Табу

Пролог

Я не могу точно вспомнить, когда начал чувствовать, что в моей груди чего-то не хватает, но помню период, когда эта нехватка проявлялась сильнее всего — в школе. Тогда я будто бы существовал, не ощущая ничего, кроме «пустоты». Да, так я назвал это гнетущее чувство. Особенно остро оно давало о себе знать, когда я оставался один в своей комнате. Я мог лежать целый день в кровати, глядя в потолок, пока пустота росла, будто пожирая меня изнутри. Чтобы её не чувствовать, я пытался со всеми общаться, разговаривать, хотя бы имитировать социального человека. Но меня надолго не хватало, и желание остаться наедине с собой становилось всё сильнее. Когда я окончил школу, обо мне никто не вспоминал. Не говорил, что будет скучать. Просто желали успехов в жизни.

Теперь, стоя перед зеркалом, я вижу взрослого мужчину двадцати восьми лет: щетинистое лицо, впалые скулы, коричневые глаза — пустые, как у мёртвой рыбы, — и неотёсанные каштановые волосы. Не сказал бы, что ненавижу себя, но и часто смотреть не могу. Каждый раз вижу её — круглую, чёрную дыру, ровно по центру грудной клетки.

Я надел пижаму, сел за стол и сделал несколько глотков холодной воды. Вспомнилось, как в четвёртом классе говорил одноклассникам, что хочу скорее стать взрослым и делать крутые, интересные вещи. Какой же я был наивный.

После школы я поступил в университет. Учился неплохо, знакомился с людьми, пытался вести себя как все. Даже встретил девушку. Мы попробовали жить вместе. Сначала получалось: ходили по разным местам, разговаривали по душам, занимались тем, чем обычно занимаются студенты. Мне даже было хорошо — на мгновение я забыл о пустоте. Но чем дольше мы жили вместе, тем больше замечали недостатки друг друга — привычки, которые раздражали, мелочи, которые злили. Мы скандалили, наговаривали друг на друга, ненавидели себя за это. В один из таких дней мы сели за стол и поняли: больше так не может продолжаться. Хоть это было тяжело, другого пути не оставалось.

Глядя сейчас на парадную дверь, я будто снова вижу её спину — длинные волнистые волосы по пояс, чемодан в руках. Слышу холодное: «Прощай». В тот момент мне казалось, что всё можно изменить, начать сначала. Я протянул руку, хотел что-то сказать, но промолчал и опустил ладонь. Мы понимали: если снова сойдёмся, всё вернётся к тому же концу. После её ухода пустота разрослась ещё сильнее. Всё, до чего я дотрагивался, теряло краски. Я просто лёг на кровать и уставился в потолок. Дни сменялись неделями, а интерес ко всему угасал. Меня выгнали из университета из-за множества пропусков. Родители оставили надежду, что я стану кем-то великим. Но я не злюсь на них. Могу понять. Так же, как они понимали меня, изредка помогая деньгами, чтобы я не умер с голоду.

— Какой же я был никчёмный, — пробормотал я вслух.

Но за долгие годы я научился жить с самим собой. Теперь не впадаю в депрессию — ищу выход из ситуаций. У меня одна жизнь, и пусть она будет скромной, но со смыслом. Да, жизнь — рутина. Но кто сказал, что в ней нельзя найти плюсы?

Промыв стакан и убрав его в шкаф, я выключил свет и лёг в матрас. Взглянул на наручные часы. Было рано, но хотелось спать — чтобы выходной закончился быстрее. Веки отяжелели, и я провалился в сон.

Глава 1. "Старый" друг

Я слишком долго ждал этого дня. И нет, ничего особенного со мной не случится — просто устал от самого себя и хочу отвлечься, чтобы в голове не осталось места для ненужных мыслей.

Вот и наступил понедельник.

Я умылся, оделся в чистую одежду, даже нашёл пару носков без дыр, и, напоследок оглядев пустую квартиру, вышел.

На улице было пасмурно: свинцовые тучи плотно укутали небо. Согревало лишь старое, потрёпанное чёрное пальто. До работы оставался час, и я решил пройтись через парк, который по утрам обычно пустовал.

Как всегда, направился к своему любимому месту — скамейке между двумя высокими деревьями, чьи ветви всё ещё держали последние жёлто-красные листья. Присев, я достал сигарету и затянулся, наполняя лёгкие густым дымом.

Для других это просто старая скамейка. Для меня — нечто большее. Словно часть меня самого. Здесь я чувствую себя по-особенному.

Ветер играл с опавшей листвой, а тучи медленно отползали за горизонт. Я взглянул на часы: ещё полчаса. В этот момент сзади послышались шаги — медленные, уверенные. Даже не обернулся. И так знал, кто это.

— Опять бездельничаешь, юноша.

Знакомый старческий голос.

— Опять за старое взялся, старик, — лениво откликнулся я.

Он сделал ещё пару шагов и, прежде чем присесть, смахнул листья со скамейки.

— Я просил следить за языком, засранец, — буркнул он, но на морщинистом лице играла улыбка.

— А я просил тебя.

Мы выдержали паузу, а затем разразились смехом. Эхо разнеслось по пустому парку. Встревоженные птицы вспорхнули с деревьев и разлетелись в разные стороны.

— Рад видеть тебя в добром здравии, а то уж думал, откинул коньки, — поддразнил я.

— Я тебя ещё переживу, сопляк, — он снова расхохотался.

— Верю. Как ноги?

— Ноют, но уже лучше, чем на прошлой неделе. Пришлось побегать по поликлиникам.

— Рад слышать.

Честно говоря, я переживал, когда не видел его целую неделю. Без Виктора Михайловича, без его старой серой кепки, без трости и наших утренних перепалок было бы совсем скучно.

— Ты на работу не опаздываешь, юнец?

Я взглянул на часы.

— Есть ещё время провести с сухофруктом.

— Ишь как заговорил, сопляк. Этот сухофрукт ещё даст фору таким, как ты. Кстати, дай-ка сигарету.

— Верю, — буркнул я и протянул пачку.

Он закурил, затянулся, но тут же поморщился.

— Ну и дрянь! Получше не нашлось?

— Денег нет, — пожал я плечами.

— В СССР всё было лучше, — неожиданно пробормотал он, выпуская клубы дыма.

— Опять за старое, коммунист ворчливый.

— Заткнись, мелочь либеральная.

Мы снова рассмеялись.

— Рад был увидеть, — сказал я, поднимаясь. — Ещё свидимся.

Протянул руку.

Виктор Михайлович хмуро посмотрел, но молча пожал её. Хороший человек, хоть я так и не вспомнил, как именно мы познакомились и начали встречаться здесь по утрам.

Подул холодный ветер, щёки обожгло морозом. Я двинулся дальше — мимо ярких вывесок кофеен, пекарен и шаурмичных, сжимая воротник пальто. Ещё несколько шагов — и вот я там, где голова будет полностью забита работой. Там, где можно ненадолго забыть о себе и о пустоте внутри.

Я — кассир в супермаркете.

Глава 2. Работа

В моём возрасте, наверное, стыдно работать всего лишь кассиром, но мне эта работа нравится. Может, из-за того, что просто стою за кассой и пробиваю товар. Я попробовал себя во многих местах ещё в университетские годы. Например, подрабатывал официантом в семейном кафе, но спустя две недели уволился — надоело постоянно бегать за заказами и разговаривать с людьми. Меня это напрягало. Потом устроился грузчиком, но тяжёлая работа — не моё, да и спина явно не говорила мне «спасибо». Курьером было более-менее, но через месяц устал от ходьбы по всему городу. Машины у меня нет, да и прав тоже. А кассир тоже напряжно, но я с этим смирился. Да, жизнь тяжела, когда у тебя нет диплома, но мне и так неплохо. Я многого не требую.

От мыслей меня отвлёк окрик. Я обернулся с неохотой.

— Чего тебе?

— Ты же готов к студенческому «заливу»? — весело спросила Яна, моя коллега.

— К этому нельзя быть готовым, — ответил я равнодушно. — Ты почему такая бодрая с утра?

— Хех, я же всегда такая! — радостно выпалила она.

Это уж точно. С первого дня знакомства Яна искрилась энергией. Всегда улыбается, радуется мелочам. Обычно такие люди заряжают окружающих своим позитивом, но с ней будто наоборот — словно забирает энергию, оставляя других ни с чем. Мы между собой прозвали её «батарейкой».

— Хотя бы один день будь как все.

— Это как? — улыбаясь, спросила она, стоя за соседней кассой.

— Угрюмой взрослой, — отрезал я.

— Как все? Нее! — недовольно протянула она. — Лучше бы ты хоть раз был позитивным, а то ходишь вечно с кислой миной. Улыбнись, Алби, по-настоящему!

По-настоящему, да? Забавно. Мне всегда казалось, что улыбаюсь искренне. Надо будет посмотреть на себя в зеркало. В это время ко мне подошёл маленький мальчик с плиткой шоколада в руках. Резко пробив товар и взяв деньги, я недовольно процедил:

— Я же просил не коверкать моё имя, Яна.

— Знаю, я специально, хи-хи! — и снова натянула радостную улыбку.

Помимо вечного позитива, она никогда не слушает других и делает всё по-своему. Не скажу, что это милая черта характера. Я до сих пор не понимаю, как она успевает: и студентка, и работает, и куда-то ещё ходит. Удивительная женщина.

Пока посетителей не было, я вышел через задний вход покурить. Солнце ярко светило в лицо, а лёгкий ветерок играл с тонкой линией дыма от сигареты. Стоя в одиночестве, я вновь почувствовал пустоту в груди. Она пульсировала, будто расширялась с каждым разом. Я схватился за грудь, а взгляд тупо уставился вперёд, в никуда. И каждый раз, когда чувствую это, спрашиваю себя: «Почему? Почему так? Я ведь не один! Я работаю, общаюсь с людьми, но почему чувствую себя таким одиноким?» И никак не могу ответить на этот вопрос.

Я присел на корточки. Пепел с сигареты упал на землю. Вялый вздох сорвался с губ.

— Уже устал, что ли? — вдруг спросила Яна, появившись за спиной.

Поднявшись и потушив сигарету ногой, я ответил привычно:

— Не говори глупостей. Я чувствую себя так же, как всегда.

— Хо! — протянула она. — И как ты себя всегда чувствуешь?

— Прекрасно, — натянув улыбку, ответил я.

Наступил обед, а это значит только одно — студенческий «залив». Наш маркет находится в районе, где расположено несколько вузов, и в обед у студентов начинается длинная перемена. В это время они массово приходят закупаться всякой всячиной. Уже вижу первых, и от одной мысли о предстоящей суете чувствую усталость. Толпа нарастает, ребята выбирают печенье, булочки, сладости. Гул голосов становится громче. Они обсуждают свои проблемы: кто-то получил плохую оценку, кому-то надоело ходить в вуз, когда можно было бы спокойно погулять или выспаться. Иногда заходят парочки, держась за руки и мило воркуя. Другие смотрят на них и тихо смеются, но мне кажется, что просто завидуют и хотят того же.

Яна громко объявила, что готова ко всему, всё так же широко улыбаясь. Хоть она работает у нас всего третью неделю, но её работоспособности стоит отдать должное — она крута.

