начало, — сказал я. — Наше время придет. Обязательно.

Глава 4 Комиссия

Глава 4. Комиссия

Это случилось через месяц после того, как мы взяли рынок.

Утро началось обычно. Я раздал пацанам значки, проверил рубашки — чистые, выглаженные. Вепрь отрапортовал, что на рынке порядок, торговцы довольны, грамоты у всех на видном месте.

Я уже собрался командовать утреннюю церемонию, когда на склад влетел запыхавшийся мелкий.

— Артур! Там миротворцы!

Я напрягся. Пацаны потянулись к заточкам, но я цыкнул.

— Стоять. Рубашки проверить. Значки ровно. Встречаем гостей.

Дверь открылась. Вошел сержант — тот самый, что забирал Марка, что брал наши «добровольные пожертвования» на рынке. Но сейчас он был не один. С ним пришли еще трое, и выглядели они… странно. Не как обычно — суровые, уверенные. А как-то растерянно. Даже испуганно.

— Товарищ сержант, — я вытянулся. — Отряд юных патриотов Дистрикта 8 готов…

— Артур, — перебил он, оглянулся на своих, шагнул ближе и заговорил тихо, почти шепотом. — У нас проблема. Большая проблема.

— Какая?

— Комиссия из Капитолия. Через три часа прилетает. Проверяют уровень патриотического воспитания в дистриктах.

Я ждал.

— Понимаешь, — сержант помялся, — в других дистриктах… ну, в общем, результат ноль. Никто ни флагов не вывешивает, ни гимнов не поет. Вообще ничего. А у вас… — он посмотрел на наш флаг, на плакаты на стенах, на пацанов в белых рубашках. — У вас есть.

— Так точно, — сказал я.

— Нам нужно, — сержант понизил голос еще больше, — чтобы комиссия увидела. Чтобы они поняли: в Дистрикте 8 патриотическое движение есть. Работает. На постоянной основе.

Я смотрел на него. Он нервничал. Реально нервничал.

— Товарищ сержант, — сказал я медленно. — Вы хотите, чтобы мы прошлись по дистрикту с флагами и гимном. Когда подойдет комиссия.

— Да! — выдохнул он. — Именно. Чтобы они увидели. Чтобы…

— Мы и так это делаем каждый день, — перебил я. — По расписанию. Утром и вечером. На рынке. С флагом. С гимном. Комиссия может подойти в любое время — они увидят то, что видят все. Постоянную работу.

Сержант моргнул.

— То есть вы… уже?

— Так точно, — я кивнул. — Сегодня в десять утра у нас плановая церемония поднятия флага на центральном ряду. Комиссия может присутствовать. Если, конечно, захочет.

Сержант посмотрел на меня долгим взглядом. Потом на своих. Потом снова на меня.

— Артур, — сказал он с таким облегчением, что я почти поверил в его искренность. — Если всё пройдет гладко…

— Всё пройдет гладко, — сказал я. — Мы работаем по расписанию. И у нас всё гладко.

---

В десять утра мы вышли на рынок.

Я выстроил отряд. Белые рубашки, значки, брюки. Флаг — новый, мы его на днях сшили из нормальной ткани, деньги на рынке позволили. Плакаты — тоже новые: «Слава великому Панэму!», «Кориолан Сноу — наш вождь!», «Молодежь — будущее нации!». Всё красиво, ярко, патриотично.

Сержант и его люди стояли в стороне, но я знал, что главное — не они. Где-то по дистрикту ходила комиссия из Капитолия. Наши информаторы доложили: они уже на въезде.

Я поднял руку.

— Отряд, становись! Равнение на флаг!

Пацаны вытянулись. Я повернулся к флагштоку.

— Звучит гимн великой республики Панэм!

Мы запели. Громко. Стройно. Голоса уже поставленные, слова заучены до автоматизма. Торговцы привычно замерли, кто-то положил руку на сердце.

Я пел и краем глаза смотрел на дальний край рынка. Там показались люди. В дорогих одеждах, с охраной. Капитолийцы. Комиссия.

Они шли медленно, рассматривали ряды. Торговцы кланялись, что-то показывали. Капитолийцы кивали, но я видел: они недовольны. В других дистриктах им, видимо, показали пустоту. А здесь…

Мы допели первый куплет. На втором я заметил, что комиссия остановилась. Смотрит в нашу сторону. Слушает.

Мы пели дальше. Третий куплет. Четвертый.

Когда мы закончили, я скомандовал «вольно» и повернулся к строю, делая вид, что не замечаю гостей.

— Товарищи, завтра в это же время — повторная церемония. Форма одежды — парадная. Значки — начистить.

— Есть! — рявкнули пацаны.

Только тогда я как бы невзначай обернулся и увидел комиссию. Они стояли в десяти шагах. Трое — в ярких, немыслимо дорогих одеждах, расшитых золотом. За ними охрана в белых касках, но не наших, местных, а капитолийских — форма другая, оружие дороже.

Я вытянулся.

— Отряд! Смирно! К нам гости!

Пацаны замерли. Я сделал шаг вперед, вскинул руку в приветствии.

— Отряд юных патриотов Дистрикта 8 приветствует высоких гостей из Капитолия! Слава великому Панэму! Слава президенту Сноу!

Главный из комиссии — пожилой мужчина с тяжелым взглядом — сделал шаг вперед.

— Это ваш отряд?

— Так точно, — сказал я. — Отряд юных патриотов Дистрикта 8. Зарегистрирован официально. Проводим ежедневные церемонии поднятия флага и исполнения гимна. Утром и вечером. Без пропусков.

Он посмотрел на флаг. На плакаты. На пацанов в белых рубашках. На торговцев, у которых на лотках висели наши грамоты «Друг патриотического движения».

— В других дистриктах, — сказал он медленно, — мы не видели ничего подобного. Ничего. Совсем ничего.

— Это потому, — сказал я, — что мы работаем на постоянной основе. Каждый день. Независимо от того, есть зрители или нет.

Он кивнул.

— Мы слышали ваш гимн. Когда подошли. Вы пели уже… это было не специально для нас?

— Нет, — я улыбнулся. — Это было по расписанию. Сегодня в десять утра — плановая церемония. Вы услышали только фрагмент, потому что подошли не сразу. Но мы поем каждый день. Полный гимн. Утром и вечером.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевел взгляд на сержанта миротворцев. Тот стоял с каменным лицом, но я видел — он едва дышит от напряжения.

— В других дистриктах, — сказал капитолиец, — нам показывали показуху. Специально под нас. Это было видно. А здесь…

Он обвел рукой рынок. Торговцы, которые даже не смотрели в нашу сторону — привыкли. Флаг, который висел не только на время церемонии. Плакаты, которые были здесь явно не вчера повешены.

— Здесь я вижу систему, — закончил он. — Постоянную работу. Это… редкость.

Он повернулся к своим. Что-то сказал тихо. Потом кивнул сержанту и отошел в сторону. Комиссия двинулась дальше, охрана сомкнулась вокруг них. Через минуту они скрылись за рядами.

Я стоял, смотрел им вслед. Потом медленно повернулся к своим.

— Вольно, — сказал я тихо.

Сержант подошел ко мне. Лицо у него было… я даже не знал, как описать. Облегчение? Счастье? Шок?

— Артур, — сказал он хрипло. — Ты не представляешь, что сейчас произошло.

— Представляю, — сказал я. — Комиссия ушла довольная.

— Довольная? — Сержант усмехнулся нервно. — Они в шоке. В других дистриктах ноль. Вообще ноль. А тут… они увидели, что это не под них сделано. Что вы реально каждый день. Что система. Он сказал — система. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я.

Сержант оглянулся. Поманил меня в сторону. Достал из-за пазухи конверт. Толстый. Тяжелый.

— Это от мера, — сказал он тихо. — Он велел передать. Сказал — вы, ребята, дистрикт спасли. Если бы комиссия увидела то же, что в других… нам бы всем не поздоровилось.

Я взял конверт. Не глядя, сунул в карман.

— А он сказал, — продолжал сержант, — что таких результатов нет нигде. Ни в одном дистрикте. А у нас есть. И это ваша заслуга.

Он хлопнул меня по плечу.

— Ты, Артур, молодец. Ребята ваши — молодцы. Работайте дальше.

Он развернулся и пошел к броневику. Остановился, обернулся.

— И пункт пятнадцатый, — сказал он с улыбкой. — На этот раз я тебе должен. Забудь.

Кивнул и уехал.

Я вернулся к своим. Пацаны смотрели на меня. Вепрь подошел первым.

— Сколько там, Артур?

Я отошел за ящик, открыл конверт. У меня глаза полезли на лоб. Денег было много. Очень много. Больше, чем мы за всё время на рынке собрали.

— На месяц, — сказал я, выходя к строю. — На месяц нам хватит. На еду. На вещи. На новые плакаты. На форму. На всё.

— На месяц? — переспросил Вепрь.

— На два, — поправился я. — Если экономно.

Пацаны заулыбались. Кто-то присвистнул. Я спрятал деньги.

— А теперь слушайте, — сказал я. — Это не просто деньги. Это признание. Мер сказал: таких результатов нет ни в одном дистрикте. А у нас есть.

Я прошелся по строю.

— И они увидели, что мы работаем не под них. Что у нас система. Постоянная работа. Мы пели до того, как они подошли. Они услышали только конец. И поняли: это не показуха. Это жизнь.

Я остановился.

— Так и надо. Всегда. Делать свое дело. Каждый день. Не для кого-то, а потому что так надо. А результат придет сам.

Я посмотрел на пацанов. На их лица. На белые рубашки. На флаг.

— А теперь — строимся. Завтра в десять утра — церемония. Форма — парадная. Значки — начистить. И гимн — громче, чем сегодня. Чтобы в следующий раз комиссия услышала не только конец.

— Есть! — рявкнули пацаны.

Я улыбнулся.

— А сегодня — ужин. Сытный. Давно мы так не ели.

Пацаны зашумели. Вепрь хлопнул меня по плечу.

— Артур, ты гений.

— Не гений, — сказал я. — Комсорг. Просто комсорг.

Я посмотрел на серое небо над рынком. Потом на флаг. Потом на пацанов, которые уже собирались уходить, обсуждая, что купят на ужин.

— Это только начало, — сказал я тихо. — Наше время придет. Обязательно.

Глава 5 Министерство пропаганды

Глава 5. Министерство пропаганды

Кабинет министра пропаганды Панэма находился на семьдесят четвертом этаже. Из окна открывался вид на весь Капитолий — сверкающий, сытый, вечный. Но сейчас министр Ливия Кардинал не смотрела в окно. Она смотрела на тонкую папку, лежащую перед ней на столе. В папке было всего три листа. Но именно эти три листа за последние десять лет были самым лучшим, что она держала в руках.

— Повторите, — сказала она тихо. — Медленно.

Заместитель, тучный мужчина с вечно испуганным лицом, промокнул лоб платком.

— Дистрикт 8. Городская администрация зарегистрировала патриотическую организацию «Отряд юных патриотов Дистрикта 8». Руководитель — Артур, семнадцать лет. Организация проводит ежедневные церемонии поднятия флага, исполнения гимна, ведет лекционную работу среди молодежи. Имеет официальное разрешение, бухгалтерию, устав. Насчитывает двадцать три человека. Плюс широкая сеть так называемых «друзей патриотического движения» среди местных торговцев.

Министр перелистнула первый лист.

— Там была комиссия?

— Да, госпожа министр. Комиссия из Капитолия прибыла с проверкой уровня патриотического воспитания. В остальных дистриктах результат… нулевой. В Дистрикте 8 они застали плановую церемонию поднятия флага. Исполнение гимна. Полный порядок.

— Застали? — переспросила она. — Или им показали?

— Комиссия утверждает, что это не была показуха. Церемония проводилась по расписанию, которое действует уже месяц. Они подошли во время исполнения гимна и услышали только фрагмент. Торговцы, местные жители — все реагируют как на привычное, ежедневное событие. Никакой суеты, никакой подготовки специально под комиссию.

Министр откинулась в кресле. Посмотрела в потолок.

— Десять лет, — сказала она. — Десять лет мы пытаемся хоть что-то сделать с патриотическим воспитанием в дистриктах. Десять лет ноль. Абсолютный ноль. Дети ненавидят нас, и они правы, потому что мы отправляем их на смерть. А тут…

Она взяла папку, поднесла к глазам.

— «Отряд юных патриотов». Двадцать три человека. Белые рубашки. Значки. Ежедневный гимн. — Она усмехнулась. — Это похоже на банду?

Заместитель замялся.

— Госпожа министр, есть основания полагать… небезосновательные, что эта организация имеет отношение к криминальным структурам дистрикта. Они контролируют местный рынок, собирают дань с торговцев под видом «добровольных пожертвований». Миротворцы докладывают, что они фактически заменили собой преступную группировку, которая ранее там орудовала.

Министр опустила папку.

— И что?

Заместитель моргнул.

— То есть… вы не считаете это проблемой?

— Проблемой? — Министр встала, прошлась по кабинету. — Вы понимаете, что у меня нет ничего? Совсем ничего! Десять лет отчетов. Десять лет я пишу: «Работа ведется, результаты отсутствуют». Голодные игры, — она почти выплюнула это слово, — Голодные игры мешают любой патриотической работе. Как можно воспитывать любовь к стране, которая раз в год убивает ваших детей на глазах у всей нации? Как?

Она остановилась у окна.

— А тут — есть результат. Реальный результат. Двадцать три подростка в белых рубашках поют гимн. Каждый день. По своей воле. И комиссия это видела. И написала в отчете: «В Дистрикте 8 наблюдается устойчивый рост патриотических настроений среди молодежи».

Она повернулась к заместителю.

— Вы понимаете, что это единственное, что мы можем запихнуть в отчет за этот год? Единственное!

Заместитель молчал.

Министр подошла к столу, села. Открыла папку, перечитала третий лист.

— Банда, говорите? — Она усмехнулась. — Может быть. Может быть, эти двадцать три человека в белых рубашках — самая настоящая банда. Может быть, их «друзья патриотического движения» платят им за крышу. Может быть, их лидер — уголовник, который нашел гениальный способ легализоваться.

Она подняла глаза на заместителя.

— Но они поют гимн. Каждый день. Они поднимают флаг. Они вешают плакаты с портретом президента. И комиссия это видела. И другие дистрикты — нет. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — тихо сказал заместитель.

— Так сделайте так, чтобы они выстояли, — сказала министр жестко. — Немедленно. Финансирование. Форма. Флаги. Плакаты. Все, что им нужно. Я хочу, чтобы через месяц в отчете было написано: «Отряд юных патриотов Дистрикта 8 увеличил численность до пятидесяти человек. Проводит ежедневные церемонии. Пользуется поддержкой населения. Является примером для других дистриктов».

Она взяла ручку, на папке написала крупно: «СРОЧНО. ФИНАНСИРОВАНИЕ. ПРИОРИТЕТ».

— Отправьте это в финансовый департамент. И скажите им, что если этот отряд закроется из-за недостатка средств, я лично приду к ним в кабинет. С проверкой. И найду там много интересного.

Заместитель кивнул, взял папку.

— Госпожа министр, а если они действительно банда? Если мы будем их финансировать, а потом выяснится…

Министр посмотрела на него долгим взглядом.

— Выяснится что? Что двадцать три подростка в белых рубашках, которые каждый день поют гимн, на самом деле бандиты? И что мы узнали об этом, потому что провели расследование? И закрыли единственный патриотический отряд за десять лет? И написали в отчете: «Банду ликвидировали, патриотическое воспитание в дистриктах по-прежнему отсутствует»?

Она усмехнулась.

— Нет. Мы будем делать вид, что не замечаем. Потому что отчет нужен уже через месяц. А через месяц у меня будет цифра. Пятьдесят человек. Ежедневные церемонии. Рост патриотических настроений.

Она встала.

— И если этот Артур — бандит, то он самый талантливый бандит в Панэме. Потому что он сделал то, что не смогли сделать мы за десять лет. Он заставил детей петь гимн. Добровольно.

Она подошла к окну, посмотрела на сверкающий Капитолий.

— Так пусть поет. Пусть поет громче. А мы ему поможем. Потому что это единственное, что у нас есть.

Она повернулась к заместителю.

— И еще. Свяжитесь с миротворцами в Дистрикте 8. Скажите им: этого отряда не трогать. Ни при каких обстоятельствах. Если кто-то из них решит проявить инициативу и начнет расследование — отстранить. Это мой приказ.

— Слушаюсь, госпожа министр.

Заместитель вышел. Министр осталась одна. Она смотрела в окно, на город, на золотые шпили, на вечные огни.

— Голодные игры, — сказала она тихо. — Проклятые игры. Из-за вас у меня десять лет пустые отчеты. А тут… какой-то пацан из Дистрикта 8 сделал невозможное.

Она усмехнулась.

— Банда? Да плевать. Пусть будет банда. Главное — чтобы пели. И чтобы в отчете было красиво.

Она взяла пустой бланк, начала писать:

«Отчет о состоянии патриотического воспитания в дистриктах Панэма за отчетный период. Раздел: Дистрикт 8. Зафиксирован устойчивый рост патриотических настроений среди молодежи. Создана и успешно функционирует молодежная патриотическая организация «Отряд юных патриотов Дистрикта 8» численностью 23 человека (план на следующий период — 50). Организация проводит ежедневные церемонии поднятия флага и исполнения гимна. Пользуется поддержкой местного населения. Является примером для других дистриктов…»

Она отложила ручку, посмотрела на свою работу.

— Пример для других дистриктов, — повторила она. — Пусть попробуют повторить. Только вряд ли у них есть такой Артур.

Она усмехнулась, достала из стола папку с пометкой «Личное», открыла новую страницу и написала: «Дистрикт 8. Отряд юных патриотов. Руководитель — Артур. Подозрения: криминальное прошлое, связь с рыночными структурами. Статус: наблюдать, не трогать, финансировать. Причина: единственный положительный результат за десять лет».

Закрыла папку, спрятала в стол.

— Пой, Артур, — сказала она тихо. — Пой громче. Мне нужен хороший отчет. А там… посмотрим.

Она повернулась к окну, где внизу кипела вечная, сытая, равнодушная жизнь Капитолия. Где-то далеко, в черном дыму Дистрикта 8, двадцать три пацана в белых рубашках строились на вечернюю церемонию. И она вдруг поняла, что впервые за десять лет ей есть что предъявить. Пусть даже это банда. Пусть даже обман. Главное — чтобы пели. А она позаботится, чтобы им было чем петь.

Она взяла ручку и дописала в отчете последнюю фразу:

«Рекомендую распространить опыт Дистрикта 8 на другие дистрикты. Выделить дополнительное финансирование на поддержку патриотических инициатив на местах».

Поставила подпись. Откинулась в кресле.

— Пой, Артур, — повторила она. — Пой.

Глава 6 Жатва

Глава 6. Жатва

День жатвы в Дистрикте 8 всегда был серым. Небо затягивало тучами, воздух пах гарью и страхом. Площадь перед администрацией заполнялась людьми — молчаливыми, сжатыми, готовыми к худшему. В центре стояли два стеклянных шара — мальчиков и девочек. Внутри — тысячи бумажек с именами. Смертельная лотерея.

Мы вышли на площадь строем.

Белые рубашки. Значки. Брюки. Флаг — новый, большой, мы его на деньги от мера сшили. Плакаты несли: «Слава великому Панэму!», «Кориолан Сноу — наша надежда!», «Молодежь — опора нации!». Всё красиво, ярко, по-парадному.

Люди расступались, пропуская нас. Кто-то смотрел с недоумением, кто-то с надеждой. Маленькая девочка в толпе спросила у матери: «Мам, это кто?» Мать ответила: «Патриоты, дочка. Наши. Они нас защищают».

Я поднял руку. Пацаны замерли.

— Отряд, становись! Равнение на флаг! Звучит гимн великой республики Панэм!

Мы запели. Громко. Стройно. На всю площадь. Голоса наши сливались в единый мощный хор. Люди молчали, слушали. Кто-то опустил голову, кто-то сжал кулаки. Но мы пели.

Слава Панэму, великой стране,

Слава Сноу, нашему вождю!

Дистрикты работают в священном огне,

Свою благодарность поют…

Когда мы закончили, на площади было тихо. Даже миротворцы, которые стояли по периметру, смотрели на нас без обычной злобы. Потом началась жатва.

---

Мы стояли в стороне, наблюдая. Мэр дистрикта, трясущийся старик, запускал руку в стеклянные шары. Первым вытащил имя мальчика. Парень лет шестнадцати, из текстильщиков. Пошел к сцене, не оборачиваясь. Потом — девочка. Тринадцать лет. Заплакала, мать закричала, но миротворцы быстро успокоили.

Я смотрел и считал. Свои имена? Мы не знали. Мы никогда не знали, сколько билетов у нас в этих шарах. Но сегодня — ни одного. Ни одного нашего.

Лена, маленькая, четырнадцати лет, самая младшая в отряде, стояла рядом. Когда жатва закончилась, она дернула меня за рукав.

— Артур, а почему нас не выбрали? — спросила она тихо. — У меня там два билета было. У Вепря — пять. А нас никого. Как так?

Я посмотрел на нее. Улыбнулся. Погладил по голове.

— Повезло, Лена, — сказал я. — Просто повезло. Бывает.

Она посмотрела на меня недоверчиво, но кивнула. Ушла к другим пацанам.

А я сжал зубы и продолжил улыбаться.

---

В штаб мы вернулись вечером.

На воротах теперь красовалась новая вывеска: «Штаб юных патриотов Дистрикта 8». Красиво, с золотыми буквами. Деньги мера позволили.

Я зашел внутрь. Пацаны сидели на ящиках, обсуждали жатву. Лена что-то рассказывала, размахивая руками.

Я закрыл дверь. Повернулся к ним.

— А ну, встать!

Они вскочили. Я прошелся по строю, глядя каждому в глаза.

— Вы охренели? — сказал я тихо, но так, что у Вепря мурашки по спине побежали. — Вы совсем охренели?

— Артур, мы ничего…

— Молчать! — Я ударил кулаком по ящику. — Да если бы я сегодня на площади не выкрутился, когда Лена спросила про имена — нас бы всех там и положили!

Пацаны замерли. Лена побледнела.

— Вы думаете, это случайность? — продолжал я. — Что нас никого не выбрали? Думаете, повезло?

Я вытащил из кармана сложенный листок. Бросил на ящик.

— Это список. Задним числом. Наши имена — из шаров вынули. Заранее. Никому, кроме нас, не говоря.

Вепрь взял листок, прочитал. Посмотрел на меня.

— Кто?

— Миротворцы, — сказал я. — Или мер. Или кто-то наверху. Я не знаю. Но они убрали наши имена. Потому что мы им нужны. Потому что мы — единственные патриоты в этом дистрикте. И если бы кто-то из нас попал на игры — весь наш отряд рухнул бы. А им нужен отчет. Им нужны мы. Живые.

Я сел на ящик, потер лицо.

— А вы… вы на площади чуть все не спалили. Лена, ты зачем спросила?

Она всхлипнула.

— Я не подумала…

— Не подумала, — кивнул я. — Правильно. Не подумала. И это самое страшное. Потому что если бы кто-то услышал — миротворцы, кто угодно — и начал бы задавать вопросы… Нас бы не спасли. Никакие отчеты.

Я встал. Прошелся по строю. Остановился в центре.

— Так. Хватит. Заняться нечем? Хорошо. Будет чем.

Пацаны вытянулись.

— С завтрашнего дня, — сказал я, — мы идем в заброшенную библиотеку. Ту, что за текстильной фабрикой.

— Там же крыша провалилась, — сказал Вепрь.

— Починим. Там книги. Тысячи книг. Мы будем их читать. Учиться. Сдавать экзамены.

— Артур, зачем? — спросил кто-то. — Мы ж патриоты, а не…

— А затем, — перебил я, и голос мой зазвучал жестко, уверенно, — что мы станем элитой.

Пацаны замерли.

— Мы когда-нибудь возьмем власть, — сказал я, глядя каждому в глаза. — Хотя бы в этом дистрикте. А может, и в Капитолии. Но для этого мало уметь петь гимн и махать флагом. Для этого нужно быть умнее всех. Образованнее всех. Сильнее всех.

Я прошелся по строю.

— В нашем дистрикте школ нет. Нас никто ничему не учил. Но у нас есть разрешение. Статус. Связи. Мы вызовем комиссию для сдачи экзаменов. Как официальная патриотическая организация. Они приедут. Примут экзамены. Потому что отказать патриотам они не могут.

Я остановился, поднял палец.

— Так что учиться. Учиться. И еще раз учиться. Как завещал великий Ленин.

— Кто? — спросил Вепрь.

Я усмехнулся.

— Узнаешь. В библиотеке. Там много книг. Про него тоже есть. Про тех, кто менял мир. Кто брал власть. Кто строил новое. Вы всё узнаете.

Я посмотрел на Лену. Она смотрела на меня во все глаза.

— Мы всё изменим, — сказал я. — Этот мир. Эту страну. Эти дурацкие игры, которые убивают наших детей. Всё изменим. Но для этого нужно стать сильными. Не только кулаками — головой.

Я прошелся по строю еще раз.

— Я из вас сделаю золотых медалистов. Самых умных патриотов во всем Панэме. Чтобы ни у кого не возникло сомнений: отряд юных патриотов Дистрикта 8 — это элита. Это будущее. Это те, кто придет к власти.

Я остановился.

— Мы станем элитой. А когда-нибудь — возьмем власть. Хотя бы в этом дистрикте. А то и в Капитолии. Поняли?

— Поняли! — рявкнули пацаны. Уже громче. Уже увереннее.

— Тогда с завтрашнего дня — библиотека. Чиним крышу. Разбираем книги. Учимся читать. Учимся писать. Учимся считать. Кто не придет — лишается значка. Лишается статуса. Уходит из отряда. Потому что слабые нам не нужны. Нам нужны те, кто будет строить новое. Поняли?

— Поняли!

Я кивнул. Подошел к Лене, взял за плечи.

— А ты, Лена, — сказал я тихо, — будешь первой медалисткой. Самая умная. Самая грамотная. И когда мы возьмем власть — ты будешь сидеть в Капитолии. И диктовать условия. Поняла?

Она кивнула. Глаза горели.

— Поняла.

Я повернулся к строю.

— А теперь — строимся. Вечерняя церемония. И громче петь. Сегодня жатва. Пусть они слышат, что мы здесь. Что мы есть. Что мы никуда не делись. Что мы станем сильнее.

---

Мы вышли на улицу. Я встал перед строем, поднял руку.

— Отряд, смирно! Равнение на флаг! Звучит гимн великой республики Панэм!

Мы запели. Громко. На весь дистрикт.

Я пел и думал о том, что сегодня чудом выжили. О том, что наши имена вынули из шаров. О том, что где-то там, в Капитолии, кто-то решил, что мы нужны. Пока что нужны.

А завтра мы начнем учиться. Потому что знание — это власть. А власть мы возьмем. Обязательно.

Я посмотрел на серое небо, на флаг, на пацанов в белых рубашках.

— Мы всё изменим, — сказал я тихо. — Наше время придет. Обязательно.

---

А в Капитолии, в личной резиденции президента, Кориолан Сноу смотрел запись жатвы Дистрикта 8.

На экране двадцать три подростка в белых рубашках пели гимн. Стройно. Громко. С каменными лицами, но громко.

Сноу нажал паузу. Повернулся к министру пропаганды, которая стояла рядом.

— Это они? — спросил он.

— Да, господин президент, — сказала Ливия Кардинал. — Отряд юных патриотов Дистрикта 8. Единственная действующая патриотическая организация в дистриктах за последние десять лет.

Сноу посмотрел на экран. На белые рубашки. На флаг. На плакаты.

— Они поют, — сказал он тихо. — По-настоящему поют. Не как те, в других дистриктах, которые даже рты открыть боятся.

Он усмехнулся. Нажал воспроизведение. Гимн зазвучал снова.

— Это единственный, — сказал он, — мой любимый патриотический клуб. Во всем Панэме.

Он выключил экран. Повернулся к министру.

— Проследите, чтобы у них было все необходимое. Форма. Флаги. Книги. Я хочу, чтобы через год об этом отряде знал весь Панэм.

Он встал, подошел к окну. Посмотрел на сверкающий Капитолий.

— Пусть поют, — сказал он. — Пусть поют громче. Это единственное, что у нас есть.

Глава 7 Камин

Глава 7. Камин

В личной резиденции президента было тихо. Слуги передвигались бесшумно, шторы были задернуты, свет горел приглушенный. Кориолан Сноу стоял у камина и смотрел на свежий снимок в тяжелой серебряной рамке.

Фотография была не лучшего качества — делали её явно не профессионалы, а какой-то местный чиновник на плохую камеру. Но лица были видны. Двадцать три подростка в белых рубашках, выстроившиеся ровными шеренгами. Флаг Панэма за спиной. Плакаты с портретом президента по бокам. В центре — парень, который стоял чуть впереди остальных, с поднятой рукой, готовый скомандовать гимн.

Сноу взял рамку, повертел в руках. Поставил на каминную полку — ровно посередине, между двумя старинными канделябрами.

— Вот, — сказал он тихо. — Здесь ему место. Чтобы я видел каждый день. Единственное, что работает во всем этом проклятом Панэме.

Он отступил на шаг, оценил. Кивнул сам себе и вышел из комнаты.

---

Через час в резиденцию вернулся его сын.

Кориолан Сноу-младший — восемнадцать лет, светлые волосы, нагловатый взгляд, форма Академии Капитолия небрежно расстегнута. Он вошел в гостиную, бросил сумку на диван, потянулся. Увидел новую рамку на камине.

