Записки из Кванджин-гу

Глава 1 Живые сны.

ДИКАЯ РОЗА (Мун Чон Хи)

В эту пору,

Когда по земле из небыли растекается

зелень,

Хочу быть дикой розой,

Раскрывающей миру души томленье.

Перевод: Сергей Липкин.

Айгу, вы, наверное, тоже, когда не спится, разглядываете узоры на обоях? У меня в маленькой комнате они похожи на странные завитушки. Если ночью раздернуть штору, свет от луны или уличного фонаря рисует на потолке тени от деревьев — такие разные и немного жутковатые.

Иногда, когда сон совсем не идёт, я устраиваю ночное дежурство за луной. Она под моим присмотром медленно прогуливается по ночному небу. Её бледный свет, словно прожектор, освещает наш причудливый дворик.

Длинные тени за ночь плавно перетекают с потолка на стены, и тогда на них разворачивается волшебное представление природного театра.

Вот ветка акации превращается в скрюченные пальцы великана, а тень от телевизионной антенны — в расчерченную карту неизвестных морей. Это мой личный, тайный ритуал. Никто о нём не знает.

Ой, чинча, я совсем отвлеклась и забыла представиться.

Аннён! Меня зовут Пэ Котхани. Мне 16 лет, и я учусь во втором классе кодын хаккё — старшей школы — в Кванджин-гу, на востоке Сеула. Это не гламурный Ганнам, а обычный жилой район, типичный «чибён жигук». Здесь живут самые обычные люди.

Кроме того, я хожу в наш школьный мисуль тан — художественный кружок.

На этот кружок я записалась из-за своего хобби. Но это не просто интерес… Моё увлечение некоторым из моего класса может показаться немного странным, ну и пусть.

Я могу по дороге домой из школы пропасть на час, разглядывая масляные разводы в лужах после дождя. Или собирать в карман обломки кирпича от старой стены, кусочки ржавой жести, мелкого уголька и фольги. Дома я устраиваю им маленькую выставку на своём столе. Каждый такой осколок для меня — способ изображения мира, в котором я живу.

Этот окружающий мир с утра начинается по уже внегласно утвержденным правилам. Распорядок будней в нашей семье обычно такой.

В шесть утра наш маленький дом просыпается под щелчок электронного замка на входной двери — это омма, Пэ Соён, возвращается с ночной смены в маленьком супермаркете. Её лицо всегда напоминает мне уставший лунный серп. Пока она тихо готовит завтрак — обычно это кимчи, суп миёккук, рис и яичница-болтунья, — по всей квартире разливается запах жареного кунжутного масла и прошедшей ночи.

Мой оппа, Пэ Тхэён, которому уже двадцать три, вечно просыпает свой первый автобус в университет. Он вешает на плечо пиджак и, пробегая мимо, одним движением опустошает мою чашку с милкисо — его утренний ритуал. «Котхани-я, не зевай!» — бросает он на ходу, и его смех остаётся висеть в воздухе рядом с паром от риса.

А вот нашего аппу, Пэ Минхо, по утрам почти не видно. Он дальнобойщик, и его график похож на приливы и отливы. Иногда он дома несколько дней подряд, чинит что-то по дому и смотрит с нами дорамы. А иногда его фура, огромный синий монстр, увозит его на неделю — в Пусан или Кванджу. Возвращаясь, он обнимает меня объятиями, которые пахнут дорогой, кофе из термоса и океаном. Иногда он привозит мне свои «трофеи» — необычный камень с обочины где-нибудь в Канвондо, сухую ветку причудливой формы или билет с паромной переправы. «Для твоих коллекций, художница», — говорит он, и его подарки для меня ценнее любой магазинной вещи. Он понимает меня без слов.

Моя оппа, если увидит мою «выставку» на столе, обычно тяжело вздыхает, качает головой и просит навести порядок.

Но не будем о грустном. Моё безобидное увлечение обычно выглядит так. Я сажусь за свой школьный стол у окна, беру из обычной коробки акварельные пхастели и карандаш и пытаюсь «посадить» принесённые экспонаты на холст. А точнее — перенести их на мокрую бумагу блокнота.

Ладно, если вам интересно, расскажу подробнее.

У меня есть маленький импровизированный пульверизатор — зелёный пластиковый, который я когда-то позаимствовала у оппы для ухода за цветком. Я наливаю в него немного воды и слегка опрыскиваю плотный лист в блокноте.

Затем принесёнными с улицы артефактами, акварельными пхастелями и карандашом я начинаю рисовать по сухим местам.

Обычно это ломаные кривые, похожие на ветки кустарников и деревьев. А случайные касания этих линий с водой создают неповторимые следы, которые оживляют набросок. Получается настоящий хынтхокъи — эффект внезапного, случайного открытия.