И вот подошла первая группа. В их корзинах куча товаров. Я включил кассу и начал пробивать. Аппарат пикает, действует на нервы. Голоса студентов раздражают. Но, скрыв все негативные эмоции, я натянул улыбку и продолжил рутинную работу. Одним глазом глянул в сторону Яны. Она радостно пробивает товар, мило общается, делает всё быстро и без ошибок. Когда заканчиваются пакеты, тут же бежит за новыми, берёт сразу для себя и для меня. И улыбается — искренне.

Интересно, бывает ли, что она расстраивается? Грустит? Хватает себя за волосы от безысходности? Злится по-настоящему?.. Очень интересно.

Глава 3. Как ты хочешь умереть

Наступил вечер. Луна сменила солнце, а звёзды, словно светлячки, начали мерцать на тёмном небе. Я шёл по дороге, освещённой фонарями. Ветер играл с волосами, не оставляя в покое. Тонкая струйка дыма от сигареты тянулась за спиной, а взгляд был устремлён далеко вперёд — будто за горизонт. Мои мысли, как всегда, кружили вокруг меня самого. Каждый раз, выходя за порог супермаркета, я начинаю что-то анализировать, копаться в себе, будто ищу дно, где, возможно, найду хоть какой-то покой... Может, я болен? Вряд ли.

Свернув за угол, я оказался в парке, где гуляло немало людей. Они казались счастливыми и жизнерадостными, словно не знали, что такое горе. Но я понимал: это не так. Все они такие же угрюмые взрослые, просто умеющие радоваться жизни и преодолевать трудности. В отличие от меня — человека, который просто отпустил руки и плывёт по течению.

Сев на привычную скамейку, спрятанную между двумя большими деревьями, я поднял голову и уставился в звёздное небо. В груди снова сжалось. Это чувство всегда подкрадывается, когда я один. Оно будто насмехается надо мной, обнажая жёлтые зубы. Несколько раз хлопнув себя по щекам, я попытался отогнать его.

Прошло несколько часов. Я отсидел себе зад. Вокруг никого, кроме девушки в чёрном платье, сидящей напротив. Для такой погоды она одета слишком легко, но мне это не касалось. Встав и отряхнув брюки, я заметил на себе бейджик с именем и местом работы. Пробурчав пару нехороших слов, двинулся дальше, но взгляд вновь скользнул по ней: бледное лицо, длинные светло-русые волосы, руки, дрожащие от холода, иссохшие губы, пустой взгляд. Что-то с ней случилось. Но меня это не касается. Я обычный человек.

...Но.

— Девушка, вы как?

Чёрт, кто меня тянул за язык?

Она медленно повернула голову, но, казалось, не замечала меня. Вроде бы я сделал всё, что мог. Меня не в чем упрекнуть. Вмешиваться в чужую жизнь неправильно. Развернувшись, я уже хотел уйти, но вдруг услышал:

— Я хочу умереть.

Звучит не очень.

— И как ты хочешь умереть?

— Тихо.

— Надеюсь, не в парке?

— В парке.

От неё веяло безысходностью, словно над головой сгущалась тёмная туча. Чёрт, знал бы, что разговор свернёт в эту сторону, просто молча ушёл бы.

— Может, не здесь?

Она посмотрела на меня пустыми, стеклянными глазами.

— Почему?

— Видишь ту скамейку? — Я указал на своё место.

— Вижу.

— Это моё любимое место. По утрам я там веду светские беседы с одним стариком. Если утром найдут твой труп, его опечатают, и мне не дадут там спокойно сидеть.

Она слабо улыбнулась, но улыбка была пропитана скорбью, а глаза всё так же источали отчаяние.

— Хорошо, я сделаю это в другом месте.

Она уже собралась встать, но я резко сказал:

— Подожди! Можно один вопрос?

— Какой? — пробормотала она.

— Как ты собиралась это сделать?

— Теперь не знаю.

— А в парке?

— Замёрзнуть насмерть.

— Дура, — процедил я. — Максимум простудишься. Есть ещё идеи?

— Прыгну с моста или крыши.

— На крышу тебя не пустят, а с моста, скорее всего, просто что-нибудь сломаешь. Так себе план. Есть ещё варианты?

Она покачала головой.

— Вены резать? — спросил я, искоса глянув на неё. — Учти, надо вдоль, а не поперёк.

— Не люблю боль.

— Тогда у тебя ничего не выйдет.

Её плечи задрожали, по щекам покатились слёзы.

— Но что мне делать? Я ведь не хочу жить, — прошептала она в пустоту.

Я снял пальто и накинул на неё.

— Живи, пока не придумаешь способ получше.

Она уткнулась мне в грудь и разрыдалась. Схватилась за плечи, сотрясаясь от рыданий, а я просто сидел рядом, наблюдая за её дрожащими плечами.

Когда она успокоилась, я спросил:

— Тебе в полицию нужно?

Она покачала головой.

— Есть где переночевать?

Снова отрицательный кивок.

Я задумался.

— Тогда оставайся у меня.

Глава 4. Новый работник

Это не в моём характере — играть в героя, спасающего юных дев от смертельной опасности. Но почему-то я не смог пройти мимо. Просто не смог.

Теперь я валяюсь на диване, откинув руки за голову и тупо уставившись в потолок. На моей кровати спала та самая «девица в беде». Когда мы пришли в мою маленькую квартиру, я пытался разговорить её, узнать, есть ли друзья, откуда она, другие насущные вещи. В ответ — либо молчание, либо покачивание головой. Хотелось спросить, как дошла до такого, но, осознав, что это явно плохая идея, промолчал. Захочет — сама расскажет. Но всё же... что именно могло довести её до этого? Разрыв с кем-то? Проблемы в семье? Потеря близкого? Ипотека?

— А может... да нет, надеюсь, что нет.

Меня начало раздражать собственное копание в чужой жизни. Я встал, вышел на балкон проветрить голову. Опять слишком много думаю ни о чём. Как же угнетают меня мои собственные мысли. Вот бы я умел не думать.

— Было бы прекрасно, правда ведь?

Тот, кто сказал «думаю — значит существую», был настоящим болваном. Не думать — вот настоящее благо. Пустая голова — дар богов. Но нет, высшие силы решили поиздеваться над нами, наделив способностью размышлять и чувствовать.

— Надо лечь под хирургический стол.

Эта мысль развеселила, и я усмехнулся.

— Я такой болван, сам себя же развеселил! — прикрыв лицо рукой, тихо рассмеялся.

Перед тем как лечь спать, я напоследок взглянул на девушку. Она мирно спала. Мне оставалось только следовать её примеру. Веки отяжелели, и вскоре я провалился в сон.

Будильник не переставал трещать. Протерев глаза, я вяло огляделся. Кровать была аккуратно заправлена. Девушки не было. Мне даже показалось, что всё произошедшее — лишь сон, но на столе я заметил листок бумаги. Взял, прочитал:

«Спасибо за всё. Я поживу ещё, пока не придумаю способ получше».

Способ получше, значит? Забавно. Она не отбросила свою идею, но, с другой стороны, это неудивительно. Люди не меняются за ночь. Вздохнув, я бегло осмотрел квартиру. Ничего не пропало.

— Ну ещё бы, у меня и воровать-то нечего, — пробормотал я. — Даже обидно.

Но некогда думать об этом. Пора на работу.

Прошло полмесяца. Я всё так же работаю кассиром в супермаркете. Погода стала ещё пасмурнее, солнце больше не греет. Весь этот период прошёл в привычной рутине: работа, утренние разговоры со стариком на скамейке, студенческие «заливы», болтовня с гиперактивной коллегой, а вечера — долгий путь домой, где меня никто не ждёт. Дни были одинаковыми. Меня это устраивало. Мне нравится рутина. Нравится знать, что мой день будет таким же никчёмным, как и следующий. Но именно сегодня что-то пошло иначе.

— Чего?! — вскрикнула Яна. — У нас будет ещё один кассир?

— Да, она приходит сегодня. Так сказало начальство.

— Круто, Алби! Чем больше рабочих рук, тем лучше!

— Я же просил не коверкать моё имя.

— Прости-прости, — отмахнулась она, радостно улыбаясь. — По-другому не запоминаю.

Меня это раздражает, но что поделать. Я вышел на улицу через задний вход, где наткнулся на знакомого — нашего грузчика. Парень сидел на корточках, с сигаретой в зубах.

— Здорово! — махнул он рукой.

— И тебе, — ответил я, садясь рядом.

Он протянул пачку. Я взял сигарету, затянулся.

— Слышал, что у нас новенькая?

— Ага.

— Она та ещё красотка!

— Неужто?

— А то! Фигура — огонь, и с лица милашка! Мне бы такую! — грезил он.

— Вечно студенты говорят об одном и том же. У вас других тем нет?

— А зачем? Мне нравятся девушки, вот и всё, — мечтательно сказал он и положил руку мне на плечо. — Я же не импотент, дружище. — Его голубые глаза хитро блеснули.

— Молодёжь, — протянул я, закатив глаза.

— Говоришь, как старый пердун.

— Может быть.

Я затушил сигарету, поднялся. В спину мне крикнули:

— Хочешь, помогу с девушками?

Но я только отмахнулся. Лучше вернусь на рабочее место и буду отдуваться до конца дня. Войдя внутрь, я заметил, как Яна объясняла кому-то в рабочей форме, как пользоваться кассой. Длинные светло-русые волосы этой девушки показались мне знакомыми. Подойдя ближе, я представился:

— Привет, меня зовут Альберт. Приятно познакомиться.

Девушка повернулась. Бледное лицо. Зелёные глаза за овальными очками. Немного сгорбленный нос. Я разинул рот от удивления, узнав её.

— Привет, я Ирина. Приятно познакомиться.

Глава 5. Судьба?

Я не верю в судьбу — таков я человек. И когда кто-то всерьёз начинает доказывать, что в мире всё предопределено, что мы — лишь винтики в единой системе под названием «Судьба», мне хочется закатить глаза, покрутить пальцем у виска и сказать:

«Хватит с меня этого бреда!»

Но даже моя уверенность дала трещину, когда я встретил Ирину.

Сейчас она неподалёку — стоит и слушает советы Яны по работе. Я и подумать не мог, что она окажется здесь. Это выбило меня из колеи.

Прогуливаясь между стеллажами и лениво скользя взглядом по прилавкам, я снова ушёл в свои мысли. Ничего возвышенного — ни о жизни, ни о судьбе, ни о философских темах. Просто банальное, человеческое:

«Хочу есть».

Наступил обеденный перерыв. Взяв готовый бутер, я вышел на улицу. Осенний ветерок был прохладным, свежим — легко коснулся лица. Я поднял глаза и заметил стаю чёрных ворон, летящих на запад. Почему-то именно это зрелище заставило задуматься о чём-то большем. Присев на деревянный стульчик недалеко от выхода, я откусил бутерброд. И, жуя, вдруг подумал:

— Может, спросить её.

— Спросить кого? — отозвался за спиной голос Яны.

— Не важно, — отмахнулся я, откусывая ещё кусочек. — Фто шкажешь на фет нофенькой? — проговорил с набитым ртом.

