Песок в кармане

Глава 1

Глава 1

В пустом автобусе тишина звучит по-другому, не как, например, в пустой комнате. Она такая плотная и тягучая, хоть достань ножницы и начни резать. Он любил такую тишину. Потому что, когда твоя цель — убежать подальше от голосов в твоей голове, такая тишина, выстраивающая вокруг тебя стены, кажется спасением.

Поездка длилась, наверное, уже час. А может быть, вечность. Время внутри странное, впрочем, как и пейзаж. За окном — густое и непроглядное молоко, лучше вообще не смотреть, избегая наваливающейся жуткой атмосферы. Не видно было ничего, что невольно подумаешь, что мир просто ленится прорисовывать детали и решил оставить только набросок.

И ни единой души вокруг. Только и есть, что рука, такая серая и неживая, отстукивающая длинными пальцами какой-то ритм: три удара — пауза — снова три удара. Он не знал, что бы это могло значить, но боялся, что мелодия оборвётся.

— Почему ты здесь?

Он вздрогнул. Этот голос, прервавший колыбель мотора, раздался откуда-то сзади, хотя он был уверен, что автобус пуст. И нахождение этого голоса ломало всю атмосферу.

Он обернулся.

Сзади сидел молодой человек, лет 25, в модной кожаной куртке потёртого коричневатого оттенка и синих джинсах, своим цветом глубокого Тихого океана подчёркивающих его золотистые волосы, в которых прятался тусклый свет салона и которые привлекали немало красоток. Его идеальное лицо выражало обеспокоенность тем, что он невольно напугал незнакомого человека.

— Прошу простить меня. И в мыслях не было вас напугать, просто в этом длинном путешествии осмелюсь предложить вам собеседника — себя. Позволите?

Учтиво, даже раздражающе учтиво, что переросло в высокомерно, сказал этот жуткий незнакомец. Непонятно, почему жуткий, просто то чувство рядом с ним, что ты какая-то букашечка, а он полноправный член общества, совершенно пугает и отталкивает от привлекательной внешности.

Он хотел отказаться, хотел сказать, что предпочитает одиночество и всё такое. Но слова застряли где-то там, внутри, и вместо этого он просто кивнул.

Незнакомец так широко улыбнулся, что обнажил все свои тридцать два зуба как в рекламе зубной пасты, нет, отбеливающего порошка. Он пересел на сиденье через проход от него. Далеко, но достаточно, чтобы ловить благородный аромат его одеколона.

— Я Макс, — сказал он, протягивая руку. — Хотя имя — просто ярлык, стигма, марка, какое значение оно имеет, особенно здесь. Да и лица в этом автобусе теряют смысл. Я вот уже и не помню того, с кого всё началось. А ведь я наблюдал за ним, смотрел на него день за днём почти три года. Интересная штука, память, не правда ли?

Монолог, завершённый таким вопросом. Нужно отвечать или нет. Неловко. Герой пожал руку. Неловко. Он не представился в ответ, да и Макс не настаивал.

— С чего всё началось? — скорее из вежливости, чем из интереса. Он и сам не раз попадал в ситуацию, когда легче выговориться незнакомцу и потом жалеть об этом перед сном, чем хранить все свои переживания, пусть даже и глубоко, на самом дне сознания.

За окном по-прежнему молоко, и он уже начал привыкать к нему, будто бы оно добавляло уюта, как пасмурное освещение в грозу, когда ты спрятался в своей крепости под одеяло. Макс откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову и уставился в потолок, будто там читал невидимые строчки жизни. Он начал, он говорил, и звук будто выскальзывал, его голос хотелось ловить на лету.