В этот момент я не рисую. Я будто сажаю сад из того, что в обычной жизни можно было бы выбросить. Могу вам признаться. Но это секрет - уже не первый год в своих блокнотах выращиваю диковенные парки и скверы.

Для меня эти миры, рождённые из капли воды, щепотки уличной пыли и краски, куда живее и натуральнее любой картины в учебнике. Правда, этого никто, кроме меня, пока не видит. Ну и пусть.

Бывает, к наброску я добавляю оттиски. Это вроде печати, только подручными средствами — ложкой, старыми металлическими пряжками, ручками и прочим домашним раритетом.

Изредка, под настроение, я беру маникюрные ножницы и вырезаю из журналов или специально купленных для творчества детских книжек кусочки пейзажа. Эта аппликация добавляет рисунку свой индивидуальный колорит реальности.

На учёбу в школу я никогда не опаздываю. Дорога до неё для меня — продолжение моего хобби. Улица — это просто большая квартира, а её мелкие детали интерьера — лужи и трещины в асфальте — самые интересные предметы в ней.

Если доведётся когда-нибудь дежурить у входа в нашу школу, вы обязательно заметите, как ученики в неё входят.

Сперва это шумные стайки девушек в безукоризненно отглаженных форменных жакетах, с идеальными волосами и лёгкой дымкой парфюма; они безошибочно узнают друг друга с первого взгляда, как важные птицы в стае.

За ними, громко переговариваясь о вчерашнем матче, идут старшеклассники-спортсмены, их широкие плечи едва умещаются в дверном проёме.

Вот прошла небольшая кучка любителей онлайн-игр, оживлённо обсуждающая что-то на своём тайном языке, состоящем из названий применяемых навыков, никнеймов и имён персонажей.

И завершают процессию те, кто вечно опаздывает, — запыхавшиеся, с разлетающимися галстуками и сонными глазами.

Вы спросите, а где же наша знакомая Пэ Котхани?

А я уже в школе. Просто незаметно для всех проскользнула между парочкой красавиц и анимешников.

Пока все делились на группы, я стала невидимой частью потока, тихой тенью, которая несёт в рюкзаке не только учебники, но и маленькие сокровища для сегодняшнего рисунка.

Пока я шла, улица уже подарила мне новый экспонат — красивый, истёрзанный дождём лепесток магнолии, прилипший к решётке стока.

Вот мы и немножко познакомились. Я, наверное, такая болтушка. Ну ладно, скоро урок. Пойду в свой класс на занятия.

Глава 2 Следы в горах.

Неизвестный автор

"В зелёных горах буду жить".

Теперь я буду жить в горах,

Я буду жить в горах зелёных!

Есть стану дикую хурму

И буду жить в горах зелёных.

Перевод: Александр Жовтис (Сборник стихов корейской поэзии XIII - XIX веков, изд. 1956 г. )

Аннён! Вечер дома похож на большого косматого пса. Такого же мягкого, большого и тихого. Иногда так и хочется зарыться в него с головой, чтобы только руки чувствовали тепло чашки с дымящимся чаем.

В сегодняшний вечер в пятницу Омма Соён подменилась сменой, чтобы провести вечер с приехавшим вчера аппа. Мы все вместе поужинали вкуснейшей лапшой чапчхэ, которую она редко готовит в будни. Теперь они устроились на диване и смотрят новую дораму.

Мой оппа Тхэён в это время уже принарядился. Стоя у зеркала, он о чём-то оживлённо договаривается по гарнитуре телефона, видимо о встрече в ночном клубе в Хондэ.

Я же, как обычно сижу в своей комнате и рисую разные наброски в своём блокноте.

Сегодня у меня был необычный школьный день. И не потому, что пятница. Вовсе нет. Честно.

В пятницу как обычно, после уроков я пошла в мисуль тан. Эти занятия посещает всегда разное количество школьников, поэтому не буду перечислять вам их имена. Лучше расскажу, что сегодня было интересного.

Нам дали задание — нарисовать «идеальный пейзаж». Многие из учеников изобразили ярко-зелёные горы и лазурные речки, точно с открыток. Некоторые попытались сделать свои работы более серьёзными — вписать парк или сквер между силуэтами высоких стен современного Сеула.

А я на занятие принесла свой вчерашний набросок — тот самый лепесток у стока, только добавила к нему оттиск ржавой решётки и падающую тень от ветки на серый асфальт.

Наш учитель, кёнсон-ним, молодой выпускник Хонгик. Он в школе всегда ходит в чёрном и говорит, что искусство должно идти в ногу со временем, но при этом помнить о корнях.

Сегодня он долго смотрел на мою работу. Потом тихо сказал: «Котхани-я, твоя работа... она не следует правилам. В ней есть душа, кён. Знаешь, этот рисунок напоминает мне кое-кого».

Он подозвал меня и шепотом, словно открывая большой секрет, произнёс: «Чхон Сон. Слышала? Художник эпохи Чосон. Он первым осмелился рисовать настоящие корейские пейзажи, наши горы Кымгансан, без оглядки на китайские образцы. Он видел душу в камнях и деревьях. Поищи о нём, аши?»