Яна задумалась, поглаживая острый подбородок и хмуря брови. Потом резко изменилась: расширила глаза и хлопнула ладошками.

— Она миленькая.

Я посмотрел на неё, прожевал, проглотил и сказал:

— Ясно. Ты, как всегда, бесполезна.

Она только тихо засмеялась:

— А ты, как всегда, холоден в своих ответах.

В этот момент подошёл наш студент-грузчик. Поздоровался со мной, на Яну внимания не обратил, и это её явно задело. Эти двое учатся на одном факультете и каждый раз при встрече начинают ругаться — словно кошка с собакой. Видел это уже не раз, и сегодня всё как обычно. Могу сказать только одно: они раздражают.

Доев обед, я решил отвлечь голубков от перепалки.

— Яна, мне сегодня надо уйти пораньше. Справишься без меня?

Обычно я не отпрашиваюсь раньше времени, но сегодня — исключение. Меня ждал один дорогой человек — отец.

Яна подняла большой палец, уверенно кивнула:

— Не будет никаких проблем.

Но тут снова вмешался грузчик:

— От этой батарейки будут одни неприятности.

И всё понеслось по кругу. Я уже не слушал, что они там друг другу доказывают, и ушёл.

Зашёл в раздевалку, накинул пальто, прошёл мимо кассы. Там стояла наша новенькая — смотрела на экран, что-то записывала в блокнот.

«Какая старательная», — мелькнула мысль.

Она заметила меня, помахала рукой, поняв, что ухожу. В ответ я чуть кивнул и тоже махнул. Ушёл из магазина, оставив этот маленький, живой мир за спиной.

Глава 6. Отец

Я дома уже несколько часов. Убравшись и приготовив ужин, жду отца с волнением. Вчера он неожиданно сообщил, что придёт меня навестить. Отец — человек прямолинейный: сразу говорит то, что у него в голове. Я ценю эту искренность. Люблю его, несмотря на вину, которую чувствую внутри, — я разочаровал его как сын.

Стол уже накрыт, еда разложена. Глядя на часы, замечаю, что за окном всё так же пасмурно и угрюмо. Хотелось бы солнечного света. Вдруг раздаётся звонок. Я встаю, подхожу к двери, открываю. Передо мной — отец, почти весь поседевший, с лысеющей левой стороной головы и суровым, каменным лицом. Тёплая осенняя куртка, джинсы, слегка свисающие сзади. Протянув руку, он сухо произносит:

— Привет, сын.

Я пожимаю её:

— Привет, отец.

Осмотревшись, он заходит в дом. Его глаза, привыкшие всё проверять, сканируют интерьер, словно пытаясь обнаружить что-то не так, анализируя каждую мелочь. Спустя минуту молчания он кладёт руку мне на плечо:

— Всё ещё один живёшь, сын.

— Да, отец. Прости.

Он хмурится:

— Приму прощение, когда найдёшь себе кого-то.

Я не сдерживаю улыбку:

— Учту. Голоден?

Молчаливый кивок. Мы садимся за стол. За обедом царит тихая, почти священная атмосфера. Иногда обмениваемся короткими вопросами:

— Как мама?

— Как всегда.

— Это как?

— Пилит мозг.

И снова молчание. Если бы кто-то наблюдал за нами, мог бы подумать, что между нами натянуто — будто любви нет вовсе. Но это не так. Я знаю: семья всё ещё любит меня, за что бесконечно благодарен. Я дважды разочаровывал их. Однажды ещё в школе, когда не смог нормально сдать экзамены. Мама мечтала, чтобы я стал адвокатом, с пятого класса называла меня умненьким мальчиком, уверяла, что стану одним из лучших. Чем старше я становился, тем больше понимал, насколько ожидания высоки, и боялся, что не смогу соответствовать. Время шло — я учился, отдыхал, но когда результаты экзаменов оказались неудовлетворительными, мама плакала. Её лицо искажалось от горя и злости. Тогда отец молча посмотрел на меня, и его взгляд говорил больше тысячи слов. Так больно было осознавать неудачу, что до сих пор не могу забыть этот момент. Со временем отец простил — не в его характере затаивать обиду. Но мать не отпускала разочарование так просто. Сначала, когда я сказал, что поступил в экономический университет, она холодно произнесла:

— Хорошо, делай как хочешь.

Со временем смирилась, но всё равно иногда напоминала, что я мог бы стать отличным адвокатом, носить костюм, и к моему имени обращались бы с уважением. В такие моменты я отшучивался, говоря, что уже ничего не изменить. Второй раз разочаровал, когда меня отчислили из вуза. Родители не сказали много, лишь предложили, что делать дальше. Я молчал. Тогда мама, выдыхая, обняла меня и тихо сказала: «Живи так, как тебе будет лучше. Не ленись и работай. Если что-то понадобится, обращайся». Эти слова задели до глубины души. Вечером, вернувшись в свою комнату, я прижал руку к груди и почувствовал, как пустота разрастается внутри. Мысли о том, какой я плохой сын, не давали покоя.

Положив ложку, отец спрашивает:

— Деньги нужны, сын?

— Нет, отец.

— Когда придёшь к нам домой?

— К Новому году.

— Чаще звони матери. Хотя бы раз в неделю.

— Да, отец.

Закончив ужин, отец одевается и, стоя у порога, говорит:

— Проблемы будут — звони.

Я киваю, и он уходит, не говоря больше ни слова. После его ухода убираю со стола, мою посуду и собираюсь лечь. Но вдруг снова раздаётся звонок. Мне кажется, отец что-то забыл. Открыв дверь, я вижу Ирину — она поправляет очки. Я ошеломлённо смотрю на неё.

— Можно войти?

Глава 7. Неловкость

Мне вспомнился холодный осенний вечер — тот самый, когда я встретил девушку, которая хотела себя убить. Её стеклянные глаза, мертвецки бледная кожа — помню всё до мельчайших деталей. Голос был сухим, без признаков жизни, а руки то сжимались, то разжимались. И весь этот образ никак не связывается в моей голове с нынешней ней, которая сидит у стола, аккуратно покачивая ногами. Нет, она не стала противоположной версией себя прежней. Всё так же не особенно эмоциональна и так же бледна, но в глазах уже вижу искру жизни — и это как‑то успокаивает.

Поставив чайник на плиту, я сел напротив Ирины, которая поправляла сползающие очки. Она сидит у меня минут пять, и за это время у нас не было ни одного нормального диалога — лишь неловкие фразы вроде «Чая будешь?» или «У тебя тут мило». Тишина между нами давит на плечи. Хочется что-то сказать, но когда пытаюсь открыть рот, слова застревают в горле. Раньше я мог свободно разговаривать, а сейчас что‑то сковывает — чувствую себя школьником, который не может признаться девушке.

Засвистел чайник. Я поставил кружки и налил чаю. Она тихо поблагодарила и сделала маленький глоток. Я извинился, что ничего не могу предложить, кроме овсяных печений, купленных вчера, но она покачала головой и сказала, что и этого достаточно. После пары слов опять тишина: слышно лишь хлюпанье чая и как чашки касаются блюдец. В голове роились вопросы: что случилось в тот вечер? Как она попала к ним на работу? Хочется верить, что это случайность, но я не верю.

— Прости за такой поздний визит, — прервала молчание она. — Знаю, что неожиданно.

— Всё нормально, — нервно отмахнулся я, взяв чашку. — Но ты права, неожиданно.

— Прости, — виноватым голосом сказала она.

— Не бери в голову, я ничего такого не имел в виду, — отмахнулся я и сделал глоток. — Скажи, на работе смогла обустроиться?

— Да, Яна всему научила и объяснила, хоть иногда за ней сложно поспевать.

— Есть такое, — почесал макушку я. — Больно шустрая она, но привыкнешь.

Мы снова замолчали: мне показалось, что скованность прошла, но стоило нам умолкнуть — и она тут как тут. Я заметил, что когда она смотрит на меня, то быстро отводит взгляд. Понимаю: наверное, она не хочет ворошить прошлое. Вижу, как она перебирает пальцы, затем сжимает их в замок, потом расслабляет — нервничает, хочет сказать что-то, но не решается. Сам в таком же положении: будто два школьника, собравшиеся заговорить. Иронично, что взрослые люди могут вести себя по‑детски. Я попытался отпить чаю, но понял, что уже допил.

— Слушай, — вдруг сказала она.

— Да?

— Спасибо тебе за чай.

— Не за что, не нужно так официально, — сказал я с улыбкой.

Мне показалось, что она хотела сказать нечто большее, но и этого было достаточно: видеть её слегка нервной и рассеянной — лучше того, что было тогда. Я расплылся в улыбке, не осознавая. Она тоже расслабилась, и между нами словно треснула стена — стало теплее.

Мы попрощались, и я остался один. В груди сегодня не свербит: чувствую спокойствие. Хоть я и не задал те вопросы, что роились в голове, но это не важно: если надо — она сама расскажет. Я вымыл посуду и постелил матрас. Надо купить кровать. Выключил свет и вышел на балкон — курить. В майке и шортах смотрел на ночной город, полный огней, выпуская клубы серого дыма. Холодный ветер приятно щекотал ухо, а в голове было пусто.

Мой взгляд устремился на небо — увидел, как тонкий луч лунного света пробивается сквозь тяжёлые тучи. Лёгкая улыбка не сходила с лица. Закончив курить, я лёг на матрас, уставился в потолок. Пустота забилась в груди; я приподнялся на локтях, оглядел тёмную квартиру — стало одиноко сильнее, чем обычно. Улыбка исчезла. Я лёг обратно, закрыл глаза — они стали тяжёлыми — и уснул.

Глава 8. Похолодало

Уже наступил декабрь. Снега ещё не было, но тяжёлые свинцовые тучи застыли в небе, будто готовились обрушить на наш серый город снежные хлопья. Ветра почти не чувствовалось. О холоде напоминал лишь пар у рта. Я поправил красный шарф и посмотрел на два дерева, между которыми мы сидели: они стояли уже совсем оголённые.

Было раннее утро. На горизонте лишь слегка тлело зарево, но даже в такую пору я сидел рядом со своим старым другом. Сегодня он был одет теплее обычного, но свою дурацкую серую кепку так и не снял — старый чудак. Он расспрашивал, как там поживает наша энергичная малышка.

— Да как всегда, энергичная и работает хорошо. Больше от неё и не требуется, — сухо бросил я.

— Вот ведь бессердечный чурбан! — осудил меня Виктор Михайлович. — Разве можно так говорить о такой милой девчуле?

— А что, неправильно сказал? — задумался я.

— Так нельзя, и точка, — упрямо заявил он, скрестив руки.

— Во как, — протянул я, искоса глядя на него. Потом, после паузы, добавил: — Ты что, запал на неё?

Он так громко рассмеялся, что я всерьёз подумал — у него челюсть выскочит.

— Ишь как заговорил, шкет! — сквозь хохот язвил он. — Я слишком стар для таких глупостей. Мне хватает того, что её улыбка будто возвращает молодость, хо-хо-хо!

— Повезло тебе, — выдохнул я, опустив голову. — А у меня от её энергии будто силы убывают.