Подошел. Посмотрел. Наклонился ближе, разглядывая.

— Отец, ты это видел? — крикнул он, оборачиваясь. — Они прислали новую фотку. Твои патриоты.

Он взял рамку, чтобы рассмотреть получше, повертел в руках. Край рамки зацепился за канделябр. Стекло выскользнуло из пальцев.

Звон разнесся по комнате. Осколки разлетелись по паркету. Фотография упала лицом вверх — двадцать три подростка в белых рубашках смотрели в потолок.

Сын замер. Выругался сквозь зубы.

— Черт…

Дверь открылась. Вошел Сноу-старший.

Остановился. Посмотрел на осколки. На сына. На фотографию на полу.

— Аккуратно, — сказал сын, поднимая руки. — Я случайно. Край зацепился, и…

— Случайно, — повторил президент. Голос его был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась сталь.

Он подошел к фотографии, поднял, отряхнул осколки. Посмотрел на сына.

— Ты знаешь, кто это?

Сын дернул плечом.

— Твои патриоты из Дистрикта 8. Клуб, который ты везде таскаешь как знамя.

— Именно, — Сноу повертел фотографию в руках. — И знаешь, что они сделали на прошлой неделе?

— Медали получили. Золотые. Я слышал.

— Экстерном, — сказал Сноу. — Без школ. Без учителей. В заброшенной библиотеке. Книги читали. И сдали лучше, чем ты.

Сын скривился.

— Отец, ну зачем ты опять…

— А затем, — Сноу шагнул к нему, — что я смотрю на них и вижу настоящую работу. А смотрю на твой клуб и вижу прикрытие.

Сын побледнел.

— Мой клуб работает…

— Работает? — Сноу усмехнулся. — Твой клуб — это пьянки и тусовки под красивой вывеской. Ты думал, я не знаю? Ты организовал патриотический клуб в Капитолии только для того, чтобы прикрывать свои развлечения. Чтобы перед обществом выглядеть прилично.

Сын молчал, опустив глаза.

— Я не наивный, — продолжал Сноу. — Я понимаю, что те ребята из Дистрикта 8, может, тоже не ангелы. Может, они и пили что покрепче. Может, у них за спиной такое, что мне лучше не знать.

Он выдержал паузу.

— Но они, во-первых, не попадались. А во-вторых, они в отличие от твоего клуба выполняют функции патриотического клуба. Каждый день. Флаг. Гимн. Лекции. Экзамены. Золотые медали. Понимаешь? Они делают то, что должны делать. А твой клуб… твой клуб просто прожигает жизнь под моим именем.

Сноу подошел к столу, положил фотографию.

— Я решил. Через неделю они приезжают в Капитолий. Будут учиться в Академии.

Сын вытаращил глаза.

— В Академии? Отец, это же…

— Это лучшая школа в Панэме, — перебил Сноу. — И они ее заслужили. Своими медалями. Своей работой. Своим гимном, который они поют каждый день.

Он повернулся к сыну.

— И ты встретишь их. Лично.

— Я?

— Ты и твой клуб. На вокзале. В полной парадной форме. С флагами. С приветственной речью. Чтобы они почувствовали, что их ждут.

Сын открыл рот.

— Отец, но они же из дистрикта, они…

— Они — золотые медалисты, — жестко сказал Сноу. — И мой любимый патриотический клуб. Из Дистрикта 8. Который работает. В отличие от твоего.

Он подошел к сыну вплотную.

— И не дай тебе бог, не дай бог вам всем — опозорить Капитолий. Потому что мой любимый патриотический клуб из Дистрикта 8 будет точно на уровне. Я в этом не сомневаюсь.

Сын сжал зубы.

— А ты и твои дружки… вы будете на уровне? Вы сможете встретить их так, как они заслуживают? Сможете показать, что столица достойна своих лучших патриотов?

— Отец, мы…

— Я не хочу слышать оправданий, — перебил Сноу. — Ты организовал клуб — работай. Ты прикрывался патриотизмом — покажи его. Встретишь их лично. Проведешь экскурсию по Академии. Поможешь им устроиться. И будешь рядом с ними каждый день, пока они учатся.

Он взял фотографию, поднес к лицу сына.

— Посмотри на них. Запомни эти лица. Через неделю ты будешь стоять перед ними с флагом. И если они увидят в твоих глазах хоть тень высокомерия, хоть тень неуважения — я сделаю так, что ты будешь учиться в Дистрикте 8. В их библиотеке. Без света. Без отопления. Без папиных связей. Понял?

— Понял, — выдавил сын.

— Тогда иди. И скажи своим дружкам, чтобы готовились. Форма — идеальная. Флаги — новые. Речь — выучить. Чтобы ни одного фальшивого звука. Потому что эти ребята фальшь чувствуют. Они сами поют гимн каждый день. Они знают, как звучит правда.

Сын развернулся, пошел к двери.

— И еще, — окликнул его Сноу. — Рамку завтра же принесешь. Золотую. Под стать их медалям. И поставишь на место. Своими руками.

Дверь закрылась.

Сноу остался один. Он смотрел на фотографию — двадцать три подростка в белых рубашках, застывшие в строю перед флагом. Парень в центре с поднятой рукой.

— Посмотрим, — сказал он тихо. — Посмотрим, как вы покажете себя в Капитолии. Но я знаю одно: вы будете на уровне. Вы всегда на уровне. А мой сын… пусть посмотрит, как работают настоящие патриоты.

Он взял пульт, нажал кнопку. На экране появилась запись — утренняя церемония на рынке Дистрикта 8. Двадцать три фигуры в белом. Флаг. Команда. Гимн.

Сноу откинулся в кресле, слушал.

— Пойте, — сказал он. — Через неделю вы споете в Капитолии. И пусть весь город услышит, как это звучит. Когда поют настоящие патриоты. Даже если они из Дистрикта 8.

Он посмотрел на фотографию на камине.

— Встречайте, — сказал он сыну, которого уже не было в комнате. — Встречайте свою элиту. И не опозорьтесь. Потому что они не опозорятся. Они — моя гордость. А вы пока — только надежда. И надежда эта очень шаткая.

Он усмехнулся и выключил экран. В комнате стало тихо. Только фотография на камине смотрела на него двадцатью тремя парами глаз.

Глава 8 Поезд

Глава 8. Поезд

Вокзал Дистрикта 8 был пустым и серым, как всё в этом дистрикте. Высокий потолок терялся в полумраке, эхо шагов разносилось под сводами, редкие лампы едва разгоняли тьму. На перроне стояли мы — двадцать три человека в белых рубашках. За спиной — наши вещи, перевязанные веревками. На груди — золотые медали. В руках — аттестаты.

Лена сжимала свой аттестат так, будто боялась, что он исчезнет.

— Артур, а они нас точно пустят?

— Пустят, — сказал я. — У нас есть приглашение. И билеты мы купим.

Касса была закрыта железной шторкой. Я подошел, постучал. За шторкой зашуршали, показалось сонное лицо кассира.

— Чего?

Я положил на стойку приглашение из Академии. Белая бумага, золотые буквы, печать Капитолия. Кассир прочитал, глаза его расширились.

— Это… это из Капитолия?

— Из Академии, — сказал я. — Нас пригласили учиться. Нам нужны билеты. Двадцать три.

Кассир уже начал оформлять, но я остановил его.

— В первый класс.

Он поднял голову. Посмотрел на меня с недоумением.

— В первый? Вам же по статусу эконом положен. По приглашению…

— По статусу, — кивнул я. — Но мы не просто студенты. Мы — Отряд юных патриотов Дистрикта 8. Официально зарегистрированная патриотическая организация. У нас есть разрешение, устав, бухгалтерия и добровольные пожертвования. Ресурсы позволяют.

Я достал из кармана пачку денег — те самые, от мера, от комиссии, от рынка. Положил на стойку.

— Так что, пожалуйста, первый класс. Двадцать три билета.

Кассир смотрел то на деньги, то на меня, то на ребят за спиной. Потом усмехнулся.

— Ну, раз ресурсы позволяют… — Он начал оформлять билеты первого класса. — Давно у нас такого не было. Чтобы из дистрикта — и в первый класс. С медалями.

Когда он протянул мне билеты, в глазах у него стояло что-то теплое. Он вышел из кассы, пожал мне руку.

— Удачи вам, ребята. Покажите им там, на что мы способны.

Я кивнул. Мы пошли на перрон.

---

Поезд пришел ровно по расписанию.

Огромный, сверкающий, совершенно чужой на этом сером вокзале. Вагоны первого класса — полированное дерево, золотые вензеля, мягкий свет из окон. Он выглядел как пришелец из другого мира.

Мы загрузились. Внутри — кожаные кресла, столики с лампами, ковры на полу. И никого. Весь вагон был пуст.

— Охренеть, — сказал Вепрь, оглядываясь. — Тут пусто. Вообще пусто.

— Здесь почти никто не ездит, — сказал я, опускаясь в кресло. — Обычные люди не могут себе этого позволить. А чиновники летают на аэрошаттлах. Этот поезд — для трибутов. Или для таких, как мы.

— Для таких, как мы? — переспросила Лена.

— Для тех, кого Капитолий решил показать, — сказал я. — Трибуты едут на смерть. А мы — учиться. Но поезд один и тот же.

Пацаны притихли. Поезд тронулся, плавно, почти незаметно. Стены вокзала поплыли назад, серые дома сменились пустырями, потом — полями.

Через полчаса в вагон вошел проводник. Мужчина лет пятидесяти, в униформе, лицо усталое, но глаза живые. Он катил перед собой тележку с чайниками и стаканами.

— Чай, ребята? — спросил он. — Бесплатно. Для вас.

Он смотрел на наши белые рубашки, на золотые медали, на аттестаты, которые мы держали на столах. В глазах у него было удивление. И какая-то теплая, светлая грусть.

— Вы из Дистрикта 8? — спросил он, разливая чай.

— Да, — сказал я.

— И в Академию? — Он поставил стакан перед Леной. — С медалями?

— С золотыми, — Лена показала свою медаль. Проводник улыбнулся, покачал головой.

— Я тут тридцать лет работаю, — сказал он. — Вожу трибутов в Капитолий. На смерть. Каждый год. Молодых, испуганных, плачущих. А вас… вас в первый раз вижу. Счастливых.

Он обвел взглядом наш вагон.

— У меня тоже мечта была, — сказал он тихо. — Я в вашем возрасте хотел в Академию. Учиться. Хотел стать инженером. Умным. Чтобы что-то строить, а не просто людей возить.

Он замолчал, сжал губы.

— Не дали, — сказал он. — Сказали — не положено. Из дистриктов — только на игры. Или работать. А учиться — это не для нас.

Лена смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— А вы? — спросила она. — Вы что, так и остались?

— Остался, — кивнул он. — Тридцать лет. Чай развожу. Людей на смерть вожу.

Он поставил чайник, посмотрел на нас.

— А вы… вы смогли. С золотыми медалями. В первый класс. В Академию.

Он усмехнулся, но глаза были влажными.

— Я рад за вас. Правда. Хоть кто-то из наших выбрался.

Он раздал всем чай. Кто-то из пацанов спросил печенье, он принес целую тарелку. Бесплатно. Сказал, что это от себя.

— Вы там им покажите, — сказал он. — Что мы, из дистриктов, тоже можем. Что мы не только на смерть годимся. Что мы умные. Что мы способные. Что мы…

Он не договорил. Отвернулся, поправил чайник.

— Вы держитесь, — сказал он. — Вы теперь наша гордость. Пусть знают.

Он уже собрался уходить, но остановился.

— И гимн там свой пойте, — сказал он. — Я слышал, вы хорошо поете. Пусть слышат. Весь Капитолий. Что мы тоже здесь. Что мы есть. Что мы не сдались.

Я кивнул. Он улыбнулся и вышел из вагона.

---

Поезд шел быстро. За окнами мелькали поля, потом начались пригороды — чистые, ухоженные, непохожие на то, что мы привыкли видеть.

Лена смотрела в окно, прижавшись лбом к стеклу.

— Артур, — сказала она тихо. — А он правда тридцать лет людей на смерть возит?

— Правда.

— А мы… мы не умрем?

— Нет, — сказал я. — Мы будем учиться. Мы станем умными. Мы станем сильными. И мы всё изменим.

Я посмотрел на ребят. На их лица. На золотые медали, блестевшие в свете ламп.

— Запомните проводника, — сказал я. — Таких, как он, тысячи. Миллионы. Которым не дали. Которые остались. Которые каждый день смотрят, как увозят детей на смерть. И ничего не могут сделать.

Я встал.

— Мы можем. Мы учимся. Мы становимся элитой. Мы берем знания. А потом — возьмем власть. Хотя бы в этом дистрикте. А то и в Капитолии. Чтобы больше ни один проводник не развозил чай тридцать лет с несбывшейся мечтой.

Пацаны молчали. Поезд набирал скорость.

— А теперь, — сказал я, — готовимся. Скоро Капитолий. Белые рубашки. Значки. Медали. Аттестаты. Мы — лучшие. Золотые медалисты из Дистрикта 8. Мы приехали учиться. И мы покажем им, на что способны.

Я посмотрел в окно, где уже виднелись огни Капитолия.

— Наше время придет, — сказал я тихо. — Обязательно.

Глава 9 Капитолий

Глава 9. Капитолий

Поезд замедлял ход. За окнами проплывали мраморные здания, золотые шпили, идеальные улицы. Капитолий. Город, который кормился нашими слезами. Город, который мы приехали завоевывать.

— Отряд, к выходу готовься! — скомандовал я. — Рубашки проверить. Значки ровно. Медали на грудь. Аттестаты в руки. Выходим строем. С флагом.

Пацаны поднялись. Поправили форму, одернули рубашки. Лена дрожащими руками прицепила значок. Вепрь взял флаг.

Двери открылись.

Мы шагнули на платформу — и замерли.

Платформа была почти пуста. Мраморный пол, высокие колонны, роскошный потолок с хрустальными люстрами. И несколько человек с камерами. Журналисты. Трое, может четверо. Они щелкали затворами, но без особого энтузиазма.

Никого. Ни встречающих. Ни трансфера. Ни сына президента с его патриотическим клубом.

Вепрь огляделся, выругался сквозь зубы.

— Артур, они что, забыли?

— Похоже на то, — сказал я спокойно. — Или забили.

— А трансфер? Нам же обещали…

— Сами дойдем, — сказал я. — Двадцать километров. Не смертельно.

— Двадцать километров? — Лена округлила глаза.

— А что, — я усмехнулся. — В Дистрикте мы больше ходили. И не по таким улицам.

Я повернулся к строю. Журналисты все еще щелкали камерами, но я видел: им скучно. Они ждали драмы, слез, растерянности. Приехали из дистрикта, а их никто не встретил — это же отличный сюжет.

Не дождутся.

— Отряд, становись! — крикнул я звонко, на всю платформу. — Равнение на знамя!

Пацаны вытянулись. Вепрь поднял флаг.

— Звучит гимн великой республики Панэм!

Я запел. Пацаны подхватили. Громко. Стройно. Голоса наши разнеслись под мраморными сводами вокзала, отражаясь от колонн, от хрусталя, от золотых узоров.

Слава Панэму, великой стране,

Слава Сноу, нашему вождю!

Журналисты оживились. Камеры защелкали чаще. Кто-то потянулся за диктофоном. Мы пели. Стояли ровно, в белых рубашках, с золотыми медалями на груди, с аттестатами в руках. Не растерянные, не жалкие. Сильные.

Дистрикты работают в священном огне,

Свою благодарность поют…

Мы допели. Я повернулся к журналистам. Они уже подошли ближе, микрофоны наготове.

— Ребята, вы из Дистрикта 8? — спросила одна, молодая, с острым взглядом. — Вас должны были встречать. Сын президента. Его патриотический клуб. Где они?

Я улыбнулся. Спокойно, доброжелательно.

— Мы знаем. Нам сообщили, что встреча планировалась. Но мы решили, что будет правильно пройти этот путь самим. По великой земле Капитолия. Чтобы прочувствовать каждую улицу, каждый камень. Чтобы с честью войти в Академию.

Журналистка моргнула. Она явно ожидала другого. Жалоб. Обвинений. Скандала.

— То есть вы сами отказались от трансфера?

— Мы сами захотели пройти пешком, — сказал я. — Двадцать километров. С флагом. С гимном. Чтобы показать нашу любовь к родине. Чтобы каждый житель Капитолия видел: мы не просто студенты. Мы — патриоты. И мы гордимся тем, что будем учиться в столице.

Я повернулся к строю.

— Отряд, за мной! Шагом марш!

Мы пошли. Белые рубашки, флаг впереди, медали сверкают на солнце. Через вокзальную площадь, на главную улицу, прямо в сердце Капитолия.

---

Мы шли. Двадцать километров. Через весь город.

Люди останавливались, смотрели. Кто-то с любопытством, кто-то с недоумением, кто-то с плохо скрываемой злобой. Жители Капитолия не привыкли видеть на своих улицах людей из дистриктов. Тем более — строем. С флагом. С медалями.

— Артур, на нас смотрят, — шепнула Лена.

— Пусть смотрят, — сказал я. — Мы им шоу устроим.

Я поднял руку, остановил отряд.

— Отряд, стой! Равнение на флаг! Звучит гимн великой республики Панэм!

Мы запели снова. Посреди улицы. Под взглядами прохожих, под камерами журналистов, которые нас не отставали.

Люди замирали. Кто-то улыбался, кто-то отворачивался, но большинство смотрело. Смотрело на двадцать три фигуры в белых рубашках, которые пели гимн так, как в Капитолии не пели давно. Если вообще когда-либо пели.

Мы допели. Я скомандовал «вольно». Мы пошли дальше.

Так мы и шли. Останавливались через каждые несколько кварталов. Строились. Пели гимн. Маршировали дальше.

К концу пути у нас была целая толпа зевак. Журналисты уже не отставали. Кто-то снимал на телефоны, кто-то аплодировал. А мы шли. Белые рубашки, медали, флаг. И песня, которая гремела над Капитолием.

---

В резиденции президента было тихо. Но эта тишина была тяжелой, как свинец.

Сноу-старший сидел в кресле, смотрел на экран. По всем каналам шла трансляция. Двадцать три подростка в белых рубашках маршируют по главной улице Капитолия. Поют гимн. Никого не трогают. Просто идут. Двадцать километров пешком.

А внизу экрана бежала строка: «Золотые медалисты из Дистрикта 8 отказались от трансфера, чтобы пройти по великой земле Капитолия».

— Выключи, — сказал он тихо.

Помощник нажал кнопку. Экран погас.

— Где он? — спросил Сноу.

— Ваш сын… — помощник замялся. — Он вчера был на вечеринке. У друзей. Мы не смогли дозвониться. Он…

— Напился, — закончил Сноу. — Напился на очередной вечеринке. Вместо того чтобы встретить ребят, которые приехали учиться в Академию.

Он встал. Помощник попятился.

— Приведи его, — сказал президент. — Немедленно.

---

Сын вошел через десять минут. Помятый, бледный, с красными глазами. Рубашка не застегнута, волосы не причесаны.

— Отец, я…

— Ты видел? — перебил Сноу, указывая на темный экран.

— Я… я только проснулся…

— Ты проснулся, — кивнул Сноу. — А они не спали. Они ехали в поезде. Они вышли на вокзале. Их никто не встретил. И знаешь, что они сказали журналистам?

Сын молчал.

— Они сказали, что сами захотели пройти пешком. По великой земле Капитолия. Чтобы прочувствовать каждую улицу. Чтобы с честью войти в Академию. — Сноу усмехнулся. — Они тебя прикрыли, дурак. Они могли сказать правду. Что ты напился. Что твой клуб не явился. Что их бросили. Но они не сказали. Они сказали, что сами так решили. Потому что они умные.

Он шагнул к сыну.

— Видишь, какие они умные? Они понимают, что скандал никому не нужен. Что они здесь учиться приехали, а не войны разводить. Они думают на шаг вперед. А ты… ты думаешь только о том, где налить следующую.

Сын опустил голову.

— Они тебя прикрыли, — продолжал Сноу. — А ты… ты свой шанс упустил. Твой клуб мог быть в новостях. Ты мог стоять рядом с ними. Фото, интервью, рейтинг. Но ты… ты напился. А они прошли двадцать километров. С флагом. С гимном. И весь Капитолий говорит о них.

Он повернулся к окну.

— Мой любимый патриотический клуб из Дистрикта 8, — сказал он тихо. — Они даже тебя прикрыли, когда ты их подставил. Они умнее тебя. Они сильнее тебя. Они достойнее тебя.

Он повернулся к сыну.

— А теперь — иди. И думай о том, как ты будешь смотреть им в глаза. Потому что завтра ты пойдешь в Академию. Лично. И извинишься. За то, что не встретил. За то, что напился. За то, что они вынуждены были врать журналистам, чтобы прикрыть твой позор.

Сын вышел, не говоря ни слова.

Сноу остался один. Он включил экран. На повторе шла запись — двадцать три подростка в белых рубашках маршируют по улице. Поют гимн. Флаг над ними. Медали сверкают. Лица серьезные, гордые.

А внизу та же строка: «Золотые медалисты из Дистрикта 8 отказались от трансфера, чтобы пройти по великой земле Капитолия».

— Умные ребята, — сказал он тихо. — Даже меня переиграли. Не стали скандалить. Не стали жаловаться. Просто взяли и прошли. И сделали так, что весь Капитолий теперь говорит о них. А о тебе, сын, — молчат. Потому что они тебя прикрыли. Хотя не обязаны были.

Он смотрел на экран, на парня, который командовал строем.

— Ты, Артур, молодец. Ты не растерялся. Ты показал им, как надо. Ты показал всем. И ты даже моего дурака сына прикрыл, когда мог его утопить. Это дорогого стоит.

Он откинулся в кресле, усмехнулся.

— Двадцать километров. С гимном. Через весь Капитолий. И ни слова правды журналистам. Потому что умные. Потому что думают на перспективу.

Он выключил экран.

— Пойте, ребята. Пойте. Вы это заслужили. Вы — настоящие патриоты. И вы умнее, чем я думал. Намного умнее.

Глава 10 Академия

Глава 10. Академия

Академия встретила нас мраморными колоннами и золотыми буквами на фасаде. Здание было огромным — больше всего, что мы видели в Капитолии. Парадная лестница, широкая, как улица. Статуи великих деятелей Панэма по бокам. И тишина. Абсолютная, давящая тишина.

Ни студентов. Ни преподавателей. Ни души.

Мы поднялись по лестнице. Я толкнул тяжелую дверь — она открылась бесшумно. Внутри — пустой холл. Мраморный пол, хрустальные люстры, портреты ректоров на стенах. И никого.

— Артур, — Лена дернула меня за рукав, — тут пусто. Вообще пусто.

— Вижу, — сказал я.

Мы прошли через холл. Эхо наших шагов разносилось под высокими сводами. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и навстречу вышла женщина.

Она была немолодой — лет шестидесяти, в строгой форме вахтера. Лицо усталое, но глаза… глаза смотрели на нас так, будто она увидела призраков.

— Вы… — голос у нее дрогнул. — Вы из Дистрикта 8?

— Да, — сказал я. — Отряд юных патриотов. Нас пригласили учиться. У нас есть приглашение, аттестаты…

— Я знаю, — перебила она. — Мне сообщили. Сказали, что приедут студенты. Первые за всю историю.

Она обвела взглядом наш строй. Белые рубашки, значки, золотые медали. Флаг, который Вепрь все еще держал в руках.

— Я здесь тридцать лет работаю, — сказала она тихо. — Тридцать лет. И за всё это время в общежитии никто не жил. Вообще никто.

— Как никто? — удивилась Лена.

— А так. Общежитие построили, а жильцов не было. — Она усмехнулась. — Богатые дети живут дома. А из дистриктов к нам никогда не приезжали. Только на игры. Но они в общежитии не останавливаются.

Она вздохнула.

— Я тридцать лет сижу в пустом здании. Проветриваю пустые комнаты. Пыль вытираю. И жду. Сама не знаю чего.

Она посмотрела на нас. В глазах ее стояли слезы.

— А теперь вы приехали. Первые. Настоящие студенты. Из дистрикта. С медалями.

Она улыбнулась, и лицо ее вдруг стало молодым и светлым.

— Пойдемте, я вам покажу ваши комнаты.

---

Общежитие оказалось дворцом.

Мы шли по коридорам с высокими потолками, мимо лепнины и золотых узоров. Вахтерша открывала двери одну за другой.

— Это ваша комната, — говорила она. — И это ваша. И это.

Мы заглядывали внутрь и не могли поверить своим глазам. Огромные кровати с белоснежным бельем. Письменные столы из темного дерева. Мягкие кресла. Ковры на полу. Ванные комнаты с блестящими кранами — я даже не знал, что такие бывают.

— Охренеть, — сказал Вепрь, заходя в свою комнату. — Это всё мне?

— Всё тебе, — кивнула вахтерша. — Каждому своя комната. Общежитие большое. А вы — первые жильцы.

Лена зашла в свою комнату, обвела взглядом кровать, стол, большое зеркало на стене.

— Я никогда не жила в такой красоте, — сказала она тихо.

— И я, — ответила вахтерша. — Я здесь тридцать лет, но так и не привыкла. Слишком красиво для меня.

Она помолчала.

— Но вам здесь самое место. Вы это заслужили.

Я подошел к окну в своей комнате. Открывался вид на внутренний двор Академии — фонтаны, клумбы, ровные дорожки. Никого. Пусто.

— А когда начнутся занятия? — спросил я.

— Через два дня, — сказала вахтерша. — Преподаватели придут. Всё будет. А пока — обустраивайтесь.

Она посмотрела на меня.

— Вы теперь здесь главные жильцы. Первые за тридцать лет.

Я кивнул.

— Спасибо. Мы не подведем.

Она улыбнулась.

— Я знаю. Я видела вас по телевизору. Как вы шли по городу. С флагом. С гимном. Я смотрела и плакала. Потому что вы — первые. Кто приехал не умирать. А учиться. Жить. Становиться кем-то.

Она вытерла глаза, взяла себя в руки.

— Ладно, устраивайтесь. Если что нужно — я на первом этаже. Всегда. Я здесь всегда.

Она ушла. Мы остались одни в огромном, роскошном, пустом общежитии.

---

Вечером мы собрались в моей комнате. Сидели на ковре, пили чай — вахтерша принесла огромный чайник и печенье.

— Артур, — сказал Вепрь, — мы теперь в Капитолии. В роскошном общежитии. Через два дня начнем учиться в лучшей школе страны. Что дальше?

Я посмотрел на ребят. На их лица, еще не привыкшие к этой чистоте, к этой красоте. На золотые медали, которые они не снимали. На флаг, который Вепрь поставил в угол.

— Дальше — учиться, — сказал я. — Учиться так, чтобы нас запомнили. Чтобы через сто лет в этой Академии говорили: «Первыми студентами из дистриктов были они. Золотые медалисты. Отряд юных патриотов. Они пришли пешком через весь город. И они стали лучшими».

Я отхлебнул чай.

— Вахтерша тридцать лет ждала. Проветривала пустые комнаты. Вытирала пыль. Надеялась. Дождалась. Не подведем ее.

— Не подведем, — сказал Вепрь.

— Ни за что, — добавила Лена.

Я кивнул.

— Тогда завтра — осматриваем Академию. Ищем библиотеку. Готовимся. А сегодня — отдыхаем. В первый раз в жизни на нормальных кроватях.

Пацаны заулыбались. Кто-то уже клевал носом.

— А сейчас, — сказал я, — последнее. Строимся в коридоре. Вечерняя церемония. Пусть вахтерша видит. Пусть знает, что мы не забыли, кто мы.

Мы вышли в коридор. Выстроились ровными шеренгами. Вепрь взял флаг. Я поднял руку.

— Отряд, смирно! Равнение на флаг! Звучит гимн великой республики Панэм!

Мы запели. Голоса наши разнеслись по пустому коридору, отражаясь от высоких потолков, от золотых узоров, от мраморных стен.

Внизу, на первом этаже, вахтерша слушала. Она стояла у своего стола, прижав руку к груди. Слезы текли по ее щекам, но она улыбалась.

— Поют, — сказала она тихо. — Мои. Наши. Первые.

Мы допели. Я скомандовал «вольно».

— Всем спать, — сказал я. — Через два дня начинается учеба. Нужно быть в форме.

Пацаны разошлись по комнатам. Я остался у окна. Смотрел на пустой двор Академии, на фонтаны, которые не работали, на дорожки, по которым никто не ходил.

— Первые, — сказал я тихо. — Мы первые. Но не последние. Мы всё изменим. Обязательно.

Внизу, у входа, горел свет. Вахтерша не спала. Она смотрела на окна, в которых горел свет, и улыбалась. Впервые за тридцать лет.

Глава 11 Первые пары

Глава 11. Первые пары

Первый учебный день в Академии начался с тишины.

Мы пришли в главный корпус за час до занятий. Белые рубашки, значки, медали — всё как положено. Коридоры были пусты. Эхо наших шагов разносилось под высокими сводами, отражалось от мраморных стен и стеклянных витрин с наградами.

— И где все? — спросил Вепрь, оглядываясь.

— Не знаю, — сказал я. — Пошли по расписанию.

Первая пара — математика. Аудитория 307. Мы поднялись на третий этаж, нашли нужную дверь. За ней — тишина.

Я толкнул дверь.