Моё сердце ёкнуло. Я еле дождалась конца занятий и сразу же после того как нас отпустили, спустилась в школьную чхэкчан.

Наш школьный библиотекарь — милая аджумма. Мне иногда кажется, что она и библиотека были тут ещё до постройки школы. Такое ощущение, что она застала всю эпоху Чосон, а здание школы возвели прямо вокруг неё. Она, как живой мост между временами.

Я с трудом объяснила ей, что ищу. «А,Чхон Сон!Чинча, редкая книга!» — воскликнула она и через несколько минут принесла мне большой, пыльный том.

Я открыла его и ахнула. Учитель был прав. Это были совсем не те гладкие, идеальные картины, что висели на стенах кабинета.

Горы на полотнах Чхон Сона были настоящими — могучими, немного дикими, с округлыми, словно волны, скалами и глубокими ущельями.

Он не приукрашивал их. Он видел в них ту же суровую красоту, что и я в своём лепестке у стока. Я просидела в библиотеке, пока аджумма не начала гасить свет, говоря: «Ягё, пора закрываться!»

Выйдя из школы, я почувствовала себя какой-то другой. Мир вокруг меня показался не просто набором предметов, а живой картиной, полной смысла.

Я пошла домой не самой короткой дорогой, а той, что ведёт мимо стройки будущего офисного центра. Раньше тут стоял старый квартал одноэтажных домов с черепичными крышами.

Пройдя немного в глубь пустыря я смотрела под ноги не просто так, а вглядывалась, искала. И сегодня мне повезло: я нашла кусок ржавой жести, отломившийся от старого забора. Он был весь в причудливых оранжевых узорах.

Всмотревшись в него, я поняла — это не просто ржавчина, а карта горной тропы, которую мне предстоит дома изучить.

Я аккуратно стряхнула с него грязь и положила в рюкзак, чувствуя себя не просто ученицей, нашедшей свой учебник, а первооткрывательницей далёкого, забытого края.

Вернувшись домой, я была в каком-то тумане. Мысли были полны этих величественных пейзажей. Первым делом я достала из рюкзака свою новую находку — тот самый кусок ржавой жести — и только потом аккуратно положила его на столешницу.

Сев за свой стол, я взяла находку в руки и всмотрелась в неё. И сквозь ржавчину вдруг увидела не старый металл, а гору с картины Чхон Сона. Эти разводы были не пятнами, а лесными склонами; эти сколы были не дефектами, а скалистыми обрывами.

Вечером я не просто «сажала сад» в блокноте. Я училась языку Чхон Сона. Смочив бумагу и приложив к ней ржавую жесть, я оставила первый свой след. На секунду мне показалось, что я начала своё восхождение по его следам на горной тропе. Я аккуратно ставила свою ступню за ступней на незнакомый горный песок.

Прошло какое-то время. И вскоре в своём труде я уже шла более увереннее по этим кручам, ухабам и камням рука об руку с великим мастером. Он мне был не просто проводником, а как будто давним другом, с которым не виделись сотни лет.

Этот подъём был таким интересным и захватывающим, что я даже не заметила, как наступила полночь.

Как уставший путник, увидевший яркий свет костра и почувствовавший лёгкий голод, я решила устроить себе привал.

Зайдя на кухню, я налила кружку сладкого, согревающего сикхе, достала из холодильника пачку хрустящего кимбапа с овощами и вернулась в свою комнату. Не для того чтобы продолжить восхождение, а чтобы с уступа оглядеть пройденный мною путь — взглянуть на свой труд, проделанный за этот вечер.

Получился великолепный, сложный рисунок. Тёмными акварельными пастелями, углём и грифелем я добавила тени, и на листе выросла не нарисованная, а словно бы проявленная сама собой горная гряда. Хынтхокъи был потрясающим.

Я взяла с полки камень, который накануне мне привёз аппа из далёкого края. Этот подарок стал идеальным продолжением моей новой горы.

Я смотрела на созданную мной картину, на те же скалы, что когда-то видел великий Чхон Сон. И меня осенило. Я нашла того, кто понял бы меня без слов, пусть и спустя сотни лет. Он провёл меня к новой горе. Значит, мой путь — только начало. Ведь за горным хребтом всегда внизу простирается зелёная, тёплая, долгожданная долина.

Что ждёт меня там? Не знаю. Однако эта неизвестность настолько притягательна и прекрасна, что охота скорее попасть в неё.

Глава 3 Всегда...

Юн Дончжу «Звезда»

Смотрю на звезду средь безмолвной ночи —

Она светит, будто помнит обо мне.

Хоть я её не просил светить,

Она светит, будто помнит обо мне.