— В школе, в самый подростковый возраст, когда вокруг социального статуса вьётся абсолютно всё, я был серой мышью, тенью, занимающей последнюю парту. Я получал плохие оценки, хотя был и не очень-то глупым, стеснялся говорить перед классом или отстаивать своё мнение перед учителем. А был у нас один. Совершенство. Он — восковая фигура, отличник, разговорчивый, но загадочный, добрый, но справедливый, безупречный, но живой. И главное — он ничего не делал. Я смотрел на него и понимал, что он просто родился и был всем обеспечен. Он выходил к доске, щёлкал мелом — все приходили в восторг, а я сидел, сжимал кулаки, наблюдая и ожидая, когда же он оступится и уступит мне свой пьедестал. Перед сном я даже придумывал и проживал моменты, когда он падает со ступеньки, на которую взобрался, и кувырком летит вниз. И я улыбался.

Макс усмехнулся, будто понял, какие же глупости он сейчас рассказывает, и как вообще можно воспринимать это всерьёз. А герой молчал. Внутри него что-то откликнулось на эту историю. Он тоже кого-то ненавидел, тоже отравлял свою жизнь завистью. Но не мог никак вспомнить точно, кого, когда, почему — память была в точности как затянутый вид из окна, такая мутная и эфирная.

— А знаешь, что самое смешное? Он даже не знал, что я существую. А я его ненавидел, в общем, для меня он был центром вселенной. Зависть, она ведь не про то, что у другого есть, она про то, что у тебя чего-то нет. И чем ближе ты подходишь к её бездонному озеру, тем выше шанс, что ты навсегда пропадёшь в её омуте. Чем сильнее ты погрязаешь в её рутине, тем противнее становится твоё отражение в зеркале.

Он посмотрел на своего странного собеседника в упор. В его взгляде не было и лёгкой дымки прежних чувств, так ярко, так близко описанных только что. В его глазах светилась благодарность и кричала гордость.

— А потом, — он продолжал, — я понял, что моя зависть, она же не отнимает у него таланты, она и не даёт мне то, что я так желал. Я решил, что если хочу быть лучше — надо делать, надо учиться, надо шевелиться, а не ненавидеть. Я начал заниматься. Я перестал наблюдать за ним, я смотрел за собой. Через год я обогнал его по оценкам, через два — по спортивным достижениям. Теперь я веду свой бизнес, у меня семья, у меня уверенность в себе. А он остался где-то там, далеко позади, потому что в жизни мало удачи, нужно уметь работать, бороться, прилагать усилия и проигрывать, чтобы учиться и учить. Так что зависть не всегда плохо. Я бы не стал тем, кто я сейчас, без неё.

Он замолчал. Автобус мягко качался, а мотор убаюкивал пассажиров. Серая рука по-прежнему отстукивала свой ритм.

Герой смотрел на свои руки, отдыхающие на коленях. Они были бледные, все изрезанные выступающими венами. Он быстро засунул их в карманы своего худи. Он пытался вспомнить, кому же он завидовал так сильно, что этот яд ненависти превратился в топливо для достижения счастливого конца. И не смог. Может, такого не было. Может, он никогда не завидовал. Может, он принимал всё как есть. Или, может, он вёл себя так же, как этот пассажир в школе. От этого становилось тошно.

— Ну а ты? — спросил Макс. — Ты ведь здесь не просто так? Ты бежишь от чего-то? Или к чему-то?

Он хотел сначала проигнорировать вопрос, его раздражали вопросы с очевидным ответом или с ответом, которого он не знал. Потом решил всё-таки прямо ответить, что не знает, но его губы восстали против своего хозяина и сказали:

— Не помню.

— Это нормально, не бойся. Многие, кто побывал в этом автобусе, не помнят. Не бойся, к концу поездки они вспоминают. Или остаются здесь навсегда.

Он встал, отряхнулся, провёл рукой по волосам, поправляя причёску пальцами, и направился к выходу. Но перед тем как навсегда расстаться, он обернулся:

— Спасибо. Мне надо выходить, но ты не бойся, следующий уже ждёт своей остановки.

Откуда он знает про следующего? Что всё это значит? Почему он ничего не помнит? Но дверь уже закрылась. И автобус снова наполнился тишиной. Герой посмотрел вперёд. Серая рука ещё стучала по подлокотнику.