Внутри была огромная аудитория. Ряды пустых кресел, доска, проектор, стол преподавателя. И один человек — мужчина лет пятидесяти, в очках, с усталым лицом. Он сидел за столом, перебирал какие-то бумаги. Когда мы вошли, он поднял голову.

— Вы… — он смотрел на нас, на белые рубашки, на значки, на золотые медали. — Вы из Дистрикта 8?

— Отряд юных патриотов, — сказал я. — Прибыли для обучения. Нас двадцать три человека.

Преподаватель встал. Посмотрел на пустой зал, потом на нас.

— Садитесь, — сказал он. — Любые места.

Мы расселись. Я сел на первую парту, Лена рядом, Вепрь за мной. Преподаватель смотрел на нас, и в его глазах было что-то странное — смесь удивления, надежды и какой-то давней, застарелой грусти.

— Я профессор Винсент, — сказал он. — Веду математику. — Он помолчал. — Вы — первые студенты, которые пришли на мою пару за… — он задумался, — за семь лет.

— Как семь лет? — удивилась Лена.

— А так, — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — В Академии учатся дети из богатых семей Капитолия. Им не нужны знания. Им нужны дипломы. Они платят деньги, мы ставим оценки, они получают корочки. Всё.

Он снял очки, протер их.

— Семь лет я прихожу в эту аудиторию. Готовлю материалы. Жду. Иногда кто-то заходит — поставить подпись, отметиться. Но чтобы сесть и учиться… — Он посмотрел на нас. — Вы первые.

Он надел очки, открыл учебник.

— Ну что ж, раз вы здесь — начнем. Сначала проверим ваш уровень. Золотые медали из Дистрикта 8 — это, конечно, впечатляет, но давайте посмотрим, что вы действительно знаете.

Он начал спрашивать. Лена отвечала блестяще — она схватывала всё на лету. Вепрь тупил, но старался. Я держался уверенно, библиотека в дистрикте не прошла даром. Профессор Винсент задавал вопросы, потом объяснял, потом снова спрашивал. К концу пары он улыбался.

— Вы не представляете, — сказал он, — что для меня значит эта пара. Семь лет я разговаривал с пустотой. А сегодня…

Он замолчал, сглотнул.

— Завтра приходите. Я подготовлю программу. Мы наверстаем всё, что вы не знаете. И даже больше.

Мы вышли из аудитории. Вепрь хлопнул меня по плечу.

— Артур, он сказал, что мы первые за семь лет. Как так?

— А так, — сказал я. — Богатые дети не учатся. Они платят. А мы здесь, чтобы учиться. И мы будем лучшими.

---

Дни пошли чередой.

Каждое утро мы приходили в Академию. Коридоры были пусты. Аудитории — пусты. Мы ходили по расписанию — математика, физика, история, языки. В каждой аудитории нас ждал преподаватель. Сначала удивленный. Потом — радостный. Потом — жадный до работы.

Профессор физики сказал нам: «Я три года никого не учил. Только ставил оценки за деньги. Я уже забыл, зачем пришел в эту профессию». После первой пары он сиял.

Профессор истории показал нам архив — пыльные папки, которых никто не открывал годами. «Это настоящие документы, — сказал он. — Не те, что в учебниках. Хотите знать правду?» Мы захотели.

Профессор языков заставил нас читать стихи — на древнем наречии Панэма, которое никто уже не помнил. Мы читали плохо, но она плакала от счастья.

— Вы — моя надежда, — сказала она. — Пятнадцать лет я учила пустоту. А теперь есть вы.

Мы учились. С утра до вечера. Делали домашние задания, которые никто не задавал годами. Сидели в библиотеке, когда другие студенты — которых мы так и не видели — гуляли по городу. Мы стали лучшими. Идеальные оценки по всем предметам. Преподаватели ставили их с гордостью.

— Наконец-то, — сказал профессор Винсент, когда я получил сотый балл по математике. — Наконец-то я поставил оценку не за деньги. За знания.

---

Первые каникулы наступили через два месяца.

Мы уже освоились, привыкли к расписанию, к тишине в коридорах. Но в первый день каникул я заметил, что по коридорам ходят другие преподаватели. Не те, что были у нас. Они смотрели на нас с любопытством, что-то шептали друг другу.

— Артур, — сказал Вепрь, — ты заметил? На нас смотрят.

— Заметил, — кивнул я. — Пошли узнаем.

Мы прошли по коридору. Из одной двери выглянул пожилой мужчина с безумными глазами.

— Вы из Дистрикта 8? — спросил он. — Те, кто учится?

— Да, — сказал я.

— Заходите! — Он схватил меня за рукав и потянул внутрь. — У меня для вас есть что-то особенное. Я профессор Грей, веду конструирование боевых организмов. Вы знаете, что это такое?

— Нет, — честно сказал я.

— А хотите узнать? — Его глаза горели. — У меня семь лет ни одного студента. Семь лет! Я сижу в своей лаборатории, создаю системы, которые никто не видит. А вы… вы умные. Я слышал. Вы получаете идеальные оценки. Заходите, я покажу.

Мы зашли. Кабинет был завален чертежами, схемами, какими-то приборами. Профессор Грей начал рассказывать — быстро, увлеченно, как будто ждал этого момента семь лет.

Мы просидели у него три часа. Когда вышли, в коридоре нас уже ждала женщина в строгом костюме.

— Вы идете со мной, — сказала она. — Профессор Эрна, ДНК-конфигурирование. У меня тоже нет студентов. А вы — умные. Я слышала.

— Но у нас каникулы…

— Каникулы — это время для настоящего образования, — отрезала она. — Идемте.

Мы пошли. ДНК-конфигурирование оказалось сложным, запутанным, невероятно интересным. Профессор Эрна горела, объясняя, показывая, спрашивая.

Когда мы вышли, в коридоре стоял еще один преподаватель.

— Хакинг, — сказал он коротко. — Меня зовут профессор Дейл. У меня семь лет пустые аудитории. А вы… вы должны это знать.

— Мы не…

— Научитесь, — перебил он. — Идемте.

Мы пошли. Хакинг оказался не взломом систем, а искусством защиты информации, знанием уязвимостей, пониманием того, как работает сеть Капитолия. Профессор Дейл говорил тихо, но глаза его горели.

— Это знание, — сказал он, — может изменить всё. Понимаете?

Я понял.

Потом был профессор социологии — старик, который изучал устройство общества, механизмы власти, способы управления массами.

— Это запрещено в дистриктах, — сказал он. — Но здесь — Академия. Здесь я могу учить. Если есть, кого учить.

Мы учились. Целую неделю каникул мы ходили от одного преподавателя к другому. Они ловили нас в коридорах, утягивали в свои кабинеты, показывали свои лаборатории, свои наработки, свои тайные знания. Мы были нарасхват.

— Артур, — сказал Вепрь под конец недели, — они нас разрывают. У меня голова пухнет. Но это… это круто. Это настоящая наука. Не то, что в учебниках.

— Знаю, — сказал я. — Они ждали этого семь лет. А мы — первые, кто пришел.

---

В последний день каникул, поздно вечером, мы собрались в моей комнате.

Я проверил, что шторы задернуты, свет приглушен. Достал маленький детектор, который одолжил у профессора Дейла, прошелся по стенам, по углам. Тихо. Ничего. Слепая зона. Можно говорить.

— Садитесь, — сказал я.

Пацаны расселись на ковре. Лена прижалась к стене, Вепрь устроился у окна. Я сел напротив них.

— Вы всё видели, — начал я тихо. — Эту академию. Преподавателей, которые семь лет учили пустоту. Богатых детей, которые платят за дипломы и даже не приходят на пары.

— Видели, — кивнул Вепрь.

— А теперь посмотрите на ситуацию трезво. Такими темпами мы станем элитой сами. Тупо работать будет некому. Потому что мы — единственные, кто приходит на пары. Единственные, кто учится. Единственные, кто получает настоящие знания.

Я обвел взглядом ребят.

— Преподаватели в нас верят. Они вложат в нас всё, что знают. Потому что мы — их единственная надежда. А пролетариат? Люди из дистриктов, которые смотрели, как мы идем по Капитолию. Проводники в поезде, которые тридцать лет возили трибутов на смерть, а нас встретили с чаем. Вахтерша в общежитии, которая тридцать лет ждала жильцов. Все они верят в нас.

Лена кивнула, глаза ее блестели.

— Мы для них — надежда, — продолжал я. — Мы — те, кто выбрался. Кто учится. Кто станет умным. Кто сможет что-то изменить.

Я помолчал.

— И мы не можем их подвести. Не можем. Потому что если мы облажаемся — кто следующий? Никто. Больше никто не приедет из дистриктов. Никогда. Они скажут: «Вот видите, эти тоже ничего не добились. Смысл стараться?»

Я посмотрел на Вепря. На Лену. На всех, кто сидел в этой комнате.

— Мы станем незаменимыми. Для преподавателей — потому что мы единственные, кто хочет знать. Для системы — потому что они будут показывать нас как пример: «Смотрите, патриотизм работает, даже из дистриктов выбиваются в элиту». Для наших людей — потому что мы их голос. Их надежда. Их будущее.

Я подался вперед.

— И мы не подведем. Никого. Ни проводника, который тридцать лет развозил чай. Ни вахтершу, которая тридцать лет вытирала пыль в пустых комнатах. Ни профессора Винсента, который семь лет разговаривал с пустотой. Ни людей в дистрикте, которые смотрели нам вслед, когда мы уходили.

Я выпрямился.

— Мы не подведем. Потому что мы — Отряд юных патриотов Дистрикта 8. Потому что мы — лучшие. Потому что мы всё изменим. Обязательно.

В комнате было тихо. Пацаны смотрели на меня. Вепрь кивнул первым.

— Не подведем, — сказал он.

— Не подведем, — повторила Лена.

— Не подведем, — сказали остальные.

Я кивнул. Усмехнулся.

— Тогда с завтрашнего дня начинаем новое расписание. Эти преподаватели, которых мы нашли — они сделают из нас элиту. Настоящую элиту. Не ту, что покупает дипломы. А ту, что реально знает. Умеет. Может.

Я встал.

— А теперь — всем спать. Завтра первый день по новому расписанию. Будет тяжело. Но мы справимся.

Пацаны разошлись. Лена задержалась у двери.

— Артур, — сказала она тихо. — А ты правда веришь, что мы всё изменим?

— Верю, — сказал я. — Потому что если не мы — то никто.

Она улыбнулась и вышла.

Я остался один. Подошел к окну, посмотрел на пустой двор Академии. Где-то там, в дистриктах, люди работали на фабриках, мечтали о лучшей доле, провожали детей на жатву. Где-то там проводник развозил чай, вахтерша вытирала пыль, профессора ждали студентов.

— Мы не подведем, — сказал я тихо. — Мы всё изменим. Обязательно.

---

На следующее утро профессор Винсент собрал всех преподавателей, у которых мы занимались.

Мы зашли в аудиторию — и замерли. Там сидели все. Математик, физик, историк, языковед, конструктор, генетик, хакер, социолог. И еще несколько, которых мы не знали.

— Садитесь, — сказал профессор Винсент. — У нас есть предложение.

Мы сели.

— Мы поговорили, — продолжал он. — О вас. О ваших успехах. О том, как вы учитесь. И мы решили…

Он посмотрел на других преподавателей.

— Мы хотим составить для вас новое расписание. Чтобы вы могли взять от нас максимум. Всё, что мы знаем. Всё, что мы накопили за эти годы.

Профессор Грей вскочил.

— Мои курсы по конструированию! Вы должны их пройти! Это будущее!

— И мои, — добавила профессор Эрна. — ДНК-конфигурирование изменит мир. Вы должны это знать.

— Хакинг, — тихо сказал профессор Дейл. — Вы должны уметь защищать себя. И атаковать.

— Социология, — сказал старик. — Чтобы понимать, как устроена власть. И как ее менять.

Профессор Винсент поднял руку, успокаивая их.

— Мы составим расписание. Сбалансированное. Интенсивное. Вы будете заниматься каждый день, с утра до вечера. Но вы станете лучшими. Не просто лучшими студентами Академии. Лучшими в Панэме. По всем направлениям.

Он посмотрел на нас.

— Вы готовы?

Я повернулся к своим. Лена кивнула. Вепрь кивнул. Все кивнули.

— Готовы, — сказал я.

Преподаватели заулыбались. Профессор Винсент достал лист бумаги, начал писать.

— Тогда с завтрашнего дня начинаем. Новое расписание. Новые предметы. Новые знания. Вы — единственные из пяти тысяч студентов, кто действительно учится. И мы сделаем из вас элиту.

Я посмотрел на преподавателей. На их счастливые лица. На профессора Грея, который уже раскладывал чертежи. На профессора Эрну, которая доставала свои схемы. На профессора Дейла, который тихо улыбался.

— Пятнадцать человек из пяти тысяч, — сказал я тихо. — Но мы станем лучшими. Для себя. Для них. Для всех, кто ждал.

Профессор Винсент поднял голову.

— Что вы сказали?

— Ничего, — улыбнулся я. — Просто рад, что мы здесь.

Он кивнул и продолжил писать расписание. А я смотрел на этих людей — уставших, забытых, семь лет учивших пустоту — и видел, как они оживают. Ради нас. Ради того, чтобы знания не пропали. Ради будущего, которое мы построим.

Обязательно.

Глава 12 Парад трибутов

Глава 12. Парад трибутов

Приглашение пришло с золотой печатью.

Мы сидели в библиотеке, готовились к экзамену по ДНК-конфигурированию, когда вахтерша принесла конверт. Толстый, тяжелый, с гербом Панэма. Она протянула его мне с таким трепетом, будто это был священный свиток.

— Вам, — сказала она. — Из президентского дворца.

Я вскрыл конверт. Внутри — приглашение на открытие 74-х Голодных игр. Парад трибутов. Места в элитной ложе. Не рядом с президентом, но чуть ниже. Тоже почетно.

— Охренеть, — сказал Вепрь, заглядывая мне через плечо. — Нас зовут на игры.

— Не на игры, — поправил я. — На парад. Смотреть, как трибуты проезжают. Как нас развлекают.

— А разница?

— Разница есть, — сказал я. — Но мы поедем. Президент ждет. Отказаться нельзя.

Лена смотрела на приглашение, и лицо у нее было бледное.

— Артур, а там… там будут дети, которых отправляют умирать.

— Будут, — сказал я. — Но мы поедем. Наденем форму, значки. Будем сидеть и смотреть. И улыбаться.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Затем, — сказал я, — что мы патриоты. Что нас любят. Что нас показывают. И если мы не поедем — они спросят: «Почему?» И тогда всё, что мы построили, рухнет.

Она кивнула, но глаза оставались грустными.

— Мы поедем, — повторил я. — И посмотрим. И запомним. И когда-нибудь — изменим.

---

Парад проходил на главном стадионе Капитолия.

Нас посадили в элитную ложу — не самую верхнюю, где сидел президент Сноу со своей свитой, но на несколько рядов ниже. Тоже почетно. Места с мягкими креслами, подлокотники из золота, впереди — столики с шампанским и закусками.

Мы сели. Белые рубашки, значки с профилем президента, золотые медали на груди. Форма идеальная, начищенная до блеска. Люди в соседних ложах смотрели на нас с любопытством. Кто-то узнавал, кивал. Кто-то шептался.

— Это они? Те, из дистрикта?

— Да. Золотые медалисты. Любимый клуб президента.

— Смотри, как выглядят. Ничего, прилично.

Я не оборачивался. Смотрел на арену, где уже выстраивались колесницы.

— Артур, — шепнула Лена, — на нас смотрят.

— Пусть смотрят, — сказал я. — Мы здесь, чтобы показать, кто мы есть.

В ложе президента зашумели. Сноу вышел, занял свое место. Я видел его издалека — высокий, седой, с тяжелым взглядом. Он оглядел трибуны, и мне показалось, что на секунду его взгляд задержался на нас. Потом он кивнул, и парад начался.

---

Колесницы пошли одна за другой.

Дистрикт 1 — роскошь, блеск, улыбки. Их трибуты — мальчик и девочка, идеальные, как с картинки. Когда их колесница поравнялась с нашей ложей, они повернулись к нам. Мальчик поиграл бицепсами, широко улыбнулся. Девочка сделала реверанс — изящно, тренированно, будто всю жизнь только и делала, что кланялась элите.

— Это они нам? — удивился Вепрь.

— Нам, — кивнул я. — Хотят понравиться. Мы же единственный патриотический кружок, который президент любит. Если мы их заметим — может, и президент заметит. Может, спонсоров даст. Может, выжить поможет.

— Глупые, — сказала Лена.

— Отчаявшиеся, — поправил я. — Они хотят жить. И хватаются за любую соломинку.

Я кивнул трибутам из первого. Мальчик расплылся в улыбке, девочка просияла. Колесница поехала дальше.

Дистрикт 2 — военная выправка, каменные лица, но когда поравнялись с нами, даже они смягчились. Мальчик вытянулся, приложил руку к груди — жест уважения. Девочка кивнула, коротко, по-военному. Я кивнул в ответ. Они улыбнулись — первый раз за весь парад.

Дистрикт 3 — электроника, мигающие огни. Трибуты — худые, очкастые, но когда увидели наши значки, заулыбались, замахали. Мальчик что-то крикнул, но музыка заглушила. Я поднял руку в приветствии. Он чуть не подпрыгнул от счастья.

Дистрикт 4 — рыбаки, сети, трезубцы. Девочка из четвертого сделала пируэт, прямо на колеснице. Мальчик поклонился, театрально, размашисто. Лена хихикнула. Я улыбнулся им — они засияли.

Дистрикт 5 — электричество, лампочки, искры. Трибуты смотрели на нас с надеждой. Я кивнул — они выдохнули.

Дистрикт 6 — транспорт, скучно, серо. Но и они, проезжая мимо нас, оживились. Девочка помахала робко. Вепрь помахал в ответ — она улыбнулась.

Дистрикт 7 — лесорубы, топоры, ветки. Мальчик из седьмого поднял топор — не угрожающе, а салютуя. Я кивнул — он опустил топор и улыбнулся.

Дистрикт 8 — наш, текстиль. Я узнал своих — мальчик и девочка, лет по шестнадцать, в серых костюмах из ткани. Они смотрели прямо перед собой, не поднимая глаз. Но когда поравнялись с нами, я встал. Не для всех — только для них. Наши. Я кивнул. Они подняли головы. Увидели наши белые рубашки, значки, медали. Увидели, что мы свои. И улыбнулись. В первый раз за весь день.

Дистрикт 9 — зерно, снопы пшеницы. Трибуты кланялись нам, как королям.

Дистрикт 10 — скот, рога, копыта. Мальчик из десятого прокричал что-то, размахивая руками. Я не понял слов, но смысл был ясен: «Заметьте нас!»

Дистрикт 11 — сельское хозяйство, фрукты, корзины. Девочка из одиннадцати бросила нам яблоко. Оно упало у наших ног. Вепрь поднял, вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул — он убрал яблоко в карман. Девочка увидела и расплылась в улыбке.

И потом — Дистрикт 12.

Их колесница выехала последней. Мальчик и девочка в черных костюмах, угольная пыль на лицах. Обычные, серые, незаметные. Такие же, как все трибуты, что проехали до них. Они смотрели прямо перед собой, не поднимая глаз. Даже когда поравнялись с нами — не подняли.

А потом она загорелась.

Девочка — Китнисс Эвердин — подняла руку, и из ее платья вырвалось пламя. Огненные крылья, огненный подол, огненный шлейф. Она сияла, горела, переливалась. Лицо у нее было спокойное, даже гордое. Рядом стоял мальчик — Пит Мелларк — и тоже горел, но тише, скромнее.

Трибуны замерли.

В ложе президента — тишина. Сноу смотрел на горящую девочку, и лицо его было непроницаемым. Чиновники рядом замерли, не зная, как реагировать. Камеры ловили каждый взгляд, каждое движение. Все понимали — этот огонь не был согласован. Это был вызов. Бунт. Девочка из Дистрикта 12 украла шоу и бросила его в лицо Капитолию.

И в этой тишине я встал.

— Артур? — шепнула Лена.

Я не ответил. Я начал хлопать. Медленно, громко, отчетливо.

Пацаны заколебались на секунду. Потом Вепрь встал рядом. Потом Лена. Потом все двадцать три человека. Мы стояли в белых рубашках, со значками президента на груди, и хлопали. Хлопали девочке, которая горела. Хлопали трибуту из Дистрикта 12. Хлопали бунту.

Китнисс посмотрела в нашу сторону. В ее глазах мелькнуло удивление. Она не ожидала аплодисментов. Не от нас. Не от патриотов в значках Сноу.

Я кивнул ей. Едва заметно. Она моргнула, и колесница поехала дальше.

На трибуне президента произошло движение. Сноу повернулся, посмотрел на нас. Я видел его лицо — сначала недоумение. Потом — мгновенное понимание. Он — президент, стратег, политик — просчитал ситуацию быстрее, чем я успел моргнуть. Он понял, что мы поняли. Что этот огонь — бунт. Несогласованный, дерзкий, опасный. И мы своим аплодисментом… мы делали единственное, что могло спасти его репутацию.

Мы показывали всему Панэму, что огонь согласован. Что это часть шоу. Что президент всё контролирует. Что если его любимый патриотический клуб аплодирует — значит, так задумано. Значит, бунта нет. Есть спецэффект.

Сноу поднял руку. И начал хлопать.

Медленно. Величественно. Как президент, который одобряет представление, которое сам и поставил.

И следом за ним захлопала вся элита. Чиновники, министры, богачи. Они не понимали, что происходит, но президент хлопает — значит, надо хлопать. Овация прокатилась по трибунам, как волна.

Сноу повернулся к нам. Я увидел, как он поднял руку и показал большой палец. Нам. Мне. Отряду. «Правильно поняли, — говорил его жест. — Вовремя сориентировались. Любой ценой надо было выдать этот огонь за часть шоу. Вы это сделали. Вы спасли меня».

Мы переглянулись. Вепрь выдохнул:

— Офигеть.

— Офигеть, — согласился я.

И продолжил хлопать.

---

Парад закончился. Сноу покинул ложу, за ним потянулись чиновники. Элита расходилась, обсуждая огненное платье, трибута из Дистрикта 12, и — странных патриотов, которые первыми начали аплодировать.

Мы дождались, пока основная толпа рассосется, и тихо спустились вниз. Вепрь нашел туалет в дальней части стадиона — старый, давно не используемый, без камер и микрофонов. Я зашел первым, проверил детектором, который всегда носил с собой. Тихо.

Мы забились внутрь. Все двадцать три человека. Тесно, душно, но безопасно.

— Артур, — сказал Вепрь, — ты охренел? Ты встал и начал хлопать. Перед президентом. Перед всей элитой. Зачем?

Я прислонился к стене, выдохнул.

— Сам не знаю, — честно сказал я. — Просто… она горела. Она была прекрасна. Она показывала им, что трибуты — не скот, не расходный материал. Она показывала, что их нельзя сломать. Она бросила им вызов. И я…

— И ты встал, — закончила Лена.

— И я встал, — кивнул я. — Глупо. Рискованно. Могли бы спалить всё. Но…

— Но какой эффект, — сказал Вепрь.

Я посмотрел на него.

— Какой эффект, — повторил я. — Ребята, вы понимаете? Мы встали. Мы захлопали. И президент Сноу — сам Сноу! — начал хлопать вслед за нами. Потому что понял, что мы поняли. Понял, что мы раскусили этот огонь — несогласованный, бунтарский, опасный. И своим аплодисментом мы сделали единственное, что могло спасти его шоу.

Я усмехнулся.

— Он думает, что мы просчитали последствия. Что мы поняли: надо любой ценой выдать этот огонь за часть шоу. За спецэффект, согласованный с президентом. Чтобы никто не подумал, что он упустил контроль. Чтобы весь Панэм видел: президент и его патриоты рукоплещут — значит, всё под контролем.

Лена смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— А мы?

— А мы просто встали и захлопали девочке, которая горела, — сказал я. — Мы не думали о политике. Мы думали о ней. О ее огне. О ее смелости.

Я посмотрел на Вепря.

— А помнишь, как карьерники из первого нам улыбались? Мышцами играли, реверансы делали? Как второй нам честь отдавал? Как третий кричал что-то, чтобы мы заметили? Как четвертый пируэты крутил? Как пятый выдохнул, когда я кивнул? Как шестой робко махал? Как седьмой салютовал топором? Как девятый кланялся? Как десятый орал, чтобы мы его запомнили? Как одиннадцатый яблоко нам бросил?

Вепрь кивнул.

— Все они хотели нам понравиться. Думали, что мы — их шанс. Их билет. Их надежда. И мы…

Я помолчал.

— И мы хлопали не только Китнисс. Мы хлопали всем им. Всем, кто проезжал мимо и смотрел на нас с надеждой. Мы показали, что мы их видим. Что мы их помним. Что мы — не враги.

Я выпрямился.

— А президент… президент думает, что мы спасли его репутацию. Что мы — умные стратеги, которые вовремя поняли, что надо выдать бунт за шоу. Пусть думает. Пусть верит. Это дает нам власть. Он нам доверяет. Он считает нас своими. А мы…

Я улыбнулся.

— А мы просто не смогли молчать. Когда она горела.

Мы вышли из туалета. На стадионе уже гасили огни, убирали колесницы. Вдалеке я увидел, как трибута из Дистрикта 12 ведут в здание для трибутов. Китнисс шла прямо, не оглядываясь. Ее платье уже не горело, но она сама все еще сияла.

— Ты сильная, — сказал я тихо. — Держись. Мы с тобой. Мы всегда будем с тобой.

Она не услышала. Но я знал, что она выстоит. Она зажгла огонь. Не только на платье. В людях.

В том числе — в нас.

Мы вернулись в Академию поздно. Вахтерша встретила нас у входа, глаза ее сияли.

— Я видела вас по телевизору, — сказала она. — Вы хлопали. Первыми. Президент вам руку показывал. Вы теперь герои.

— Не герои, — сказал я. — Просто не промолчали.

Она улыбнулась, кивнула и пошла к своему посту.

А мы поднялись в комнаты. Я зашел к себе, сел у окна. Смотрел на пустой двор Академии. В голове крутилась Китнисс в огне. И наш аплодисменты. И большой палец президента. И лица трибутов, которые смотрели на нас с надеждой.

— Мы изменим этот мир, — сказал я тихо. — Для них. Для всех. Обязательно.

Звезды над Капитолием не отвечали. Но я знал, что где-то там, в Дистрикте 12, девочка с горящими крыльями готовится к бою. И что-то подсказывало мне — она выстоит. И мы выстоим. И всё изменится.

Обязательно.

Глава 13 Проверка

Глава 13. Проверка

Утро после парада началось с новостей. По всем каналам крутили нашу овацию. Китнисс в огне, мы встаем, хлопаем. Сноу поднимает руку, показывает большой палец. И титры: «Патриоты Дистрикта 8 поддержали трибутов. Президент одобрил».

Мы сидели в столовой Академии, пили чай. Вахтерша принесла свежие газеты. На первой полосе — наша фотография. Белые рубашки, значки, медали. Мы хлопаем. Китнисс горит. Заголовок: «Элита аплодирует. Шоу продолжается».

— Артур, — сказал Вепрь, — мы на первой полосе.

— Вижу, — кивнул я.

— Это хорошо или плохо?

— И то, и другое, — сказал я. — Хорошо — нас знают. Плохо — нас знают. Теперь каждое наше движение — под лупой.

Лена отложила газету.

— А что будет с Китнисс? Она выживет?

— Не знаю, — честно сказал я. — Но она зажгла огонь. И этот огонь уже не погасить.

---

В президентском дворце в это время было жарко.

Сноу-старший сидел в кабинете, просматривал утреннюю прессу. На столе лежали газеты — все с одной фотографией. Он отложил последнюю, повернулся к помощнику.

— Позвоните ректору Академии. Немедленно.

Через пять минут на экране появилось испуганное лицо ректора.

— Господин президент…

— Стипендии, — перебил Сноу. — Тем ребятам из Дистрикта 8. Увеличить. Вдвое. Нет, втрое. Они это заслужили.

— Будет сделано, господин президент.

— И еще, — Сноу наклонился вперед. — Они — лучшие. Я хочу, чтобы они знали. Чтобы чувствовали. Чтобы у них было всё. Понятно?

— Так точно.

Сноу отключил связь. Откинулся в кресле. Нажал кнопку интеркома.

— Позовите сына.

---

Кориолан Сноу-младший вошел через десять минут. Помятый, с красными глазами, в небрежно расстегнутой рубашке. Он явно только что проснулся.

— Ты звал, отец?

Сноу посмотрел на него. Молча. Долго. Потом встал. Подошел вплотную.

— Скажи мне, — сказал он тихо, — как у тебя дела в Академии?

Сын дернул плечом.

— Нормально. Всё хорошо. Хожу на пары, занимаюсь…

— Кто ведет историю? — перебил Сноу.

— Профессор… Винсент, — сказал сын наугад.

— А физику?

— Профессор… Краус.

— В Академии нет профессора Крауса, — сказал Сноу. — Там работает профессор Орлов. Уже пятнадцать лет.

Сын побледнел.

— Я… перепутал. У нас много преподавателей…

— У вас? — Сноу усмехнулся. — Ты был в Академии один раз за два месяца. Приехал к воротам, сфоткался и уехал. В клуб. Кутить.

Сын открыл рот, но Сноу поднял руку.

— Я проверил. По камерам. За два месяца. Знаешь, что я увидел?

Сын молчал.

