Антракт

Глава 1

Сегодня последний показ «Идеального теста».

Я прихожу в театр за пять минут до звонка, поднимаюсь наверх, в амфитеатр. Здесь пахнет пылью, деревом и еще чем-то неуловимо театральным — канифолью, что ли, или просто временем, которое осело в бархате кресел.

Сажусь с краю.

И вот, внизу, на сцене, уже идет действие. Александр — режиссер этой постановки и он же исполнитель роли Толи — стоит у вибрирующей трубы. Лера, его жена, играет Лену. Она рядом, и труба гудит в ми-бемоле, низко, почти на грани слышимости, и этот звук проходит сквозь тело, заставляя вибрировать ребра, позвоночник, самое нутро.

Они смотрят друг на друга, и я вижу эту двойственность — она у них в глазах, в миллиметре между зрачками, в том, как Лера чуть отстраняется, хотя всем телом тянется к Александру. Мысль, одна на двоих: это настоящая страсть или имитация? Имитация, ставшая настоящей? Настоящая, которая сама себя подозревает в имитации?

Зал замер. Этот вопрос висит в воздухе плотнее, чем гул трубы.

Лера поднимает глаза на амфитеатр. Смотрит прямо на меня. И чуть заметно подмигивает.

Я улыбаюсь в темноте.

Слева от меня, на соседнем ряду, сидит девушка, в которой я узнаю Дару. Моя бывшая студентка. Сейчас она яростно тычет в экран телефона, который завис намертво, — тычет, трясет, зажимает кнопки. Она ненавидит технику. Техника платит ей взаимностью.

Чуть дальше — Эдик и Евлампия. Они сидят в обнимку, переплетясь пальцами, положив головы на плечи друг другу. Евлампия что-то шепчет Эдику про сцену, про эту вибрирующую трубу, про страсть, которая мучает героев. Эдик слушает и улыбается. Я знаю, о чем они оба думают: они бы не мучились. Они бы просто выбрали друг друга. Сразу, без тестов и доказательств, без ми-бемоля.

На том же ряду, через несколько кресел, сидит Ленка. Она привела Лёшу. Лёша смотрит на сцену с выражением лица человека, которого заставили смотреть футбол, когда он хотел спать. Ленка толкает его локтем: «Смотри, это же про нас!» Лёша послушно смотрит. Я знаю, что он не понимает, при чем тут труба и андроиды, когда у них дома перфоратор у соседа и разлитое вино на скатерти. Но он сидит. Потому что она попросила. Потому что это и есть любовь — сидеть там, где не понимаешь, лишь бы она была рядом.

На соседнем балконе — Холмс и Ватсон. Шерлок склонился к доктору и что-то быстро шепчет, и по движению губ я почти вижу: он объясняет, кто на сцене человек, а кто андроид. Ватсон слушает, и глаза у него становятся огромными — от потрясения. Потому что ответ прост. Потому что ответ гениален. Потому что Холмс, как всегда, увидел то, что лежало на поверхности, но было скрыто за шумом.

Перевожу взгляд на противоположную сторону амфитеатра.

Они здесь.

Аня, Данил, Мила, Лёва, Борис, Артем, Сергей. Вся труппа «Последнего поклона». Сидят в ряд, как на галерке, и смотрят вниз, на сцену, где чужие страсти пульсируют в такт вибрирующей трубе.

Я машу им.

Мила замечает первой. Улыбается и машет в ответ. Светлая, легкая, как всегда на канате, — только здесь, на земле, она тоже не боится. Хотя бы сейчас. А клоун Сергей достает из кармана пиджака красный нос и с улыбкой показывает мне. Цирк пока жив. Значит, можно жить дальше.

Внизу, в партере — Вадим и Катя. У Кати счастливое лицо. Вадим смотрит на нее украдкой.

Я перевожу взгляд туда, где, по моим расчетам, через сотни лет откроется портал наблюдения. Где Мия будет смотреть эту запись.

Я машу в пустоту. Знаю, что она увидит. Знаю, что для нее мы уже история, уже прошлое, уже архив. Но нельзя не махнуть тем, кто будет после.

На сцене — кульминация. Мы узнаем кто есть кто.

Зал выдыхает. Кто-то ахает. Труба гудит в ми-бемоле — ровно, безнадежно, вечно.

Я смотрю на них и думаю: а какая разница? Если любовь настоящая — какая разница, кто ты? Человек, андроид, клоун с красным носом, математик, который боится нажать кнопку? Если внутри тебя гудит эта труба — значит, ты живой.

В гардеробе пусто. Все уже разошлись. Я стою у вешалки, жду пальто, и думаю о том, что театр — это единственное место, где можно прощаться всю жизнь и никогда не попрощаться до конца.

— Хорошая постановка.

Я оборачиваюсь.

Рядом стоит В.Ы.Числитель. Мой рассеянный профессор, мой наивный интеллектуал, герой рассказов, которые в восьмидесятые писал мой дед. В клетчатом пиджаке, с портфелем, из которого торчит свернутая «Литературка».

— Здравствуйте, — говорю я. — Вам понравилось?

— Знаете, — он задумчиво смотрит куда-то в сторону, словно вычисляет интеграл в уме, — искусство творить заключается в том, чтобы брать известные части и сочетать их в новом порядке.

Я молчу. Потому что не могу сказать ему главного. Не могу сказать, что он сам — сочетание известных частей. Что его руки, которые сейчас теребят ремешок портфеля, — это руки моего деда, когда тот поправлял очки перед лекцией. Что его улыбка — это улыбка с фотографии 1985 года, где дед стоит у доски, исписанной формулами. Что деда больше нет. А он — есть. И стоит сейчас передо мной в пустом гардеробе и говорит про искусство.

— Вы будете еще писать? — спрашивает Числитель.

— Наверное, буду, — отвечаю я. — Части-то все те же.

Он кивает, будто именно этого ответа и ждал.

— Тогда до встречи, — говорит он и протягивает руку.

Я пожимаю ее. Ладонь сухая, теплая, в ней чувствуется мел и время. И столько всего, что не высказать, не дописать, не дожить.

Он уходит. Я смотрю ему вслед, и мысленно прощаюсь.

За стеклянной дверью театра — вечер, фонари зажглись, и снег падает крупными хлопьями, ложится на асфальт, на крыши машин, на плечи прохожих, образуя маленькие кучки снега, заметая небольшие сугробы.

Как рассказы из слов, как слова из букв.

Просто в новом порядке. А части - те же.