перевод: Анна Оганова

Айда! А у вас давно в субботу в семь утра звонил старый домашний дисковый телефон? Нам повезло, позвонила моя Хальмони.

Я подняла трубку и заспанным голосом ответила: «Нэ?» И тут же в моё ухо ворвался бодрый бабушкин голос, который сразу стал делиться со мной своей кипучей энергией.

«Агу, Котхани-я, ты ещё спишь? Я тебя не разбудила, моя ласточка?»

Она всегда зовёт меня ласточкой. Говорит, я на них похожа — вечно куда-то стремлюсь, чего-то постоянно ищу.

Её голос в трубке был таким же, как и всегда, — тёплым и нежным.

Я стала слушать её неторопливый рассказ, изредка прерывая её монолог своим молчаливым согласием.

За время нашего разговора Хальмони успела мне поведать, как она проснулась в половине пятого утра и уже к семи переделала столько дел на своём земельном участке, что мне и за день не успеть.

Она рассказала все местные события, о которых новостным интернет-сайтам будет известно в лучшем случае в понедельник. Я также узнала от неё, что у них в Мёнчхоне чинят крыши домов, и в её дворе вечно стоит запах старой древесины и свежей штукатурки. В конце своего повествования Хальмони попросила меня или моих родителей как-нибудь её навестить в ближайшее время и забрать кое-какие вещи, которые могут пострадать от ремонтных работ. Особенно она переживала за свой старый фотоальбом.

Пока я разговаривала с бабушкой по телефону (конечно, лучше сказать — она разговаривала со мной), в соседней комнате прозвенел папин служебный мобильный.

Как потом выяснилось, в компанию, где работает мой аппа, поступил большой и срочный заказ. Необходимо было явиться всем водителям на линию. Новый маршрут папы пролегал по старой трассе №36, как раз мимо Мёнчхона.

Я пообещала Хальмони решить её проблему и попрощалась с ней. Затем я отправилась к родителям вкратце пересказать бабушкину проблему и последние новости района Мёнчхона.

Рассказав им всё, что я узнала от Хальмони, я стала слушать вести от папы. Узнав от аппа о новости с работы, я сразу же сложила два плюс два. Не теряя времени, я попросила аппу взять меня с собой и высадить по дороге. Как раз около Мёнчхона. Обратную дорогу домой я планировала осуществить в воскресенье на междугороднем автобусе.

Теперь оставалось самое сложное — «загипнотизировать» ому. Зная все тайные шифры к маминому сердцу, я убедила её, что уже взрослая и ехать до дома от бабушки каких-то три часа. При этом, делая самое серьёзное и милое лицо — и мамина крепость пала. Мне было разрешено осуществить своё маленькое путешествие.

На кухне субботний завтрак превратился в милое, суетливое собрание. Оппа, доедая свой рис, хмыкнул, но не зло: «Что, в деревню, к старым камням?» В ответ я показала ему язык, скорчив милую рожицу. Он рассмеялся в ответ.

Мы с аппа быстро собрались и двинулись на его белом микроавтобусе в путь.

Для меня автомобильная дорога – это не просто перемещение. Это отдельный, живой калейдоскоп пейзажей и милых коротких историй.

Пока я ехала, городской пейзаж Сеула медленно расползался, как акварель, смытая дождём. Затем за стеклом стали проплывать первые рисовые поля, идеально ровные, словно расчерченные чьей-то рукой.

Я ловила взглядом трещины в старых подпорных стенах, причудливые узоры, которые ржавчина проела на железных воротах, людей, куда-то идущих или что-то делающих около прилегающих домов.

На мгновение меня заинтересовала форма старой черепицы на крыше одинокого хана. Это не был хлам. Это была фактура, палитра моих будущих эскизов и рисунков.

Я поняла, что уже подъехала к месту, когда машина плавно качнулась на ухабах и съехала с асфальта. Воздух за окном мгновенно изменился, наполнившись запахом моря и едва уловимым ароматом вяленой рыбы.

Мы въехали в старый рыбацкий квартал. Дома здесь были прижаты друг к другу, как ракушки на скале. Их белые стены потемнели от времени и солёного ветра, а черепичные крыши поросли изумрудным мхом.

Когда папина машина остановилась, я вышла и весело помахала ему вслед, пожелав хорошего пути и скорой встречи уже дома.

Я вслушалась в местный ритм жизни и вдохнула полной грудью свежий воздух.

Крики чаек, доносящиеся с гавани, размеренный стук молотка о корпус лодки, голоса женщин, переговаривающихся через заборы. И запах, невероятный запах — моря, водорослей, старых сетей и дыма обволок меня. Я двинулась дальше в сторону нужных мне ворот.

Мне не зачем было смотреть на адрес. Я шла по памяти, которая, как путеводная нить, вела меня к небольшому синему дому с обычной каменной оградой.

Бабушкин дом, как верный пёс, дожидался меня на своём месте. Ворота были не заперты. Во дворе, на длинных бамбуковых шестах, сушились какие-то травы и специи под ласковым солнцем.