— Зависть как топливо, — прошептал он, — я всегда ехал просто на пустом баке.

Он закрыл глаза и прислушался к гулу мотора.

Глава 2

То ли он спит, что удручает, потому что он всегда недолюбливал людей, спящих в общественном транспорте, то ли он вправду увидел, как автобус пронёсся мимо затуманенного, но хорошо различимого здания какой-то больницы. Впрочем, неважно, но оно выглядело таким знакомым.

Дверь снова с шипением открылась, и в салон вошла женщина. Её строгий деловой костюм цвета слоновой кости и причёска-ракушка невольно обращали на себя внимание, как и старая мужская куртка из холщовой ткани, явно ношеная уже не одним поколением.

Он вдохнул воздух, впущенный открытой дверью, в надежде освежиться и очистить своё сознание. Но, разочаровавшись, снова отвернулся к окну, как дурак, разглядывая сплошную мутную стену. К своему честному невероятному удивлению он вскоре почувствовал, как эта новая незнакомка села рядом с ним, совсем не обращая внимания на абсолютно пустой салон автобуса. Глазами, полными вопросов, он обратился к ней:

— Добрый день. Если вы не заметили, то здесь ещё полно свободных мест, куда вы можете присесть, и они совершенно не уступают этому.

И тут же он понял, как же грубо это звучало по отношению к незнакомому человеку. Герой отвернулся, в надежде, что всё-таки сказал это не вслух, и ждал, пока она возмутится и устроит скандал. В его представлении именно таким женщинам с причёской-ракушкой это было свойственно. Возмущаться.

Никакого скандала не последовало.

— Доброе... время суток. Я знаю, что здесь ещё есть свободные места, но я села именно к вам, потому что мне нужно рассказать вам историю.

— Что же сегодня всех так тянет на откровения и именно со мной?

Он был уже раздражён. Его дыхание участилось, внезапно стало так жарко, от чего злость накатывала с ещё большей силой. Плюс ещё вся эта обстановка. Время, превратившееся в плавленый сыр, не меняющийся пейзаж и люди, настойчиво лезущие к нему с рассказами. Он не хотел грубить, но это само пробивалось наружу. Что-то странное происходило с ним здесь.

— Вы не понимаете, мне нужно, — настойчиво упрашивала она об одолжении.

— Ну хорошо, быть по-вашему, рассказывайте. Чем могут повредить истории?

Она начала.

— Моя история, мне кажется, печальнее, чем повесть о Ромео и Джульетте. Хоть и прошло уже больше трёх лет, я всё ещё чувствую покалывание в носу, когда рассказываю её. Надеюсь, что и вас она не оставит равнодушным, напомнит вам о любимых людях, наблюдающих за вами уже оттуда, сверху. Но они определили немало концов глав вашей жизни.

Он невольно заёрзал на сиденье. Были такие же ощущения, как при рассказе прошлого пассажира. Он чувствовал, как внутри него что-то отвлекается, звонит в звоночек, заставляя вспомнить уже наконец.

— Таким человеком для меня был мой отец, — продолжала она. — Мы с ним были как две части одного человека, как инь и янь, как две детали одного пазла. Я очень его ценила и уважала, а он любил меня и был готов на всё, лишь бы я улыбалась и не знала, что существуют не только слёзы счастья. Сейчас я вспоминаю столько моментов, где он был рядом со мной со своей гордой отцовской улыбкой, а если даже его не было поблизости, я чувствовала, как его огромные уютные руки обнимают меня или как его ласковые губы шепчут мне тихонечко так на ушко, что он на моей стороне, а если нет — просто дай ему в глаз. Ну, вы, я думаю, уже поняли, что это была наша утопия, наш совершенный остров с золотыми восходами и багровыми закатами.