Виктор Михайлович только цыкнул:

— Надеюсь, она всегда останется такой же позитивной и не превратится в угрюмую взрослую, как мы с тобой. Смотри, не зарази её своим мрачным настроением, сопляк.

— Постараюсь, — отмахнулся я.

— Кстати, у неё кто-то есть?

— С чего такой вопрос? Неужто… — удивился я.

— Эх ты, балбес! — огрызнулся старик. — Хочется, чтобы у неё был достойный парень, вот и всё.

Я вспомнил, как за ней иногда приходил один юноша, но так и не понял, кто это — парень или брат.

— Кажись, есть, — сказал я.

— Нормальный хоть?

— Слушай, я откуда знаю? Я тебе кто?

— Ну, надеюсь, не обидит её. А иначе я приструню этого засранца.

— Прям вижу, как ты размахиваешься, пердун.

— Ах ты молокосос! — оживлённо воскликнул он, сжимая кулаки. — Я тебе покажу, как размахиваюсь! — и снова расхохотался.

— Ладно, ладно, сдаюсь, — театрально поднял я руки.

Он ухмыльнулся, положив морщинистые ладони на колени.

— Кстати, а кто эта ваша новенькая? Раньше её в городе не встречал.

— Сам толком не знаю. Устроилась пару недель назад.

Старик прищурился.

— Она показалась мне отчуждённой. С ней что-то стряслось?

— Откуда мне знать? — пожал я плечами. — Я ж не перепись населения.

И правда, откуда? Я встретил её здесь и всё. Ни прошлого, ни причин, почему она оказалась в этом парке. Хотя, если подумать, она скорее не отчуждённая, а просто зажатая и стеснительная. Видно, что она старается быть похожей на Яну — энергичной, улыбчивой, но это ей не идёт.

Я откинулся на спинку скамейки и уставился в небо. Достал сигарету, закурил.

— Старик, хватит вопросов. Давай лучше просто молчать.

— Хм. Ладно, — кивнул он и тоже откинулся, глядя ввысь.

Я протянул ему сигарету. Мы закурили и пускали в небо клубы дыма. Молчали. Слышался лишь лёгкий шёпот ветра, холодно касавшийся щеки. Город уже просыпался: прохожие спешили по своим делам и, завидев нас, посмеивались — мол, какие чудаки сидят тут с утра.

— Тебя что-то гложет, юнец? — вдруг спросил Виктор Михайлович, взглянув на меня серьёзно.

Он, наверное, думает, что со мной что-то не так. Заботливый старикан. Но я не собираюсь грузить его своими пустяками. Пусть лучше остаётся в неведении.

— Нет, — ответил я.

Сигарета догорела. Я поднялся, потянулся, стряхнул с одежды пылинки. Мы пожали друг другу руки и разошлись: я — на работу, он — домой.

Глава 9. Я заболел

Дни тянулись один за другим: работа, привычные дела, разговоры с Яной, полные её вечного оптимизма. В обед я выходил покурить; иногда со мной был Никита, наш молодой грузчик. Он любил рассказывать о своих студенческих буднях, а я чаще молча слушал, лишь изредка вставляя свои пять копеек. Вечером — дорога домой, ужин, сон.

Хотелось бы сказать, что ничего не менялось, но это неправда: в моей жизни появилась Ирина. Теперь она уже не казалась такой зажатой, как в первый день. Она вжилась в наш коллектив, подружилась с Яной, и они нередко шептались о чём-то своём — наверное, о вещах, до которых мужчинам нет дела.

Даже Никита в первое время пытался к ней подкатить, однажды, с заговорщицким видом, заявив:

— Да она же идеальная милфа!

Я тогда так опешил, что подавился дымом и закашлялся. Но его попытки быстро сошли на нет: Ирина отвечала вежливо, но твёрдо, и он скоро потерял интерес.

Наши с ней отношения оставались рабочими. Вначале мы с Яной помогали Ирине вникать во всё новое, потом завязались простые разговоры — о работе, погоде, здоровье. Иногда она жаловалась на усталость или на студентов, но дальше этого мы не заходили. Тот вечер, тот роковой разговор, мы будто вычеркнули.

А ещё однажды Яна познакомила нас со своим парнем. Это случилось поздно вечером, когда мы выходили с работы. Он ждал её у дверей.

— Это твой брат? — спросил я.

— Нет! — она весело отмахнулась. — Это мой парень, Игорь. — И даже как-то гордо выпятила грудь.

Мы пожали друг другу руки. Игорь предложил подбросить нас по домам, но я отказался:

— Спасибо, я пешком люблю.

И всё шло своим чередом, пока меня не свалила простуда.

Теперь я лежал один в квартире, слушая лишь тиканье часов. Голова гудела, нос заложен, перед глазами всё плыло. Я не понимал, где подцепил болезнь. Меня бросало то в жар, то в холод. Единственное, на что хватило сил — заварить чай с лимоном.

Я сообщил на работе, что заболел. Ребята пожелали скорейшего выздоровления. А я лишь подумал о маминых словах: всегда держи дома маленькую аптечку. Я, конечно, отмахивался: «Да я почти не болею». Вот и накаркал.

Лёжа под тёплым одеялом, я тяжело дышал и чувствовал, как пустота снова начинает пульсировать где-то глубоко внутри.

— Не сейчас, — пробормотал я. — Пожалуйста, не сейчас…

Стук в дверь вырвал меня из мыслей. Сначала я подумал, что показалось. Но он повторился, настойчивее. Я кое-как поднялся, пошатываясь, и поплёлся к двери.

— Кто там? — хрипло спросил я.

Открыл — и увидел Ирину. Она стояла на пороге с пакетом в руках. Я не успел даже удивиться, как чуть не рухнул ей на плечо.

— Ты как? — испуганно воскликнула она.

Она поставила пакет возле плиты и помогла мне лечь на матрас.

— Сейчас приготовлю тебе кашу, — сказала она мягко. — Но сначала нужно измерить температуру. Где градусник?

Я кивнул в сторону шкафа. Ирина быстро достала его и сунула мне за пазуху.

Странно всё это. Почему именно с ней я сталкиваюсь в такие моменты? Сначала встреча в парке, потом её неожиданное появление у меня дома за чашкой чая, где мы толком и словом не обменялись... И вот теперь она хозяйничает на моей кухне, пока я валяюсь с градусником.

Всё плывёт перед глазами, голова будто раскалывается. Мысли становятся спутанными, как в бреду. На миг мне даже показалось, что её здесь нет вовсе, и всё это лишь плод моей горячки. Я попытался подняться, но Ирина тут же заметила и подошла:

— Нет-нет, тебе нельзя вставать. Лежи. — И мягко уложила меня обратно.

Значит, она действительно здесь. Настоящая. И заботится.

Я наблюдал, как она перемешивает что-то в кастрюле. Видел только её спину. И вдруг — странный укол в груди: будто бы вот-вот она уйдёт, заберёт с собой всё, и я снова останусь один.

— Нет... это не «она», — пробормотал я сам себе.

Через несколько минут она вернулась. Я протянул градусник, и, взглянув на него, Ирина ахнула:

— У тебя жар! Вызвать скорую?!

— Неважно, — прохрипел я. — Посплю, и станет легче.

— Не говори глупостей! — резко перебила она. В её голосе звучала тревога. — Сейчас я дам тебе лекарства.

Она метнулась к пакету, достала блистеры, бутылочки, ампулы, а потом протянула мне пару таблеток и стакан воды:

— Пей.

Я смотрел, как она хлопочет, как старается ради меня... и почему-то почувствовал не благодарность, а досаду. Какая-то тёмная злость поднималась в груди, как будто её забота раздражала меня ещё сильнее, чем одиночество.

— Зачем... тебе всё это? — с усилием выдавил я.

Её пальцы дрогнули. Она замерла и взглянула на меня из-за овальных очков. Мне показалось, что мои слова задели её. Я хотел сказать другое — слова благодарности, признательности... Но привычная глухая стена внутри не дала им выйти. Вместо этого наружу вырвалось что-то колючее:

— Уходи...

В груди защемило, пустота загудела ещё сильнее, словно чёрные лапы тянулись изнутри, чтобы утянуть меня ко дну. Но её голос вернул меня в реальность:

— А зачем ты тогда пришёл ко мне? — её глаза вдруг потускнели. В этот миг она снова стала похожа на ту самую девушку из парка — потерянную, пустую.

Я попытался приподняться. Воздух обжигал горло, дыхание стало тяжёлым. Я хотел объяснить: хотел сказать, что просто не мог пройти мимо, что пытался спасти её от самой себя. Но стоило мне встретиться с её пустыми глазами, как внутри снова что-то сломалось. Вместо нужных слов наружу рвалась злость, как яд, который я больше не мог удержать.

Я скривился, голос сорвался на хрип:

— Да потому что в тебе я вижу… себя!

Глава 10. Перемена

Я почти выздоровел — по крайней мере, тело чувствовало себя лучше, чем несколько дней назад. Но внутри, где-то глубоко, сидело тяжёлое чувство. Оно давило сильнее любой болезни. Не стоило мне тогда произносить те слова… Но я сказал. И странно, что не чувствовал вины. Скорее наоборот — будто камень упал с души, и впервые за долгое время я смог вдохнуть чуть свободнее.

Ирина ничего не спросила. Не осудила. Она просто продолжала ухаживать за мной: кормила, поправляла одеяло, приносила лекарства. Всё это — молча, спокойно, с пугающей преданностью. Как будто моя правда для неё ничего не значила. Или наоборот — значила слишком много, чтобы о ней говорить. Каждый её тихий шаг только сильнее давил на меня. Мы не возвращались к тому разговору. Она делала вид, будто ничего не произошло. А я… я боялся её молчания больше любых слов.

— Я эгоист, — пробормотал я, глядя на отражение в мутном зеркале.

Из стекла смотрел мужчина в тёплом свитере и тёмных брюках. Чужой. В его взгляде было осуждение, от которого хотелось отвернуться. Я дёрнул ворот свитера вниз и снова увидел — там, на груди, зияла моя пустота. Её никто, кроме меня, не замечал. Но я видел её отчётливо, как свежую рану.

«Точно… Яна говорила, что я улыбаюсь неискренне», — вспомнил я.

Я попробовал улыбнуться. Вроде всё правильно: губы сложились естественно, даже мягко. Но глаза остались холодными. Мёртвыми. Вот о чём она говорила.

На работе всё шло, как всегда: люди суетились, что-то покупали, спорили, смеялись. И всё это раздражало сильнее обычного. За кассой сидела Ирина. Рядом с ней — Яна, оживлённо что-то рассказывая, размахивая руками. Ирина слушала, пряча лёгкую улыбку за рукавом рубашки. И каждый раз, когда я смотрел на них, внутри шевелилось то самое тяжёлое чувство.

— Эй, Алби, прикинь! — вдруг окликнула Яна.

— Чего прикинуть? — буркнул я.

— Я закрыла все экзамены автоматом! — гордо вскинула подбородок. — Ну? Умница же?

— Не интересно.

— Хэээй, мог бы хоть по голове погладить, — надула она губы.

— Маленькая, что ли?

— Но всё равно молодец, — тихо вставила Ирина, взглянув на меня.