— Я увидел пустые коридоры, — сказал Сноу. — Пустые аудитории. Пустую библиотеку. Пустую столовую. Никого. Совсем никого. Тысячи студентов числятся в Академии. Тысячи. А приходит на занятия… пятнадцать человек.

Он шагнул ближе.

— Пятнадцать, Кориолан. Пятнадцать из пяти тысяч. И это — они. Отряд юных патриотов из Дистрикта 8. Те, кого ты презирал. Те, над кем ты смеялся. Они — единственные, кто приходит на пары. Каждый день. С утра до вечера. Учатся. Слушают профессора Винсента, который семь лет учил пустоту. Слушают профессора Грея, профессора Эрну, профессора Дейла. Всех этих людей, которые годами ждали студентов. И дождались. Их.

Сын стоял, опустив голову. Плечи его дрожали.

— Я смотрел записи, — продолжал Сноу. — День за днем. Они приходят первыми. Уходят последними. Делают домашние задания. Сидят в библиотеке. Поют гимн перед сном. А другие… другие даже не появляются. Твой клуб пьяниц, твои дружки, все эти богатые дети — их нет. Они платят за дипломы и даже не заходят в здание.

Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— А эти ребята… они приехали из дистрикта. Без денег. Без связей. Без ничего. Они сами выучились. Получили золотые медали. Пришли пешком через весь город. И теперь они — единственные, кто реально учится в лучшей школе Панэма. Единственные.

Он прошелся по кабинету.

— И они же вчера спасли меня. Когда эта девочка зажглась — не согласовано, бунт, катастрофа — вся элита растерялась. А они встали и захлопали. Они поняли, что надо любой ценой выдать этот огонь за часть шоу. За спецэффект, который я одобрил. Они спасли меня. А ты… ты спал. Потому что напился в клубе.

Он остановился перед сыном.

— Они — будущее, Кориолан. Не ты. Не твои дружки. Не те, кто покупает дипломы. Они. Эти пятнадцать человек из Дистрикта 8. Они умные. Они дисциплинированные. Они верные. Они спасли меня, когда я тонул.

Он нажал кнопку интеркома.

— Миротворцев ко мне.

Сын дернулся.

— Отец, зачем?

— Ты поедешь в Академию, — сказал Сноу. — Сейчас. Сию минуту. И будешь учиться. Каждый день. С утра до вечера. Сидеть на парах. Рядом с ними. Слушать преподавателей. Делать домашние задания. Сдавать экзамены. Настоящие.

Дверь открылась. Вошли двое миротворцев в белых касках.

— Эти люди будут сопровождать тебя, — продолжал Сноу. — Каждый день. От входа до аудитории. На всех парах. Без пропусков. Они обеспечат твое присутствие и проконтролируют дисциплину. Если ты попытаешься сбежать — они имеют право применить силу. Если откажешься учиться — доложат мне. Если будешь мешать другим студентам — выведут из аудитории. И ты вернешься туда на следующий день. И будешь ходить, пока не сдашь все экзамены.

Сын открыл рот.

— Отец, но мои оценки…

— Твоих оценок нет, — сказал Сноу. — Я их убрал. Теперь ты начинаешь с нуля. Как все. Будешь сдавать экзамены вместе с ними. На общих основаниях. И если провалишь — не получишь диплом. Ни через пять лет, ни через десять. Ты будешь учиться, пока не заслужишь его.

— Но отец…

— Хватит, — оборвал его Сноу. — Ты врал мне месяцами. Ты не был в Академии ни дня. Ты фоткался у ворот, чтобы я думал, что ты учишься. А эти ребята… они приходят каждый день. Рано утром. Уходят поздно вечером. Учатся. Потому что хотят. Потому что понимают: знания — это власть.

Он повернулся к миротворцам.

— Доставить его в Академию. Сдать ректору. С сегодняшнего дня он — студент на общих основаниях. Никаких поблажек. Никаких привилегий. Сидеть на всех парах. Выполнять задания. И чтобы я не слышал жалоб от преподавателей. Если они скажут, что он мешает учебе — выведете. Но на следующий день он будет на месте. Понятно?

— Так точно, — ответил сержант.

Сын дернулся, когда миротворцы взяли его за руки.

— Отец! Отец, пожалуйста! Я буду учиться! Я обещаю! Только не так…

— Ты уже обещал, — сказал Сноу. — И врал. Теперь обещания не нужны. Нужны дела.

Он махнул рукой. Миротворцы развернули сына и повели к выходу. Тот упирался, хватался за косяки, кричал.

— Не позорься, — сказал Сноу ему в спину. — Иди. Учись. Может, станешь хотя бы наполовину тем, кто они есть.

Сына выволокли в коридор. Его крики затихали. Сноу подошел к окну. Внизу, у парадного входа, миротворцы открывали дверь бронированной машины. Сын упирался, пытался вырваться, но его затолкали внутрь.

Сноу смотрел, как машина уезжает. Потом вернулся к столу, включил экран. Нашел записи с камер Академии. Прокрутил. Пустые коридоры. Пустые аудитории. И только одна группа людей — в белых рубашках, со значками, с медалями — идет по коридору. Входит в аудиторию 307. Садится. Достает тетради. Профессор Винсент улыбается им. Начинает урок.

Сноу смотрел, как они пишут, слушают, отвечают. Как потом идут к профессору физики. К историку. К языковеду. Как занимаются допоздна. Как возвращаются в общежитие и поют гимн перед сном.

Пятнадцать человек. Из пяти тысяч. Единственные, кто учится. Единственные, кто не покупает дипломы. Единственные, кто заслуживает уважение.

Он выключил экран. Подошел к камину. Посмотрел на фотографию в золотой рамке. Двадцать три подростка в белых рубашках. Флаг. Плакаты. Лица серьезные, гордые.

— Пятнадцать из пяти тысяч, — сказал он тихо. — И это вы. Вы — единственные. Вы — будущее.

Он взял фотографию, посмотрел на парня в центре.

— Ты, Артур, умнее моего сына. Ты сильнее. Ты достойнее. И ты… ты сделаешь из него человека. Я в это верю. Учи его. Учи, пока не поздно.

Он поставил фотографию на место. В комнате было темно. Только огонь в камине освещал лица двадцати трех подростков в белых рубашках.

Где-то вдалеке, на дороге к Академии, ехала бронированная машина. Внутри сидел сын президента. Рядом — двое миротворцев. Они везли его учиться. Впервые в жизни. По-настоящему. К тем, кто уже давно понял, что знания — это власть. К тем, кто изменит этот мир. Обязательно.

Глава 14 Новый студент

Глава 14. Новый студент

Утро в Академии началось как обычно. Мы пришли за час до занятий. Белые рубашки, значки, медали. Вахтерша встретила нас у входа с улыбкой.

— Доброе утро, ребята. Сегодня у вас первая пара — математика. Профессор Винсент уже в аудитории.

— Спасибо, — сказал я.

Мы поднялись на третий этаж. Коридоры пустые, как всегда. Только эхо наших шагов разносится под высокими сводами. Аудитория 307. Дверь открыта. Профессор Винсент стоит у доски, рисует какие-то схемы.

— А, наши лучшие студенты, — говорит она, оборачиваясь. — Проходите, садитесь. Сегодня у нас двенадцатимерные матрицы. Думала, никто в этой Академии не захочет их изучать. Но вы… вы захотите.

Мы расселись. Я на первую парту, Лена рядом, Вепрь за мной. Профессор Винсент уже начала объяснение, когда в дверь постучали.

— Войдите, — говорит она.

Дверь открывается. И тут такое начинается…

Сначала в аудиторию влетает нога. В дорогом ботинке. Нога упирается в пол, пытается затормозить, но ее тащат дальше. Следом появляется вторая нога. Потом — весь сын президента. Его заносят вперед ногами. Двое миротворцев держат его за руки и за ноги, как бревно. Он извивается, брыкается, орет на весь коридор.

— Отпустите! Я сам! Я сказал — сам!

— Вы не сами, — спокойно говорит сержант, внося его в аудиторию. — Мы уже пробовали. Вы сбежали.

— Я не сбежал! Я вышел подышать!

— Три раза. Через окно.

Миротворцы ставят его на ноги. Он тут же пытается рвануть к двери, но третий миротворец, который заходит следом с портфелем, ловко перекрывает путь. Портфель — кожаный, золотые застежки, явно куплен сегодня утром. Миротворец проходит к парте, ставит портфель, открывает. Достает тетради, учебники, ручки — всё новое, блестящее, с иголочки. Раскладывает аккуратно.

Двое других миротворцев усаживают сына президента на место. Сами садятся с двух сторон. Так, что он оказывается зажат между двумя белыми касками, как котлета в бутерброде.

Сержант поворачивается к профессору Винсент, вытягивается.

— Профессор, просим прощения за опоздание студента. Возникли технические сложности с просроченным пропуском.

— С просроченным пропуском? — Профессор Винсент поднимает бровь.

— Так точно. Пропуск не обновлялся два года. Пришлось оформлять новый. Экстренно. По прямому распоряжению президента.

— Прямому? — переспрашивает профессор.

— Так точно. Президент лично позвонил в отдел пропусков. Сказал: «Оформить немедленно. И доставить». Вот мы и доставили.

Профессор Винсент смотрит на сына президента, который сидит между миротворцами, злой, красный, с взъерошенными волосами. Потом переводит взгляд на нас. Я пожимаю плечами. Мы тоже в шоке.

— Ну что ж, — говорит профессор Винсент. — Оформляйте, оформляйте. Садитесь. Мы уже начали.

Она поворачивается к доске, берет мел.

— Итак, двенадцатимерные матрицы. Кто напомнит свойства десятимерных?

Лена поднимает руку. Профессор кивает. Лена начинает отвечать — четко, уверенно. Сын президента сидит, смотрит на нее, на доску, на свои новенькие тетради. Тетради закрыты. Он даже ручку не взял.

— Хорошо, — говорит профессор Винсент. — Теперь переходим к двенадцатимерным. Это расширение предыдущей темы. Обратите внимание на структуру…

Она начинает выводить формулы. Я записываю. Лена записывает. Все наши записывают. Сын президента сидит, смотрит на доску. Глаза у него становятся круглыми, как тарелки.

— Что это? — шепчет он миротворцу слева.

— Математика, — шепотом отвечает тот.

— Я вижу, что математика! Что это за цифры? Их слишком много!

— Это матрицы. Двенадцатимерные.

— А что такое матрицы?

Миротворец слева молчит. Он явно не знает, что такое матрицы. Миротворец справа наклоняется.

— Слушай, — шепчет он, — это же лекция. Тут главное — слушать и записывать. Пока просто механически перепишешь. Дома разберешься.

— Я не могу переписать! Я не знаю, что это за знаки!

— Ну смотри, как они пишут, — миротворец справа кивает в нашу сторону. — Вон, девочка пишет. Делай как она.

Сын президента смотрит на Лену. Она выводит формулы быстро, аккуратно, уверенно. Он берет ручку, открывает тетрадь. Пытается написать первую цифру. Получается криво. Стирает. Пытается снова. Получается еще кривее.

— Не получается, — шепчет он.

— Получится, — шепчет миротворец слева. — Главное — начать.

— О, здравствуйте, мистер Сноу, — вдруг говорит профессор Винсент, поворачиваясь к нему. — А я уж думала, когда вы почтите Академию своим присутствием.

Сын президента замирает. Ручка выпадает из пальцев.

— Я… я был занят, — выдавливает он.

— Заняты? — профессор Винсент улыбается. — Понимаю. Что ж, сегодня у нас отличный повод наверстать упущенное. Мы как раз подходим к двенадцатимерным матрицам. Вы, надеюсь, знакомы с основами линейной алгебры?

Сын президента молчит. Он смотрит на доску. Там — стена из цифр, скобок, непонятных значков. Стена, которая растет с каждым словом профессора.

— Мистер Сноу? — профессор Винсент ждет.

— Я… я…

Он смотрит на доску. Потом на свои пустые тетради. Потом на наши тетради, исписанные формулами. Потом снова на доску.

И тут его прорывает.

Сначала просто слезы. Текут по щекам, капают на новенькую рубашку. Потом — всхлипы. Потом — рыдания. Настоящие, громкие, безнадежные. Он закрывает лицо руками и рыдает, как ребенок, которому сказали, что Деда Мороза не существует.

— Я ничего не понимаю! — орет он сквозь слезы. — Это невозможно! Кто это вообще придумал? Зачем это нужно? Я не могу! Я не могу это учить!

Миротворцы переглядываются. Им явно неловко. Сержант кашляет.

— Мистер Сноу, — шепчет он, — успокойтесь.

— Не могу! Я ничего не понимаю! С детства ничего не понимаю! Я школу закончил, потому что папа заплатил! Я в Академию поступил, потому что папа заплатил! Я ничего не знаю! Совсем ничего! А тут… тут…

Он показывает на доску дрожащей рукой.

— Тут какие-то монстры! Двенадцатимерные! Я одномерные не понимаю! Я нульмерные не понимаю!

Профессор Винсент смотрит на него. В ее глазах — смесь жалости и ужаса.

— Мистер Сноу, — говорит она мягко, — нульмерных матриц не существует.

— И это я тоже не понимаю! — рыдает сын президента. — Я ничего не понимаю! Оставьте меня в покое!

Он вскакивает, пытается вырваться из-за парты. Миротворцы одновременно кладут руки ему на плечи и усаживают обратно. Аккуратно, но непреклонно.

— Профессор, — говорит сержант, — приносим извинения за множественные прерывания урока. Не по делу.

— Совсем не по делу, — добавляет миротворец слева.

— Мы сейчас его выведем, — говорит миротворец справа.

— Не надо выводить! — орет сын президента. — Я сам выйду!

— Вы не выйдете, — спокойно говорит сержант. — Вы сбежите. А нам потом отчет писать.

Они поднимают его. Он упирается, хватается за парту, но миротворцы сильнее. Третий миротворец быстро собирает портфель — тетради, учебники, ручки. Все новое, неиспользованное.

— Профессор, еще раз извините, — говорит сержант, таща сына президента к двери. — Завтра он будет готов к занятиям.

— Не буду я готов! — орет тот. — Никогда! Я лучше в тюрьму сяду! Я лучше сбегу из страны! Я лучше…

— Завтра в восемь утра, — перебивает сержант. — Мы заедем. Без вариантов.

— Папа! — кричит сын президента, когда его вытаскивают в коридор. — Папа, забери меня отсюда!

— Папа занят, — говорит сержант. — Он сейчас отчет читает. Про двенадцатимерные матрицы. Вы бы тоже почитали.

Дверь закрывается. Крики затихают. В аудитории становится тихо-тихо.

Профессор Винсент смотрит на дверь. Потом на нас. Мы смотрим на нее. Лена прикрывает рот рукой, чтобы не засмеяться. Вепрь трясется от хохота. Я тоже еле сдерживаюсь.

— Ну что ж, — говорит профессор Винсент, поправляя очки. — Продолжим. Двенадцатимерные матрицы. Как я уже говорила…

Она поворачивается к доске, берет мел. Потом останавливается.

— А знаете, — говорит она, — я ведь думала, что хуже, чем пустые аудитории, ничего быть не может. Но теперь я поняла. Хуже может быть только одно: когда в аудитории появляется студент, который рыдает над двенадцатимерными матрицами.

Мы не выдерживаем. Лена смеется первой, за ней Вепрь, потом все остальные. Профессор Винсент тоже улыбается.

— Ладно, ладно, — говорит она. — Давайте серьезно. У нас есть час, чтобы разобрать эту тему. Вы — справитесь. Он… он справится когда-нибудь. Может быть. Если будет каждый день ходить.

Она начинает объяснять. Я записываю, но краем уха слышу, как за дверью еще долго носятся крики сына президента, который обещает пожаловаться отцу, сбежать, улететь, утонуть — лишь бы не учить двенадцатимерные матрицы.

---

Прошла неделя.

Каждое утро в восемь часов миротворцы привозили сына президента в Академию. Он орал, упирался, пытался сбежать. Они заносили его в аудиторию, сажали между собой. Он рыдал, не понимал, ничего не писал. Потом его увозили.

Но миротворцы… они начали меняться.

Сначала они просто сидели, смотрели по сторонам. Потом стали смотреть на доску. Потом — записывать. Сначала робко, неуверенно. Потом всё увереннее.

На третий день сержант поднял руку и задал вопрос профессору Винсент. Она удивилась, но ответила. Сержант кивнул, записал.

На пятый день все трое миротворцев пришли с собственными тетрадями. Новыми, купленными за свой счет. Они сидели, слушали, записывали. Сын президента рыдал между ними, а они делали домашнее задание.

На седьмой день миротворцы пришли к ректору.

— Мы хотим поступить в Академию, — сказал сержант. — Официально. На общих основаниях.

Ректор вытаращил глаза.

— Вы — миротворцы. У вас служба.

— Мы можем совмещать, — сказал сержант. — Нас трое. Мы будем дежурить по очереди. Один ведет студента Сноу, двое учатся. Потом меняемся.

— Но у вас нет аттестатов…

— У нас есть, — сказал сержант. — Мы закончили школы в дистриктах. Настоящие. Без взяток. Мы всё сдали сами. Мы умеем учиться.

Ректор посмотрел на них, вздохнул.

— Ладно. Оформляйте документы.

Им дали студенческие билеты. Миротворцы ходили на пары, слушали профессоров, делали домашние задания. Сын президента сидел между ними, рыдал, ничего не понимал. А они учились.

---

Через неделю его снова вызвал отец.

Сноу-старший сидел в кабинете, перед ним лежали отчеты. Сын вошел, опустив голову.

— Садись, — сказал президент. — Рассказывай, как успехи.

Сын молчал.

— Я спрашиваю, как успехи в Академии? — повторил Сноу.

— Никак, — выдавил сын. — Я ничего не понимаю. Это невозможно. Там такие сложные вещи… матрицы какие-то двенадцатимерные… никто это не учит…

— Никто? — Сноу усмехнулся. — А те ребята из Дистрикта 8? Они учат. Они уже сдали зачет по этой теме. На отлично.

Сын побледнел.

— Они… они гении…

— Они не гении, — сказал Сноу. — Они просто учатся. Каждый день. С утра до вечера. А ты… ты даже не пытался.

— Я пытался! Я не понимаю!

— А миротворцы? — спросил Сноу. — Они поняли.

Сын открыл рот.

— Что?

— Миротворцы, которые тебя сопровождают. Они уже поступили в Академию. Официально. Получили студенческие билеты. Ходят на пары. Делают домашние задания. Скоро начнут получать стипендию.

— Но они… они же миротворцы…

— А ты — сын президента, — сказал Сноу. — И они поняли, что такое двенадцатимерные матрицы. А ты — нет. Они поняли, что такое линейная алгебра. А ты — нет. Они сдали экзамены. А ты — нет.

Он встал, подошел к сыну.

— Ты окончил школу со взяткой, — сказал он тихо. — Ты поступил в Академию со взяткой. Ты ни разу в жизни не сдал ни одного экзамена без моих денег. Скажи, а когда ты не платил взятки? Когда ты сам, своими мозгами, что-то сделал?

Сын молчал, опустив голову.

— Миротворцы, — продолжал Сноу, — они из дистриктов. У них не было денег. Не было связей. Они учились сами. Сдали экзамены. Поступили на службу. А теперь они учатся в Академии. Потому что хотят. Потому что понимают: знания — это власть.

Он подошел к окну.

— А ты… ты даже не понял, что миротворцы, которых я приставил к тебе, стали умнее тебя. Они сидят на парах, слушают, записывают. А ты рыдаешь, что ничего не понимаешь. Ты не хочешь понимать. Ты никогда не хотел.

Он повернулся к сыну.

— Ладно. Миротворцы! — крикнул он.

Дверь открылась. Вошли трое миротворцев — те самые. В белых касках, но под касками — уставшие, но довольные лица.

— Забирайте его, — сказал Сноу. — Снова везите в Академию. Пусть учится. Даже если не понимает — пусть сидит. Слушает. Записывает. Может, хоть что-то отложится.

— Слушаюсь, — сказал сержант.

Они взяли сына президента за руки. Тот дернулся.

— Отец! Отец, ну почему миротворцы поняли, а я нет? Я же умнее их!

Сноу посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты не умнее, — сказал он. — Ты просто богаче. А богатство кончается. Знания — нет. Миротворцы это поняли. А ты… ты даже не понял, что миротворцы, которые тебя таскают, уже студенты Академии. И скоро они получат стипендию. Свою. Заработанную. А ты… ты будешь сидеть между ними и рыдать. Потому что они стали умнее. А ты — нет.

Он махнул рукой.

— Везите.

Миротворцы вывели сына президента. Тот уже не кричал. Он шел, опустив голову, и тихо всхлипывал.

Сноу остался один. Подошел к камину, посмотрел на фотографию в золотой рамке. Двадцать три подростка в белых рубашках. Флаг. Плакаты. Лица серьезные, гордые.

— Учите его, — сказал он тихо. — Учите, пока не поздно. А эти миротворцы… они поняли. Они стали студентами. Получат стипендию. Станут умными. А мой сын… мой сын даже не понял, что проиграл тем, кого презирал.

Он усмехнулся, поставил фотографию на место.

— Сын, блин. Даже миротворцы поняли, что там преподают, и студентами устроились. Стипендию скоро начнут получать. А ты… ты даже не понял, что проиграл.

Он выключил свет. В комнате стало темно. Только огонь в камине освещал лица двадцати трех подростков в белых рубашках.

Где-то вдалеке затихал звук бронированной машины, увозившей сына президента в Академию. Снова. Учиться. Снова ничего не понимать. Снова рыдать. А миротворцы, сидевшие рядом, открывали тетради и делали домашнее задание. Потому что они поняли. Потому что они хотели. Потому что они — будущее. А сын президента — пока только надежда. И надежда эта становилась всё призрачнее с каждым днем.

Глава 15 Хеймитч

Глава 15. Хеймитч

Хеймитч Абернати сидел в своей комнате, смотрел повтор парада вместе с Эйфой, и у него начинал дергаться глаз.

Сначала он вообще не обратил на них внимания. Но потом заметил, что президент Сноу — сам Сноу, каменное лицо, вечно холодный взгляд — смотрит в какую-то ложу чуть ниже себя с непривычной теплотой. Хеймитч проследил за его взглядом.

Там сидела банда подростков в белых рубашках. Дешевых, явно неказистых, но чистых. На груди — значки с профилем Сноу. В углу ложи стоял флаг Панэма, сшитый из какой-то непонятной ткани, кривоватый, но держался гордо. А эти подростки сидели в креслах, развалившись, как короли, и принимали поклоны.

— Эйфа, — сказал Хеймитч, тыча пальцем в экран, — а это кто такие? Чего они в вип-ложе делают? И почему президент на них с такой теплотой смотрит?

— А, это? — Эйфа аж засияла вся. — Это Отряд юных патриотов Дистрикта 8! Единственный патриотический клуб во всем Панэме! Президент их просто обожает! Говорит, они — гордость страны!

Хеймитч смотрел на экран. Парад еще не начался, трибуты только выстраивались. А эти пацаны сидели в своих креслах, и им было… скучно. Один что-то повторял шепотом, другой листал какие-то бумажки. Они явно ждали, когда начнется представление, и коротали время за своими делами.

— А это они чего там делают? — спросил Хеймитч. — Что повторяют?

— А, это они формулы учат! — Эйфа чуть не подпрыгнула. — У них завтра экзамен по двенадцатимерным матрицам! Они же в Академии учатся! Лучше всех! Представляешь? Из Дистрикта 8 — и в Академию! Первые в истории! Живут там, в общежитии! Высшее образование получают!

— В Академии? — переспросил Хеймитч, чувствуя, как глаз начинает подергиваться. — Эта банда из Дистрикта 8 — в Академии? Они там живут? Учатся? Высшее образование получают?

— Ну да! — Эйфа даже обиделась. — Они же единственные патриоты! Президент их любит! Они гимн каждый день поют, со знаменем маршируют, а теперь еще и двенадцатимерные матрицы учат! Лучше всех! Президент им стипендию увеличил!

Хеймитч смотрел на экран, и у него начала подниматься вторая волна.

— То есть банда из Дистрикта 8, — медленно проговорил он, — из Дистрикта 8, из самого бедного, выгрызла себе место в вип-ложе? В Капитолии? С президентом рядом? Они там живут? В общежитии? Высшее образование получают? В Академии? И президент их любит?

— Ну да! — Эйфа кивнула, как будто это было самое очевидное в мире. — Ты посмотри, как они сидят! Как короли! А президент на них смотрит — и улыбается! Я такого вообще не припомню, чтобы Сноу кому-то улыбался! А они формулы учат, пока трибуты выезжают! Двенадцатимерные матрицы! Ты представляешь, какие умные!

Глаз у Хеймитча дернулся. Но это было только начало.

Потом выехали трибуты. И началась третья волна.

Карьерники из первого, откланявшись Сноу, вдруг начали играть бицепсами в сторону этой банды. Девочка из первого сделала реверанс — и смотрела не на президента. На них.

— Они что, перед ними раскланиваются? — спросил Хеймитч, не веря своим глазам. — Перед бандой подростков из Дистрикта 8, которые просто формулы учат?

— Ну конечно, — Эйфа захлопала в ладоши. — Это же единственный патриотический клуб! Президент их любит! Все хотят им понравиться!

Вторые отдавали честь. Третьи что-то орали, размахивая руками. Четвертые крутили пируэты. Пятые выдыхали с облегчением, когда эти пацаны кивали. Шестые махали, как котята. Седьмые салютовали топорами. Восьмые улыбнулись. Девятые кланялись. Десятые орали. Одиннадцатые бросили яблоко.

— Они им яблоко бросили! — заорал Хеймитч. — Трибуты, которых через два дня начнут убивать, бросают яблоко какой-то банде в белых рубашках! А те его поймали! Как будто так и надо! А они же там матрицы учат! Двенадцатимерные! Им вообще не до яблок!

Хеймитч смотрел, как официанты подходят к ложе, подносят этим пацанам напитки, кланяются, улыбаются. Как пацаны сидят, развалившись в креслах, как короли, в своих дешевых рубашках, со значками с мордой Сноу на груди, с кривым флагом в углу — и принимают всё это как должное. Как трибуты чуть ли не вываливаются из колесниц, пытаясь им понравиться. Как слуги перед ними стелются. Как вся эта помпа, вся эта роскошь Капитолия крутится вокруг горстки подростков из самого бедного дистрикта, которые просто учат двенадцатимерные матрицы и поют гимн.

— Они сидят, как короли! — сказал Хеймитч. — Им официанты прислуживают! Трибуты перед ними стелются! А они из Дистрикта 8! С флагом, сшитым черт знает из чего! И они там живут! В Капитолии! В Академии! Высшее образование получают! Кто-то из дистриктов — и высшее образование! В Капитолии! Охренеть!

Глаз дергался уже ритмично. Но главная волна была впереди.

Потом выехал Дистрикт 12. Китнисс загорелась. Весь стадион замер. Элита в шоке, рты открыты, Сноу сидит как истукан. Тишина такая, что муху слышно.

И эти подростки встали. Отложили свои бумажки с матрицами. Встали.

Глаз дернулся так сильно, что Хеймитч придержал его рукой.

Они начали хлопать. Первыми.

— Они хлопают! — заорал Хеймитч, вскочив с кресла. — Банда из Дистрикта 8, которая матрицы учит, хлопает бунту! Их сейчас арестуют! Их сейчас…

И тут случилось то, от чего у него отвисла челюсть окончательно.

Сноу поднял руку. И начал хлопать. Вслед за ними.

— Сноу хлопает! — завопил Хеймитч, хватаясь за стену.

Через секунду захлопала вся элита. Министры, чиновники, богачи. Все хлопали девочке из Дистрикта 12, которая только что устроила бунт в прямом эфире. Весь Капитолий, как единый организм, как стадо, как дрессированный зверинец, захлопал. Потому что банда подростков из Дистрикта 8, которая живет в Капитолии, получает высшее образование и учит двенадцатимерные матрицы, захлопала.

Хеймитч выключил экран. Эйфа выпорхнула, продолжая что-то щебетать про то, как эти ребята прекрасно поют гимн...

Он остался один. Сидел в темноте. Глаз дергался. Он выпил стакан воды. Глаз дергался. Он выпил еще один. Глаз дергался. Он выпил третий. Глаз не унимался.

Он включил экран, перемотал на начало. Посмотрел всю историю заново.

— Банда из Дистрикта 8, — сказал он. — Из самого бедного. С флагом, сшитым из тряпок. В рубашках, которые явно со свалки. Выгрызли себе место в Капитолии. Живут там. Учатся. Высшее образование получают. Кто-то из дистриктов — и высшее образование в Капитолии! Охренеть!

Он лег на кровать. Глаз наконец перестал дергаться. Или просто Хеймитч перестал это замечать.

Он усмехнулся, закрывая глаза.

— Китнисс, тебе повезло. Тебе аплодировали самые крутые ребята тут.

Он повернулся на бок.

— Держитесь, ребята. Вы нам еще пригодитесь. Всем нам. А я, может, тоже выучу гимн. И матрицы заодно. Двенадцатимерные. А то вдруг и меня полюбят. Тоже в Капитолий возьмут. Тоже в вип-ложу посадят. Тоже буду как король сидеть. С кривым флагом. И матрицы учить.

Он заснул. Впервые за долгое время — без стакана в руке. И улыбался во сне. Потому что впервые за много лет понял: у дистриктов появился козырь. И этот козырь ходит в белых рубашках, носит значки с мордой Сноу, машет самодельным флагом, поет гимн каждый день, учит двенадцатимерные матрицы — и может одним хлопком заставить весь Капитолий делать что угодно. Потому что президент их любит.