Женщина на минуту остановилась. Она никак не могла прогнать улыбку. Так улыбаются только, когда вновь видишь моменты, прожитые с родными людьми, когда ты буквально чувствуешь эти прикосновения или слышишь голос из прошлого. Ты бросаешься навстречу воспоминанию, но оно убегает, едва схватишь его за хвост. Так что ты просто ложишься с ним на небольшом расстоянии и вы болтаете о былом лишь у себя в голове.Но вдруг эта улыбка тоже убежала, её обладательница слишком близко подошла и увидела продолжение, которое пытаешься забыть.

— Как и бывает обычно, самая белая полоса или самая ясная погода предшествуют мгле, Марианской впадине, заполненной проблемами и прахом сгоревшего смеха. Мой папа, самое ценное, что у меня было, единственное, за что я цеплялась, ужасно заболел. Я дни и ночи проводила с ним на больничной койке. Я даже начала молиться. Нет худшего испытания, чем наблюдать, как твоё сердце медленно угасает. Я смотрела, как эта тьма поглощает его, я смотрела, как он сначала смеётся и шутя наставляет меня. Я смотрела, как его лицо худеет и сереет. Я смотрела, как он теряет надежду, я смотрела, как он смотрит на всех заранее мёртвыми словами. Это... это...

Её подбородок задёргался. Она закрыла лицо руками и оперлась локтями на колени. Это совсем его смутило. Кто вообще знает, что нужно делать, когда рядом с тобой плачет незнакомый, да хоть и знакомый, человек? Обнять? Сказать что-то? Похлопать по спине? Сделать вид, что не замечаешь, ведь плакать — стыдно? Сидеть и молчать? Убежать?

Он правда хотел ей помочь, но просто сжал губы и молчал, слушая, как она неровными «глубокими вдохами», идущими в такт серой руке за стеклом, пытается себя успокоить. Она нашла в себе силы и завершила историю.

— Что же съедало меня? Ну, кроме его болезни. Я смотрела. Я не могла помочь. Бывают такие кошмары, когда ты не можешь пошевелиться, великое зло настигает тебя и обгладывает твои кости, а ты смотришь и ничего не можешь сделать. Вот так... — она снова вздохнула. — До сих пор я чувствую эту вину, выгуливающую сердце на коротком поводке, хоть мозг и говорит, что я не виновата. До сих пор я смотрю на его фотографию перед сном и прошу у него прощения. Но, знаете, вряд ли он желал мне такого будущего, я так же и вспоминаю всё, что он дал мне при жизни, или сама выдумываю события, если бы всё пошло по-другому. Это греет мне сердце, ослабляет поводок. Возможно, когда-нибудь я смогу полностью исцелиться. Просто нужно подождать и не забывать.

Она замолчала. Весь рассказ она смотрела на свои руки, которые заламывала, чтобы хотя бы не все мысли были вовлечены в её рассказ. Сейчас она смотрела прямо ему в глаза. Они были такие зелёные, прямо как новые побеги фикуса. Они определённо ждали чего-то. Но тот не понимал или просто боялся сделать что-то не так, поэтому тоже просто смотрел на неё в ответ, пытаясь сказать глазами «мне жаль», ведь глаза не врут, пусть она поймёт. Он хотел сказать, что у него тоже было что-то похожее, что-то такое. Он хотел сказать, что он тоже проходил через это и понимает, каково ей. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя одной. Но такая плотная простыня накрывала эти шкафы с мыслями, что он просто смотрел и молчал. Как она.

— Ладно, — пряча взгляд, снова переводя его на руки, сказала она, — мне уже пора выходить. Я всё равно не ждала от незнакомца в этом автобусе понимания или сострадания. Прощайте!

И женщина спешно подошла к двери и вышла, даже не обернувшись.

Двери с шипением закрылись, оставив героя наедине с неловкостью и недоумением, повисшими в воздухе.

Глава 3

Автобус снова качнулся. А может, и нет. Он уже не хотел двигаться. За окном ничего не изменилось, то же молоко. Только мерный стук водительских пальцев говорил о том, что время ещё не остановилось.