Я отвёл глаза и пробормотал:

— Да, умница-умница.

— Вот! Совсем другое дело, — засмеялась Яна.

Я махнул рукой:

— Ладно, пойду покурю.

На улице снег падал густо, ложась мягким покрывалом на всё вокруг. Мир будто замедлился. Я затянулся сигаретой и уставился в серое небо. Там, наверху, всегда было спокойнее.

Неожиданно рядом оказалась Яна. Она тоже смотрела в небо, молчала.

— Всё думаю, что ты там ищешь, — сказала она вдруг. — Смотришь так, будто ждёшь ответа.

— Мне просто нравятся небеса.

— Вот как. Ты всегда странный, Алби, — усмехнулась она.

— Какой есть.

Я почувствовал её взгляд. В нём не было привычной игривости. Только мягкость. И — сочувствие.

— Скажи честно… Ты ведь знал Ирину раньше?

Вопрос ударил неожиданно. Я нахмурился.

— Что за глупости?

— Я не дура, — Яна улыбнулась, но её глаза оставались серьёзными. — Я видела, как ты на неё смотришь. Как будто… она для тебя не чужая. Ты даже сейчас отвёл взгляд. Она твоя бывшая?

— Нет, — резко отрезал я.

— Тогда почему ты выглядишь так, будто тебя изнутри что-то гложет?

Я вздрогнул. Опять. Снова кто-то пытается залезть туда, где пусто. Старик, теперь она. Им всем мерещится, будто во мне есть что-то большее. Но там — ничего. Только зияющая дыра.

Я хмыкнул, бросил сигарету в снег и придавил её ботинком.

— Ты ошибаешься. Я просто посмотрел на красивую девушку и нафантазировал. Вот и всё. Я — развратник. Теперь думаешь обо мне хуже?

Яна молчала несколько секунд, потом улыбнулась — тепло, искренне.

— Нет.

Глава 11. Вопрос

Я не могу забыть эти слова. Они врезались в сознание, как заноза под ногтем. Не острая боль, от которой вскрикнешь, а тихая, ноющая — та, что напоминает о себе при каждом движении.

Они не просто обжигают сердце — прожигают его насквозь, оставляя дыру, в которую задувает ледяной ветер.

Эти слова:

«Может, это и к лучшему».

Они звучат просто, но внутри несут что-то ужасающее. Я слышала их почти всю свою жизнь, и с каждым разом они становились всё страшнее.

Люди не виноваты. Они бросают эти слова, как монетку в фонтан — на удачу, не думая. Хотят поддержать, ободрить...

А для меня их «к лучшему» — словно приговор.

Я работаю за кассой. Теперь дни стали спокойнее.

У меня появилась новая подруга — Яна. Она мне нравится: всегда улыбается, шутит, старается поднять настроение. Настоящий солнечный лучик среди серых дней.

Со мной работает ещё один человек. Альберт.

Он видел меня в моём самом тёмном состоянии.

Сейчас он, как обычно, расставляет товары по стеллажам. Улыбается покупателям, но улыбка будто нарисована поверх уставшего лица. Маска с прорехами, сквозь которые видна усталость.

Иногда мне кажется, что он такой же.

Такой же, как я?

Он сказал, что видит во мне себя.

Тогда эти слова застали врасплох — будто меня окатили ледяной водой.

И на миг... я почувствовала себя живой.

Счастливой.

Я бывала у него несколько раз, помогала, когда ему было плохо. Но всё ещё не смогла поблагодарить.

Слова застревают в горле — комом, который не проглотить.

Я всё такая же слабая.

К кассе подошла беременная женщина с дочкой.

Они набрали гору фруктов и овощей — видно, к ужину готовятся.

Девочка не могла устоять на месте: вертелась, подпрыгивала, щебетала.

— Аля, ну хватит! — мягко одёрнула её мать, затем виновато улыбнулась мне. — Простите.

Я отмахнулась, продолжая пробивать товар, но взгляд невольно задержался на её животе.

Он был округлый, живой.

Тёплый.

— Что-то не так? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Ох... простите, — я сглотнула, чувствуя, как в горле всё сжимается. — Можно спросить?

— Конечно, — устало, но тепло улыбнулась она.

Губы сами сжались в тонкую линию. Пальцы крепко стиснули край кассы.

Глупо спрашивать, но я не удержалась.

— Какой... месяц?

Она рассмеялась с облегчением:

— Ой, а я уж испугалась, что-то не то сделала! Седьмой.

Седьмой.

Рука сама потянулась к животу.

Пусто.

Как и всегда.

Я знала. Но всё равно... внутри будто что-то провалилось.

Я улыбнулась натянуто и тихо пожелала ей удачи.

Когда они ушли, я выдохнула и попросила Яну подменить меня.

Вышла на улицу — просто продышаться.

Морозный воздух полоснул лёгкие. Больно, но эта боль была честной.

От неё стало чуть легче.

«Может, это и к лучшему».

Пусто.

Под свитером — ровное место, безжизненное.

Я всё ещё прижимала ладонь к животу, но дыхание постепенно выравнивалось.

Я просто стояла и дышала. Этого было достаточно.

Я услышала шаги.

Оборачиваться не пришлось — я уже знала, кто это.

Альберт. Молча подошёл, достал сигарету.

— Тебе плохо? — спросил он, не глядя, прикуривая.

— Нет, — ответила я, чувствуя, что голос прозвучал слишком тихо.

— Ну-ну. — Он усмехнулся. — Я поверю, но если вдруг станет совсем хреново — знай, я не тот, на кого можно опереться. Лекарствами пичкать не буду.

— Учту, — прошептала я.

Он сделал затяжку, выдохнул дым и вдруг произнёс:

— Можно вопрос?

— Дай прикурить?

— Ты куришь? — удивился он, но протянул пачку.

— Бросала.

Я взяла сигарету. Он чиркнул зажигалкой, и я наклонилась к огню.

— Так какой вопрос ты хотел задать? — уставилась я на него, выпуская клуб дыма.

— Хочешь ли ты ещё умереть?

Мир на секунду будто притих.

Я улыбнулась — не потому что смешно. Просто иначе никак.

Не ожидала, что он спросит именно это.

Казалось, тот вечер в парке давно канул в прошлое.

Но, видимо, нет.

Он не забыл.

А значит... и я не должна врать.

— Ещё нет, — ответила я.

Он коротко кивнул, будто выдохнул вместе с дымом.

— Ясно. Извини.

— За что?

— Глупо, наверное, спрашивать такое. Не того ждала от коллеги.

— Не ждала. Но... я даже немного рада.

Он удивлённо взглянул на меня.

— Рада?

— Угу. Потому что теперь я могу спросить в ответ.

Он нахмурился, но промолчал.

— Что ты имел в виду, — произнесла я, — когда сказал, что видишь во мне себя?

Ветер пробежал по улице, тронул дым между нами.

Он отвёл взгляд, затушил сигарету и долго молчал.

Глава 12. "Дженга"

Я спросила его об этом, зная, что пути назад уже нет. Но и не хотела отступать. Между нами повисло слишком много недомолвок — их нужно было развеять. Его слова о схожести не давали мне покоя. В чём он видел сходство? Что именно узнал во мне? Себя? Или что-то другое?

Альберт долго молчал. Затем тяжело выдохнул, потушил сигарету о перила и устремил взгляд куда-то вдаль — в выцветшее небо, словно надеясь найти там ответ.

— Знаешь… если бы ты тогда соврала, мне, наверное, было бы проще, — наконец произнёс он. — Считал бы себя просто зажравшимся эмпатом, который решил поиграть в спасителя для несчастной девушки. Прямо как герой дешёвой мелодрамы.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Но ты… — он чуть повысил голос, — ты ведь не соврала. Ты и вправду была на краю. И вот что самое странное — ты всё равно здесь. Работаешь. Улыбаешься. Словно ничего и не было.

— Так вышло, — тихо ответила я.

— «Так вышло»… — повторил он, глядя прямо мне в глаза. — Понимаешь, таких совпадений не бывает.

Он провёл рукой по волосам, нервно рассмеялся и покачал головой.

— Господи, да ты даже не представляешь, как это выбивает из колеи…

— Альберт, — я посмотрела на него твёрдо. — Я хочу услышать ответ. Что ты имел в виду тогда — «вижу в тебе себя»?

Он снова замолчал. Потом вдруг усмехнулся, будто смеялся сам над собой.

— Упрямая, — хмыкнул он, доставая новую сигарету. — Ладно. Тогда я… не хочу рассказывать.

— Что? — не поняла я.

Он посмотрел на меня серьёзно, выдохнул дым и спокойным тоном произнёс:

— Предлагаю альтернативу.

— Альтернативу? — переспросила я.

Он кивнул.

— Ага. «Дженга».

Я несколько секунд просто смотрела на него, не веря своим ушам. Он не шутил. Был абсолютно серьёзен.

И вдруг… во мне что-то щёлкнуло. Из груди вырвался сдавленный смешок, который мгновенно перерос в громкий смех. Я прикрыла рот ладонью, но было поздно — смех рвался наружу, сметая всё напряжение.

— Ты… ты издеваешься надо мной, да? — выдавила я сквозь смех.

— Ни капли, — ответил он с каменным лицом, хотя в глазах промелькнула тень улыбки. — Просто заходи вечером. Я всё обустрою.

Мы вернулись на работу.

Яна, как всегда, суетилась — неугомонная, энергичная, словно сама пыталась рассеять серость этого места.

А я никак не могла выбросить из головы наш разговор. Мысли о вечере вертелись, не давая покоя. Любопытство подталкивало вперёд, но вместе с ним где-то внутри росло смутное беспокойство. Я ведь не знала, чего ждать. «Дженга»... Он сказал это с такой серьёзностью, будто речь шла о чём-то важном. От этой мысли я невольно улыбнулась, и тихий смешок сорвался с губ.

— Что это ты вспомнила? — Яна взглянула на меня с хитрым прищуром, как довольный кот.

— Вспомнила одну шутку, — ответила я, отворачиваясь.

— Ого! — удивилась она. — Какая ты сегодня непривычная. Любишь шутки?

— Немного, — усмехнулась я.

Рабочий день подошёл к концу. Как и обещала, вечером я пришла к нему.

В комнате стояла тишина. Слышно было лишь, как он рылся в шкафу — шуршание бумаги и картона наполняло пространство. Наконец он достал коробку. Она была потёртая, с облупившимися краями. Альберт вывалил бруски на стол, и несколько из них покатились на пол.

— Вот чёрт, — буркнул он, нагибаясь. — Садись.

Я послушно села, наблюдая, как он собирает разноцветные брусочки в башню.

— Почему именно «Дженга»? — не удержалась я.

— Потому что это весело.

— Весело? — переспросила я.

— Ага, — кивнул он, аккуратно вытаскивая из середины башни жёлтый брусок. — Знаешь, о чём я всегда думал, когда играл в эту игру?

— О чём?

— Если бы мы были в книге или в фильме, — спокойно произнёс он, устанавливая деталь сверху, — тут обязательно была бы метафора.

— Метафора? И к чему? — спросила я, осторожно вытягивая синий брусок с самого основания.