Глава 16 Служба безопасности

Глава 16. Служба безопасности

Капитолийская служба безопасности любила по утрам собираться в комнате наблюдения. Кофе, сводки, пара минут, чтобы поржать над очередным идиотизмом элиты. Сегодня докладывали те трое, которых приставили к сыну президента.

— Ну, докладывайте по объекту, — сказал капитан Варг, отхлебывая кофе. — Как там наш «золотой»? Отрабатывает программу?

Старший оперативник, Корн, усмехнулся.

— Третий день ведем. Вчера пытался через черный ход сделать ноги. Зачистили, вернули на базу. Сегодня уже смирился. Сидит на парах, ворон считает. Ноль понимания. Тетради — чистая оперативка.

— А вы что?

— Мы в режиме легализации, — сказал Корн. — Профессор Винсент двенадцатимерные матрицы гонит. Мы конспектируем. Готовимся к зачету.

— По объекту есть что? — спросил Варг. — Контакт с другими студентами?

— Ну, — Корн замялся. — Обстановка там специфическая. Мы сначала думали, все прогуливают. Мажоры же. Но нам сдали ориентировку, что в Академии есть группа, которая ходит. Пятнадцать голов. И они — первые в рейтинге. Мы решили: наверное, тоже дети элиты, но хотя бы легитимные. Которые учатся. Задумали объекта с ними свести. Пусть посмотрит на ту часть элиты, которая хоть чем-то занимается.

Варг кивнул.

— И что по контакту?

— Ну и пошли за ними после пар, — продолжал Корн. — Думаем, сейчас на парковке перехватим, установим контакт. Смотрим — а они не на парковку пошли. Ушли на точку. В общежитие. Пешком. Парковка чистая, машин нет, а они в общагу свернули. Мы в осадок выпали. Думаем: «Ну надо же, дети мажоров в общаге осели. Экология, что ли, модная стала? Или это у них новый тренд — спартанский образ жизни?»

— А наш объект?

— Ну, он, естественно, начал капризить, — Корн поморщился. — «Не хочу я ни с кем контачить. Не хочу в общагу. Там же простолюдины обитают. Это ниже моего статуса». Мы ему вежливо так разъяснили: «Сынок, мы тебя на социализацию ведем. Полезно будет. Пообщаешься с легитимными элементами. Может, чему-то наработаешь». Он еще повозмущался, но мы его убедили.

— Убедили?

— Ну, сказали, что можем и принудительно доставить. Он обиделся, но пошел. Думаем, сейчас зайдем в общагу, проведем разведку, выясним, в каком крыле эти ребята обитают. Спросим у вахтера, может, в гости напросимся. А они — выходят.

— Как выходят?

— Строем. С флагом. В белых рубашках. Двадцать три ствола. Маршируют. Как на плацу. Четко, синхронно. Мы аж притормозили. Объект рот открыл. Вахтерша за ними наблюдает, улыбается. Думаем — ну, грех такой контент упускать. Пошли в хвост.

— И куда они вышли?

— На площадь перед главным корпусом. Построились. Подняли флаг. И затянули гимн. Громко, красиво, с душой. Мы стояли, слушали. А потом сами подхватили. Тихонько сначала, потом громче. Гимн-то мы знаем. В отличие от нашего объекта.

— А он что?

— А он стоит, смотрит на них, и… в ноль. Как воды в рот набрал. Мы сначала думали, стесняется. Потом проверили — он вообще текста не знает. Даже первый куплет. Даже «Слава Панэму». Полный ноль. Объект высшего уровня не знает гимна собственной страны.

Варг покачал головой.

— Пробить его репетиторов. Раз он в нулях — значит, его кто-то обучал. Или не обучал. Провести проверку.

— Уже, — сказал Корн. — Пробили. И офигели. Объект Сноу-младший — взяточник. Школу закрыл на взятках. В Академию поступил на взятках. Каждый экзамен — куплен. Репетиторам платил, чтобы те делали за него домашку. Учителям платил, чтобы ставили оценки. Диплом ему через пять лет обещали вручить — тоже за наличные. Ни одного экзамена не сдал сам. Ноль самостоятельности.

— А те ребята? — спросил Варг. — Которые маршируют? Вы их пробили?

— Так точно, — Корн достал планшет. — Мы их студенческие билеты на всякий случай отсканировали. Когда после церемонии подошли на контакт. Сейчас покажу.

Варг взял планшет, начал листать. Студенческие билеты. Фотографии. Фамилии. Дистрикт 8. Дистрикт 8. Дистрикт 8.

Он поднял глаза.

— Это что за данные?

— А вы дальше пролистайте, — сказал Корн.

Варг пролистал дальше. Приказы о зачислении. Подпись. Его глаза расширились.

— Это подпись самого?

— Собственноручная. На каждого. Двадцать три штуки. Из президентского дворца. Легендарная.

Варг откинулся в кресле. Помолчал. Потом медленно встал. Посмотрел на экран, где застыла запись утренней церемонии. Белые рубашки, самодельный флаг, ровные шеренги.

— Так они из Дистрикта 8? — спросил он тихо. — Из самого низа? Где школ ноль? Где детей на голодные игры отправляют?

— Так точно, — сказал Корн. — Из Дистрикта 8. Самостоятельно выучились. В заброшенной библиотеке. Золотые медали получили. Президент их вызвал. Лично. В Академию. В Капитолий. И теперь они тут обитают. В общаге. Учатся. Первые в рейтинге. Гимн знают. Флаг поднимают. Маршируют. А объект Сноу — даже гимна не знает.

Варг смотрел на экран. Потом повернулся к офицерам. Лицо его стало жестким.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он. — В этом месте, где по идее должна расти будущая элита Панэма, реально учится и получает знания всего пятнадцать объектов. Пятнадцать из пяти тысяч. И через несколько лет, когда эти мажоры купят себе дипломы и разбегутся по теплым местам, реальной квалификацией, реальными знаниями, реальными навыками будут обладать только эти пятнадцать. Только они. Понимаете? Из всей этой пятитысячной толпы только они будут реально что-то уметь. Только они будут реально знать. Только они будут реально стоить.

Он прошелся по комнате.

— А теперь представьте, кто это. Не сынки богачей. Не элита. А пацаны из Дистрикта 8. Из самой клоаки. Которые прогрызли стену. Которые выучились сами. Которые теперь — лучшие. И через пять лет, когда стране понадобятся реальные специалисты, реальные инженеры, реальные управленцы — они будут единственными. Единственными, кто реально что-то умеет. Понимаете, какую силу они получат? Какой ресурс? Они станут незаменимыми. А эта продажная элита, которая сейчас дипломы покупает — она останется ни с чем.

Он остановился.

— И эти ребята — наши будущие люди в элите. Наши. Из народа. Которые вылезли. Которые не сдались. Которые будут там, наверху, и будут помнить, откуда они пришли. Поэтому мы их прикроем. Любой ценой.

Он повернулся к Корну.

— Слушайте боевой приказ. Во-первых, в объект Сноу вбить уважение к этим ребятам. Любыми методами. Я сказал — любыми. Пусть знает, кто здесь реально крутой. Пусть понимает, что эти пятнадцать человек через пять лет будут единственными, кто реально что-то умеет в этой стране. Пусть учится у них. Пусть кланяется им. Пусть целует им руки, если понадобится. Это наши будущие люди в элите. И наш объект должен это усвоить. Жестко усвоить.

— Так точно, — сказал Корн.

— Во-вторых, эту группу — прикрывать. В режиме полной защиты. Если какой-то мажор, какой-то элемент из этой продажной элиты посмеет их опустить, задеть, даже косо глянуть — я вам лично погоны сдеру. Поняли?

— Так точно! — рявкнули офицеры.

— Это единственные легитимные люди из народа, — продолжал Варг. — Единственные, кто прогрыз армированную стену, которую эта жирная кодла для себя отгрохала. Зубами и мозгами прогрызли. Из самой клоаки. Из Дистрикта 8. Где школ ноль. Где детей на убой гонят. А они — в Капитолии. В Академии. В вип-ложе. Учатся. Первые в рейтинге. Гимн знают. Флаг поднимают. Маршируют. И президент их любит. Своей рукой приказ подписал.

Он прошелся по комнате.

— А наш объект? Взяточник. Пустышка. Гимна не знает. А эти — из грязи. Вылезли. Прогрызли. Теперь они — лучшие. И через пять лет они будут единственными, кто реально что-то умеет в этой стране. Единственными специалистами. Единственной квалифицированной элитой. И они — наши. Понимаете? Наши. Из народа. И мы их прикроем. Потому что они — единственные, кто не провалил задачу. Единственные, кто вызывает уважение. Единственные, кто дает надежду.

Он остановился перед Корном.

— Объекта Сноу на их церемонии гонять. Каждый день. Утром и вечером. Пусть наблюдает. Пусть учит гимн. Пусть хоть чему-то наработает у ребят из Дистрикта 8. Если через месяц гимна не выучит — доклад на стол. Я сам с ним буду разбираться. И чтобы уважение к этим ребятам в нем вбили. Любыми методами. Это приказ.

— Есть.

Варг вернулся к своему столу. Открыл папку, написал в рапорте: «Отряд юных патриотов Дистрикта 8. Статус: особый. Полное прикрытие и защита. Основание: личное распоряжение президента о зачислении. Студенческие билеты легитимны. Объект Сноу Кориолан-младший — выявлены факты систематической дачи взяток. Не знает государственного гимна. Проводится проверка. Примечание: из 5000 студентов реально обучаются и получают квалификацию только 15 объектов. Рекомендуется полная поддержка. Данные объекты — будущая квалифицированная элита страны».

Закрыл папку. Посмотрел в окно. Во дворе Академии заканчивали вечернюю церемонию. Белые рубашки опускали флаг. Гимн затихал. Сын президента сидел на скамейке в стороне, наблюдал. Оперативники рядом с ним тоже наблюдали. У одного в руке был распечатанный текст гимна.

— Из Дистрикта 8, — сказал Варг. — Наши будущие люди в элите. Единственные, кто реально что-то умеет. Единственные, кто не продался. И мы их прикроем.

Он усмехнулся.

— А в сынка президента вбейте уважение к ним. Любыми методами. Пусть знает, перед кем преклоняться. Это будущее страны. И оно сейчас в белых рубашках марширует с самодельным флагом.

Он выключил экран. В комнате было тихо. Офицеры сидели, смотрели на погасший экран. Кто-то кивнул. Кто-то сжал кулаки.

— Пятнадцать из пяти тысяч, — сказал кто-то тихо. — Это же просто катастрофа.

— А эти ребята — молодцы, — добавил другой. — Прогрызли. Выжили. Будут единственными, кто реально что-то умеет. Наши люди в элите.

Капитан Варг встал, подошел к окну.

— Беречь их, — сказал он. — Это приказ. Они — наша надежда. Единственная точка опоры в этой стране, которая сгнила заживо. Наши будущие люди наверху.

В комнате снова стало тихо. Только где-то далеко, во дворе Академии, все еще звучал гимн. И люди в службе безопасности слушали. И улыбались. Впервые за долгое время. Потому что поняли: есть те, кто вылез. Есть те, кто прогрыз стену. Есть те, кто заслуживает уважения. И они будут жить. Они будут учиться. Они будут строить. А они, служба безопасности, будут их прикрывать. Потому что это — их работа. Их долг. Их надежда. Единственная.

Глава 17 Бобики

Глава 17. Бобики

Все началось с того, что профессор Эрна, которая вела у нас ДНК-конфигурирование, сказала:

— Ребята, вам пора делать курсовой проект. Боевая химера. Кто-то хочет?

Мы захотели. Все двадцать три человека.

Профессор Эрна сначала испугалась. Потом обрадовалась. Потом сказала, что это лучший курс за всю ее карьеру. Мы сидели в лаборатории неделями. Конструировали, моделировали, подбирали генетический материал. Вепрь предложил взять за основу крокодила. Лена добавила собаку. Я сказал, что надо чтобы было ласковое к хозяину и смертельное ко всем остальным.

— Это называется «дружественный интерфейс с селективной агрессией», — сказала профессор Эрна. — Очень сложная задача.

— Мы справимся, — сказал я.

И мы справились.

Через два месяца в лаборатории стояли двадцать три инкубатора. В каждом — наша гордость. Наши дети. Наши будущие питомцы. Когда они вылупились, профессор Эрна чуть не расплакалась.

— Красивые, — сказала она. — Очень красивые.

Красивыми их можно было назвать с большой натяжкой. Они были похожи на собак, но с чешуей, с мощными челюстями, с хвостами, которые могли перерубить металлический прут. Весил каждый около двухсот килограммов. Сила укуса — полторы тонны на квадратный сантиметр. Скорость бега — под сотню километров в час. Профессор Эрна, когда мы закончили, посмотрела на наши расчеты и сказала:

— Это не питомцы. Это полноценные боевые мобильные платформы.

— А мы их зарегистрируем как питомцев, — сказал я.

— Как? — спросила она.

— А вот так.

---

Поход в отдел регистрации домашних животных стал отдельным квестом.

Мы зашли туда строем. Двадцать три человека в белых рубашках. За нами шли двадцать три химеры. Они были на поводках — стальных тросах толщиной с палец. Химеры шли спокойно, виляли хвостами, смотрели на нас преданными глазами. Чиновник за стойкой поднял голову и побледнел.

— Это… это что? — спросил он.

— Питомцы, — сказал я. — Хотим зарегистрировать.

— Это… это не питомцы. Это монстры. Это боевые машины. Это…

— Это наши милые Бобики, — перебил я. — Весят по двести килограммчиков. Сила укуса — полторы тонны. Но они ласковые. Хотите познакомиться?

Я свистнул. Моя химера подошла, села рядом, дала лапу. Чиновник отшатнулся.

— Не бойтесь, — сказал я. — Она только по команде. Скажи «здравствуй».

Химера гавкнула. Получилось похоже на лай собаки, только с крокодильей хрипотцой. И очень громко. У чиновника задребезжали стаканы.

Чиновник позвонил начальству. Начальство прибежало, посмотрело, побледнело, позвонило выше. В итоге звонок дошел до самого президентского дворца.

---

В кабинете президента Сноу раздался звонок. Помощник взял трубку, послушал, побледнел и повернулся к Сноу.

— Господин президент, — сказал он осторожно. — Там… ребята из Дистрикта 8 пришли в отдел регистрации домашних животных.

— И что? — спросил Сноу, не отрываясь от бумаг.

— Они хотят зарегистрировать как домашних питомцев… биомехатронные боевые платформы, которые они создали на ДНК-конфигурировании. Двадцать три штуки. Весом по двести килограммов. С силой укуса полторы тонны. Чиновники в панике. Не знают, что делать.

Сноу поднял голову.

— Биомехатронные боевые платформы? — переспросил он.

— Так точно. Которые они сами спроектировали и вырастили. Курсовой проект.

— И они хотят зарегистрировать их как домашних животных?

— Да. Как питомцев. С кличками. Бобик, Снежок, Пушок…

Сноу посмотрел на помощника. Помощник приготовился к худшему.

— И что чиновники? — спросил Сноу. — Они давят на моих патриотов?

— Они… они говорят, что это невозможно. Что это не предусмотрено регламентом. Что это боевое оружие, а не домашние животные…

Сноу встал.

— Дай мне трубку, — сказал он.

Помощник протянул телефон. Сноу взял. Голос его стал жестким, как сталь.

— Слушайте меня, — сказал он в трубку. — Это президент. Вы там, в отделе регистрации, сейчас же перестанете давить на моих патриотов. Это гениальные ученые, которые создали то, что никто в этой стране не мог создать. Это единственные студенты, которые реально учатся. Это единственные патриоты, которые поют гимн каждый день. И если они хотят зарегистрировать своих питомцев — вы зарегистрируете. Поняли?

В трубке что-то залепетали.

— Я не слышу, — сказал Сноу. — Зарегистрируете?

— Так точно, господин президент.

— И чтобы никаких препятствий. Никаких бумажных проволочек. Никаких «не предусмотрено регламентом». Эти ребята сами создают новые регламенты. Потому что они — будущее. А вы — бюрократы. Так что делайте свою работу и не мешайте будущему. Всё.

Он бросил трубку на стол. Посмотрел на помощника.

— Биомехатронные боевые платформы, — сказал он. — Которых они назвали Бобиками. И Снежками. И хотят зарегистрировать как питомцев. Молодцы. Настоящие молодцы. Из Дистрикта 8. А создали то, что наша элита даже представить не может.

Он сел в кресло, включил камеры Академии. Во дворе уже бегали химеры. Белые рубашки кидали им стальные прутья. Химеры ловили, перекусывали, приносили обратно. Виляли хвостами. Подставляли животы.

Сноу смотрел и улыбался.

— Бобики, — сказал он. — Хорошие мальчики. Наши патриоты. Наши гениальные ученые. Которые делают то, что должны делать. И даже больше.

Он повернулся к помощнику.

— Передайте чиновникам, чтобы не смели больше трогать этих ребят. Если они приходят регистрировать питомцев — регистрировать. Даже если эти питомцы могут танк перекусить. Потому что это — наша элита. Настоящая. И они знают, что делают.

— Слушаюсь, — сказал помощник.

— И выпишите им премию, — добавил Сноу. — За выдающиеся достижения в области генетики. И за этих… Бобиков. Пусть знают, что мы ценим. Пусть знают, что мы гордимся.

Он снова посмотрел на экран. Химеры носились по двору. Белые рубашки смеялись. Бобики лаяли крокодильими голосами.

— Милота, — сказал Сноу. — Настоящая милота. Крокодилья. Которая любит своих хозяев. И свою страну. А мой сын… мой сын даже такого себе сделать не может. Гимн учит. Ну хоть так.

Он улыбнулся и вернулся к работе. Потому что знал: всё идет по плану. А планом управляли пацаны из Дистрикта 8. С Бобиками. Которые весят по двести килограммчиков. И грызут стальные пруты. И поют гимн.

Глава 18 Олимпиада

Глава 18. Олимпиада

Утро началось с того, что в дверь нашей комнаты в Академии постучали. Три раза. Коротко. Официально.

Я открыл. На пороге стоял помощник ректора. Лицо красное, взволнованное. В руках — золотой конверт с гербом Панэма.

— Вам, — сказал он. — Срочно. Из министерства образования.

Я вскрыл конверт. Внутри было приглашение. Международная олимпиада по высшей математике. Страна-организатор — нейтральная территория. От нашей страны едут трое. Трое лучших. Но мы едем все двадцать три. И Бобики.

— Бобиков в багаж? — спросил Вепрь, когда мы грузились.

— Нет, — сказал я. — Бобики с нами. В салоне. Мы же патриоты. Нам можно.

Бобики сидели в креслах. На каждом был надет специальный жилет с надписью «Служебный питомец. Отряд юных патриотов». Они смотрели в иллюминаторы, виляли хвостами и иногда поскуливали от нетерпения. Вепрь бросил своему стальной прут. Бобик поймал, перекусил и довольно заурчал.

— Хороший мальчик, — сказал Вепрь. — Спокойно, скоро полетим.

---

Патриотическая телепередача началась ровно в семь утра. Ведущая, Луция Флавия, стояла у трапа нашего самолета. За ее спиной — белоснежный лайнер с флагом Панэма на хвосте. Двадцать три Бобика в креслах у иллюминаторов видны даже с земли.

— Доброе утро, дорогие граждане Панэма! — голос Луции звенел от восторга. — Мы ведем прямой репортаж с капитолийского аэродрома! Сегодня наша страна отправляет своих лучших представителей на Международную олимпиаду по высшей математике!

На экране появились мы. Белые рубашки. Значки с профилем Сноу. Золотые медали. Мы строимся. Ровными колоннами. Чеканя шаг. Бобики рядом — тоже строем. Кто-то из них виляет хвостом, кто-то ловит стальной прут на лету.

— И сейчас, — голос Луции становится торжественным, — в полном соответствии с нашими национальными традициями, Отряд юных патриотов Панэма пешим строем, ровными колоннами заходит в самолет! Посмотрите на эту дисциплину! На эту выправку! На этих прекрасных животных! Это гордость нашей нации!

Мы заходим в самолет. Бобики заходят следом. Один из них, Барбос, на секунду задерживается у трапа, садится и громко гавкает в камеру. Луция взвизгивает от умиления.

— И даже питомцы наших патриотов знают, как важно представительно выглядеть перед камерами! Это воспитание! Это любовь к родине! Это — Панэм!

---

После того как мы разместились в салоне, к трапу подогнали второй автобус. Из него начали выходить делегации дистриктов. Ребята в серых костюмах, испуганные, сжимают папки с документами. Их встречают миротворцы. Двое на каждого. Один справа, один слева.

— А сейчас, — голос Луции становится более официальным, — после наших патриотов в самолет заходят представители делегаций дистриктов. Их сопровождают миротворцы. Наша страна бережет патриотически неподготовленных граждан. Согласно справедливым законам Панэма, государство оказывает бесплатную методическую поддержку ребятам, которые выезжают за границу, но не прошли курс «Основы национальной безопасности в общении с иностранными гражданами. Дипломатия Панэма».

Камера показывает дистриктовцев. Они идут к самолету, оглядываются на миротворцев, которые держат руки на автоматах. Лица у всех серьезные. Кто-то пытается улыбнуться, но получается криво.

— Поэтому нашим олимпиадникам бесплатно выделены сопровождающие от государства, — продолжает Луция. — Они проконтролируют, чтобы все ребята представляли страну безупречно. Каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд — всё должно соответствовать высоким стандартам нашей великой державы.

Из автобуса выходит последняя группа. Они смотрят на наш салон, где Бобики уже устроились в креслах и жуют стальные прутья. В глазах дистриктовцев — зависть. Чистая, незамутненная зависть. Они видят нас в белых рубашках, с золотыми медалями, со значками Сноу. Они видят наших Бобиков, которые пускают слюни на кожаные кресла. Они видят, что мы пьем сок из хрустальных стаканов, пока их ведут в эконом-класс.

— Ах да, — добавляет Луция. — Отряд юных патриотов Капитолия прошел данный курс в полной мере, усвоил весь материал и имеет в этой области высшую квалификацию. Благодаря этому они смогут посетить множество мероприятий самостоятельно. Они будут гулять по городу, общаться с иностранцами, записывать ролики, которые покажут всю прелесть жизни в нашем великом государстве… и все недостатки государственного строя иных стран.

Она делает паузу, многозначительно смотрит в камеру.

— Пожелаем ребятам удачи в их великой миссии представления нашей страны! Пусть они покажут миру, что такое настоящий Панэм! Пусть они привезут победу! Пусть их Бобики…

Она не успевает договорить. Барбос, который сидит у окна, снова гавкает. На этот раз очень громко. Луция вздрагивает, но быстро берет себя в руки.

— Пусть их Бобики тоже прославят нашу родину! — заканчивает она. — Счастливого пути, наши герои! Весь Панэм с вами!

---

Мы сидим в салоне. Дистриктовцев уже загнали в эконом. Миротворцы сели в проходах, чтобы никто не сбежал. Наши Бобики разлеглись в креслах, двое даже заняли места у иллюминаторов и смотрят на взлетную полосу.

— Артур, — говорит Вепрь, поглаживая своего Бобика. — А они завидуют.

— Кто? — спрашиваю я.

— Дистриктовцы. Видел их лица? Когда они увидели, что мы в салоне, а они в экономе. Что мы с Бобиками, а они с миротворцами. Что мы пьем сок, а им воду будут давать.

— Это правильно, — говорит Лена. — Мы же патриоты. Нам можно.

Бобик Вепря довольно урчит. Он только что перекусил стальной прут и теперь жует остатки, свесив голову на спинку кресла.

— Да, — киваю я. — Нам можно. Нам всё можно. Мы — будущее. Мы — надежда. Мы — Отряд юных патриотов Дистрикта 8. И мы едем завоевывать мир. С Бобиками.

Самолет начинает разгон. Бобики притихают. Дистриктовцы в экономе что-то шепчут миротворцам. Миротворцы качают головами.

Мы взлетаем. Внизу остается Капитолий. С его пустыми коридорами, продажными чиновниками, голодными играми и президентом, который нас любит. И который дал нам свободу. Гулять по городу. Давать интервью. Показывать миру, как прекрасен Панэм. И как ужасны все остальные.

— Ну что, — говорю я. — Покажем им, где математика настоящая?

— Покажем, — говорит Вепрь.

— И Бобиков покажем? — спрашивает Лена.

— Обязательно, — киваю я. — Бобики — наша гордость. Пусть знают, что в Панэме даже питомцы — лучшие.

Самолет берет курс на олимпиаду. Бобики засыпают в креслах. Дистриктовцы в экономе пытаются уснуть под присмотром миротворцев. А мы, Отряд юных патриотов, летим покорять мир. С флагом в багаже. С гимном в сердце. С Бобиками в салоне. Потому что мы — лучшие. Потому что мы — будущее. Потому что нам можно всё.

Глава 19 Олимпиада часть 2

Глава 19. Олимпиада

Самолет коснулся взлетной полосы ровно в полдень. Бобики, которые продремали весь полет, встрепенулись, залаяли и начали вилять хвостами, сбивая подстаканники. Вепрь едва успел поймать своего Бобика за загривок.

— Сидеть! — рявкнул он. — Представительно!

Бобик сел, приподнял лапу и замер в стойке. Очень представительно.

Миротворцы выстроились у трапа. Старший, знакомый нам сержант из Дистрикта 8, отдал честь и показал рукой в сторону перрона.

— Ваш транспорт, — сказал он.

Мы вышли. На перроне стояло два транспортных средства. Первый — длинный черный лимузин с дипломатическими флагами Панэма на крыльях. Стекло тонированное, салон кожаный, кондиционер работает на полную. Второй — серый автобус без окон, с миротворцами у дверей.

— Кому лимузин? — спросил Вепрь.

— Вам, — сказал сержант. — Отряду юных патриотов.

— А им? — я кивнул в сторону дистриктовцев, которые уже строились у автобуса.

— А им автобус, — усмехнулся сержант. — С сопровождающими. Для их же безопасности.

Дистриктовцы смотрели на лимузин, на нас, на Бобиков, которые уже запрыгивали на кожаные сиденья. В их глазах была зависть. Чистая, незамутненная, законная зависть.

— Вы же не прошли курс, — громко сказал я, обращаясь к ним. — А мы прошли. Нам можно. Государство о вас заботится. Бесплатно. Методически.

Они промолчали. Миротворцы загрузили их в автобус. Мы сели в лимузин. Бобики заняли задние сиденья, положили головы на подлокотники и принялись грызть стальные прутья, которые Вепрь предусмотрительно захватил с собой.

— Поехали, — сказал я.

---

Отель встречал нас мраморным холлом и хрустальными люстрами. У стойки регистрации толпились делегации со всего мира. Кто-то в ярких национальных костюмах, кто-то в строгих деловых костюмах, кто-то в спортивной форме. И все они обернулись, когда мы вошли.

Белые рубашки. Золотые медали. Значки с профилем Сноу. Двадцать три химеры, которые шли строем, виляли хвостами и смотрели по сторонам с любопытством.

— Прошу за мной, — сказал администратор.

Он провел нас к отдельному крылу. Там был коридор, перекрытый миротворцами. Белые каски, автоматы наготове. Они смотрели на нас сурово. Мы подошли к посту. Сержант за стойкой поднял голову.

— Документы, — сказал он.

Мы достали свои удостоверения. В них была вшита специальная отметка: «Курс „Основы национальной безопасности в общении с иностранными гражданами. Дипломатия Панэма“ — пройден. Квалификация: высшая».

Сержант провел наши карточки по считывателю. Устройство пиликнуло, загорелось зеленым.

— Проходите, — сказал он. И добавил, чуть тише: — Свободного перемещения.

Мы прошли. За нами в коридор загнали дистриктовцев. Они остановились у поста. Сержант посмотрел на их документы. Считыватель пиликнул красным.

— Курс не пройден, — сказал он. — Ждите здесь. Ваши номера еще не готовы.

— А они? — спросил один из дистриктовцев, кивая в нашу сторону.

— А они прошли, — сказал сержант. — Им можно. А вам — методическая поддержка. Бесплатная. Садитесь.

Дистриктовцев усадили на скамейки вдоль стены. Миротворцы встали рядом. Мы пошли по коридору. Вепрь обернулся и помахал им рукой.

— Не скучайте! — крикнул он.

Бобик гавкнул на прощание. Дистриктовцы отвернулись.

---

Столовая отеля была огромной. Делегации со всего мира сидели за длинными столами, ели, пили, обсуждали задачи. Мы вошли строем. Бобики — строем. Белые рубашки, значки, медали. Все обернулись.

— О, это делегация Панэма, — сказал кто-то.

— А это их питомцы, — добавил кто-то еще.

Мы сели за стол. Рядом оказались ребята из какой-то европейской страны. Они смотрели на Бобиков с уважением.

— Крутые у вас собаки, — сказал парень в синем свитере.

— Это не собаки, — сказал Вепрь. — Это крокодилособаки. Боевые химеры. Наши питомцы. Весят по двести килограммов. Сила укуса — полторы тонны. Но они ласковые.

Бобик Вепря лизнул парня в щеку. Тот побледнел, но потом улыбнулся.

— Ласковые, — сказал он. — А вы из какого дистрикта?

— Мы из Дистрикта 8, — сказал я.

— Из дистрикта? — удивился он. — Я слышал, там… сложно живется.

— Сложно? — я усмехнулся. — Наша страна — самая лучшая. У нас есть всё. Образование, наука, патриотизм. Вот, смотрите.