Он закрыл глаза. История Макса оставила странный привкус недоумения или гордости. Зависть как топливо. А что, если этого самого топлива у тебя нет? Что, если ты просто пустая канистра, выброшенная на обочине, и ты лежишь и чувствуешь, как в тебя задувает ветер, убегающий из тех мест без оглядки?

Или история той женщины-ракушки. История беспомощности, история невиновного человека, чувствующего вину. Какой след оставила она? Её рыболовный крючок подцепил что-то в нём. И этот осадок до сих пор не успокоился и не лёг обратно на дно. Неужели все мы так беспомощны перед лицом зла, таких проблем? Неужели я тоже такой? Вина без вины.

Знакомое шипение. А он уже почти попал в царство единорогов, прыгающих на облаках сахарной ваты. Шаги нового пассажира были такие лёгкие, еле слышные за гулом мотора. Герой открыл глаза и с любопытством посмотрел в сторону двери.

Она была красивой. Она не обладала броской красотой Макса или строгой красотой Ракушки. У неё была своя красота. Такая тихая, еле заметная, как её присутствие, естественная, как бабочка, порхающая со своими подружками над травой. Русые волосы, собранные в небрежный пучок так, чтобы чёлка, отрезанная по глупости, тоже была убрана, но отдельные пряди выбивались и красиво ложились на её глаза. Она была в тонком классическом пальто классического песочного цвета, а под ним — старый свитер крупной вязки, он когда-то был белым, но сейчас стал цвета уставшего молока. Девушка села не рядом и даже не через проход. Она села на место сзади него. Зачем? Не хочет, чтобы он видел её слёзы или волнение, или эмоции? Или она вообще не будет рассказывать историю?

Герой молчал. Он решил подождать, ведь прошлые пассажиры заговаривали с ним сами, когда были готовы. Нужно просто молча посидеть, и всё само начнётся. А он хотел послушать её рассказ.

И она заговорила. Прямо оттуда, сзади. Она будто шептала ему на ухо. Так мелодично, как мама перед сном нашёптывает тебе добрые слова и признания в любви.

— Я всегда думала, что смех — это лучшая защита. Ты когда-нибудь смеялся, несмотря на торнадо или смертоносное цунами, из-за которого всё твоё естество захлёбывалось внутри? Когда кто-то говорит: «Как дела?», и ты отвечаешь, что всё отлично, и улыбаешься, касаясь губами ушей. Но внутри представляешь, как ляжешь на рельсы и закроешь глаза. И ты даже не врёшь им. Ты просто пытаешься быть простой, пытаешься давать людям то, чего они хотят. Потому что твои боль и переживания слишком тяжёлые, чтобы их объяснить.

Она встала и после этой вступительной речи пересела ко мне. Она посмотрела на него. Герой увидел её глаза. Слишком зелёные, слишком блестящие, слишком живые для человека, который только что говорил незнакомцу о смерти. Как будто она привыкла улыбаться даже глазами.

— Меня Лера зовут, — добавила она. — Хотя имя неважно. Ты можешь называть меня «та, которая смеялась».

Столько вопросов блуждало по его мозгам. Но он просто кивнул в ответ и продолжил смотреть на неё, ожидая уже истории.

И Лера начала рассказ.

— В универе я была душой компании. Всегда. Вечеринки, обеды, пары, походы — везде я, везде я шучу, смеюсь, заряжаю. Все шли ко мне за советом и поддержкой. Я чувствовала себя хорошо. Важной. Нужной. Не пустой.

Она усмехнулась, это была совсем короткая вспышка, но горечь после неё ещё плавала в воздухе. Она даже в воспоминаниях не могла позволить себе подумать о грусти.