— Да к чему угодно. К жизни, к отношениям, к внутреннему состоянию человека. «Дженга» ложится на всё. В книге можно было бы намекнуть: если герой на грани, и башня рухнет — это знак, что с ним случится то же самое в финале.

— Что случится? — спросила я, устанавливая деталь.

— Смерть.

Меня передёрнуло.

— Или крах, — добавил он. — Но мы ведь не в книге, правда?

Он улыбнулся, и мы продолжили играть. Башня медленно, но неумолимо начинала наклоняться. Альберт осторожно вытянул очередной брусок, от которого всё, казалось, держалось, и удовлетворённо кивнул.

— Я не проиграю, — произнёс он.

Я увлеклась. Всё вокруг будто исчезло — остались только мы, стол и неустойчивая башня между нами. На мгновение стало так легко… почти страшно от этой лёгкости.

— Ты сейчас проиграешь, Ирина! Смотри, как шатается! — он смеялся открыто, с искренним азартом. — Ну же!

— Не дождёшься! — ответила я.

Я потянулась за очередным бруском — рискованным, но единственным возможным. Одно неверное движение — и всё закончится. А я не хотела, чтобы это кончилось.

— Знаешь, Ирина… — его голос вдруг стал тихим, серьёзным. — Я был тем человеком, который, как и ты, сидел на скамейке.

— Что? — от неожиданности я дёрнулась, и башня с грохотом рухнула.

Глава 13. Честность и обман

После тех шокирующих слов наступила тишина. Казалось, будто само время застыло, боясь шелохнуться. Я хотела что-то сказать, но слова застряли в горле — как ком, мешающий дышать. Его фраза прозвучала внезапно, словно гром среди ясного неба. А Альберт бросил её небрежно, будто сказал обычное «доброе утро».

Он слегка улыбнулся, взял брусок и произнёс:

— Вот ты и проиграла, — положив деталь в центр стола.

Говори дальше… Почему снова молчишь? Почему спокойно продолжаешь собирать эту башню, будто ничего не произошло? Я больше не могла терпеть. Не могла смотреть, как он делает вид, что всё в порядке. Мои руки, словно сами по себе, потянулись к его. На его лице промелькнуло лёгкое недоумение, но в глазах я увидела нечто другое — понимание. Он выдохнул медленно, будто сбросил тяжесть с груди, и произнёс:

— Не смотри так пристально на меня. Я и смутиться могу.

Я молчала. Только смотрела. Его глаза избегали моих, он будто прятался за прозрачной стеной.

— Хочешь всё узнать, да? — с усталой улыбкой выговорил он. — Хочешь, чтобы я досконально расписал свою жизнь и как докатился до такого?

Я покачала головой.

— Вас, женщин, вообще не понять, — сказал он, слабо усмехнувшись. — То просите рассказать, то теперь отнекиваетесь, всё говорите полунамёками.

— Просто будь честным, Альберт. Я пойму.

Он удивился. Я почувствовала, как его руки дрогнули — едва заметно, но ощутимо. Его защита трещала по швам.

— Быть честным, говоришь?.. — повторил он тихо. — Хех. А зачем быть честным?

В этот раз в его голосе не было ни иронии, ни игры. Только усталость. Серьёзность, почти боль.

— Что хорошего есть в честности? — спросил он глухо. — Обман ведь не просто так придуман, если ты не знала.

— А что хорошего в обмане?

— Много чего, — сказал он. — Если начнёшь быть честным — обнаружишь, как уничтожаешь всё, что любил.

Он замолчал. Его губы сомкнулись в тонкую линию, а взгляд стал пустым, устремлённым куда-то сквозь меня — словно он снова видел то, что давно хотел забыть. Его пальцы шевельнулись, будто он собирался убрать руку, но я крепче сжала его ладони. Не хочу отпускать. Не сейчас.

— Уходи, — тихо сказал он. — Время откровений закончилось.

Он снова прячется. Снова уходит в свою циничную скорлупу. Но сегодня — не тот день. Сегодня, когда всё рушится, когда души обнажаются до боли, я не позволю ему спрятаться.

— Ты правда хочешь, чтобы я ушла? — спросила я. — Тогда посмотри мне в глаза и скажи ещё раз. Прошу тебя.

Он замялся. Скулы напряглись, взгляд метался, руки стали холодными и влажными. Потом он посмотрел прямо в меня и тихо сказал:

— Да.

— Понятно, — выдохнула я.

Я убрала руки, и в тот момент в его глазах мелькнул страх. Настоящий, без маски. Словно он потерял нить, ведущую домой. Он выглядел жалко. И всё же я понимала: в нём больше смелости, чем кажется. Просто он ещё не знает, как ею пользоваться. А ведь и я — такая же. Была.

— Альберт, — произнесла я тихо. — Я знаю, почему ты так говоришь.

— И почему же? — спросил он искренне.

— Потому что ты считаешь, что недосказанность и ложь — это лучше. Что они спасают. Но мы оба знаем, что это не так. Ведь пустота, которой ты себя окружил, однажды тебя же и поглотит. И тогда не останется ничего.

Он молчал. И я чувствовала, как это молчание нарастает, становится плотным. Всё уже сказано. Осталось только последнее слово, которое решит — кто из нас победит в этом тихом поединке между искренностью и страхом.

И вдруг Альберт рассмеялся — громко, сухо, будто сквозь боль.

— Пустота, говоришь? — он хрипло усмехнулся, выдохнул и добавил: — Да я с ней живу каждый день.

Он расстегнул верхние пуговицы рубашки, слегка распахнул её, показывая грудь.

— Смотри, — сказал он почти с вызовом. — Видишь, как зияет моя пустота? Как она пульсирует? Она уже часть меня.

Глава 14. Потеплело

Его плечи неровно вздымались, а взгляд — острый, беззащитный — впивался в меня, выжидая ответа. Мне хотелось обнять его, провести рукой по волосам и солгать: «Всё нормально, этой пустоты не существует».

Но я лишь сомкнула губы и не выдержала его взгляда. Всё стало слишком настоящим. Я думала, что понимаю его — до тех пор, пока не увидела ту грудь, в которой, как он верил, зияла бездна.

— Что, теперь молчишь? — его голос прозвучал хрипло. — Теперь я для тебя урод?

Эти слова резанули, будто прикосновение к зажившей ране.

— Я так и знал, — тихо выдохнул он, закрывая лицо ладонью.

Я встала, подошла и осторожно коснулась его груди. Он вздрогнул.

— Я не вижу её, — сказала я, и он сильнее вжал ладони в лицо. — Но я её чувствую.

Он убрал руку и посмотрел на меня — в его взгляде сквозила надежда. Надежда на то, что я понимаю его. Что он не урод, а просто человек.

Я взяла его руку и приложила к своему животу. Он удивился, попытался отдёрнуть её, но я удержала.

— А ты чувствуешь, — прошептала я, — как у меня тут пусто? Как зияет моя пустота?

Он замер. Его лицо стало сосредоточенным. Потом послышался нарочито спокойный голос:

— Это намёк на то, что ты голодна?

Повисла пауза. А потом я не выдержала — из меня вырвался сдавленный смешок, перешедший в истерический смех. Меня словно разорвало изнутри, но с каждой секундой становилось легче. Альберт тоже не выдержал. Сначала лишь криво усмехнулся, но вскоре его сдержанный смех нарастал, пока он не схватился за живот, захлёбываясь хохотом.

— З-знаешь, — сказала я, задыхаясь от смеха, — я и вправду голодна.

Отдышавшись и вытирая глаза, он улыбнулся:

— Давай что-нибудь приготовим.

Мы направились на кухню. Альберт достал из холодильника помидоры, яйца и специи. Он вручил мне яйца, чтобы я взбила их в миске, а сам принялся нарезать помидоры тонкими ломтиками. Я размешивала яйца, превращая их в густую, золотистую массу. Мы молчали, но тишина между нами была тёплой — настолько, что на глаза наворачивались слёзы.

Он вылил яичную смесь на сковороду — она зашипела. Сверху аккуратно разложил ломтики помидора. Потом разложил готовый омлет по тарелкам, и мы сели за стол, где всё ещё лежали брусочки от рухнувшей башни.

— Помолимся? — спросил он.

— Чего?

— Ну, как в фильмах. «Отче наш, спасибо за ужин» и всё такое.

— Давай уже есть.

И мы ели. Тихо. Мирно. Словно и не было тех разговоров, недомолвок, душащей напряжённости. И, глядя на Альберта, я поняла: мы не любим друг друга. Мы не друзья. Но мы важны друг для друга. Словно его пустота дополняет мою, а моя — его. Я не знала, как назвать эти чувства, но, кажется, мы поймали то, чего не достигают многие — свою тихую, несовершенную идиллию.

С того ужина прошло несколько недель. В городе пахло мандаринами и хвоей, витрины магазинов мерцали гирляндами — всё готовилось к Новому году.

За это время многое изменилось. И нельзя сказать, что было плохо — наоборот, было тепло, светло, иногда до слёз смешно.

Альберт однажды познакомил меня со своим другом, Виктором Михайловичем. Я удивилась, что у него вообще есть друзья, хотя должна была догадаться раньше. Старик часто заходил в маркет и, прямо перед кассой, устраивал сцену:

— Этот шкет опять пытается меня обмануть!

Поначалу я искренне переживала, но Яна, заметив это, положила руку мне на плечо и прошептала с улыбкой:

— Не парься, у них всегда такой спектакль. Просто смирись.

Тогда я не совсем её поняла. Всё стало ясно позже, когда я увидела их вместе в парке — на скамейке, где они сидели бок о бок, оживлённо споря и перебрасываясь колкостями. Да, у него и вправду был друг.

Я подсела к ним. Виктор Михайлович представился как «единственный здравомыслящий в этой компании». Мужчина преклонных лет, но в глазах его искрилась живая озорность. Особенно запомнился один их диалог:

— Помнишь, как мы встретились, юнец? — начал Виктор Михайлович.

— Не-а, — вяло отмахнулся Альберт.

— Хех, — старик хитро улыбнулся. — А я прекрасно помню. Ты был сам на себя не похож, сидел вон там... — он ткнул пальцем в сторону моей старой скамейки.

— Всё, я вспомнил! — Альберт занервничал. — Не говори больше ничего!

— Сидел, подавленный, словно выжатый лимон, а глаза пусты...

— Хватит, я сказал! Хватит тут ностальгировать, пердун! — покраснев, Альберт попытался заткнуть его ладонью.

Но Виктор Михайлович расхохотался так заразительно, что я тоже не сдержалась, прикрыв рот рукавом.

Бывало и так, что мы всей компанией выбирались в кафе — в тот вечер мы отмечали, что новым «работником месяца» стала Яна. Было шумно и весело. Яна всё подкалывала Альберта:

— Кто теперь работник месяца? — наклонилась она, приложив ладонь к уху. — Ну кто же? А? Алби?

— Ты просто всех подкупила, — буркнул он, попивая сок. — Не верю, что такая дура могла заслужить столь высокое звание.

Рядом сидел Никита-грузчик и поддакивал:

— Я сам видел, как она всех конфетами подкупала!

Он передразнил Яну, и та фыркнула. Потом посмотрела на меня, будто умоляя вступиться.