И вот она. Хальмони. Она сидела на низком пластиковом стульчике перед порогом дома, орудуя огромным ножом. На коленях у неё лежала большая рыбина, и она ловко, почти не глядя, чистила её.

На ней был простой хлопковый комбинезон, запачканный рыбьей чешуёй, а седые волосы были туго стянуты в маленький, тугой пучок. Увидев меня, она не бросилась навстречу с объятиями. Она отложила нож и рыбу в таз, медленно вытерла руки о фартук, и её лицо, испещрённое морщинами, стало разглаживаться, расплываясь в самой искренней улыбке.

«Вот и моя ласточка прилетела. Ты быстро добралась, — сказала она, и её голос стал ещё радостнее, чем утром по телефону. — Иди, садись рядом. Поможешь мне. Как раз к обеду сварю мэунимтан, накормлю свою пташку после долгой дороги».

Я сходила в ближайшее строение, чтобы взять ещё один такой же пластмассовый стул, и села рядом. Мы молча, в полном понимании, стали вместе чистить рыбу. Это был наш ритуал приветствия — не сентиментальный, а настоящий, наполненный простыми, нужными делами.

Её руки двигались с привычной ловкостью, и я в этот момент пыталась хоть как-то быть похожа на мою Хальмони.

Закончив, мы зашли в дом, и пока я выбирала, что смогу увезти с собой, Хальмони принялась готовить.

Давайте я вам расскажу, как моя Хальмони готовит мэунимтан.

Сперва нам с вами нужен крепкий бульон. В большую кастрюлю со свежепойманной рыбой, нарезанной на толстые стейки, нальём холодной воды. Ставим её на огонь. Пусть поварится, отдаст всю душу.

Пока рыба варится, настругаем редьку соломкой и нарежем лук. Только когда бульон приобретёт мутноватый, насыщенный оттенок, добавляем в кастрюлю щедрые ложки острой пасты кочхуджан, соевый соус и подготовленные овощи.

Для пассеровки на раскалённом масле немножко поджариваем лук и сочный зеленый перец и следом отправляем их в общий кипящий котёл.

В самый последний момент, прямо перед тем, как выключить огонь, бросим в суп горсть шпината и не забудем обильно посыпать его нарезанным зелёным луком.

Как видите, я тоже умею готовить, но бабушкино блюдо — это незабываемые ощущения заботы, вкуса дома, который умеет готовить только она.

Насытившись, я наконец-то нашла тот самый альбом. Страницы шуршали под пальцами, словно шептались со мной. И там... там была сама жизнь. Чёрно-белые, изредка цветные зернистые снимки горных склонов. Рисовые чеки, похожие на лоскутное одеяло, сшитое руками предков. Люди, стоящие на фоне домов с кривыми, но прочными стенами. Эти снимки были такими же честными пейзажами, как и картины Чхон Сона. Таким же «ни идеальным, ни вечным, но живым и каким-то родным».

Весь вечер я перебирала разные предметы, изучая их и запоминая их цвет, оттенки, сложный рисунок и мелкие, невидные другому глазу детали.

Ужин был простым и самым вкусным на свете: наваристый суп из соевой пасты с пухлыми пельменями манду, который пахнет детством, заботой и тем самым «настоящим», что не купишь ни в одном ресторане.

Утром в воскресенье, поднявшись чуть позже Хальмони, я быстро умылась и позавтракала.

Затем мы с Хальмони пошли гулять. Она, опираясь на мою руку, показывала мне овраг за холмом, куда она с подругами бегали купаться, и ту самую сосну у обрыва, под которой мой дедушка делал ей предложение. Она говорила об этом так буднично, а для меня её слова обретали плоть и краски. Я видела не просто овраг, а всплески смеющихся девушек. Не просто сосну, а милую пару, чьё мгновение вечной любви нашло свой отпечаток на этой шершавой коричневой коре дерева.

Самое грустное в любом путешествии — это осознавать, что время пролетело, как самая юркая ласточка. Что пора собирать весомый рюкзак, свежие травы, сорванные ранним утром заботливыми руками Хальмони.

Она молча завернула мне в дорогу рисовые колобки с кимчи и варёными яйцами и положила в пакет баночку своего домашнего остро-соевого соуса.

«Для папы и мамы», — сказала она просто.

Мы медленно пошли по той же извилистой улочке к остановке на выезде из деревни. Она шла, опираясь на мою руку. Мы не говорили ни слова. Говорило всё: и шум прибоя, и крики чаек, и наше ровное дыхание.

У щита с расписанием автобусов она остановилась. Она поправила воротник моего пальто, её пальцы осторожно провели по моей щеке.

«Ласточка, — сказала она тихо, глядя мне прямо в глаза. — Ты лети, смотри далеко. Но знай, что тебе есть куда возвращаться».