— А потом умер мой отец. Просто по щелчку пальца. Вот он был, и вот его нет. Вот я была на полной зарядке, и вот я совсем падаю без сил. Я пришла в универ, как обычно. И первое, что я сделала? Я улыбнулась и сказала, что всё у меня хорошо, даже не стоит париться на этот счёт. Я очень боялась, что я не оправдаю свою репутацию полезного общего удобрения. Они ведь уже привыкли к Лере, которая смеётся. А эта новая Лера разучилась. Кому она нужна?

Герой слушал её и чувствовал чуму, заражающую его тело. Он тоже так делал. Он тоже улыбался. Он тоже смеялся. Он даже не помнил, когда последний раз плакал. Он ощущал эту реку, которую закупорил пробкой.

— Я смеялась на парах, — продолжала она, — шутила, ходила с друзьями по магазинам или в кино. А вечером я возвращалась в обитель мрака — в пустую квартиру со сквозняками, потому что забыла заклеить окна на зиму. Я ложилась на пол. Я лежала так часами. Я думала обо всём на свете, но встать не могла. Вообще ничего делать не могла. Я даже не плакала. Я не чувствовала сил, ничего не чувствовала. И я так умирала по кусочкам, незаметно для всех. Никто и не догадывался, да никто и подумать не мог, что я почти не сплю, что я перестала есть или что я смотрю в стену, считая трещины.

Она замолчала. Автобус мягко вибрировал. Пейзаж совсем не изменился, то есть его отсутствие. Пальцы остановились. Что случилось? Герой быстро посмотрел на руку. Она на мгновение остановилась, а потом снова продолжила. В зеркале заднего вида показалась серая кепка водителя. Он будто наблюдал за ним или за его реакцией. Что происходит?

— Однажды, — Лера снова перешла на шёпот, — я решила попросить помощи. Я уже устала. Я хотела снова стать нормальной, снова чувствовать в себе силу. Я пришла к подруге, с которой дружила, наверное, уже вечность. Мы сидели на её кухне и пили чай с ромашкой. Уже стемнело, но с улицы ещё доносились крики мальчишек, гоняющих мяч. Я сидела, закинув левую ногу на стул и положив подбородок на колено. Я вдыхала это спокойствие, чтобы потом, как парфюмер, вспоминать этот прекрасный аромат и с улыбкой вспоминать об этом долгожданном дне. И, превозмогая свой характер, выработанный с годами, сказала: «Слушай, мне очень плохо уже... какое-то время. В общем, я хотела сказать, что я не справляюсь, и мне нужна помощь». Я ждала, что всё произойдёт как с главной героиней в сериале, и она обнимет меня, говоря мне какие-то воодушевляющие и нежные слова. А потом наедине поделится с другими моими друзьями, и они будут обо мне беспокоиться, будут просто знать, каково мне. Но она просто поставила чашку на стол и со странной, совершенно мной не ожидаемой интонацией сказала: «Ты? Плохо? Перестань. Ты же умеешь только смеяться и веселиться, не пытайся заставить меня поверить в это. Не надо хмуриться, такой ты никому не нравишься. Давай лучше посмотрим какую-нибудь комедию и отвлечёмся». Она включила фильм и напрочь забыла обо всём, что я сказала. А я... я просто не могла сказать «Я умираю». Это было бы уж слишком.

Лера снова посмотрела на него. На её глазах проступили едва заметные для человеческого глаза слезы, такое лёгкое свечение. Его может заметить только тот, кто сам скрывает слёзы.

— Я перестала общаться с ними. Со всеми. Я полностью ушла в себя. Больше не хочу притворства. Но я смеюсь. Разговаривая с моей кошкой. Придумывая шутки. Смотря старые комедии. Я смеюсь. От привычек не убежать, так ведь. Кажется, если я перестану смеяться — я исчезну.

Она закончила. Это конец. Он очень хотел сказать что-нибудь тёплое. Он вспомнил, как друг тоже признавался ему, рассказывал о своих проблемах. Вернее, начинал рассказывать, но он перевёл тему на что-то более лёгкое, жизнеутверждающее. Он вспомнил, как сам тоже боялся делиться, вспомнил этот особенный страх, особенное ощущение в животе, которое как бы отговаривает тебя от того, чтобы открыться. Они ведь нас не поймут.

