Последний день

Глава 1

Люди давно перестали бояться смерти. Смерть случалась редко. Сон приходил каждый вечер, и по утрам мир начинал отсчет заново.

Человек просыпался и без труда вспоминал всё, чему его когда-либо учили. Он знал, как включить свет, сколько будет семью восемь, в какой стороне вокзал и почему зимой идёт снег. Помнил слова песен, которые давно вышли из моды, названия стран, правила игр, запах нашатыря и то, что нельзя смотреть на Солнце. Но эмоции и чувства вчерашнего дня исчезали. Не только вчерашнего — любого. Каждая ночь оставляла после себя аккуратно прибранную жизнь, в которой не было ни одного прожитого воспоминания.

Сначала люди думали, что можно привыкнуть. Они вели дневники, развешивали по квартире записки, снимали друг друга на видео. Утром читали: «Вчера ты познакомился с хорошим человеком». «Тебе понравился этот фильм». «Не забудь купить молоко».

Молоко покупали. Фильм можно было посмотреть ещё раз.

А вот человека приходилось узнавать заново.

Постепенно дневники становились короче, потом исчезли совсем. Никому не хотелось каждое утро читать о чужой жизни, написанной собственным почерком. Поэтому люди научились жить одним днём. Они больше не обещали встретиться на следующей неделе, не спорили о будущем, не копили вещи, с которыми были связаны воспоминания.

Вещи остались. Истории — нет. Даже фотографии перестали развешивать на стенах. Кто-то всё ещё улыбался с пожелтевшей бумаги, но никто не мог сказать, что произошло за минуту до снимка или сразу после него.

В одно такое же утро он увидел её. Автобус на работу ещё не подошёл. На остановке сидела девушка и читала книгу — держала её двумя руками, крепко, обнимая ладонями, не отпуская. Он остановился рядом, несколько секунд смотрел, как она переворачивает листы, потом спросил:

— Ты ведь не вспомнишь потом, чем всё закончится?

Она подняла глаза, не сразу поняла, о чём речь. Потом посмотрела на книгу, улыбнулась и пожала плечами.

— Значит, я смогу заново узнать , пережить эти мгновения.

Он сел рядом.

— Не жалко?

— Чего?

— Завтра ты откроешь её сначала.

Она ненадолго задумалась, провела пальцем по краю страницы.

— Может быть. Но ведь сегодня я читаю её впервые.

Он хотел возразить и не нашёл слов. Автобус подошёл, открыл двери и снова закрыл — никто из них не вошёл. Когда он уехал, они ещё сидели молча. Почему-то уходить не хотелось. Было что-то важнее, чем место, куда каждый из них собирался утром. Что именно — он объяснить не мог.

Они пошли пешком, не сговариваясь. Утро было прохладным, на тротуарах ещё оставались тёмные пятна после ночного дождя, у булочной на углу уже стояла небольшая очередь. Люди выходили с бумажными пакетами, прижимая к груди ещё тёплый хлеб — единственную вещь, которую действительно стоило унести с собой.

Она остановилась у витрины.

— Пахнет детством. Тем самым, которое можно испечь заново.

— Ты помнишь своё детство?

Она покачала головой.

— Нет. Конечно, нет . Но, наверное, тело помнит. Иначе почему некоторые запахи сразу становятся родными?

Они купили одну буханку на двоих. Корка была горячей. Она отламывала маленькие кусочки, дула на них и только потом ела. Он ломал большие и каждый раз обжигал пальцы.

— Так вкуснее? — спросила она.

— Видимо, да.

Она рассмеялась.

Они долго бродили по улицам, сворачивая туда, где было меньше людей и машин. Иногда , люди, что попадались на встречу, здоровались с ними: «Доброе утро» — «Доброе», — но никто не останавливался поговорить.

Ведь разговоры требовали прошлого.

Возле маленького сквера старик кормил голубей. На скамейке рядом с ним лежала толстая тетрадь. На обложке было выведено аккуратным подчерком: «Если я забуду».

Девушка задержала взгляд и, замерев на мгновенье , спросила.

— Думаешь, он всё ещё пишет?

— Может быть, просто не может выбросить.

Старик поднял голову и заметил их.

— Не тратьте время на записи, — сказал он спокойно.

Через несколько кварталов девушка остановилась у витрины туристического агентства. За стеклом висела большая фотография моря — небо почти белое от солнца, волны, что медленно накатывали на песчаный берег. Она долго смотрела.

— Хочешь туда?

— Очень.

— Может быть, уже была.

— Надеюсь.

Она не отвела взгляд от фотографии.

— Знаешь, я думаю, что память живёт отдельно от нас. Где-нибудь кто-то собирает всё, что мы забыли.

— И зачем всё это?