Я показал на наши значки с профилем Сноу. На золотые медали. На Бобиков, которые жевали стальные прутья.

— А почему тогда ваших ребят в автобус посадили, а вас в лимузин? — спросила девушка из той же делегации. — И в отеле их в коридоре оставили, а вы в номерах? Это вообще демократично?

Мы переглянулись. Вепрь открыл рот, но я его опередил. Спокойно, с легкой улыбкой.

— В нашей стране демократический режим, — сказал я. — У всех есть право на свободное перемещение. Но право и возможность — это разные вещи. Видите ли, эти ребята не прошли курс подготовки к общению с иностранными гражданами. А без этого курса они могут случайно навредить национальной безопасности. Сказать что-то не то. Неправильно истолковать. Создать неверное впечатление о нашей великой стране.

Я взял стакан с колой, отпил.

— Поэтому государство обычно вменяет таким гражданам в обязанность оплатить услуги профессионального сопровождающего. Это абсолютно законно. В целях безопасности. Но для облегчения логистики в данном случае ребятам предоставили сопровождающих бесплатно. Государственная поддержка, так сказать.

— А вам? — спросил парень в синем свитере.

— А мы — Отряд юных патриотов Панэма, — сказал я. — Мы прошли курс. У нас высшая квалификация в этом вопросе. Поэтому нам сопровождающие не требуются. Мы можем гулять свободно. Давать интервью. Общаться. Представлять страну достойно.

— И Бобиков выгуливать, — добавил Вепрь.

— И Бобиков выгуливать, — кивнул я. — Это тоже часть нашей миссии. Показывать миру, что в Панэме даже питомцы — лучшие.

— А они, — я кивнул в сторону коридора, где остались дистриктовцы, — они тоже могут гулять. Если захотят. Им всего-то нужно оплатить услуги сопровождающих. Или пройти курс. Как мы.

— Сколько стоит сопровождение? — спросила девушка.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Нам это не интересно. Мы прошли курс. Бесплатно, кстати. Государство оплатило. Для патриотов — всё бесплатно.

Я поднял стакан.

— За Панэм! — сказал я.

— За Панэм! — подхватили мои ребята.

Бобики залаяли. Иностранцы переглянулись. Парень в синем свитере покачал головой, но улыбнулся.

— Логично, — сказал он. — Если подумать, логично.

— У нас всё логично, — сказал я. — Демократия. Закон. Патриотизм. И Бобики.

Бобик Вепря лизнул парня в щеку еще раз. На этот раз тот не побледнел. Даже погладил.

---

Местные СМИ офигели.

На следующий день все газеты вышли с нашими фотографиями. «Патриоты Панэма гуляют с боевыми химерами». «Студенты из дистрикта покоряют олимпиаду». «Питомцы, которые грызут стальные прутья».

Нас снимали на каждом шагу. Мы гуляли по городу. Бобики шли рядом, виляли хвостами, ловили стальные прутья, которые мы им бросали. Мы давали интервью. Говорили о великом Панэме, о мудром президенте, о счастливом детстве в Дистрикте 8, где все работают с радостью и поют гимн каждый день.

— А почему ваши соотечественники не гуляют с вами? — спросил один журналист, кивая на автобус с миротворцами, где сидели дистриктовцы.

— Они не прошли курс, — сказал я. — Наше государство заботится о них. Предоставило бесплатных сопровождающих. Чтобы они случайно не сказали чего-то, что может навредить имиджу страны. Если они захотят гулять самостоятельно, им нужно оплатить услуги сопровождающих. Или пройти курс.

— А вы?

— А мы прошли курс, — улыбнулся я. — Нам можно. Мы — патриоты. Нам государство доверяет.

Комитет по правам человека прислал наблюдателя. Он ходил за нами, смотрел, записывал. Потом подошел к дистриктовцам, которые сидели в автобусе под присмотром миротворцев.

— Вы не хотите гулять? — спросил он.

— Хотим, — сказал один. — Но нам сказали, что нужен сопровождающий. Платный.

— А они? — наблюдатель кивнул в нашу сторону, где мы с Бобиками пили колу в уличном кафе.

— Они прошли курс, — вздохнул дистриктовец. — Им можно. А нам — методическая поддержка. Бесплатная. Сиди в автобусе.

Наблюдатель подошел ко мне.

— Это демократично? — спросил он.

Я отставил стакан с колой. Посмотрел ему прямо в глаза. Спокойно.

— В нашей стране демократический режим, — сказал я. — У всех есть право на свободное перемещение. Просто не все готовы к этому свободному перемещению с точки зрения национальной безопасности. Эти ребята не прошли курс. Государство предоставило им бесплатных сопровождающих. Если они хотят гулять самостоятельно, они могут оплатить услуги профессионального сопровождающего. Или пройти курс. Как мы.

— А курс платный?

— Для патриотов — бесплатный, — улыбнулся я. — Мы — Отряд юных патриотов. Нам государство доверяет. Нам всё можно. А тем, кто не прошел курс, государство помогает. Бесплатно. Методически. Где вы еще такое видели?

Наблюдатель открыл рот, закрыл, посмотрел на Бобиков, которые перекусывали стальной прут, и решил больше не задавать вопросов.

— Всё в рамках закона, — сказал он. — Красиво вписано.

— Мы стараемся, — сказал я.

---

Вечером мы сидели в номере. Бобики разлеглись на кроватях, двое спали в креслах, один — на полу, пережевывая остатки стального прута.

— Артур, — сказал Вепрь. — А они правда верят? Что всё демократично?

Я посмотрел в окно. Внизу, у входа в отель, стоял автобус с дистриктовцами. Миротворцы проверяли документы.

— Неважно, — сказал я. — Важно, что мы делаем. Мы строим будущее. Для нас. Для них. Для всех. А пока — мы играем роль. Играем хорошо. И Бобики помогают.

Бобик Вепря зевнул, показав все зубы. Полторы тонны силы укуса. И очень дружелюбно.

— Завтра олимпиада, — сказал я. — Покажем им математику. И дипломатию. И Бобиков.

— Покажем, — кивнул Вепрь.

— Покажем, — сказала Лена.

Бобики заурчали в знак согласия. За окном затихал автобус с дистриктовцами. Их увозили на методическую поддержку. Бесплатно. Согласно закону.

А мы остались. Свободные. Патриотичные. С Бобиками. И со всей прелестью жизни в нашем великом государстве, которую мы демонстрировали миру. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Потому что мы прошли курс. Нам можно. А им — методическая поддержка. Тоже неплохо. Для первого раза. И если они захотят свободы — они могут её оплатить. Или стать патриотами. Как мы. Выбор за ними. Демократия.

Глава 20 Победа

Глава 20. Победа

Мы выиграли всё.

Все двадцать три человека из нашего отряда взяли золотые медали. Международное жюри, когда объявило результаты, сказало, что такого не было никогда. Чтобы одна страна, одна делегация, двадцать три золота. Они смотрели на нас, на белые рубашки, на золотые медали, на значки с профилем Сноу, на Бобиков, которые сидели в первом ряду и тихонько подвывали гимн Панэма.

— Невероятно, — сказал председатель жюри. — Феноменально. Мы никогда не видели такой математической школы. Таких молодых талантов. Таких…

Он запнулся, глядя на Бобика Вепря, который перекусывал стальной прут и довольно урчал.

— …таких дисциплинированных питомцев.

Мы стояли на пьедестале. Двадцать три золотые медали. Двадцать три белых рубашки. Флаг Панэма поднимался над стадионом. Гимн играл. Бобики подвывали. Дистриктовцы в экономе смотрели на нас с завистью.

— Мы победили, — сказал я.

— Мы всегда побеждаем, — сказал Вепрь.

---

Вечером нас вызвали в зал делегации Панэма.

Зал был большим, с флагами по стенам, с портретом президента Сноу в центре. За длинным столом сидели чиновники из Министерства иностранных дел, Министерства образования и кто-то из службы безопасности. Нас поставили в первом ряду. Белые рубашки. Золотые медали. Бобики — у ног, тихие, представительные.

— Отряд юных патриотов Дистрикта 8, — сказал главный чиновник, мужчина с тяжелым взглядом и золотыми нашивками на мундире. — Вы обеспечили Панэму победу на Международной олимпиаде по высшей математике. Двадцать три золотые медали. Это лучший результат в истории. Страна вами гордится.

Он сделал паузу, посмотрел на нас.

— Но не только золотыми медалями вы отличились. Вы показали пример дипломатической работы. Ваши интервью, ваши прогулки по городу, ваше общение с иностранцами — всё было безупречно. Вы ни разу не дали повода усомниться в величии нашей страны. Вы прошли курс, вы имеете высшую квалификацию, и вы доказали, что патриотическое воспитание работает.

Он повернулся к дистриктовцам, которые стояли сзади, сжавшись в кучку. На их груди висело пять серебряных медалей. Пять. Из двадцати трех.

— А вы, — голос чиновника стал жестче, — вы опозорили страну. Пять серебряных медалей. Пять! Из двадцати трех участников вы привезли пять серебряных. И ни одного золота. Ни одного!

Дистриктовцы опустили головы.

— Вы не прошли курс, — продолжал чиновник. — Панэм — социальное государство. Государство заботится о своих гражданах. Поэтому вам были предоставлены услуги специалистов бесплатно. Сопровождающие, транспорт, проживание, питание. Государство потратило на вас 35 миллионов цифровых кредитов Панэма, чтобы вы могли достойно представить страну. А вы… вы даже не смогли нормально общаться с иностранцами. Ваши интервью пришлось вырезать из эфира. Ваши попытки самостоятельных прогулок пресекались миротворцами. Вы — позор.

Он перевел взгляд на нас.

— А они — образец. Посмотрите на них. Белые рубашки. Значки. Бобики. Они гуляли, общались, давали интервью, пили колу в кафе. И ни одного прокола. Ни одного. Потому что они прошли курс. Потому что они патриоты. Потому что они — важные специалисты. Они создали этих Бобиков, они выиграли олимпиаду, они — гордость Панэма. И они привезли двадцать три золотые медали. Двадцать три! Вы поняли, какая разница?

Дистриктовцы молчали. Парень, который взял серебро, поднял голову.

— Нам не давали гулять, — сказал он тихо. — Нас держали в автобусе.

— Вам предоставили бесплатную методическую поддержку! — рявкнул чиновник. — 35 миллионов цифровых кредитов! Панэм — социальное государство! Государство о вас позаботилось! Бесплатно! А вы жалуетесь! В следующий раз будете сами оплачивать сопровождение. 500 тысяч в сутки. Или проходить курс. Три года. Или становиться важными специалистами. Как эти ребята. Которые не жалуются. Которые работают. Которые побеждают. Которые являются гордостью Панэма.

Мы стояли ровно. Бобики сидели смирно. Вепрь даже не улыбался. Хотя очень хотел.

— Вы свободны, — сказал чиновник дистриктовцам. — Идите. Подумайте над своим поведением. И над тем, что государство для вас сделало. 35 миллионов. Бесплатно. В социальном государстве.

Дистриктовцы вышли. Парень с серебряной медалью обернулся в дверях, посмотрел на нас. В его глазах была зависть. И какое-то новое чувство. Может быть, понимание. Может быть, надежда. А может, просто усталость.

Мы остались.

— А вы, — чиновник повернулся к нам, и лицо его смягчилось. — Вы — молодцы. Страна вами гордится. Президент вами гордится. Ваши Бобики — тоже молодцы. Гимн подпевают. Представительно выглядят. В следующий раз поедете снова. Свободно. Гулять, общаться, побеждать. Вы это заслужили. Вы — важные специалисты. Вы — патриоты. Вы — будущее.

Он протянул нам папку. Внутри были новые дипломы. «За выдающиеся заслуги в представлении Панэма на международной арене».

— И премия, — добавил он. — По 100 тысяч цифровых кредитов каждому. На развитие. И на корм для Бобиков.

— Спасибо, — сказал я.

— Не нас благодарите, — сказал чиновник. — Вы сами. Вы — лучшие. Продолжайте в том же духе.

Мы вышли из зала. Бобики виляли хвостами. Вепрь сжимал в руке диплом.

— Слышал? — сказал он. — 35 миллионов на них потратили. Бесплатно. Социальное государство. А они пять серебряных привезли.

— Слышал, — сказал я.

— А мы — двадцать три золота. И еще премию получили. И Бобикам на корм. Потому что мы важные специалисты.

— И патриоты, — добавил я.

— И патриоты, — кивнул Вепрь.

Мы пошли в номер. По дороге встретили дистриктовцев. Они сидели в коридоре, на тех же скамейках. Миротворцы стояли рядом. Парень с серебряной медалью поднял голову.

— Как вы это делаете? — спросил он.

— Что? — спросил Вепрь.

— Всё. Учитесь. Побеждаете. Гуляете. Бобиков выгуливаете. И вас не трогают.

Я посмотрел на него.

— Мы прошли курс, — сказал я. — Мы — важные специалисты. Мы создали этих Бобиков. Мы выиграли олимпиаду. Мы патриоты. Поэтому нам всё можно.

— А если не специалист? — спросил он.

— Тогда 50 миллионов цифровых кредитов за курс. Или 500 тысяч в сутки за каждую поездку. Или становитесь важными специалистами. Как мы. И вступайте в патриотическую организацию.

— А если не патриот?

Я улыбнулся.

— Тогда 50 миллионов. Или 500 тысяч в сутки. Выбор за вами. Демократия. Социальное государство. Все равны. Но некоторые — равнее. Потому что они важные специалисты. И патриоты.

Мы пошли дальше. Дистриктовцы остались сидеть на скамейках. Думать. О курсе. О 50 миллионах. О 500 тысячах в сутки. О 35 миллионах, которые государство на них потратило. Бесплатно. В социальном государстве. И о нас. Которые прошли курс. Которые создали Бобиков. Которые выиграли олимпиаду. Которые были важными специалистами. Которые были патриотами. Которые гуляли с Бобиками. И которым всё можно.

---

Комитет по правам человека тем временем читал посты Министерства иностранных дел Панэма.

Первый пост был про нас. Фотография: мы стоим строем, в белых рубашках, на груди — значки с профилем Сноу, в руках — дипломы о прохождении курса «Основы национальной безопасности в общении с иностранными гражданами. Дипломатия Панэма». Бобики сидят рядом, смотрят в камеру, виляют хвостами.

Подпись: «Отряд юных патриотов Панэма — гордость нашей страны. Важные специалисты, создавшие уникальную породу боевых химер. Высшая квалификация в области дипломатии, блестящие знания математики, безупречное патриотическое воспитание. Наши ребята прошли курс и получили право представлять страну на международной арене самостоятельно. Без сопровождающих. Потому что они — лучшие. Результат: 23 золотые медали».

Второй пост был про дистриктовцев. Фотография: серый автобус, миротворцы, ребята в серых костюмах смотрят в окна. Подпись: «Представители дистриктов также участвовали в олимпиаде. Панэм — социальное государство. Государство заботится о своих гражданах. Поэтому услуги специалистов были предоставлены бесплатно. Методическая поддержка оказана на сумму 35 000 000 цифровых кредитов Панэма, чтобы они могли достойно представить нашу страну. Результат: 5 серебряных медалей».

И третий пост. Законодательный акт.

«О порядке обеспечения национальной безопасности при выезде граждан Панэма за границу»

Статья 1. Все граждане Панэма имеют право на свободное перемещение.

Статья 2. Граждане Панэма, не прошедшие курс „Основы национальной безопасности в общении с иностранными гражданами. Дипломатия Панэма“, обязаны обеспечить себе сопровождение профессиональным куратором, имеющим соответствующую квалификацию. Стоимость сопровождения определяется на рыночной основе.

Статья 3. Панэм — социальное государство. Граждане, являющиеся важными специалистами в области науки, техники, культуры или патриотического воспитания, могут быть освобождены от обязанности иметь сопровождающего при условии прохождения специализированного курса. Курс предоставляется бесплатно.

А внизу табличка. Расценки на сопровождение.

— Стоимость сопровождения одного гражданина, не прошедшего курс: 500 000 цифровых кредитов Панэма в сутки. Включает проживание, питание, транспорт, услуги профессионального куратора.

И мелким шрифтом:

«В связи с особыми обстоятельствами и в целях поддержки талантливой молодежи из дистриктов, Министерство иностранных дел Панэма приняло решение предоставить сопровождающих для представителей дистриктов бесплатно. Стоимость услуг, оказанных государством каждому гражданину, составляет 500 000 цифровых кредитов Панэма в сутки. Общая сумма оказанной государственной поддержки: 35 000 000 цифровых кредитов Панэма. Министерство иностранных дел Панэма радуется, что как социальное государство смогло поддержать талантливую молодежь из дистриктов и обеспечить им достойное участие в международном мероприятии».

Комитет по правам человека читал и офигевал.

— 35 миллионов они записали в актив, — сказал кто-то. — За то, что держали их в автобусе.

— А эти ребята из дистрикта теперь должны государству 35 миллионов.

— Технически — нет. Государство оказало поддержку бесплатно. Как социальное государство. Просто записало в актив.

— А если они захотят выехать за границу в следующий раз?

— Тогда им придется либо платить 500 тысяч в сутки, либо проходить курс.

— А курс…

Комитет пролистал дальше. Курс «Основы национальной безопасности в общении с иностранными гражданами. Дипломатия Панэма». Длительность — 3 года. Доступен бесплатно для граждан, являющихся важными специалистами. Для остальных — 50 000 000 цифровых кредитов.

— То есть… они должны либо три года доказывать, что они важные специалисты, либо платить 50 миллионов, либо платить 500 тысяч в сутки за каждую поездку.

— А эти… — комитет посмотрел на нашу фотографию. Белые рубашки, значки, Бобики, дипломы.

— А эти — важные специалисты. Создали боевых химер. Выиграли олимпиаду. Патриоты. Поэтому всё прошли бесплатно. И теперь могут ездить куда угодно. Гулять. Давать интервью. Пить колу в кафе. И Бобиков выгуливать. И золото выигрывать.

Комитет по правам человека закрыл папку. Посмотрел в окно. Там, на улице, мы гуляли с Бобиками. Свободные. Патриотичные. Важные специалисты. В белых рубашках. Со значками Сноу. С золотыми медалями. Бобики ловили стальные прутья, перекусывали их, приносили обратно. Мы смеялись. Иностранцы нас фотографировали.

— Красиво вписано, — сказал кто-то.

— Очень красиво, — сказал другой.

— Демократично. Социальное государство. Важные специалисты имеют льготы. Всё по закону.

— И они еще математику выиграли. Все двадцать три золота. А те — пять серебра.

— Да. Они выиграли.

Комитет по правам человека решил больше не задавать вопросов. Потому что вопросы кончились. А ответы были в законодательном акте. Красиво оформленном. С золотым гербом Панэма. Где всё было правильно. Демократично. Социально. И законно. И 35 миллионов цифровых кредитов были потрачены не зря. Государство поддержало талантливую молодежь. Как и положено социальному государству. Бесплатно. Методически. Под присмотром миротворцев. А талантливая молодежь привезла пять серебряных медалей. И была счастлива. Бесплатно. А настоящие важные специалисты — мы — привезли двадцать три золота. И гуляли с Бобиками. И пили колу. Потому что мы это заслужили. Курсом. Патриотизмом. И Бобиками.

Глава 21 Находка

Глава 20. Находка

Это случилось на третий день олимпиады, после того как мы взяли первые пять золотых медалей.

Мы вернулись в номера уставшие, но довольные. Бобики разлеглись на кроватях, Вепрь достал стальные прутья, чтобы их покормить. Лена пошла в душ. Я сел в кресло, включил телевизор — местные новости показывали наш вчерашний интервью, где мы рассказывали, как прекрасно живется в Панэме.

— Артур, — позвал Вепрь через пару минут. — Иди сюда.

Голос у него был странный. Я подошел. Он стоял у стены, отодвинув картину. За ней, приклеенная скотчем, висела записка. Бумага тонкая, текст напечатан на машинке.

Я снял, прочитал.

«Граждане Панэма! Если вы хотите свободы, обращайтесь в комитет по защите прав человека. Мы предоставим вам политическое убежище. Ваша страна — тюрьма. Ваш президент — тиран. Ваши Голодные игры — преступление против человечности. Мы поможем вам бежать. Оставьте ответ под этой картиной».

Я прочитал два раза. Вепрь смотрел на меня.

— Это что? — спросил он.

— Это предложение политического убежища, — сказал я.

— Мы же…

— Я знаю.

Я прошел по номерам. Проверил все комнаты. За каждой картиной была записка. Везде одинаковый текст. Кто-то очень хотел, чтобы мы их нашли.

Мы собрались в моем номере. Бобики, почувствовав напряжение, притихли. Лена сжимала в руке одну из записок.

— Что будем делать? — спросила она.

— А что хотим? — спросил Вепрь.

Мы замолчали.

Я смотрел на записку. Политическое убежище. Свобода. Бежать. От Голодных игр, от диктатуры, от всего, что мы ненавидели. Мы могли бы остаться здесь. Нас бы не тронули. Дали бы новые документы, новую жизнь. Не нужно было бы больше петь гимн, носить значки с мордой Сноу, делать вид, что мы верим.

— Артур, — тихо сказала Лена. — А мы можем?

Я поднял голову. Посмотрел на ребят. На их лица. На золотые медали, которые мы уже успели получить. На Бобиков, которые смотрели на нас преданными глазами.

— Можем, — сказал я. — Но не будем.

— Почему? — спросил Вепрь.

— Потому что мы — элита, — сказал я. — Потому что мы уже почти стали теми, кто может изменить страну. Потому что нас слушает президент. Потому что на нас надеются. Вахтерша в Академии, которая тридцать лет ждала жильцов. Проводник в поезде, который тридцать лет возил трибутов на смерть. Преподаватели, которые семь лет учили пустоту. Миротворцы, которые пошли учиться, глядя на нас. И все те в дистриктах, кто смотрел, как мы шли через Капитолий с флагом, и поверили, что можно выбраться.

Я сжал записку.

— Если мы уйдем, они поймут: всё было зря. Если мы сбежим, они скажут: «Вот видите, даже лучшие не выдержали». И никто больше не попробует. Никогда. А мы не можем этого сделать.

Лена кивнула. Вепрь кивнул. Все кивнули.

— Тогда что? — спросил Вепрь.

— Сдаем, — сказал я. — Идем к нашим. К миротворцам. Отдаем записки. Рассказываем, как нашли. Пусть знают, что мы верные.

— А они не подумают… — начал кто-то.

— Не подумают, — сказал я. — Мы сами пришли. Мы сами сдали. Мы — патриоты. Мы — элита. Мы не бежим.

---

Мы пошли к миротворцам строем. Белые рубашки, значки, золотые медали. Бобики рядом. В руках — двадцать три записки.

Сержант, который дежурил у входа, увидел нас и напрягся.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Случилось, — сказал я. — Мы нашли это в номерах. За картинами.

Я протянул ему записки. Он взял, прочитал одну, потом другую. Лицо его стало жестким.

— Вы… вы их нашли? И принесли?

— Да, — сказал я. — Мы хотели бы, чтобы вы знали: мы верны нашей стране. Мы не ищем убежища. Мы не предатели. Мы — патриоты.

Сержант смотрел на нас. Потом перевел взгляд на записки. Потом снова на нас.

— Ждите здесь, — сказал он. — Я должен доложить.

Он ушел. Мы стояли в коридоре. Бобики сидели рядом, тихие, представительные. Миротворцы косились на нас, но никто ничего не говорил.

Через пятнадцать минут вернулся сержант. С ним был высокий чиновник в мундире Министерства иностранных дел. Тот самый, который вчера хвалил нас за победу.

— Это правда? — спросил он, глядя на меня.

— Правда, — сказал я. — Записки были за каждой картиной в наших номерах. Мы собрали их и принесли.

Он взял записки, просмотрел. Потом поднял голову.

— Вы могли бы остаться. Вы могли бы обратиться за убежищем. Вас бы не тронули. Почему вы этого не сделали?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Потому что мы — Отряд юных патриотов Дистрикта 8, — сказал я. — Потому что мы верны своей стране. Потому что мы не предатели. Потому что на нас надеются. И мы не подведем.

Чиновник молчал. Потом его лицо смягчилось.

— Молодцы, — сказал он. — Настоящие патриоты. Мы доложим президенту. Он будет горд.

Он повернулся к сержанту.

— Усилить охрану их номеров. И проверьте, откуда взялись эти записки. Кто-то пытался подорвать доверие к нашим лучшим гражданам.

— Слушаюсь, — сказал сержант.

Чиновник снова посмотрел на нас.

— Вы — гордость Панэма. Не забывайте этого. Продолжайте побеждать. И продолжайте быть верными.

Мы вышли в коридор. Миротворцы расступились, пропуская нас. Кто-то даже кивнул с уважением.

В номерах мы проверили все углы. Больше записок не было.

---

Вечером позвонил президент Сноу.

Мы сидели в моем номере, когда зазвонил телефон. Я взял трубку.

— Артур? — голос был знакомый. Тот, который мы слышали по телевизору каждый год, когда он объявлял начало Голодных игр.

— Да, господин президент.

— Мне доложили о случившемся. О записках. О том, что вы пришли и сдали их.

— Так точно.

— Вы могли бы остаться. Вы могли бы уйти. Вы выбрали вернуться. Почему?

Я помолчал.

— Потому что мы верим в Панэм, господин президент. Потому что мы — патриоты. Потому что мы хотим изменить нашу страну к лучшему. Изнутри.

Сноу молчал. Потом сказал:

— Вы — лучшие. Я горжусь вами. Ваша верность будет вознаграждена. Продолжайте побеждать. И помните: я всегда на вашей стороне.

— Спасибо, господин президент.

Он положил трубку.

В комнате было тихо. Вепрь выдохнул.

— Президент звонил, — сказал он. — Лично.

— Да, — сказал я.

— И что он сказал?

— Что гордится. Что мы лучшие. Что наша верность будет вознаграждена.

Лена сидела, обняв своего Бобика.

— А мы правда верные? — спросила она тихо.

Я посмотрел на нее. На Вепря. На всех ребят, которые смотрели на меня.

— Мы верны своей стране, — сказал я. — Той, которую хотим построить. А эта страна, — я кивнул в сторону окна, где внизу стояли миротворцы, — это временно. Мы играем роль. Играем хорошо. И однажды, когда мы станем достаточно сильными, мы изменим всё. Но не сейчас. И не бегством.

— А записки? — спросил Вепрь.

— А записки мы сдали, — сказал я. — Чтобы лишний раз показать, что мы — свои. Чтобы нам доверяли. Чтобы нас считали верными. Потому что только так мы сможем быть там, где принимаются решения. Только так мы сможем их изменить.

Бобик Вепря зевнул, показав все зубы. Полторы тонны силы укуса. И очень преданно.

— Завтра последний тур, — сказал я. — Покажем им математику. И верность. И Бобиков.

— Покажем, — кивнул Вепрь.

— Покажем, — сказала Лена.

Мы разошлись по номерам. Бобики улеглись на кроватях. В коридоре миротворцы сменили караул. Охраны стало в два раза больше. Для нашей безопасности.

---

На следующий день мы выиграли последние золотые медали. Все двадцать три. Когда мы стояли на пьедестале, флаг Панэма поднимался над стадионом. Гимн играл. Бобики подвывали. Иностранцы аплодировали. Кто-то из них, наверное, знал о записках. Кто-то надеялся, что мы останемся.

Мы не остались.

Мы вернулись в номера, собрали вещи, сели в лимузин. Бобики заняли задние сиденья. Дистриктовцы загрузились в серый автобус. Миротворцы проверили документы. Сержант подошел к окну лимузина.

— Вы летите первым классом, — сказал он. — Президент распорядился. В знак благодарности.

— Спасибо, — сказал я.

— И еще, — он достал конверт. — Это вам. Премия за верность. По 200 тысяч цифровых кредитов каждому. И Бобикам на корм.

Я взял конверт.

— И запомните, — сказал сержант. — Вы — лучшие. Настоящие патриоты. Мы вас никогда не забудем.

Он отошел. Лимузин тронулся. Бобики притихли. Вепрь смотрел в окно.

— Артур, — сказал он. — А мы когда-нибудь изменим эту страну?

— Обязательно, — сказал я. — Но сначала мы станем элитой. Самой главной. Самой верной. Самой любимой. А потом — изменим.

Я посмотрел в окно. Внизу, в автобусе, ехали дистриктовцы. Они смотрели на нас через стекло. В их глазах была зависть. И надежда. И, может быть, понимание.

— Мы не подведем, — сказал я. — Ни их. Ни тех, кто верит. Ни себя.

Бобик Вепря лизнул хозяина в щеку. Язык, как наждачная бумага. Вепрь не моргнул.

Мы летели домой. С золотом. С премией. С верностью, которую доказали. И с Бобиками, которые нас любили. И которых мы не предали. Потому что мы — Отряд юных патриотов Дистрикта 8. Потому что мы — элита. Потому что мы — будущее. И мы всё изменим. Обязательно.

Глава 22 Герои

Глава 22. Герои

Самолет коснулся взлетной полосы Капитолия в полдень. Мы еще не вышли из лимузина, а уже услышали гул. Толпа. Тысячи людей с флагами Панэма, с плакатами, с портретами президента. И с нашими фотографиями.

— Охренеть, — сказал Вепрь, выглядывая в окно.

— Представительно, — сказал я. — Выходим строем. Бобики — рядом. Улыбаемся.

Мы вышли. Белые рубашки, золотые медали, значки с профилем Сноу. Бобики — строем, виляют хвостами, смотрят на толпу с достоинством. Толпа взорвалась.