Он посмотрел на свои руки. Бледные, как обычно.

— Мне жаль.

Лера улыбнулась. Так, что у него перехватило дыхание.

— Тебе не должно быть жаль. Ты тоже такой. Ты сидишь в этом автобусе и не плачешь. Тебе ведь хочется плакать? Ты не просишь помощи. Но ты здесь и слушаешь меня. Это тоже важно.

Она встала, застегнула пальто и добавила напоследок:

— Надеюсь, ты выйдешь из этого автобуса.

Дверь открылась, и Лера шагнула вперёд, в белое молоко.

В салоне стало тихо. Тихо. Очень тихо. И он ждал, когда зайдёт следующий, чтобы снова что-то услышать или сказать.

Глава 4

Шестое чувство. Можно ли ему доверять? Он доверял. В этом мире, как же не доверять здесь шестому чувству? К чему такие мысли? Просто как раз-таки это шестое чувство сейчас говорило ему, что близится конечная. Скоро он выйдет из этого автобуса, какой бы урок ему ни решили преподать этими странными фокусами.

Остановка. На этот раз зашёл старик, раза в три старше него. Просто самый обыкновенный дедок в джинсах и кепочке с надписью «Diesel», таких ходят миллионы. Но как же тяжело он дышал, будто тащил за собой целый «Титаник».

Он выбрал место совсем уж нетипичное. Он опёрся на перила у стены в этом просторном месте, отведённом для колясок.

Тут же, без всяких ожиданий, уговоров или прелюдий, старик сказал, сказал это тихо и спокойно, будто бы вообще не хотел говорить это вслух. Но герой услышал.

— Я убил человека, — начал старик.

Он сказал это так сухо, будто репетировал этот момент, или он будто слышал эту фразу изо дня в день уже годы. После паузы, меньшей, чем нужно после озвучивания таких фактов, но большей, чтобы подумать, что в трёх словах заключена вся история.

— А ты? Ты когда-нибудь убивал?

Подумать только, сколько видов тишины существует. Абсолютная тишина. Казалось, что мотор остановился. Эхо вопроса, этого жуткого, просто ужасающего вопроса заглушило всё. На секунду показалось, что ничего больше не существует. Только пальцы страшной хладнокровной руки продолжили свой бой, перед этим, правда, замедлившись всего на минутку.

УДАР — ПАУЗА — СНОВА УДАР.

Они ожидали ответа. Это напряжение, когда смотришь фильм ужасов и ждёшь, как что-то выпрыгнет на тебя из открытой двери, ведущей в темноту. Но ты всё равно вздрагиваешь потом, хоть и готов к развязке.

Герой ощутил подкатывающий к горлу комок нервов. Если бы его тогда одолевала икота, она бы тоже умерла.

Он вспомнил. Он видел это так ясно и отчётливо.

Да, он убивал.

Он убивал.

Убивал.

Старик, так и не дождавшись ответа, решил первым побеспокоить тишину. Он продолжил. Но тот его не слушал. Просто смотрел в его сторону, а видел своё преступление.

— Я не помню его лица. Совсем не помню. Я забыл, как он смеялся. Я помню только его молчание и безразличие в тот вечер. А я ничего не спросил. Не попытался помочь.

Опять тишина. Говорите же, кто-нибудь! Он хотел отвлечения. Слишком страшно. Слишком страшно помнить. К счастью, старик заговорил.

— Как же давно это было. В те времена у меня ещё был лучший друг. Ну такой, с кем не боишься пить из одного стакана, все болячки потому что делили на двоих. Я приходил к нему посреди ночи, и он всегда открывал. Мы по очереди отдавали друг другу последний кусочек хлеба. У нас были одни американские импортные джинсы на двоих. Из тысячи близнецов я бы узнал его. Это была дружба, которая должна была продолжиться и в загробной жизни. Это была дружба. Обречённая.