— Ребята, она заслужила, — сказала я. — Не огорчайте её.

— Спасибо тебе, подруга, — торжественно произнесла Яна. — А эти мужланы никогда не скажут ничего хорошего!

Мы смеялись, болтали, выпивали. Было удивительно хорошо. Даже слишком. На миг мне показалось, что всё это — сон. Что я вот-вот проснусь и пойму: это просто видение, и я лежу где-то на холодной земле, а рядом кровь. Поэтому я время от времени щипала себя за локоть — убедиться, что живу.

Мы с Яной сблизились. Она всё чаще звала меня гулять. Однажды мы бродили по заснеженной аллее, ели горячую шаурму и смеялись. Она рассказывала о своём парне — что встречаются со школы, что у них бывали трудности, но это только укрепляло их. Потом она вдруг спросила, хитро прищурившись:

— А у вас с Алби всё серьёзно?

— У нас нет ничего такого, — отрезала я.

— Что? — удивилась она. — А я-то думала, у вас шашни-машни! Неужели моя чуйка на романтику подвела?

— Ага.

— Вот блин, а вы бы смотрелись вместе...

Иногда я бывала у Альберта. Мы играли в настольные игры, беседовали о важном и неважном, делились мыслями, которые не отпускали весь день. Никто из нас не ждал чуда — чтобы один разговор вдруг исцелил душу. Мы просто старались быть честными. И это уже было немало.

И вот, в один из таких вечеров, он сказал мне:

— Я уеду на несколько дней к родителям.

Глава 15. Новый год

Иногда я вспоминаю свою прежнюю жизнь.

Временами становится интересно — как там мои старые знакомые, которых я оставила позади?

Я благодарна им за всё, что со мной случилось. Они были частью чего-то светлого.

Жаль только, что это светлое так нелепо омрачилось.

«Может, это к лучшему».

Как же я ненавижу эти слова. Они будто поставили запрет на мою боль, сделали горе чем-то постыдным. С тех пор я не позволяла себе грустить — ведь "это к лучшему". Так я и привыкла жить, будто все чувства имеют цену, и грусть — слишком дорогая.

Но всё это теперь там, в прошлом.

А я — здесь, в настоящем.

Дома.

Где на столе стоят скромные блюда, свеча и бутылка шампанского — куда же без неё в такой вечер.

За окном слышно, как машины сигналят в такт праздничной музыке, как кто-то на улице смеётся, поздравляет, бежит по снегу.

Я зажгла свечу и поставила её в центр стола — пусть горит тихо.

Сегодня я одна.

Хотя Яна, конечно, сделала всё, чтобы я отметила с ней. Славная девчонка. Так старалась, уговаривала, даже обиженно топнула ногой. Но я только улыбнулась и сказала:

— Отметь этот праздник со своим парнем.

По глазам было видно — не хотела меня отпускать. Но всё же кивнула, с трудом приняв отказ.

Ничего, подумала я.

В следующем году я сама всех позову — и Яну, и Альберта, и, может, кого-то ещё. Накрою огромный стол, поставлю туда всё самое вкусное, чтобы у всех глаза полезли на лоб. Я покажу им, какая я мастерица.

— Обязательно, — прыснула я от смеха и почти поверила в это.

Поднялась со стула и подошла к маленькой ёлке в углу. Гирлянда вдруг погасла. Я пыталась её починить — безуспешно. Сдалась, устало вздохнула, взглянула на часы и поспешила к столу: не хотелось пропустить бой курантов.

Когда часы пробили полночь, город взорвался фейерверками. Они вспыхивали над крышами, превращая тёмное небо в калейдоскоп света. Я подошла к окну с бокалом шампанского и смотрела, как люди обнимаются, смеются, машут бенгальскими огнями. Казалось, даже снег кружится веселее.

Телефон завибрировал. На экране — фотография Яны и Игоря. Она держит бенгальский огонь, лицо сияет, вторая рука сложена в "V".

Подпись: «С Новым годом, Иримуська!»

Я невольно улыбнулась.

— И тебя с Новым годом, подруга.

Потом открыла диалог с Альбертом. Напечатала:

«С Новым годом».

И отложила телефон.

Снаружи небо вспыхивало всё ярче, будто мир на мгновение стал добрее. Телефон снова завибрировал.

«И тебя».

Коротко.

Как и всегда.

Я улыбнулась — это точно в его духе.

Когда всё стихло, я прикоснулась ладонью к холодному стеклу. Фейерверки потухли, снег снова стал серым. А я почему-то чувствовала спокойствие. Словно всё, что было до этого, наконец сложилось в одно целое — и стало просто моей жизнью.

Словно...

— Я не хочу умирать.

Глава 16. Звонок.

Прошёл Новый год, прошли праздники, и мир вернулся в своё привычное движение. Дома было хорошо. Я встретил ночь с самыми близкими. Мама приготовила невероятное количество блюд, и за нашим большим столом собралась куча родственников. Воздух гудел от смеха, пах оливье и дешёвым шампанским. Все расспрашивали друг друга, как прошёл год и что каждый хочет увидеть в следующем. Ответы были банальны, но от этого не менее искренни.

Потом отец повернулся ко мне.

— А ты чего хочешь, сын?

Я поднялся, поднял бокал и, вытянув руку в центр стола, сказал:

— Пусть он будет таким же хорошим, как и предыдущий.

Утром я помогал матери с посудой. Мы почти не разговаривали, но я видел по её взгляду — она хочет о чём-то спросить. Вытирая тарелку, я не выдержал:

— Мама, говори.

Она замялась, подбирая слова, и наконец тихо спросила:

— Ты счастлив?

— Счастлив, — ответил я, ставя тарелку в сушилку. — А ты?

— Я? Конечно.

— Даже с таким сыном, как я? — сорвалось у меня.

Я тут же пожалел. Внутри закипело странное, горькое торжество — будто маленький, обиженный мальчик всё ещё сидел во мне и не мог забыть.

— Альберт, — мать посмотрела на меня строго, — я не знаю, какой смысл ты вложил в эти слова. Но знай: ты мой сын. Даже если ты будешь считать себя последним неудачником, для меня ты всегда останешься любимым мальчиком.

Она похлопала меня по плечу.

— Спасибо, мама.

На следующий день мы с отцом смотрели по телевизору старую советскую комедию. К нам подошла мать, держа в руках потрёпанную, выцветшую тетрадь.

Я удивлённо поднял бровь:

— Почему она тут?

— Потому что я её хранила все эти годы.

— Выбрось её, — пробормотал я, чувствуя, как горит лицо.

— Ни за что, — стояла на своём мама. — Как же мило ты тогда писал, помнишь?

— Это та история, где он нас всех от террористов спасал? — включился в разговор отец, не отрывая глаз от экрана.

— Да! — весело кивнула она.

Моё детское «творение» вызывало сейчас только приступ острого стыда. Я не выдержал, выхватил тетрадь из её рук.

— Её место в мусорке...

— Сын, — сухо перебил отец, наконец глянув на меня. — Выбросишь — пожалеешь.

Что с ними обоими? Это же просто пережиток прошлого! Но я сдался, протянув тетрадь обратно.

— Может, снова начнёшь писать? — спросила мать.

— Никогда.

Пробыв дома ещё несколько дней и помогв отцу починить старый шкаф, я вернулся в свою маленькую квартиру. Свобода. Можно наконец расслабиться, ходить голышом и ни о чём не думать. Вот она — здоровая жизнь взрослого человека.

Разложив вещи и умывшись, я сел на стул. И тут меня осенило: что-то было не так. Не так, как обычно. Я приложил руку к груди. Странно... Пустота не ныла. Я всё ещё чувствовал её присутствие, но она словно ушла вглубь. Что это? Неужели...

— Я меняюсь?

Взгляд упал на маленький синий брусок от «Дженги», закатившийся под стул. Я поднял его, покатав в ладони. Интересно, как там Ирина? Чувствует ли она такие же перемены? Вдруг...

Завибрировал телефон. На экране — «Яна». Чего ей надо?

— Алло? — буркнул я.

— Альберт... — её голос был пустым и тихим, словно из другого мира.

Меня будто током ударило. Она никогда не называла меня Альбертом. И никогда её голос не звучал так... мёртво.

— Что случилось? — спросил я, и собственный голос показался мне чужим от нарастающей паники.

Молчание. Затем, тихо, словно делая над собой усилие, она выдавила:

— Ирины... нет. Она погибла. Прости.

Глава 17. Без слез

День был холодным, хотя ветра не было. Серым, хотя солнце впервые за долгое время пробилось из-под облаков и осветило всё вокруг жёлтым, чужим светом. Но необычным он был по другой причине: впервые я видел, как хоронят человека перед своими глазами.

Запомнился он мне ещё и тем, что кроме Яны с красными от слёз глазами, которая держала за руку своего парня, Виктора Михайловича, молча упиравшегося в землю тростью, Никиты и меня — больше никого не было. Ни тогда, в морге, после аварии, ни сейчас, когда гроб с Ириной медленно скрывался в земле.

Будто её история началась в тот миг, когда я встретил её в парке. А до этого не было ничего.

Странно. Но страннее было то, что я добровольно вызвался оплатить все расходы, хотя меня об этом не просили. Я не смог пройти мимо. Снова.

У меня была лишь половина суммы. И я сделал то, чего не делал годами — обратился за помощью к отцу. Попросил недостающее.

Ответ был лаконичным: «Вечером будут».

И вот мы здесь. В этот неестественно солнечный день. Она была с нами недолго, но успела стать каждому кем-то: подругой, коллегой, просто хорошим человеком.

Я смотрю на Яну и вспоминаю тот звонок. Не сам разговор, а то, что было после. Я сидел, вжав кулаки в стол, и ждал. Ждал, когда придёт боль, шок, хоть что-то. А почувствовал лишь лёгкое колыхание в груди — словно пустота перевернулась с боку на бок. Меня бросило в ледяной пот. Я подошёл к зеркалу и увидел своё лицо. Обычное. Холодное. Ни один мускул не дрогнул.

«Почему? — стучало в висках. — Почему я не плачу? Ведь умер не пустой для меня человек!»

Мне стало мерзко от самого себя. Я ужаснулся. Я думал, что пустота уснула, что я меняюсь. Но я ошибался. Она просто ушла глубже.

Я и сейчас ничего не чувствую. Понимаю разумом — это грустно. Но сердцем — нет.

Гроб закопали. Каждый подошёл, бросил горсть земли. Я был последним.

Взяв в ладонь холодную глину, я посмотрел на фотографию на плите. Она улыбалась там, застенчиво прикрывая рот рукавом. И я вспомнил нашу «Дженгу», и свои слова: «Если башня рухнет — это к краху».

— Прости, что накаркал, — прошептал я, разжимая пальцы.

Хоть я и не любил тебя как женщину, но любил как человека.

Глава 18. "Батарейка"

Ничего не изменилось, и жизнь продолжилась.

Я, как всегда, просыпаюсь утром, умываюсь, чищу зубы, готовлю завтрак и ухожу на работу через парк. Встречаюсь с Виктором Михайловичем. Мы всё так же разговариваем, ругаемся, он называет меня «шкетом», а я его «пердуном». Но иногда мой взгляд натыкается на ту самую скамейку — одинокую, припорошенную снегом, — и я замолкаю. Выпадаю на несколько секунд, забывая, о чём только что говорил. Потом мы прощаемся, и я жму его крепкую, морщинистую руку.

