Снег и порох

Глава 1

Они шли вверх по руслу замёрзшего ручья, там, где снег не так глубок, а ветер путает следы. Вожак нюхал воздух — пахло старым мхом, корой и далёким дымом жилья, но пока ещё ничто не предвещало беды. Стая держалась плотно, плечом к плечу: его подруга с надорванным ухом, гибкая и бесшумная, бежала чуть позади, но никогда не отставала, а сам вожак, крупный волк с белым пятном на груди, привычно вёл их через лес.

Первый грохот пришёл ниоткуда. Где-то справа, за грядой замшелых валунов, ударил гром, но не с неба — с земли. Запах серы и раскалённого металла ударил в ноздри, и прежде чем вожак понял, что происходит, лапы сами понесли его вперёд, а стая рванула за ним, потому что голос крови древнее любого звука.

Сзади ахнуло снова. Снег перед мордой молодого волка взбился белым облаком, а сам он взвизгнул, дёрнулся и затих, уткнувшись носом в окровавленный наст. Кровь на снегу была яркой и алой, она дымилась на морозе, и этот пар быстро рассеивался в белесом воздухе. Вожак не обернулся, но боковым зрением он уловил, что стая стала меньше. Ещё один выстрел, и серая волчица, которая бежала с левого края, вдруг споткнулась, перевернулась через голову и замерла, раскинув лапы. Вожак не видел её морды, но услышал, как выдох из её груди вырвался последний раз и больше не повторился.

Он бежал, и стая редела с каждым выстрелом. Где-то далеко слева он увидел всадников, большие тени на больших животных, и услышал их крики. Они были низкими и раскатистыми, как грохот воды, падающей с камней в ущелье. Они нагоняли, и жар их дыхания чувствовался даже через разделяющие сотни шагов. Остались только он, его подруга с рваным ухом и старый хромой, который держался из последних сил, но ещё не отставал.

И тут выстрел настиг хромого. Пуля вошла ему в бедро, и он потащил заднюю лапу, сбавляя бег. Вожак на секунду замер и развернулся. Хромой прижал уши и оскалился — не рыча, одними зубами, и этот оскал был сигналом: уходи, не жди. Он поднял морду к небу и завыл — коротко, как удар бича, чтобы те, кто ещё уцелел, слышали, где опасность. А потом развернулся и захромал обратно, прямо навстречу всадникам, чтобы отвлечь их, чтобы дать вожаку и его подруге хотя бы несколько лишних мгновений. Вожак не понимал, зачем хромой это делает, но понял, что его с ними больше нет.

Он рванул вперёд, и подруга летела рядом, не отставая ни на шаг. Их дыхание слилось в одно, лапы отбивали один ритм, бока касались друг друга в каждом прыжке — так бегут только те, кто готов умереть друг за друга, но не готов умереть порознь.

Лес кончился. Впереди открылась поляна, а за ней — река. Торосы камней у берега и одно бревно, узкое и скользкое, покрытое наледью. Если перебраться на ту сторону, можно нырнуть в ельник, там всадники не пройдут, там только пешком, а пешком их никто не догонит. Сзади снова ахнуло. Рядом, совсем рядом, взметнулась кора с сосны и щепки ударили в бока. Подруга взвизгнула, но не остановилась. Ещё один грохот — чиркнуло по камню, камень высек искры, а кусочек свинца взвизгнул в воздухе, перерезая волосок над ухом вожака. Ухо обожгло огнём, а потом стало горячо и мокро, но он даже не встряхнул головой.

Они вылетели на берег. Бревно было в трёх прыжках, и вожак уже собрался прыгнуть, когда сзади снова грохнул выстрел. Подруга, бежавшая чуть позади, вдруг дёрнулась всем телом, как от сильного толчка, её передние лапы подогнулись, и она рухнула в снег, не издав ни звука — молча, чтобы он не вернулся.

Но вожак развернулся. Она лежала на боку, тёмная шерсть на её боку стремительно наливалась алым, а взгляд, ещё секунду назад полный жизни, уже погас. Он подбежал к ней, ткнулся носом в её ещё тёплую шею, но она уже не дышала.

Всадники уже съезжались с поляны, их окружили, хрипели лошади, пахло потом и железом. Он видел их глаза — маленькие, блестящие, окружённые кожей, которую скрывали меховые шапки. Они смотрели на него, а он огрызнулся, не рыча даже — просто разомкнул челюсти, показывая, что ещё может кусать. Но внутренняя дрожь, которая была бегством, утихла. Он понял, что больше не побежит.

Выстрел был коротким.

В камине жарко трещали дрова. Тёмно-красное вино отражало огонь в хрустальном бокале. Человек с сединой на висках и чисто выбритым лицом сделал глоток, поставил бокал на столик из орехового дерева и опустил взгляд на пол. Там, на паркете, расстеленном поверх тёплого пола, лежали две волчьи шкуры. Большая, тёмно-серая, с белым пятном на груди, и чуть поменьше — с надорванным ухом. Их морды застыли с оскалом, стеклянные глаза смотрели в потолок, не видя ни огня, ни тепла, ни человека, который сидел над ними с бокалом вина.

В комнате было тепло. Ужин съеден, дрова запасены на неделю вперёд, хозяин укутан в домашний халат из верблюжьей шерсти. Он не дрожал от холода. Он не голодал. У него было всё, чтобы быть сытым, довольным и даже счастливым.

Зачем они убивали?

В комнате было тихо, только потрескивали угли. Человек взял бокал, посмотрел на свой размытый силуэт в тёмном стекле и сделал еще один глоток.

Такая охота — это не голод. Она и не защита. Это была казнь, после которой добыча превращается в ковёр у камина. Когда жизнь зверя становится декором для сытой скуки.

За стеклом падал снег. Где-то там, в темноте, ветер с позёмкой затягивал следы, которые когда-то оставила стая. Но её больше не было. Человек допил вино, поставил бокал на столик и отвернулся к окну. Он мог бы и не нажимать на курок. Мог бы. Но нажал.