— Не знаю. Просто мне хочется верить, что ничего не исчезает совсем.

Он тоже посмотрел на море за стеклом.

Ему показалось, что он узнаёт это место, но ощущение исчезло раньше, чем он успел за него ухватиться.

Они продолжили идти. День становился все теплее, город, просыпаясь, жил своей обычной жизнью — светофоры, музыка из окон, спешащие на работу и возвращающиеся после ночной смены. Всё выглядело обычно. Как всегда.

Только никто не нёс в своей памяти "вчера".

К полудню они поняли, что немного устали ходить — эта усталость шла не от тела, скорее от непривычки быть рядом с одним и тем же человеком так долго.

Обычно этого не случалось: каждый жил в своём коротком дне.

Они нашли маленький парк, почти пустой. Женщина в синем пальто медленно вязала, пересчитывая петли, мальчик лет восьми пытался запустить бумажный самолётик — тот всё время падал носом в траву.

— Завтра он снова будет делать первый самолётик.

— Если захочет.

— Захочет.

— Почему ты так уверена?

Она пожала плечами.

— Потому что дети ещё не умеют экономить надежду.

Он запомнил эту фразу. Ему очень захотелось её запомнить.

Они сели на лавку и молчали, и он вдруг понял, что молчание перестало быть неловким. Листья едва заметно шевелились над головой, где-то за деревьями звякнул трамвай. Она сняла с рукава маленькое белое пёрышко.

— Знаешь, что самое странное? Я не боюсь забыть сегодняшний день.

— Правда?

— Боюсь другого. Что завтра снова встречу кого-нибудь... и не почувствую того, что чувствую сейчас.

Он не сразу понял.

Юноша смотрел на людей, проходивших по дорожке: молодая пара тихо спорила о чём-то, мужчина с собакой пил кофе из бумажного стакана, девушка на велосипеде остановилась поправить цепь и попить воды. Все они казались знакомыми — не лицами, привычностью, как декорации в нескончаемом спектакле.

Мир научился жить без памяти. Мир просто научился жить, не спрашивая, было ли вчера.

— Иногда мне кажется, — сказал он, — что любовь вообще не должна была пережить всё это.

— Почему?

— Потому что любовь любит прошлое. Общие истории, общие воспоминания.

Она улыбнулась — не ему, скорее своим мыслям.

— Может быть. А может быть, любовь начинается гораздо раньше воспоминаний. И живёт ...

Он ничего не сказал. Они снова пошли, теперь медленнее.

— У тебя есть семья?

Она кивнула.

— Наверное. Я знаю, что есть родители. Но каждый раз, когда прихожу к ним, приходится узнавать их заново. Они радуются мне так, будто ничего не случилось. Мама обнимает меня, отец спрашивает, как дела. И каждый день мы снова становимся семьёй.

Он представил этот дом: стол, чайник, какое -то домашнее печенье, вазочка с вареньем, людей, которые каждое утро заново учатся любить собственного ребёнка. Ему стало неловко.

— А ты?

Он покачал головой.

— Не знаю.

Это была правда. Он помнил адрес, помнил, где лежат ключи, помнил, какой этаж. Но не мог вспомнить, ждёт ли его кто-нибудь дома.

Они остановились перед пешеходным переходом. Загорелся зелёный. Никто из них не двинулся с места — обоим хотелось ещё немного постоять рядом. Они уже начинали понимать цену самым обычным минутам рядом. Не потому, что были счастливы, а потому, что через несколько часов никто не сможет доказать, что эти минуты вообще были.

К вечеру город стал тише — после захода солнца все начинали торопиться домой. Они шли вдоль набережной. Вода была тёмной и почти неподвижной; иногда ветер проводил по ней ладонью, и на поверхности появлялась короткая рябь, а через секунды её не было — и всё. Она остановилась.

— Смотри.

На перилах сидел мальчик лет десяти, старательно выводил что-то чёрным маркером. Когда они подошли ближе, он спрыгнул и убежал. На металле осталась надпись: «Я был здесь». Она провела пальцами по ещё свежим буквам.

— Думаешь, для себя написал?

— Нет.

— Тогда для кого?

— Наверное, для того, кто однажды тоже забудет.

Она долго не убирала руку.

— Странно. Мы всё время пытаемся оставить следы.

— Хотя знаем, что никто не сможет их вспомнить.

Они пошли дальше. За набережной начинались старые кварталы: кто-то поливал цветы на балконе, из окна пахло жареным луком, за стеной смеялись дети — самые обычные звуки, которые замечаешь только тогда, когда боишься их потерять.

— Если бы тебе дали один день памяти... только один... что бы ты выбрал?

Он не ответил сразу. Никогда раньше об этом не думал. Или думал — кто скажет.