На работе я пытаюсь полностью отдаться рутине. Не думать. Голова в последнее время болит всё сильнее — не от усталости, а от мыслей. Я понимаю, что снова убегаю. Но сейчас оставаться наедине с собой стало невыносимо. Словно я возвращаюсь в те времена, когда мог лежать целыми днями, уставившись в потолок. Когда голова была одновременно полна мыслями о смысле существования и в то же время — абсолютно пуста, будто в ней навсегда застрял белый шум старого радио.

Яна... Она работала больше всех, улыбалась клиентам, шутила. Но я видел — она была не та. Иногда она просто замолкала посреди разговора, взгляд её на мгновение становился потухшим. А потом, будто спохватившись, она продолжала, как ни в чём не бывало. Она стала чаще ронять вещи, будто её пальцы онемели. И глаза, как бы она ни маскировала их косметикой, оставались припухшими от слёз. Она изо всех сил старалась быть прежней, но груз вины лёг на неё несмываемым отпечатком.

Я был не единственным, кто это видел. Никита, наш грузчик, тоже всё замечал. Хоть и не показывал этого — ни ей, ни мне.

И вот, когда я расставлял по полкам пачки салфеток, он подошёл и молча похлопал меня по плечу.

— Чёт наша батарейка села, — тихо сказал он, глядя в сторону касс, где Яна с натянутой улыбкой пробивала чек.

— Тоже заметил? — не глядя на него, пробормотал я, продолжая раскладывать товар.

— Ага.

— И к чему это говоришь?

— Заряди её.

Я опешил и выронил пачку салфеток на пол. Нагнувшись, чтобы собрать их, я искоса посмотрел на него:

— Ты в курсе, как это двусмысленно звучит?

Никита фыркнул:

— Ага, это меня-то ты называл пошляком.

— Так сам чего не попробуешь? — проворчал я, вставая.

— Не-а, — он отмахнулся, и в его голосе впервые проскользнула не мальчишеская, а взрослая, усталая нотка. — Я слишком глупый для такого. Только всё испорчу.

Он сделал несколько шагов, потом круто развернулся, показал на меня пальцами-«пистолетами», подмигнул и уже своим обычным, беззаботным тоном бросил:

— Я в тебя верю!

«Верит в меня?.. Забавно».

Рабочий день подошёл к концу. На улице уже стемнело. Закрыв кассу и накинув пальто, я вышел. Снег медленно кружился в воздухе и мягко ложился на асфальт. Неподалёку стояла Яна — в тёплой куртке и шапке, с розовым зонтом в руках. Она беспокойно оглядывалась по сторонам.

— Что-то случилось?

— Нет.

— За тобой кто-то должен прийти?

— Не сегодня. Ладно, пойду на остановку. До завтра. — Она помахала мне рукой.

Но слова Никиты не выходили у меня из головы. Я смотрел, как она медленно удаляется, и твердил себе: «Я не могу ничего с этим поделать. Мы взрослые люди. Время всё залечит. Да, время всё залечит...»

— Стой! — вырвалось у меня.

— А? — она удивлённо обернулась.

— Давай я тебя провожу? — я снова делаю то, чего не стоит.

Она лишь слабо улыбнулась в ответ:

— Хорошо.

Мы шли рядом по тротуару. Мимо проносились машины, слепя жёлтыми фарами. Мы молчали, пока она не остановилась.

— Со мной всё хорошо, — сказала она, глядя куда-то мимо меня.

— Знаю.

— И не думай, что я страдаю. Я знаю, что не виновата.

— Хорошо.

Мы снова пошли, не произнося ни слова. Она вертела в руках розовый зонт, а на её лице застыло простое, отрешённое выражение — ни прежней улыбки, ни детской надоедливости. Она стала той самой «угрюмой взрослой», о которой я когда-то так легкомысленно рассуждал. И я вспомнил свои старые мысли: «Бывает ли ей грустно? Злится ли она?» Теперь я получил ответ — тот, который уже не хотел знать.

— Алби... — вдруг произнесла она.

— Слушаю.

— Она была тебе дорога?

Она смотрела на меня с сочувствием — и с надеждой. Мне хотелось соврать, отшутиться, сказать что-то другое. Но её взгляд напомнил мне слова Ирины, сказанные за игрой в «Дженгу»: «Просто будь честным».

Вдруг в груди что-то кольнуло — лёгко, будто кто-то оставил на коже царапину. И, глядя ей в глаза, я без тени сомнения сказал:

— Да.

Яна слабо улыбнулась, и её плечи будто наконец расслабились. Она ткнула меня своим зонтиком в бок и сказала:

— Спасибо. За честный ответ.

Через несколько минут она села в подошедший автобус. Я стоял и смотрел, как огни салона увозят её в ночь, унося с собой часть той тяжести, что висела между нами. Потом развернулся и пошёл домой.

Глава 19. Скамейка между двух деревьев

Я сегодня опять встретился со своим старым другом в парке, и мы сидим на скамейке, которую охраняют два оголённых дерева. Снег не шёл, но было холодно. Мы опять разговаривали ни о чём, болтали, подкалывали друг друга, но сегодня у меня будто не было сил поддерживать разговор. Хотелось ничего не делать, одно сплошное желание — уткнуться лицом в матрас и крепко уснуть. Опять это чувство накрывает меня, опять хочу укрыться в себя и ничего не делать. Но так нельзя. Не могу обратно сдаться.

— Юнец, выкладывай, — вдруг выбил меня из размышлений старик.

— А? О чём ты?

— Может, я староват, и зрение меня подводит, но я ещё не дурак, шкет, — ровным тоном проговорил он, затягиваясь сигаретой.

Какой наблюдательный. Но это Виктор Михайлович, он всегда был таким.

— Может, в «Дженгу», хе-хе, — нервно усмехнулся я, почесывая макушку.

— Я тебя сейчас тресну, — без тени сомнения произнёс он.

Я вяло выдохнул.

— Я много думаю в последнее время, старик. Думаю об Ирине, о себе. Думаю, что со мной что-то не так. Ты понимаешь?

— Честно? Нет.

— Я так и думал, — сорвалось с моих губ.

Но Виктор Михайлович нахмурился, потушив сигарету о ботинок.

— Не говори этих слов, шкет. Тебя не поймут, если нормально не объяснишься.

Я рассказал ему всю историю. Как мы впервые познакомились с Ириной в парке, как мы там разговаривали, как лучше умереть, как потом я привёл её к себе домой. Я почти ничего не таил от него, опуская лишь историю своей «пустоты». Он внимательно меня слушал, временами кивая, переспрашивая иногда некоторые моменты, которые были непонятны. Был очень внимателен.

— ... Понимаешь, я не знал о ней. Почему она была здесь, в парке, почему она была такой. Ни-че-го.

— И что? — недоумевал старик.

— Как это «и что»? — мой голос снова стал резким. — Она была для меня не чужим человеком, а я даже не знаю, что было с ней.

— А ты знаешь моё прошлое? — вдруг спросил старик, сурово глядя на меня.

Я хотел сказать, что конечно знаю, но слова снова застряли в горле от понимания того, что я и вправду не знаю, кем он был, что делал до того, как встретился со мной.

— Нет.

— Ну, всё тогда...

— Но это не самое ужасное, — перебил я Виктора Михайловича.

— О, — протянул он, — ну, выкладывай тогда, юнец.

— Когда я узнал, что она умерла, спасая Яну, я ничего не почувствовал. Ни шока, ни ужаса, даже не заплакал. Я даже не смог ей своих слёз дать. Разве это не ужасно?

— Разве это важно, шкет?

— Разве нет? — удивлённо переспросил я.

Старик вяло выдохнул.

— Не заплакал, и что? Ты уже сделал то, что важно. Не прошёл мимо, разве нет, засранец? — по-старчески улыбнулся он, схватив меня за плечо.

Разве этого достаточно? Разве этого хватает?

Я не мог нормально осмыслить его слова. Будто понимал их и не понимал одновременно. Вдруг я услышал, как кто-то хнычет и шмыгает носом, а затем заметил, как мокрые капельки падают мне на ботинки. Я посмотрел наверх, но на небе не было ни туч, ни снежинок.

Что же тогда?

Я провёл пальцами по щекам и понял, что это мои слёзы стекают из глаз.

— Неужто мои слова тебя до слёз довели, сопляк? — ехидно сказал он, а затем рассмеялся своим старческим, раскатистым смехом.

— Да пошёл ты, пердун! — вытирая слёзы, сквозь смех сказал я.

И мы смеялись. Смеялись над собой, над этой нелепой ситуацией, над тем, как два самых угрюмых человека в парке сидят и рыдают от смеха. А слёзы текли и текли, смывая то самое гнетущее ощущение, которое так долго не давало мне дышать. И впервые за долгое время я почувствовал, что всё ещё жив.

— Идём, — поднялся он, отряхивая с колен налипший снег. — Купишь мне кофе, юнец, а то старые кости насквозь промёрзли.

Я кивнул. Виктор Михайлович заковылял вперёд, постукивая тростью о промёрзшую землю, а я шёл следом, глядя ему в спину. В груди было тихо. Пустота не ушла, не испарилась — нет. Она просто притихла, отступила на шаг, будто давая мне передышку. И наблюдала. Ждала, что же принесёт нам будущее.

Я прикоснулся ладонью к груди, глядя в спину своего старого, верного друга, и сквозь лёгкую улыбку выдохнул:

— Спасибо.

Эпилог

Наступила весна. Снег за окном потихоньку тает, а солнце бьёт в лицо ярким, почти летним светом. Всё так же я работаю кассиром в супермаркете, и студенческие «заливы» никуда не делись. Сегодня у меня выходной, и я провожу его в одиночестве. Но это даже к лучшему — можно наконец отдохнуть.

Яна снова стала той самой «батарейкой», только теперь её энергия стала взрослее, спокойнее; она больше не ослепляет, а согревает. Я не стал счастливее — но и не несчастен. Живётся терпимо. А многого мне и не надо.

Недавно навещали родители. Оставили целую гору гостинцев, чтобы я «не помер с голоду». Спасибо им. Мама вручила мне мою старую тетрадь — ту самую — и попросила хоть изредка в неё заглядывать. Хоть раз в месяц. И улыбнулась.

Я сел за стол и открыл ноутбук — одолжил у Яны. Рядом лежала потрёпанная тетрадь, а на ней — тот самый синий брусок от «Дженги».

Пустота в груди сегодня притихла. Спасибо ей и за это.

Экран залит белым светом, и лишь курсор мигает в пустоте, будто настойчивое напоминание. Сегодня я хочу всё вспомнить. И ничего не забывать. Пусть в прошлом было нелегко, пусть некоторые моменты так и хочется вычеркнуть навсегда — но это неправильно. Всё это — часть меня. И я принимаю её. Принимаю, чтобы выложить на бумагу.

Я коснулся пальцами холодных клавиш и начал писать:

Я не могу точно вспомнить, когда начал чувствовать, что в моей груди чего-то не хватает...