— Ура! Наши победили! — закричали люди. — Ура!

Голоса были громкими, но в них чувствовалась какая-то фальшь. Будто люди не до конца верили в то, что кричали. Или верили, но сомневались. А может, просто не привыкли радоваться. Но они махали флажками, кто-то вытирал слезы. Настоящие слезы. Или нет? Я уже плохо различал.

— Ура! Патриоты! Ура!

Кто-то бросил цветы. Вепрь поймал букет, отдал Лене. Бобики залаяли. Толпа зааплодировала, но как-то неуверенно. Будто проверяли, правильно ли делают. Мы прошли через коридор из миротворцев к лимузину. Флаги развевались. Оркестр играл гимн. Бобики подвывали. Журналисты щелкали камерами. Луция Флавия, та самая ведущая, которая провожала нас, выскочила прямо передо мной с микрофоном.

— Артур! Артур! Что вы чувствуете? Вы — гордость нации! Двадцать три золота! Никто никогда не…

— Мы рады, — сказал я, улыбаясь в камеру. — Мы рады, что смогли достойно представить нашу великую страну. Мы рады, что вернулись домой. Мы рады, что нас ждали.

— А что вы скажете тем, кто хотел, чтобы вы остались за границей? Тем, кто подкладывал вам записки с предложением убежища?

Я посмотрел прямо в объектив. Лицо стало серьезным.

— Мы — патриоты, — сказал я. — Мы верны своей стране. Мы не променяем Панэм ни на что. И мы докажем это делом.

Толпа закричала снова. Луция чуть не плакала от умиления.

— Слышите! Слышите! Наши герои верны! Наши патриоты вернулись! Панэм — великая страна! Президент — великий лидер!

Мы сели в лимузин. Бобики заняли задние сиденья. Толпа расступилась, пропуская нас. Кто-то стучал по стеклу, кричал: «Мы вас любим!», кто-то плакал. Вепрь помахал рукой. Лена улыбнулась. Бобик Вепря гавкнул, и толпа зааплодировала.

— Герои, — сказал Вепрь, когда мы отъехали. — Мы теперь герои.

— Герои, — кивнул я. — Но это только начало.

---

В Академии нас встречала вахтерша. Она стояла у входа, держала флаг, вытирала слезы. Настоящие.

— Вернулись, — сказала она. — Мои хорошие, вернулись.

— Вернулись, — сказал я. — С победой.

— С победой, — кивнула она. — Я знала. Я всегда знала.

Мы зашли в общежитие. Комнаты были те же. Белые рубашки аккуратно развешаны, значки начищены. Бобики разбежались по кроватям, заурчали, забили хвостами.

— Дома, — сказал Вепрь. — Мы дома.

— Дома, — сказал я. — Теперь будем работать.

---

Работа началась через три дня.

Первый чиновник пришел утром. Солидный, в дорогом костюме, с папкой в руках. Представился из Министерства финансов.

— Я слышал, вы лучшие математики в стране, — сказал он, оглядывая нашу комнату. Бобики смотрели на него с любопытством.

— Слышали правильно, — сказал я.

— Видите ли, — он замялся. — В Академии есть преподаватели. Но у них неудобно спрашивать. Они же профессора. А мы… мы у них не учились. Ни дня. Честно говоря, даже не знаем, как к ним подойти. А вы… вы свои. Из дистрикта. С нами говорить умеете. И таблицы считаете лучше всех.

— Мы можем помочь, — сказал я.

— И мы готовы платить, — быстро добавил он. — По 10 тысяч в месяц. Это хорошие деньги.

Я посмотрел на ребят. Вепрь кивнул. Лена кивнула. Все кивнули.

— Мы согласны, — сказал я.

Он ушел, оставив папку с отчетами. Через час пришел чиновник из Министерства экономики. Еще через два — из Министерства промышленности. К вечеру у нас было шесть заказов. Таблицы, отчеты, прогнозы. Никто не мог с ними справиться. А мы могли.

— Они просто боятся, — сказал Вепрь, когда мы разбирали очередную папку. — У профессоров спросить боятся. А нас — нет.

— Мы свои, — сказал я. — Из дистрикта. С нами можно. И мы работаем. Хорошо работаем.

---

Мы работали по ночам. Днем учились. Вечерами выгуливали Бобиков. Таблицы щелкали, как орешки. Цифры вставали на свои места. Чиновники приезжали, забирали готовые отчеты, смотрели на нас с уважением.

— Вы гении, — сказал один. — Три года мучились, а вы за неделю.

— Мы стараемся, — сказал я.

— И Бобики у вас замечательные, — добавил другой, глядя, как Вепрь кидает своему стальной прут. — Такие милые. Спокойствие создают.

— Они нас охраняют, — сказал Вепрь. — И таблицы сторожат.

Чиновник засмеялся. Бобик гавкнул. Все были довольны.

---

Через месяц к нам пришел чиновник из Министерства финансов. Тот самый, который пришел первым. Он принес конверты. Двадцать три. В каждом — зарплата. 10 тысяч цифровых кредитов. Плюс премия за отличную работу.

— Вы молодцы, — сказал он. — Начальство довольно. Отчеты сдали раньше срока. Ни одной ошибки. Так держать.

— Спасибо, — сказал я.

— И это, — он достал еще один конверт. — Это вам от министра. Лично. За особые заслуги.

Я открыл. Там было 100 тысяч. На всех.

— На Бобиков, — сказал он. — Министр сказал, что они тоже герои. Спокойствие наводят. Работать помогают.

— Спасибо, — сказал я.

Он ушел. Мы сидели в моей комнате, считали деньги. Вепрь пересчитал три раза.

— Это больше, чем мы получали на рынке, — сказал он.

— Это больше, чем получает любой из дистрикта, — сказал я.

— Мы — элита, — сказала Лена.

— Мы — элита, — кивнул я. — И это только начало.

---

Через два месяца к нам пришли из Министерства обороны. Им нужны были расчеты для новых систем вооружения. Мы сделали за неделю. Потом из Министерства здравоохранения — оптимизация расходов на лекарства. Сделали за три дня. Потом из Министерства транспорта — логистика поставок. Сделали за пять.

Чиновники приезжали, забирали отчеты, смотрели на нас с уважением. Кто-то привозил корм для Бобиков. Кто-то — новые стальные прутья. Кто-то — просто благодарил.

— Вы — наша опора, — сказал один. — Без вас мы бы не справились.

— Мы рады помочь, — сказал я.

— И знаете, — добавил он, понижая голос. — К профессорам нам действительно неудобно. Они же академики. А вы — свои. Простые ребята из дистрикта. С вами легко.

Я улыбнулся.

— Мы всегда рады, — сказал я.

---

Вечером мы сидели в моей комнате. Бобики разлеглись на кроватях. На столе лежали зарплатные конверты. Двадцать три штуки. За этот месяц — уже по 15 тысяч. Плюс премии.

— Артур, — сказал Вепрь. — Мы теперь чиновники?

— Нет, — сказал я. — Мы студенты. Которые помогают чиновникам. За деньги. Легально. По договору. Потому что профессорам неудобно.

— А Бобики?

— Бобики — наши питомцы. Которые помогают нам помогать чиновникам. Своим видом. И спокойствием.

— И гимном, — добавила Лена.

— И гимном, — кивнул я. — Они подпевают. Это успокаивает. А спокойствие — залог продуктивной работы.

Вепрь усмехнулся.

— Мы теперь богатые, — сказал он.

— Мы теперь важные, — сказал я. — Нам доверяют. К нам приходят. Нас просят. Мы становимся незаменимыми.

— А Китнисс? — спросила Лена. — Что с ней?

— Китнисс выжила, — сказал я. — Она вернулась в Дистрикт 12. Она ждет. Как и мы.

— Чего ждет?

— Своего часа, — сказал я. — Как и мы.

Мы замолчали. Бобики урчали во сне. В коридоре миротворцы сменили караул. Где-то в Дистрикте 12 Китнисс смотрела на свои ягоды и думала о том, что будет дальше. А мы думали о том же. Но пока у нас была работа. И зарплата. И Бобики. И таблицы, которые нужно было досчитать.

— Завтра новый отчет, — сказал я. — Из Министерства энергетики. Нужно оптимизировать расходы.

— Сделаем, — сказал Вепрь.

— Сделаем, — сказала Лена.

Я посмотрел в окно. Внизу горели огни Капитолия. Где-то там, в президентском дворце, Сноу смотрел на наши отчеты и думал, какие мы молодцы. Где-то там, в Дистрикте 8, наши люди смотрели на нас по телевизору и думали, что мы — их надежда. Где-то там, в Дистрикте 12, Китнисс смотрела на свои ягоды и думала, что мы — её союзники. Может быть. Когда-нибудь.

— Мы всё изменим, — сказал я тихо. — Обязательно. Но сначала — досчитаем таблицы.

Бобик Вепря зевнул, показав все зубы. Полторы тонны силы укуса. И очень оптимистично.

Глава 23 Экзамены

Глава 23. Экзамены

Май в Капитолии был жарким. Небо над Академией стояло синее-синее, Бобики проводили дни в тени, лениво перекусывая стальные прутья и изредка подвывая проходящим мимо чиновникам. Мы сдавали итоговые экзамены.

Профессор Винсент принимала математику три дня. Мы сдали все на высший балл. Профессор физики плакал, когда ставил нам оценки. Профессор истории сказал, что таких результатов у него не было за всю карьеру. Профессор Эрна, глядя на наши работы по ДНК-конфигурированию, только качала головой и повторяла: «Гении. Просто гении».

Мы сдавали. Один за другим. Двадцать три человека. Двадцать три высших балла.

А в это время в президентском дворце происходило то, о чем нам потом рассказывали миротворцы. Со всеми подробностями.

---

Сноу-старший сидел в своем кабинете. Перед ним на столе лежали две стопки. Первая — наши экзаменационные работы. Все на высший балл. Вторая — работы его сына и детей чиновников, его друзей, всей той золотой молодежи, которая должна была стать элитой Панэма. Там были двойки. Тройки. Кое-где четверки. Пятерок не было вообще.

Он смотрел на эти работы и молчал. Потом вызвал всех. Сына. Детей министров. Детей своих помощников. Всех, кто должен был окончить Академию в этом году.

Они стояли перед ним, опустив головы. Сноу взял первую стопку. Наши работы.

— Это работы Отряда юных патриотов Дистрикта 8, — сказал он. — Все на высший балл. Математика, физика, история, языки, ДНК-конфигурирование, конструирование, хакинг, социология. Всё. На. Высший. Балл.

Он бросил стопку на стол.

— А это, — он взял вторую стопку, — ваши работы. Сына президента. Детей министров. Детей моих помощников. Будущей элиты Панэма. Здесь двойки. Тройки. Кое-где четверки. Пятерок нет. Вообще. Ни одной.

Он встал.

— Вы знаете, что эти ребята из Дистрикта 8 уже работают? Они помогают министерствам. Считают таблицы. Оптимизируют расходы. Строят прогнозы. Им платят зарплату. Потому что они умеют. Потому что они знают. Потому что они учились.

Он прошелся по кабинету.

— А миротворцы? Те трое, которых я приставил к вам? Они сдали экзамены. Не на высший балл, но сдали. Все. Честно. Сами. Без взяток. И теперь они получат дипломы. Настоящие. Которые они заслужили.

Он остановился перед сыном.

— А вы? Вы не сдали. Ничего. Даже миротворцы обогнали вас. Миротворцы, которые три месяца назад не знали, что такое двенадцатимерные матрицы. Они выучили. А вы — нет.

Сын молчал, глядя в пол.

— И знаете, что самое смешное? — Сноу усмехнулся. — Я рад за этих ребят. За патриотов. Они будут работать в министерствах. Станут специалистами. Будут строить карьеру. У них есть оценки, знания, навыки. Они нужны стране. А вы… вы мне не нужны.

Он вернулся к столу.

— Мне не нужен министр финансов, который не умеет считать. Мне не нужен министр экономики, который не понимает цифр. Мне не нужен наследник, который не умеет управлять страной. Потому что если вы не умеете — страна рухнет. А эти ребята умеют. Они будут работать. Они будут управлять. Они будут строить.

Он сел.

— Завтра церемония вручения аттестатов. Я буду вручать дипломы вашим однокурсникам. Тем, кто сдал. Миротворцам. И этим ребятам из Дистрикта 8.

Сын поднял голову.

— А нам?

— А вам я сообщу, что вы решили углубленно изучить программу, — сказал Сноу. — Это будет красиво. Почетно. Для прессы.

— Но на самом деле? — спросил сын.

— На самом деле вы остаетесь на второй год, — сказал Сноу. — Будете учиться. С нуля. Без взяток. Без репетиторов. Без моей помощи. Или не будете учиться. Но тогда дипломов не получите никогда.

Он посмотрел на всех.

— А эти ребята из Дистрикта 8 пойдут работать. В министерства. Я уже договорился. Им будут платить. Хорошо. Они заслужили. Я их уважаю. И вы должны уважать. Потому что они — ваше будущее. Если вы не научитесь — они будут управлять вместо вас. И, честно говоря, я буду только рад.

---

Церемония проходила в главном зале Академии. Мы стояли в первом ряду. Белые рубашки, золотые медали, значки с профилем Сноу. Бобики сидели рядом, тихие, представительные. Миротворцы, которые учились с нами, стояли чуть позади. Их было трое. В новеньких мундирах, с сияющими лицами.

Президент Сноу поднялся на сцену. За ним шли министры, чиновники, ректор Академии. Он взял микрофон.

— Уважаемые выпускники! — сказал он. — Сегодня я вручаю дипломы тем, кто действительно заслужил их. Тем, кто учился. Тем, кто работал. Тем, кто не покупал оценки, а получал их честно.

Он посмотрел на нас.

— Отряд юных патриотов Дистрикта 8. Двадцать три золотые медали на Международной олимпиаде. Двадцать три высших балла на итоговых экзаменах. Вы — гордость Панэма. Вы — наше будущее. Я вручаю вам дипломы с отличием.

Мы поднимались по одному. Пожимали руку президенту. Получали красные папки. Бобики сидели смирно, только иногда виляли хвостами.

— Миротворцы службы безопасности, — продолжал Сноу. — Те, кто нашел в себе силы учиться. Кто сдал экзамены честно. Кто доказал, что даже в вашем возрасте можно начать сначала и добиться успеха. Я вручаю вам дипломы.

Трое миротворцев поднялись на сцену. Сержант, который учил двенадцатимерные матрицы, чуть не плакал. Сноу пожал ему руку, похлопал по плечу.

— Молодец, — сказал он. — Я горжусь.

Потом президент посмотрел в зал. Там сидели его сын и дети чиновников. Все в белых рубашках, но без значков. Без медалей. С пустыми руками.

— А теперь, — сказал Сноу, — я должен сообщить важную новость. Некоторые студенты Академии приняли решение углубленно изучить программу. Они остаются на второй год, чтобы получить еще больше знаний. Это почетная миссия. Я желаю им удачи.

Зал зааплодировал. Жиденько. Неуверенно. Сын президента сидел, опустив голову. Дети чиновников смотрели в пол. Миротворцы, стоявшие на сцене, переглянулись. Мы стояли ровно. Бобики не шевелились.

Сноу подошел к микрофону еще раз.

— Я хочу сказать отдельно, — сказал он. — Эти ребята из Дистрикта 8 уже начали работать. Они помогают министерствам. Считают таблицы. Оптимизируют расходы. Строят прогнозы. Они будут строить карьеру. Я уверен, что они станут лучшими специалистами в своих областях. Я уважаю их. И вы должны уважать. Потому что они — настоящая элита. Не та, которая покупает дипломы. А та, которая работает. Которая учится. Которая побеждает.

Он повернулся к нам.

— Вы свободны, — сказал он. — Идите. Стройте. Работайте. Панэм надеется на вас.

---

Мы вышли из зала. Бобики бежали впереди, виляли хвостами. Вепрь сжимал свой диплом.

— Артур, — сказал он. — Мы теперь специалисты.

— Мы теперь дипломированные специалисты, — сказал я. — С красными корочками.

— И работа у нас есть, — добавила Лена.

— И работа, — кивнул я. — В министерствах. С зарплатой. С карьерой.

Мы вышли на улицу. Солнце светило. Бобики носились по двору, ловили стальные прутья. Миротворцы, которые получили дипломы, подошли к нам.

— Спасибо, — сказал сержант. — Вы нас научили. Вы нас вдохновили. Без вас мы бы не сдали.

— Вы сами, — сказал я. — Вы сами захотели. Сами учились. Сами сдали.

— Но вы показали, — сказал он. — Вы показали, что можно. Что из дистрикта можно выбраться. Что можно учиться. Что можно побеждать.

Он пожал мне руку. Крепко.

— Мы будем работать, — сказал он. — Как и вы. Строить страну.

— Строить, — кивнул я. — Это главное.

Мы разошлись. Бобики прибежали, легли у ног. Вепрь гладил своего.

— Артур, — сказал он. — А что дальше?

— Дальше — работа, — сказал я. — Министерства. Таблицы. Прогнозы. Карьера.

— А потом?

— А потом, — я посмотрел на небо, на солнце, на флаг Панэма, который развевался над Академией, — потом мы изменим эту страну. Изнутри. Потихоньку. Шаг за шагом. Таблица за таблицей. Прогноз за прогнозом.

— А Бобики?

— Бобики помогут, — улыбнулся я. — Они спокойствие создают. Рабочую атмосферу.

Вепрь засмеялся. Лена засмеялась. Бобик гавкнул.

Мы пошли в общежитие. С дипломами. С золотыми медалями. С работой в министерствах. С Бобиками, которые бежали впереди и ловили стальные прутья.

Мы были элитой. Настоящей. Которая работала. Которая училась. Которая побеждала. И которая собиралась изменить всё. Потихоньку. Таблица за таблицей. Бобик за Бобиком.

Глава 24 Власть

Глава 24. Власть

Мы выселялись из Академии в субботу утром. Солнце только вставало, золотило шпили Капитолия, отражалось в окнах нашего общежития, где мы прожили почти год. Белые рубашки аккуратно сложены в чемоданы. Значки с профилем Сноу упакованы в бархатные коробочки. Золотые медали — в отдельный кейс. Бобики сидели на кроватях, смотрели на сборы и изредка поскуливали.

Вахтерша встречала нас внизу с флагом. Самодельным, кривоватым, но чистым. Она плакала. Мы обещали приезжать. Потом лимузин, особняк с красным бархатом, камин, Бобики, которые обнюхали все углы и одобрили. Мы думали, что теперь будем жить здесь, ездить в министерства, считать таблицы, а по выходным — в Дистрикт 8, школу строить.

— Надо возвращаться, — сказал я однажды вечером. — Открывать школу. Чтобы дети учились. Как мы.

— Когда едем? — спросил Вепрь.

— Завтра. С первым поездом.

---

Мы собрались рано. Белые рубашки, значки, золотые медали. Флаг в тубусе. Чемоданы с книгами. Бобики в новых жилетах. Первый класс. Весь вагон наш.

Поезд шел через лес. За окнами мелькали сосны, березы, редкие поляны. Бобики заурчали, забили хвостами — чувствовали, что приближаются к родным местам. Вепрь разложил на столике карту Дистрикта 8, отмечал места, где можно построить школу.

В вагоне заиграло радио. Обычные новости, обычная музыка. Потом голос диктора стал серьезным, каким-то чужим.

— Внимание. Экстренное сообщение. Президент Кориолан Сноу скончался сегодня утром от сердечного приступа. Похороны состоятся…

Я не дослушал. Вепрь выронил карту. Лена закрыла рот рукой. Бобики замерли.

— Президент умер, — сказал я.

Мы сидели молча. Поезд стучал колесами. Сноу, который нас любил. Который пригласил в Капитолий. Который смотрел на наши церемонии и улыбался. Умер.

---

В тоталитарном государстве, где все решения принимаются сверху, смерть единственного лидера означает паралич системы. Есть негласная традиция — руководство страной переходит к родственнику покойного президента. Обычно к сыну. Это не закон, это обычай. Но никто не знает, как этот сын будет управлять. Никто не знает, захочет ли он управлять. И самое главное — никто не знает, как теперь принимать решения, потому что всю жизнь решения принимал только один человек. И он умер.

Мы это понимали. Но мы не думали, что это коснется нас.

Первый удар пришел через пять минут. Мой коммуникатор завибрировал. Сообщение из Министерства протокола.

«Артур, добрый день. Извините, что беспокоим. Президент скончался. Нужно срочно подготовить обращение к нации. Какой тон выбрать? Траурный или оптимистичный? Обычно президент сам решал. А теперь не с кем посоветоваться. Мы пытаемся связаться с сыном, но он не отвечает. Говорят, он на вечеринке. Отмечает. А вы с нами работали, знаете его предпочтения. Подскажете?»

Я посмотрел на сообщение. Сын президента на вечеринке. Отмечает смерть отца. Я ответил: «Траурный. Но с надеждой на будущее. Он так хотел».

Отправил.

Дальше — больше. Министерство финансов: «Как проводить расходы на похороны? По какой статье? Сын ответил: „Я теперь главный. Пойду отмечу“. Подскажете?» Министерство обороны: «В дистриктах неспокойно. Что делать? Сын сказал: „Разберитесь сами“. Посоветуйте». Министерство внутренних дел: «Кому подчиняется полиция? Сын не отвечает». Министерство иностранных дел: «Кого аккредитовать как посла?» Министерство сельского хозяйства: «Урожай собирать?» Министерство здравоохранения: «Деньги на лекарства выделять?» Министерство транспорта: «Поезда запускать?» Министерство культуры: «Парад отменять?»

Сообщения сыпались одно за другим. Коммуникаторы разрывались. Министерства, ведомства, службы. Все писали нам. Все спрашивали. Все ждали ответа. Потому что сын президента был на вечеринке. Потому что он не отвечал. Потому что он не знал, что делать. Потому что он вообще ничего не знал. А мы знали. Мы всегда знали. Мы считали таблицы. Мы строили прогнозы. Мы оптимизировали расходы. Мы работали с ними месяцами. Мы были теми, кто всегда отвечал. Кто всегда помогал. Кто был рядом.

Мы отвечали. Быстро, четко, по делу. Похороны — скромно, деревянный гроб, без салюта. В дистриктах — наблюдать, не давить. Лекарства — выделять. Поезда — запускать. Парад — отменить. Урожай — собирать.

Мы отвечали, потому что не могли не ответить. Потому что если не мы, то кто? Сын президента праздновал. Элита была в панике. А люди ждали решений. Хоть каких-то решений. И мы давали эти решения. Как всегда.

В очередном сообщении из Министерства внутренних дел было: «Ребята, сделайте что-нибудь. Нужно выбрать перечень первоочередных мероприятий. Мы пытаемся сынка президента с его вечеринки вытащить, чтобы он хоть народ успокоил и сказал, что власть при нем. Но он не идет. Кричит, что он теперь главный и будет праздновать. Помогите. Нам нужен хоть какой-то план».

Мы сделали план. Потому что мы умели. Потому что мы всегда умели.

Поезд замедлялся. Я выглянул в окно — лес, лес, никакой станции. Поезд остановился. В тишине было слышно, как скрипят вагоны, как Бобики забеспокоились. Дверь нашего вагона открылась.

На пороге стояли миротворцы. Сержант, который учился с нами. Который сдавал экзамены. Который получил диплом. И двое его напарников. За ними, на путях, стоял мобильный командный пункт. С антеннами, с гербом Панэма на борту.

— Товарищи, — сказал сержант. — Мы пригнали вам мобильный командный пункт. На коммуникаторах долго не выдержишь. Там стационарные терминалы. Клавиатуры нормальные. Работайте.

Мы перешли в мобильный пункт. Сели за терминалы. Продолжили отвечать. Через три часа сообщения кончились. Мы откинулись в креслах.

— Разгребли, — сказал Вепрь.

— Разгребли, — кивнул я.

— Теперь можно домой? В Дистрикт 8? Школу строить?

— Можно, — сказал я. — Сейчас посмотрим, что там с сыном президента. Пусть он управляет.

Я уже потянулся закрывать терминал, когда на экране вспыхнуло уведомление. Наш общий чат. Тот самый, который мы как программисты организовали для Совета Панэма. Чтобы удобно было работать. Чтобы быстро согласовывать документы. Там было двести двадцать человек. Все члены Совета. Все, кто формально утверждает руководство страны.

Чат ожил. Сообщения полетели одно за другим.

«Ребята, вы там?»

«Это члены Совета Панэма. У нас вопрос».

«Срочный вопрос. Очень срочный».

«Мы тут собрались. Все двести двадцать».

«У нас голосование. О том, кто будет главой государства».

«В Конституции написано: голосовать демократически. Но мы не знаем, какие у вас традиции. Как голосовать? За сына? Или как?»

«Скажите, и мы проголосуем».

Мы смотрели на экран. Вепрь открыл рот. Лена закрыла рот рукой. Я перечитал сообщения. Двести двадцать человек. Все члены Совета Панэма. Спрашивают нас, как голосовать.

— Они серьёзно? — спросил Вепрь.

— Похоже на то, — сказал я.

— Они что, не знают, как голосовать?

— В Конституции написано демократически, — сказал я. — А демократически они никогда не голосовали. Им всегда говорили, за кого.

— А кто говорил?

— Президент. А теперь президента нет. Сын на вечеринке. Вот они и спрашивают.

Я написал в чат: «Ээ… вы серьёзно? Голосуйте по Конституции. Как написано. Демократически».

Ответ пришел мгновенно. От председателя Совета.

«А как это — демократически? Мы всегда голосовали так, как скажет президент. Президента нет. Сын не отвечает. А вы отвечаете. Вы работаете. Вы план сделали. Вы нам помогли. Вот мы и спрашиваем вас».

Я написал: «Ну… вообще в Конституции написано голосовать за того, кто достоин. Кто может управлять. Кто умеет. Кто работает. Кто не бросает страну в кризисный момент».

Тишина. Двести двадцать человек думали. Потом чат взорвался.

«Ах так?»

«В дистрикт свалили?»

«Школу строить?»

«А мы тут с этим идиотом одни останемся?»

«Он даже гимна не знает!»

«Он на вечеринке был, когда отец умер!»

«Он ни на одно сообщение не ответил!»

«А вы отвечали!»

«Вы работали!»

«Вы план сделали!»

«Вы нам помогли!»

«И вы хотите в дистрикт свалитm? Когда работы завались?»

«Нет, ребята. Просто так мы вас не отпустим».

«Совет Панэма выражает свою демократическую волю».

«Включите телевизор».

Я поднял голову. Вепрь уже щелкал пультом. На экране мобильного пункта зажегся прямой эфир. Сын президента стоял перед камерами. Его только что вытащили с вечеринки. Он был помятый, в мятой рубашке, без пиджака. Он пытался изобразить президентскую важность.

— Граждане Панэма! — начал он. — Я, законный наследник моего великого отца, принимаю на себя руководство страной…

В студию вошел председатель Совета Панэма. Старый, седой, в строгом костюме. Он подошел к ведущей, Луции Флавии, и вежливо протянул ей лист бумаги. Луция взяла, развернула, прочитала. Глаза ее расширились.

Председатель кивнул. Луция кивнула в ответ. Поправила микрофон.

— Граждане Панэма, — сказала она. — Совет Панэма завершил голосование по вопросу руководства страной. В голосовании приняли участие все двести двадцать членов Совета. Голосование было свободным, демократическим, в полном соответствии с Конституцией нашего великого государства.

Сын президента замер. Он смотрел на Луцию, на председателя, на лист бумаги в ее руках.

— По результатам голосования, — продолжала Луция, — Совет Панэма постановил передать руководство страной Комитету пятнадцати.

— Что?! — заорал сын президента. — Вы не имеете права! Я наследник! Я уже объявил себя главой! Я…

Миротворцы уже шли к нему. Двое. Технично. Без лишних движений.

— Комитет пятнадцати, — Луция смотрела прямо в камеру, голос ее был торжественным, — это лучшие умы нашего Отечества. Победители Международной олимпиады по высшей математике. Создатели уникальной породы боевых химер. Выпускники Академии, сдавшие экзамены экстерном на высший балл. Патриоты, которые каждый день поднимают флаг и поют гимн. Специалисты, проявившие себя в работе с министерствами. Те, кого любил наш великий президент. Те, кто работал, пока другие праздновали. Те, к кому все побежали за советом, когда некому было принимать решения. Те, кто создал для нас удобный чат. Комитет пятнадцати избран Советом Панэма в результате свободного демократического голосования. Комитет пятнадцати приступает к исполнению своих обязанностей немедленно.

Миротворцы взяли сына президента под руки. Он пытался вырваться, кричал, что он главный, что он наследник, что он уже объявил себя руководителем. Его вывели из студии. Дверь закрылась.

На экране появилась наша фотография. Белые рубашки, золотые медали, значки с профилем Сноу. Бобики рядом, виляют хвостами.

Луция положила лист бумаги на стол. Посмотрела в камеру. Улыбнулась.

— Комитет пятнадцати уже работает, — сказала она. — За время, пока гражданин Сноу-младший отсутствовал на рабочем месте, они подготовили план первоочередных мероприятий. Похороны президента состоятся завтра. Траур объявлен на три дня. В дистриктах сохраняется спокойствие. Лекарства выделены. Поезда ходят по расписанию. Урожай собран. Парад отменен. Страна работает. Страна живет. Страна в надежных руках. Совет Панэма сделал свой выбор в результате свободного демократического голосования. В соответствии с Конституцией. И нашими традициями. Которые теперь включают удобный чат.