Она не плакала. Она просто стояла и смотрела на меня, вся — как то самое старое и прочное дерево, пережившее самые сильные ветра. Я кивнула, сжала её руку и поднялась в подъехавший автобус.

Я нашла место у окна и прильнула к стеклу. Хальмони всё ещё стояла на обочине, маленькая и несгибаемая фигурка в своём нарядном сером пальто. Она махнула мне рукой, один раз, коротко, и развернулась, чтобы идти домой. Я смотрела, как её силуэт становится всё меньше, пока не растворился в лабиринте улиц.

Обратная дорога была совершенно иной. Теперь я смотрела на проплывающие за стеклом пейзажи не как сторонний наблюдатель, а как ценительница прекрасного, которая наконец-то нашла легендарный край. Вот эти террасированные поля – они те самые, с чёрно-белой фотографии 1957 года. А этот изгиб реки – он в точности повторяет тушёвую линию на эскизе к «Горам в осеннем тумане». Всё сплелось в один огромный, многослойный ландшафт памяти, где прошлое и настоящее танцевали медленный танец души и сердца.

Милый дом встретил меня воскресной тишиной. Оппа уже куда-то уехал с друзьями в ночное кафе. Омма тихонечко дремала под звуки классической любовной дорамы.

Я заботливо поправила ей подушку и укрыла тёплым мягким пледом.

Поднявшись к себе и сев за стол, я не стала просто копировать. Я взяла тот самый лист с фактурой ржавчины, который создала в пятницу. Его рельеф был похож на текстуру выветренных скал. Рядом я положила раскрытый альбом на снимке, где была запечатлена та самая сосна у обрыва. И я начала не рисовать, а проводить мосты. Я соединила тушью линию горного хребта, подсмотренную у Чхон Сона, с контуром холма со старой фотографии.

Тушь то растекалась, превращая горный хребет в размытое пятно, то застывала на кончике кисти, будто не желая подчиняться. Я выдохнула, смочила ворс — и вдруг всё сложилось: контур сосны перетёк в изгиб холма, а ржавчина стала прожилками коры.

Омма заглянула в комнату: «Ну что, всё хорошо?». Не отрываясь от работы, я мотнула головой в знак подтверждения.

Примерно через час я отложила кисть. Передо мной лежал уже не просто пейзаж. Это была первая моя серьёзная работа. Пейзаж, где сплетались воедино шершавая кора сосны Хальмони, текучесть туши великого мастера и шрам ржавчины на жести моего города. Мои горы — это не только скалы Чхон Сона. Это и есть лицо моего края — ни идеальное, ни вечное, но живое и истинное. И я нанесла на него свой первый, самый важный штрих.

Глава 4 На границе времен.

Ко Ын, «108 стихотворений буддийского паломника»

«Если камень заговорит, / услышать его может лишь тот, у кого есть уши.» (1991 год. )

Перевод: Анатолий Гелескула.

Аннён! Иногда не знаешь, что лучше: отправиться изучать следы истории или самой попасть в историю. Оказывается, можно и то, и другое.

Я как обычно в понедельник перед уроками стояла у окна в коридоре на втором этаже школы и любовалась утренним городским пейзажем. Вдруг ко мне подошёл кёнсон-ним — учитель рисования, он же ведёт наш мисуль тан (кружок по корейскому искусству), — и напомнил о предстоящем мероприятии:

— Котхани-я, не забывай: через месяц — городской гонмочжон от администрации Кванджин-гу. Школьникам старших классов нужно создать проект арт-объекта для остановки «Ачасан-ынпхёнъёк» на зелёном маршруте №2224. Этот проект пойдёт в зачёт итоговой годовой работы в декабре. Кроме того, победитель конкурса получит именной сертификат, который даёт льготы при поступлении — дополнительные баллы к результатам Сунын.

Расстроенность — вот что я ощутила. Конечно, я помнила, что городской конкурс заявлен и что срок для подачи работы неумолимо истекает.

Просто думала, что он пройдёт без моего скромного участия. Победить в таком конкурсе нереально, а участвовать просто так — значит потратить всё свободное время впустую.

Однако, раз кёнсон-ним сам подошёл и напомнил о сроках, мои последние мосты к отступлению сожжены. Остаётся надеяться, что мой провал не будет слишком громким.

Я просидела весь оставшийся день на уроках как во сне. Придя домой и поужинав с омма, решила отвлечься и посмотреть новую дораму — «Преграды любви».

Как всегда — грустная и прекрасная история о знатной дворянке конца эпохи Чосон. Её, дочь влиятельного рода, должны были выдать замуж по расчёту за старого министра, но её сердце принадлежало бедному учёному-янбану. Их тайные встречи среди горных склонов Ачасан, стихи, переписанные украдкой… а потом её внезапная смерть от лихорадки. В дораме была пронзительная сцена, где её безутешный возлюбленный тайком похоронил её не в фамильном склепе, а здесь, в этих любимых ею горах, чтобы её душа была свободна.