— Не знаю. Раньше мне казалось, что я хотел бы вспомнить всё. А сейчас, наверное, только сегодняшний день.

Она отвела взгляд.

Потом сказала:

— Это нечестно. Потому что я загадала бы то же самое.

Они улыбнулись — не друг другу, скорее той нелепой банальности, в которой оказались. С утра они были двумя незнакомыми людьми. Теперь оба уже боялись потерять то, чего ещё не успели по-настоящему обрести. Солнце почти исчезло, в окнах один за другим загорался свет, на автобусных остановках становилось людно.

Люди возвращались домой — к своим квартирам, к своим семьям, к запискам на холодильнике, к дневникам, которые утром снова будут читать как чужие письма, отправленные посторонними людьми.

Он поймал себя на мысли, что начинает считать время. Не часы — свет. Пока небо ещё оставалось серым, казалось, что день не закончился, но с каждой минутой синевы становилось меньше. Она тоже смотрела вверх.

— Ты тоже следишь?

— Да.

— Забавно. Утром люди смотрят на часы, чтобы никуда не опоздать. А вечером — чтобы успеть ещё немного пожить.

Он ничего не сказал, потому что это было правдой. Они свернули с освещённой улицы — впереди начиналась дорога за город, асфальт постепенно сменялся грунтом, фонари остались позади. Он остановился.

— Может, вернёмся?

— Домой?

Он не сразу ответил.

— Нет. Просто назад.

Она поняла: если идти дальше, придётся признать, что ночь всё равно наступит; если вернуться, она тоже наступит. Но человеку иногда легче идти навстречу неизбежному, когда он сам выбирает дорогу к нему. Она сделала ещё один шаг, потом ещё.

— Пойдём.

Он догнал её, и больше они не оглядывались.

За городом стало совсем тихо. Шум машин остался позади; иногда ветер доносил его, но от звука оставался только след — не сам шум, а память о нём. Они шли по дороге между полями, трава касалась их ладоней. Девушка сорвала длинный колосок и стала машинально крутить его в пальцах.

— Можно спросить? Ты сегодня хоть раз подумал о том, что лучше было бы нам не встречаться?

— Да.

— И когда?

— Несколько минут назад.

Она улыбнулась.

— Я тоже. Потому что тогда было бы легче?

— Да. Тогда сегодняшний день был бы таким же, как все остальные.

Он хотел сказать, что завтра всё равно ничего не останется, но промолчал . Луна поднялась над полем неожиданно быстро, стало светлее, их тени вытянулись вдоль дороги. Они шли рядом, иногда случайно касаясь руками.

— Мне всегда было интересно, почему люди всё ещё влюбляются.

— Ты думаешь, это странно?

— Немного. Каждый вечер знаешь, что всё исчезнет, каждое утро начинаешь сначала. Это ведь должно было чему-то научить людей.

— Научило. Не ждать слишком долго.

Она тихо рассмеялась.

— Красиво сказал.

— Нет. Просто так и есть.

Прошло несколько минут. Потом она вдруг спросила: — А ты когда-нибудь говорил кому-нибудь, что любишь?

Он долго смотрел себе под ноги.

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Нет. Наверное, говорил. Потому что трудно прожить целую жизнь и ни разу не полюбить.

Дорога становилась уже, по краям всё чаще попадались деревья, ветер шевелил листья над головой. Она вдруг остановилась.

— Пообещай мне одну вещь.

— Какую?

Она смотрела куда-то вперёд, не на него — так ей было легче произнести это.

— Если завтра мы случайно встретимся... не проходи мимо. Не пытайся вспомнить. Не ищи в моей улыбке что-то знакомое. Просто подойди и познакомься со мной. Как сегодня.

Он почувствовал, что в груди стало тесно, воздуха вдруг оказалось недостаточно.

— Хорошо.

Она покачала головой.

— Нет. Не «хорошо». Пообещай.

Он посмотрел ей в глаза. Впервые за весь день ему захотелось запомнить не слова — лицо, тонкую складку у переносицы, когда она волновалась, прядь волос, которую ветер всё время бросал ей на щёку, то, как она, задумавшись, чуть сильнее сжимала пальцы. Он понимал, что ничего из этого не останется. И всё равно смотрел.

— Обещаю.

Она улыбнулась.

— Даже если не узнаешь меня?

Он сделал шаг ближе.

— Особенно если не узнаю.

Несколько секунд никто не говорил. Потом она осторожно взяла его за руку — просто, без смущения, без вопроса. Так и должно было быть, вот и всё, никакого другого объяснения не требовалось. Он переплёл свои пальцы . И впервые за весь день они оба испугались.

Они испугались того, что завтра каждый из них проснётся человеком, который никогда не держал эту руку. Хотя сегодня она казалась ему самой знакомой вещью на свете.