Она замолчала. На экране осталась наша фотография.

Мы сидели в мобильном командном пункте. Смотрели на экран. Бобики проснулись, подошли, положили головы нам на колени.

— Артур, — сказал Вепрь. — Двести двадцать человек писали нам в чат. Все. Каждый член Совета Панэма.

— Писали, — кивнул я.

— Они спросили, как голосовать. Мы сказали — по Конституции. Демократически. И они проголосовали. За нас.

— Проголосовали, — сказал я.

— Потому что мы создали для них чат.

— И потому что мы работали, — добавил я. — И потому что сын праздновал. И потому что они не захотели оставаться с ним одни.

— А школа?

— Школа будет, — сказал я. — Построим. Но сначала — страна. Потому что если не мы, то кто? Сын президента праздновал. Двести двадцать членов Совета Панэма написали нам в чат и спросили, как голосовать. Мы сказали: «По Конституции». И они проголосовали. За нас. Демократически. Впервые в истории. Потому что мы создали для них удобный чат. И потому что мы работали. И потому что мы не бросили.

В мобильный командный пункт заглянул сержант.

— Ну что, — сказал он. — Поехали во дворец? Там стационарные терминалы. Камин. Бобикам место есть. И чат у вас там тоже будет работать.

Мы вышли. Лес стоял тихий, зеленый. Бобики потянулись, гавкнули. Мы сели в бронетранспортеры. Колонна тронулась. В Капитолий. Во дворец. Во власть, которую нам не предлагали, которую мы не просили, но которую нам дали. Потому что двести двадцать человек написали нам в чат и спросили, как голосовать. А мы сказали: «По Конституции». И они проголосовали. Демократически. Впервые в истории тоталитарного государства, где голосование всегда было формальностью. Но в этот раз они проголосовали. Потому что некому было сказать, как надо. Потому что сын праздновал. Потому что мы работали. Потому что мы создали удобный чат. Потому что мы были рядом. Потому что мы — единственные, кто знает, что делать. И у кого есть чат.

Глава 25 Решение

Глава 25. Решение

Мы вернулись в особняк поздно вечером. Бронетранспортеры остались у входа, танки оцепили квартал. Миротворцы проверили все этажи, все комнаты, все углы. Сержант, который учился с нами, доложил:

— Чисто. Ничего подозрительного. Можете работать.

— Спасибо, — сказал я. — Мы сами.

Он кивнул, вышел, закрыл дверь. Мы остались одни. Пятнадцать человек. Пятнадцать патриотов. Пятнадцать бывших бандитов из Дистрикта 8. Бобики сразу разбежались по комнатам, обнюхали углы, улеглись у камина.

Я подошел к пульту на стене. Нажал кнопку.

По всему особняку, по всем экранам, по всем мониторам, по всем голографическим проекторам прошла волна. Портреты Сноу, висевшие в каждой комнате, в каждом коридоре, над каждым столом, — они моргнули, исказились и исчезли. На их месте появились новые лица. Красные флаги. Портреты великих вождей революции. Тех, о ком в этом мире пока не знали. Но скоро узнают.

— Товарищи, — сказал я, оборачиваясь к ребятам. — Эксплуататоры возвели нас на вершину власти. Буржуазия, империалисты, капиталисты, эти зажравшиеся ублюдки — все они думали, что мы будем служить их интересам. Они ошибались. Наша революция перешла на новый этап.

Вепрь вытянулся. Лена вытянулась. Все пятнадцать вытянулись. Бобики подняли головы.

Я достал из папки лист, который пришел сегодня утром. Прочитал название вслух:

— «Смета строительства арены к 75-м Голодным играм».

Я повертел лист в руках. Не успел я ничего сказать, как Бобик Вепря поднялся, подошел, понюхал бумажку и с видом знатока откусил от нее половину.

— Бобик! — сказал Вепрь. — Ты чего?

Бобик глянул на него, прожевал, облизнулся и снова потянулся к смете.

— А пусть ест, — сказал я. — Бобик, в отличие от некоторых, сразу видит, что документ негодный. Эти твари, буржуазные сволочи, прислали нам очередную филькину грамоту. А Бобик — пролетарский зверь, он чует буржуазную душонку за версту.

Бобик доел смету, довольно рыкнул и сел, глядя на нас преданными глазами. Вепрь почесал его за ухом.

— Раз уж так, — сказал я, — поможем товарищам. Напишем правильный документ. Для этих тварей и буржуазных сволочей. Чтобы они проглотили его так же радостно, как Бобик проглотил их смету.

Я взял чистый лист. Начал писать.

---

УКАЗ КОМИТЕТА ПЯТНАДЦАТИ

О дальнейшем развитии ритуала Голодных игр

С глубоким уважением к памяти нашего великого лидера, президента Кориолана Сноу, который всегда подчеркивал важность развития технологий и их внедрения в жизнь нашего государства, Комитет пятнадцати принимает решение о модернизации одного из главных национальных ритуалов.

Голодные игры, будучи символом единства и силы Панэма, требуют обновления в соответствии с духом прогресса, который так ценил наш великий президент. Используя последние достижения лабораторных комплексов «Полигон» и «Эдем», мы выводим Игры на новый уровень зрелищности и технологического совершенства.

Комитет пятнадцати постановляет:

1. Провести 75-е Голодные игры в формате виртуальной симуляции с полным погружением, используя лабораторные комплексы «Полигон» и «Эдем», основанные на технологиях многомерного моделирования и двенадцатимерных матриц.

2. Разработать следующие изменения для виртуальных симуляций, применяемых в Голодных играх, включая, но не ограничиваясь: элементы магии, динамического развития событий, тактических и интеллектуальных испытаний, а также иные интерактивные компоненты, способствующие повышению зрелищности и непредсказуемости соревнования.

3. Сохранить все традиционные элементы Голодных игр: церемонию жатвы, интервью с трибутами, прямую трансляцию, определение победителя, церемонию награждения.

В виду специфики технологии полного погружения, реализованной в лабораторных комплексах «Полигон» и «Эдем», системы не предусматривают физического воздействия и полностью безопасны для применения. В связи с этим, а также в целях рационального использования бюджетных средств, все трибуты после завершения соревнования и наступления цифровой апофоназии подлежат экстрадиции в дистрикты постоянного пребывания.

Я отложил ручку. Перечитал текст.

— Вот, — сказал я. — Теперь это правильный документ. Для этих тварей и буржуазных сволочей. Драконы. Магия. Двенадцатимерные матрицы. Чтобы они слюной исходили. И техническое примечание, которое они даже не заметят. Потому что эти зажравшиеся ублюдки смотрят только на блестяшки, как сороки.

Я подписал указ.

В этот момент в дверь постучали. Вошел сержант, тот самый, который учился с нами.

— Товарищ сержант, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Нами в ходе анализа представленной сметы было установлено, что она не соответствует текущей гражданско-патриотической обстановке. Документ требует замены.

— Так точно, — сказал сержант, глядя на Бобика, который все еще облизывался.

— Нами разработана новая концепция, — продолжал я, протягивая ему указ. — Просим передать документ в соответствующие ведомства для ознакомления и разработки новой сметы.

Сержант взял лист. Пробежал глазами. Дойдя до последнего абзаца, он едва заметно ухмыльнулся. Посмотрел на меня. Я смотрел на него. Он убрал указ в планшет. Показал большой палец. Щелкнул каблуками. Отдал честь. Развернулся и вышел.

Дверь закрылась.

— Ну что, — сказал Вепрь. — Передал?

— Передал, — сказал я. — В соответствующие ведомства. Для разработки новой сметы.

---

В Капитолийской службе безопасности капитан Варг сидел в комнате наблюдения. На столе лежал свежий указ. Только что подписанный. Только что одобренный. Только что разосланный по всем министерствам. Напротив сидел Корн.

— Ну что там? — спросил Корн.

— А ты не читал? — Варг пододвинул к нему лист.

Корн пробежал глазами. Первый пункт — виртуальная симуляция. Второй — драконы, магия, двенадцатимерные матрицы. Третий — традиции сохраняются. И последний абзац.

Корн прочитал. Перечитал. Поднял глаза на Варга.

— «Все трибуты после завершения соревнования и наступления цифровой апофоназии подлежат экстрадиции в дистрикты»? Это что?

— Это, — Варг откинулся на спинку стула, — значит, что дети не умрут. Техническая особенность. Системы не предусматривают физического воздействия. Полностью безопасны.

— А элита? — Корн кивнул на экран, где в чате Совета Панэма всё еще кипело восторженное обсуждение драконов.

— А элита, — Варг усмехнулся, — эти идиоты, только что подписали указ, который запрещает убивать трибутов. И сами назвали это прогрессивным, стратегическим и патриотичным решением. Они уже и забыли, что там в конце написано. Они смотрят на драконов.

— И что теперь? — спросил Корн.

— А теперь, — Варг взял указ, повертел в руках, — теперь мы можем официально защищать трибутов согласно этому указу. Предотвращать их убийство. И эти недодиктаторы, эти зажравшиеся ублюдки, не смогут возразить. Потому что они сами это подписали. Сами назвали это гениальным. Сами аплодируют.

— Нда, — сказал Корн, глядя на экран, где министр культуры уже выкладывал концепт-арты драконов. — Учиться этим недодиктаторам надо было. Хе.

— Учиться, — кивнул Варг. — А те, кого они самыми главными считали и которые образованные были, сделали всё для себя. И так, чтобы никого не обидеть. Сами же подписали. И теперь не отвертятся.

Он открыл чат службы безопасности. Написал одно сообщение: «Указ Комитета пятнадцати. Полная поддержка. Особый статус. Неприкосновенность. С сегодняшнего дня трибуты находятся под защитой согласно пункту о технической безопасности. Исполнять неукоснительно».

Отправил. Откинулся в кресле.

— Красиво, — сказал он. — Очень красиво. Эти ребята из Дистрикта 8 — гении. Настоящие гении.

---

Мы сидели в гостиной. Смотрели телевизор. Бобики урчали у камина. На стенах висели портреты Сноу. Красные флаги были спрятаны. Вожди революции ждали своего часа.

— Смотри, — сказал Вепрь, показывая на экран. — Министерство культуры уже рисует драконов. Огненных, ледяных и теневых.

— Пусть рисуют, — сказал я. — Драконы будут. Магия будет. А дети не умрут. И все будут счастливы. А мы — патриоты.

— Патриоты, — сказал Вепрь.

— Гениальные, стратегические, патриотичные, — сказала Лена.

— И с драконами, — сказал я.

Я взял коммуникатор. Открыл чат службы безопасности. Увидел сообщение капитана Варга. Прочитал. Усмехнулся.

— Что там? — спросил Вепрь.

— А то, — сказал я, — что эти идиоты в Совете Панэма только что подписали документ, который запрещает убивать трибутов. И сами назвали это прогрессивным. А теперь служба безопасности будет официально защищать их согласно этому указу. И эти недодиктаторы, эти зажравшиеся ублюдки, не смогут возразить. Потому что они сами это подписали.

— Нда, — сказал Вепрь. — Учиться им надо было. Хе.

— Учиться, — кивнул я. — А те, кого они самыми главными считали и которые образованные были, сделали всё для себя. И так, чтобы никого не обидеть. Сами же подписали.

Бобик Вепря, услышав знакомые интонации, поднял голову и довольно гавкнул.

— Да, Бобик, — сказал я. — Ты первый понял, что с документом что-то не так. А эти идиоты до сих пор не поняли. Но теперь поздно. Указ подписан.

Я взял коммуникатор. Написал в чат Совета Панэма: «Указ подписан. Приступаем к реализации. Просим подготовить новую смету в соответствии с утвержденной концепцией. И начинайте готовить школы в дистриктах. Это следующий этап».

Ответ пришел мгновенно: «Поняли. Вы гении. Рейтинги обещают космические. Драконы и магия — это круто! Гениальное, стратегическое, патриотичное решение! Концепт-арты уже готовы! Новую смету подготовим в кратчайшие сроки! Про школы пока не говорим. Рано. Но готовим».

— Смотрите, — сказал я. — Они даже не заметили. Про школы им рано. А про то, что они только что подписали отмену смертной казни на Голодных играх, они и не узнают, пока дети не вернутся домой живыми. А тогда будет поздно. Указ есть указ. И они сами его назвали гениальным.

— Нда, — сказал Вепрь. — Учиться им надо было. Матерый, блин, капиталистический строй, а управляют идиоты.

— Именно, — кивнул я. — Но теперь у нас есть указ. И мы можем защищать трибутов. Официально. По закону. Который они сами приняли. И который назвали прогрессивным.

Мы засмеялись. Бобики залаяли. На стенах улыбались портреты Сноу, за которыми прятались великие вожди революции. Их время еще не пришло. Но оно приближалось. Обязательно.

Глава 26 Новая эра

Глава 26. Новая эра

Трансляция 75-х Голодных игр побила все рекорды.

Цезарь Фликерман сиял в студии, не умолкая ни на секунду. На экранах, по всему Панэму, от Капитолия до самых дальних дистриктов, творилось нечто невиданное. Драконы. Магия. Огненные шары. Трибуты сражались, объединялись, прокачивали навыки, кастовали заклинания. Это было лучшее шоу в истории.

В Капитолии, в элитных ложах, аплодировали. В дистриктах смотрели молча. Никто не верил, что это всерьез. Что дети, которых отправили на смерть, вернутся.

А потом Игры закончились.

Трансляция показала, как все двадцать четыре трибута выходят из виртуальных капсул. Живые. Целые. Невредимые. Они моргали, оглядывались, не веря, что всё кончилось. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то просто стоял и смотрел на свои руки — живые, настоящие руки.

— Игры завершены! — объявил Цезарь. — Все трибуты живы! Это первый случай в истории! Все возвращаются домой!

На перроне вокзала Капитолия стоял поезд. Обычный пассажирский поезд. Не бронированный. Не тюремный. Обычный. Двадцать четыре трибута садились в вагоны. Без миротворцев. Без наручников. Без кляпов. Просто садились и ехали домой.

Капитолийцы высыпали на улицы. Они смотрели на экраны, где транслировали посадку. Они не понимали. Они хлопали драконам. Они хлопали магии. Они хлопали огненным шарам. Но теперь они видели живых детей, которые садились в поезд, и не знали, что делать.

— Подождите, — сказал кто-то. — Они что, все живы?

— Все, — ответил другой. — В указе было написано.

— В каком указе? Мы же про драконов читали!

— А там еще было. В конце. Техническое примечание.

— Какое техническое примечание?

На перроне журналисты уже взяли в кольцо первого попавшегося трибута — парня из Дистрикта 7.

— Скажите, вы знали, что выживете? — спросила ведущая.

Парень пожал плечами.

— В указе было написано. Мы читали. Там в конце мелким шрифтом: «В виду специфики технологии полного погружения системы не предусматривают физического воздействия и полностью безопасны для применения. Все трибуты после завершения соревнования и наступления цифровой апофоназии подлежат экстрадиции в дистрикты постоянного пребывания».

— И вы поняли?

— А чего там понимать? — парень усмехнулся. — Написано же: экстрадиция в дистрикты. Значит, домой. Живыми. Все по закону. Закон един для всех в нашей великой стране.

Он подхватил сумку и пошел к вагону.

Ведущая повернулась к камере. Лицо у нее было такое, будто она проглотила словарь целиком.

— Как мы видим, — сказала она медленно, — трибуты ознакомились с техническим примечанием к указу Комитета пятнадцати… и… воспользовались его положениями. Что еще раз подтверждает: закон един для всех в нашей великой стране. И Комитет пятнадцати строго следит за его исполнением.

В Капитолии стало тихо. Потом загудели. Потом снова тихо. Потом кто-то из элиты, тот самый министр культуры, который рисовал драконов, сказал:

— Но мы же не знали…

— А вы должны были знать, — ответил ему кто-то из толпы. — Указ подписывали. Читали. Назвали гениальным, стратегическим, патриотичным. Вот он и работает. Стратегически. Патриотично. Техническое примечание — тоже часть указа. Закон един для всех.

Министр открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Ничего не сказал.

---

В Дистрикте 12, в доме победителей, Хеймитч Абернати смотрел на экран, где поезд с трибутами отходил от перрона.

— Они едут домой, — сказала Китнисс. — Все.

— Едут, — кивнул Хеймитч. — По закону. Который эти ребята из Дистрикта 8 придумали, а элита подписала, потому что думала, что там только драконы.

— А теперь? — спросил Питт.

— А теперь, — Хеймитч усмехнулся, глядя на экран, где капитолийцы растерянно переглядывались, — теперь они будут сидеть и думать, как это они сами подписали отмену смерти. И ничего не смогут сделать. Потому что закон есть закон. И он един для всех.

Он взял стакан. Налил воды. Поднял.

— За Комитет пятнадцати. За техническое примечание. За то, что дети едут домой. И за то, что эти идиоты сами себе подписали приговор своим драконам.

Он выпил. Китнисс улыбнулась. Питт покачал головой.

---

В Дистрикте 13, в командном центре, полковник Алма Койн смотрела на экран, где поезд уходил в сторону дистриктов. В вагонах сидели живые дети. Живые. После Голодных игр.

— Они сделали это, — сказала она. — Отменили смерть. Законно. Технически. В указе, который элита подписала сама.

— Элита подписывала драконов, — поправил аналитик.

— А получила техническое примечание, — сказала Койн. — Закон есть закон. И он един для всех. Теперь они не смогут возразить. Не смогут отменить. Не смогут сделать вид, что не заметили. Потому что они сами назвали это гениальным, стратегическим и патриотичным решением.

Она повернулась к аналитикам.

— Свяжитесь с Комитетом пятнадцати. Официально. Скажите, что Дистрикт 13 признает их власть. И готов к сотрудничеству. Эти ребята — наше будущее. И мы будем с ними.

---

Поезд ушел. Капитолийцы расходились по домам. Кто-то молчал. Кто-то перешептывался. Кто-то уже открывал указ, чтобы перечитать тот самый абзац, который пропустили. И находили его. И читали. И перечитывали. И ничего не могли сделать. Потому что закон есть закон. И он един для всех в их великой стране.

---

Неделю спустя Комитет пятнадцати обнародовал новую программу.

В прямом эфире, на всех экранах Панэма, мы сидели за длинным столом. Белые рубашки. Золотые медали. Значки с профилем Сноу — мы так и не сняли. Пока не время. Бобики сидели у ног, тихие, представительные.

— Граждане Панэма, — сказал я, глядя прямо в камеру. — Первый этап нашей программы завершен. Голодные игры отныне — безопасное соревнование. Трибуты возвращаются домой живыми. Это не милость. Это закон. Который вы сами одобрили.

Я сделал паузу.

— Но мы не остановимся. Начинается второй этап. Этап социальных преобразований.

На экране появился список. Длинный. Красивый. Написанный крупными буквами, чтобы все видели.

— Бесплатное образование для всех детей в дистриктах. От начальной школы до университета. — Я поднял руку, показывая на первый пункт. — Бесплатная медицина. Каждый гражданин Панэма имеет право на лечение. Бесплатно. В любой больнице. В любом дистрикте.

В Капитолии элита замерла. В дистриктах люди начали выходить на улицы.

— Восьмичасовой рабочий день. — Я перешел к следующему пункту. — Оплачиваемые отпуска. Запрет детского труда. Пенсии по старости. Пособия по инвалидности.

— Они что, с ума сошли? — прошептал кто-то из министров. — Это же…

— Это социализм, — сказал я, глядя прямо на него. — Постепенный. Эволюционный. В рамках закона. Который мы примем в ближайшее время. И вы его подпишете. Потому что он будет написан красиво. С драконами. Или без. Как решим.

Министр закрыл рот.

— Мы не отменяем частную собственность, — продолжал я. — Мы не конфискуем имущество. Мы просто строим справедливое общество. Где каждый имеет право на жизнь, на образование, на медицинскую помощь, на достойный труд. Где никто не умирает на арене ради чужого развлечения. Где дети растут не для того, чтобы убивать или быть убитыми.

Я посмотрел в камеру.

— Это не революция. Это эволюция. Это постепенный переход к социализму. В рамках существующего законодательства. Которое мы будем менять шаг за шагом. Закон за законом. Указ за указом. Так, как мы уже сделали с Голодными играми.

На экране появился новый список. Уже знакомые пункты. Школы. Больницы. Пенсии. Отпуска.

— Мы построим школы в каждом дистрикте, — сказал я. — Первая школа в Дистрикте 8 уже открыта. В следующем месяце откроется в Дистрикте 12. Потом в Дистрикте 11. Потом во всех остальных. Дети будут учиться. Бесплатно. По единой программе. Которая научит их думать, а не убивать.

В Дистрикте 12, в доме победителей, Китнисс смотрела на экран. Рядом сидели Хеймитч и Питт.

— Школы, — сказала она. — В Дистрикте 12. Бесплатные.

— Школы, — кивнул Хеймитч. — И больницы. И пенсии. И отпуска. Эти ребята из Дистрикта 8 строят новый мир. И делают это так, что элита сама подписывает законы.

— А они поняли? — спросил Питт.

— Не все, — сказал Хеймитч, глядя на экран, где капитолийцы растерянно переглядывались. — Но скоро поймут. Когда увидят, что поезда ходят по расписанию, дети учатся, больные лечатся, старики получают пенсии. Тогда поймут. И ничего не смогут сделать. Потому что законы уже подписаны. А они сами их назвали гениальными.

Он взял стакан. Налил воды. Поднял.

— За постепенный переход к социализму. За школы. За больницы. За пенсии. И за этих ребят из Дистрикта 8, которые знают, что делают.

Он выпил. Китнисс улыбнулась. Питт покачал головой.

---

В Капитолии элита собиралась на экстренное совещание. Министры сидели за длинным столом, переглядывались, не зная, что сказать.

— Они вводят социальные гарантии, — сказал министр финансов. — Бесплатное образование. Бесплатную медицину. Восьмичасовой рабочий день. Пенсии. Это же… это же социализм!

— Это закон, — сказал министр юстиции, который только что перечитал все новые указы. — Оформлено безупречно. Технически грамотно. Ссылки на предыдущие законодательные акты. Отсылки к конституции. И примечания. Как в прошлый раз.

— Какие примечания? — спросил министр культуры.

— Технические, — вздохнул министр юстиции. — Мелким шрифтом. Там написано, что все эти социальные гарантии финансируются за счет средств, сэкономленных на строительстве арен для Голодных игр. А также за счет оптимизации бюджетных расходов, которую Комитет пятнадцати провел в прошлом месяце. Все законно. Все в рамках бюджета. И они уже подписали.

— Мы подписали? — переспросил министр культуры.

— Вы лично, — сказал министр юстиции, показывая на него пальцем. — Вот ваша подпись. Под указом об оптимизации расходов. Который вы назвали гениальным, стратегическим и патриотичным.

Министр культуры открыл рот. Закрыл. Посмотрел на свою подпись. Посмотрел на коллег. Никто не сказал ни слова.

---

В Дистрикте 13 полковник Койн смотрела на экран, где транслировали новую программу Комитета пятнадцати.

— Они вводят социализм, — сказала она. — Постепенно. В рамках закона. Так, чтобы элита сама подписывала указы.

— Это гениально, — сказал аналитик.

— Это гениально, — кивнула Койн. — Свяжитесь с ними. Еще раз. Скажите, что мы готовы к полномасштабному сотрудничеству. Эти ребята строят новый мир. И мы будем строить его вместе с ними.

---

Через месяц первая школа в Дистрикте 8 приняла учеников. Дети в белых рубашках, как когда-то мы, сидели за партами, учили буквы, учили цифры, учили историю. Историю, которую мы переписывали. Аккуратно. Постепенно. Так, чтобы никто не заметил.

В Дистрикте 12 открылась больница. Первая за 74 года. С нормальными кроватями, с лекарствами, с врачами, которые получали зарплату. Китнисс привела туда Прим на прививку. Мать семейства из Дистрикта 12 плакала, когда ей сказали, что лечение бесплатное.

— Кто это сделал? — спросила она.

— Комитет пятнадцати, — ответила медсестра. — Те ребята из Дистрикта 8. Которые отменили Голодные игры. Которые строят школы. Которые ввели пенсии. Которые сказали, что теперь каждый имеет право на жизнь.

В Капитолии элита уже не спорила. Они подписывали указы, которые мы присылали. Читали их быстро. Видели знакомые слова: «драконы», «магия», «двенадцатимерные матрицы». Не замечали технических примечаний. Не понимали, что каждый новый указ приближает их к социализму на шаг. А когда понимали — было поздно. Закон есть закон. И он един для всех.

---

Мы стояли на космодроме Капитолия.

Белые рубашки. Золотые медали. Значки с профилем Сноу — мы так и не сняли. Пока не время. Красные флаги ждали своего часа. Бобики сидели рядом, смотрели на ракету, виляли хвостами. Ракета «Панэм-1» стояла на стартовой площадке. Белая, сверкающая, с красной звездой на корпусе.

— Товарищи, — сказал я, поворачиваясь к ребятам. — Элита думала, что мы будем только драконов рисовать. Они ошибались. Сегодня мы запускаем первую ракету Панэма в космос.

Вепрь стоял с флагом. Лена — с планшетом, где были все расчеты. Бобики притихли, глядя на ракету.

— Пока эти зажравшиеся ублюдки аплодировали драконам, мы строили космическую программу. Пока они обсуждали магию и ману, мы проектировали орбитальную станцию. Пока они не заметили, что дети не умерли, мы уже готовились к запуску. Пока они спорили о социальных гарантиях, мы строили школы, больницы, пенсионную систему. А теперь — космос.

Я посмотрел на ракету. На красную звезду. На название.

— Они думали, что мы будем управлять страной. Мы будем. Но не только. Мы будем строить будущее. Настоящее. Социализм. Постепенно. Эволюционно. В рамках закона. Который они сами подписывают. Потому что мы пишем его так, чтобы они не заметили главного. Как с драконами. Как с апофоназией. Как с экстрадицией.

Я поднял руку.

— Обратный отсчет. Десять. Девять. Восемь.

Бобики замерли. Вепрь поднял флаг. Лена выдохнула.

— Семь. Шесть. Пять.

По всей стране, в дистриктах, в Капитолии, в подземных бункерах Дистрикта 13, люди смотрели на экраны. Кто-то плакал. Кто-то улыбался. Кто-то не понимал, что происходит. Но все смотрели.

— Четыре. Три. Два. Один. Пуск.

Ракета взлетела. Огненный столб ударил в небо. Бобики залаяли. Вепрь закричал. Лена закрыла лицо руками. Мы стояли и смотрели, как наша ракета уходит в космос. Туда, где еще никто из Панэма не был. Туда, где будет наша станция. Наше будущее.

В Капитолии элита смотрела на небо. Кто-то аплодировал. Кто-то молчал. Кто-то наконец понял, что эти ребята из Дистрикта 8 не просто так пришли к власти. Что они строят не драконов. Что они строят мир. И что закон, который они подписали, работает. И что дети, которые сели в поезд, едут домой. И что школы, больницы, пенсии — это не пустые слова. И что космос — это не фантазия. И что ничего с этим не сделать. Потому что закон един для всех. В их великой стране. Которая постепенно, эволюционно, в рамках закона становится другой. Справедливой. Социалистической. Нашей.

В Дистрикте 12 Хеймитч смотрел на небо. Рядом стояли Китнисс и Питт.

— Они запускают ракету, — сказал Питт.

— Они запускают будущее, — сказал Хеймитч. — Социализм. Постепенный. Эволюционный. В рамках закона. И это только начало.

В Дистрикте 13 полковник Койн смотрела на экран, где ракета уходила в стратосферу.

— Они сделали это, — сказала она. — Запустили космическую программу. Пока элита смотрела на драконов. Построили школы. Пока элита спорила о бюджете. Ввели пенсии. Пока элита не заметила. Что теперь?

— Теперь, — сказал аналитик, — они построят социализм. Постепенно. Эволюционно. В рамках закона. И элита сама подпишет все указы. Потому что они будут написаны красиво. С драконами. Или без. Как решат.

Койн кивнула.

— Свяжитесь с ними, — сказала она. — Еще раз. Скажите, что мы готовы. Эти ребята — наше будущее. И мы будем строить это будущее вместе с ними.

---

Ракета ушла в небо. Мы стояли на площадке, смотрели вслед.

— Ну что, товарищи, — сказал я. — Этап захвата власти завершен. Этап строительства завершен. Начинается этап полета. В космос. В будущее. В социализм. Постепенный. Эволюционный. В рамках закона.

Вепрь опустил флаг. Лена убрала планшет. Бобики сидели, смотрели в небо, виляли хвостами.

— А что дальше? — спросил Вепрь.

— А дальше, — сказал я, — школы. В каждом дистрикте. Космическая программа. Орбитальная станция. Полеты на Луну. На Марс. И туда, куда мы захотим. Потому что мы — Комитет пятнадцати. Потому что мы — те, кто не смотрит на блестяшки. Потому что мы — те, кто строит. Социализм. Настоящий. Справедливый. Наш.

Я посмотрел на ребят. На белые рубашки. На золотые медали. На значков Сноу, которые мы пока не сняли.

— И однажды, — сказал я, — мы снимем эти значки. Повесим другие. Красные. С настоящими звездами. И тогда этот мир станет другим. Справедливым. Свободным. Социалистическим. Нашим.

Мы стояли на космодроме. Ракета уходила в небо. Бобики лаяли. Солнце вставало над Капитолием. Начинался новый день. Новая эра. Социалистическая эра. Наша эра. И мы знали: всё, что мы задумали, сбудется. Обязательно.