Омма, как всегда, подвела итог просмотренным сериям:

— Какая печальная судьба. А знаешь, наша соседка-аджумма как-то рассказывала мне, что где-то в районе Ачасан есть старая, забытая всеми могила. Говорят, какой-то знатной молодой женщины из эпохи Чосон. Может, той самой, о которой мы смотрим? Её могилу специально спрятали, чтобы её не нашли и не потревожили…

Не знаю зачем, но эту информацию я запомнила хорошо. У меня всегда так: что надо — забываю, а что тронет — запоминаю на годы, а то и дольше.

Поднявшись к себе в комнату вместо уроков, я залипла на сайте конкурса.

Найдя раздел с результатами прошлых лет, стала смотреть на работы победителей.

С каждой новой картинкой неуверенность в собственной победе росла с геометрической прогрессией. С экрана монитора на меня смотрели гладкие, футуристичные проекты из стекла и неона. Они были красивыми, идеальными архитектурными объектами — но безликими. В них не было главного: изюминки, души.

Я вдруг поняла: этот конкурс — не мой. Никто из прошлых победителей не пытался увидеть то, что уже есть там. Не пытался услышать, о чём может сказать это место.

Вдруг, как эхо, прозвучали в памяти слова оммы про забытую могилу, и образ юной дворянки вспыхнул с новой силой.

Я подумала: а может, её чхонсим до сих пор витает там? И ждёт того, кто сделает для неё новую остановку — чтобы она наконец смогла уехать туда, где обитают духи, нашедшие вечный покой.

Наконец я решила рискнуть.

Попробовать спасти хотя бы одного неупокоенного чхонсима из этой слезливой дорамы.

Чтобы понять, куда мне дальше идти — в свой личный школьный "портал времени в эпоху Чосон" — библиотеку или ехать в "поле" на реальное место самой драмы, — я должна была посоветоваться с оппа.

Моё появление у дверей в комнату любимого брата было встречено его удивлённым возгласом:

— О, принцесса, на границе враги? Нужна помощь старшего брата?

— Оппа, твой взгляд прозорлив, как и всегда, — решила подыграть ему я.

Он рассмеялся, но тут же сосредоточился, кратко сказав:

— Давай, выкладывай!

Я как можно конкретнее и короче изложила суть своей проблемы.

Оппа после моих слов о чхонсиме смеялся, наверное, минут пять, если не больше. Потом, вытирая слёзы и пытаясь не смотреть на моё обиженное лицо, чтобы не начать смеяться вновь, предложил сперва найти информацию в школьной библиотеке, а затем вернуться к нему. Как он объяснил, у него были планы как раз рядом с этим местом в пятницу. Так что он может меня сопроводить и, если надо, помочь.

Такого от брата я никак не ожидала, поэтому после его слов поддержки подскочила к нему и крепко его обняла.

Во вторник я пошла в нашу школьную чхэкчан. Аджумма-библиотекарь, как всегда, была на своём месте. Мне даже на секунду показалось, что из-за дальней книжной полки мне бесшумно помахал Чхон Сон или кто-то похожий на него — молодой человек со свитка эпохи Чосона. Я проморгалась.

Ну, и правда, почудилось!

Библиотекарь вдруг оживилась, увидев моё озадаченное лицо. Получив от меня тему для своих изысканий, она растворилась в своих книжных лабиринтах. Затем ушла куда-то в глубь вековых книжных полок и принесла оттуда массивную стопку книг по истории района.

Я села за стол и углубилась в чтение, и вот оно — открытие. В книгах не было имени той девушки — только местные легенды. Но я узнала другое: горы Ачасан — это не просто парк. Это — древний исторический рубеж. Здесь проходили крепостные стены, и это место было ареной битв и сражений.

Эти склоны хранят память не о призрачной любви, а о простых стражниках. Здесь прошли тысячи простых людей, чьи имена стёрлись из истории, но чьи следы остались в самой земле. Место было стратегическим, охраняемым — и в этом смысле каменные стражи «Мунъинсу», которых я видела в книге о гробницах, вдруг стали для меня символической находкой.

Вернувшись домой и дождавшись брата, я рассказала, что нашла в книгах. Он, улыбнувшись, потрепал меня по голове и сказал одно: - Умница!

Затем он пригласил меня в свою комнату и закрыл дверь, показывая всем видом, что сейчас будет делиться своими секретами.

Я с вами тоже поделюсь частью этой тайны. В одном из ночных клубов мой оппа покорил сердце Пак Мины. Они ровесники.

Она старается организовать открытие в нужном мне районе первого своего кафе. Мой брат выполняет роли всех необходимых для этого её помощников. Как я узнала от брата, у неё есть даже младшая сестра Пак Сохён, которая всего на год старше меня и учится в моей школе.