Они больше не спешили. Дорога исчезла, осталась только примятая трава. Луна висела низко, поле,казалось, было светлее неба. Некоторое время шли молча. Потом она спросила:

— Который час?

— Без десяти одиннадцать.

Через несколько минут спросила снова. Он не стал смотреть.

— Немного позже.

Ветер стал холоднее, она запахнула куртку. Он хотел предложить свою, но не стал . Впереди показалась старая автобусная остановка, без стёкол, с облупившейся краской. Они присели на деревянную лавку. Она сняла ботинок, потрогала пятку, поморщилась.

— Натёрла. Много ходили.

Он молча достал из кармана пластырь. Она удивлённо посмотрела на него.

— Носишь с собой?

— Видимо.

Он сам усмехнулся.

— Значит, уже случалось, всякое.

Пока он наклеивал пластырь, она смотрела в сторону, на пустую дорогу. Когда он закончил, она тихо сказала: — Спасибо.

Он кивнул и только потом понял, что это первое «спасибо» за весь день. Раньше оно было не нужно — они просто были рядом. Ночь становилась глубже и темнее. Где-то далеко постучал колёсами поезд: сначала появился звук, потом тонкая полоска света, и вновь все затихло.

— Представляешь, кто-то сейчас едет домой.

— Или уезжает. К морю.

Она улыбнулась.

— Завидую им. У них есть завтра.

Он хотел возразить, но понял, что она права. У всех было завтра.

Просто не было вчера.

Они поднялись — сидеть становилось опасно, стоило остановиться , замереть чуть дольше, и тело сразу вспоминало, что очень устало. Снова пошли, теперь медленно, иногда соприкасаясь плечами. Она вдруг сказала:

— Знаешь... если завтра я встречу тебя... Нет, не так. Если завтра мне вдруг покажется, что я тебя уже знаю... не верь. Подойди первым. Мне кажется, сама я не смогу.

Он долго молчал.

— Почему?

Она посмотрела вперёд.

— Потому что сегодня я впервые не хочу начинать сначала.

Перед самым рассветом они нашли старый стог, потемневший , с одной стороны сено осыпалось, с другой ещё держало форму. Она первой присела на землю, потом медленно прислонилась спиной к стогу.

— Всё. Больше не могу.

Он сел рядом. Ночь почти закончилась, стало свежее, первые нити тумана уже плели паутину в низине. Она подтянула колени к груди. Он заметил, что её пальцы дрожат — от холода и от усталости. Он снял куртку и положил ей на плечи. Она не стала спорить, только плотнее закуталась.

Они сидели рядом. Поле было пустым, где-то стрекотало какой-то запоздавший ночной сверчок, потом всё вновь затихло. Она посмотрела на небо.

— Скоро.

Он тоже поднял голову. На востоке ещё не было солнца, но темнота уже стала другой. Она закрыла глаза — всего на секунду.

— Не надо.

Она открыла их снова, улыбнулась.

— Я не сплю.

Через некоторое время она тихо спросила: — Можно я немного полежу?

Он хотел сказать «нет», но не смог.

— Только не засыпай.

Она легла на сено, осторожно, стараясь несильно его примять, подложила ладонь под голову и посмотрела на небо.

— Красиво.

Он тоже посмотрел вверх. Небо было обычным. Но сказал: — Да. Очень.

Она повернулась к нему.

— Знаешь... мне кажется, я всё-таки тебя запомню.

Он улыбнулся — не потому, что поверил, а потому, что очень хотел поверить. Потому что человеку нужно во что-то верить. Она ещё раз посмотрела на него, потом медленно закрыла глаза. Он сразу наклонился.

— Эй. Не спи.

Тишина. Он осторожно коснулся её плеча. Она не проснулась, дышала спокойно. Он убрал руку, сел рядом.

Ветер шевелил сухую траву, небо светлело. Она была рядом, стоило протянуть руку. Он ещё помнил её голос, помнил, как она смеялась возле булочной, как дула на горячий хлеб, как долго смотрела на фотографию моря. Потом исчез голос. Потом смех. Потом море.

Он сидел не двигаясь. Ему казалось, что если встанет, всё закончится быстрее. Над полем показалась тонкая полоска света. Он посмотрел на девушку. Она спала.

— Доброе утро.

Она не услышала. Через несколько минут солнце поднялось над горизонтом. Он ещё немного посидел рядом, потом встал, поправил куртку, которая всё ещё лежала у неё на плечах, и пошёл к дороге, не оглядываясь.

И пока шёл, он всё-таки думал не о том, что потерял, а о том, что где-то там, за следующим поворотом улицы, завтра снова будет автобусная остановка. И, может быть, книга в чьих-то руках.

И, может быть, он всё-таки не пройдёт мимо.