В пятницу мы вчетвером были на месте открытия кафе. После шумной церемонии, мы решили немного отдохнуть.

Перезнакомившись друг с другом, мы немного посидели.

Объяснив новым знакомым, что меня ждёт исследование и работа над проектом, троица меня благополучно отпустила, пожелав мне удачи. Сохён перед моим уходом тихо сказала: «Удачи тебе, Котхани. Твоя идея со стражем... она очень красивая».

Остановка автобуса 2224 маршрута «Ачасан-ынпхёнъёк» оказалась в странном месте. С одной стороны – обычный сеульский квартал с многоэтажками и пачжомма. С другой – буквально через дорогу начинался зелёный подъем, вход в парк Ачасан.

Сам павильон остановки был старым, облупившимся. Но я включила свой «режим коллекционера». Я достала телефон и стала снимать не хлам, а текстуры: узоры ржавчины на козырьке, словно памятники неизвестных времён; мох, пробивающийся у основания; причудливый изгиб корней старого дерева рядом.

«Что я могу добавить к этому? – подумала я. – Здесь уже есть вся красота и вся печаль. Нужно не закрыть её, а... показать».

Но фотографий мне показалось мало. Чтобы понять душу места, нужно знать, что было здесь до него. Я решила немного прогуляться по парку.

Вечером я разложила на столе все материалы: распечатанные фото «артефактов» остановки, свои старые наброски в духе Чхон Сона и изображения каменных стражей. И в какой-то момент все линии сошлись. Я перестала видеть просто остановку.

Я увидела место силы и памяти, которое забыло свою историю. Мне представилось, что один из этих каменных стражей столетиями хранит покой той самой безымянной дворянки... и всех, чьи судьбы вплелись в эту землю.

Идея родилась сама собой. Я назвала проект «Остановка-Страж».

Это была не просто скамейка под крышей. Это была современная интерпретация Мунъинсу — не просто стража гробницы, а стража памяти. Мощный, вертикальный силуэт спящего стража.

Скамья была искусно инкрустирована в объект. Фактуру для основания я мысленно «срисовывала» с потрескавшегося бордюра.

Когда я показала свои два эскиза в кружке, реакция была предсказуемой. «Выглядит как древний алтарь», – фыркнул один. «Слишком грустно и несовременно», – добавила другая.

Но кёнсон-ним долго молча смотрел на мои два рисунка. Потом сказал: «Котхани-я. Ты увидела душу места. Ты не придумала ничего нового. Ты просто напомнила этому месту, кем оно было когда-то давно. Это и есть самое современное – быть аутентичным».

Вечером в воскресенье я рассказала о проекте семье. Аппа, разглядывая мои два эскиза, молча положил руку мне на плечо. Омма, вспомнив нашу беседу о дораме, с новым интересом спросила: «И... это получится как бы памятник той девушке? Тихая остановка для её духа?» А оппа, как всегда, брякнул: «Ну, по крайней мере, сломать такую будет сложно». И это было почти комплимент.

На сам конкурс я отправила один эскиз с каменным стражем. Деревянного стража я оставила себе. Он напоминал мне какой-то загадочный иероглиф и стража одновременно и это была его главная ценность. Увидеть в проекте то, чего и сама не заметила при его создании - невидимую случайность, которую когда-нибудь может быть назовут - талант.

Со странным чувством я жила до итогов финала. У меня не было надежды на победу, а была скорее уверенность, что мой «Страж» говорит правду. Я представляла не просто архитектурный объект, а целую историю.

В итоге, как и ожидалось, мой проект не выиграл гран-при. Победил блестящий, как журнальная картинка, технологичный павильон. Но когда объявили спецприз «За аутентичность и глубокую связь с наследием места» и назвали моё имя, у меня перехватило дыхание.

Моя новая подруга Сохён поздравила меня одной из первых ещё в школе на перемене.

А после прошедшей церемонии ко мне подошёл отец моей подруги. Он вручил мне свою визитку.

«Ваш «Страж» – это не проект остановки, – сказал он тихо. – Это философия для всего города. Ваша способность видеть историю в деталях — это редкий дар. Меня зовут Пак Чинсок, я владелец одного из предприятий в городе. Давайте встретимся и обсудим, куда может привести эта дорога?»

И вот я сижу у себя в комнате, держа в руках маленький кусочек картона. Не грамоту, не приз. Возможность.

Оказывается, история – она не в книгах и не в дорамах. Она в нас. В том, как мы смотрим на трещину в асфальте и видим в ней русло древней реки. Как в куске ржавой жести узнаём горную тропу, по которой когда-то шла девушка со своим несбывшимся счастьем. Мой путь начался с тихого сада в блокноте. Куда он ведёт теперь? Не знаю. Но впервые за долгое время мне не страшно. Потому что я научилась понимать язык, на котором говорят камни и забытые истории. И это, наверное, самый главный язык в мире.