Опять тишина.

— Одним вечером он пришёл ко мне как обычно. Но я его не узнал. Он выглядел, нет, он был похож на себя, но выглядел таким диким, что ли. Он был далеко и глубоко. Я только через некоторое время это понял. Тогда я, не знаю что, я просто сам был занят. Работа, аренда, дополнительное обучение, отношения. Я просто не заметил его в круговороте своих собственных мыслей, где для него не нашлось места. И он ушёл. Как обычно. Мы поужинали, я рассказал ему, как у меня дела, и он ушёл. А на следующий день... Он ушёл. Совсем. После него осталась только записка: «Ты был моей последней надеждой. Я хотел, чтобы ты остановил меня. Не твоя вина».

Герой, всё это время пытавшийся унять дрожащие руки цвета сахарной головы, вдруг поднял взгляд на этого старика. Его нефритовые глаза захватила красная искра. Эта ярость. Он вскочил со своего места. Подошёл к пассажиру и прямо в лицо с таким металлическим отблеском сказал ему:

— Как вы могли? Он же пришёл к вам. Он звал на помощь, а вы не заметили? А теперь вы таким спокойным голосом говорите мне о совершённом вами убийстве, мне, незнакомому прохожему?

Безжалостно, смотря прямо в глаза, старик ответил:

— Ты делаешь то же самое. Ты же помнишь? Ты сейчас здесь, потому что побоялся, как я, посмотреть и принять.

— Вы чудовище.

Он сказал это. Нет, он прошипел это прямо ему в лицо. Зачем? Но эти чувства. Это отвращение. Пусть убирается.

Двери с шипением открылись. Герой отступил в сторону и отвернулся, он не мог терпеть даже мысли о том, чтобы ещё раз увидеть это лицо.

Поравнявшись с ним, старик произнёс последние слова:

— Я просто надеялся, что кто-то другой сделает это. Я уже поплатился. Каждый день я слышу его голос. Он просит меня остановить его. Я до сих пор делаю вид, будто его не слышу.

И он вышел из автобуса.

Герой так и остался стоять. Эта история. Это воспоминание. Этот автобус. Он ходил по своим мыслям как по ленте Мёбиуса. Его друг тоже просил о помощи, но тот перевёл тему. И друг исчез. Всё ушло. Получается, его руки когда-то были измазаны в этой липкой засохшей крови. До сих пор он каждое утро пытается вычистить её из каждой поры в своей коже. Лишь бы никто не заметил, какая тёмная у него душа. Лишь бы никто не узнал, что он нёс опустошение, как саранча объедает молодые ростки.

Получается, он тоже чудовище.

Он вернулся обратно на своё место.

Всё вернулось на своё место. Кроме взгляда водителя, направленного прямо на героя, смотрящего в окно, будто оно было тюремным.

Он пытался забыть. Снова.

Глава 5

В его жизни было много людей. Он даже не пытался всем им вести счёт. Но каждый человек, которого он встречал, каждая личность, столь многогранная, столь уникальная, оставляла ему на память песчинки их души, полные историй, чувств, борьбы и надежды.

Сейчас в этом автобусе ему так и казалось, что карманы переполнены песком, тянущим в самые недра ада, нет, устраивающими ад прямо тут. Сейчас, после стольких историй, будоражащих его мысли и воспоминания, которые до этого были тщательно замотаны в пузырчатую плёнку, он особенно чувствовал, что он — просто сумма чужих голосов, чужих решений, чужих ошибок.

Возможно, он и прав, но разве нас не создают эти самые песчинки? Не определяют ли они, что мы отдадим сами? И не защищают ли нас от ошибок, совершённых своими хозяевами? Да, именно они.

Резкая остановка отвлекла от своих мыслей о великом. После всего, пройденного им за сегодня, или дольше, кто знает, он даже не смел взглянуть на эту треклятую дверь. Он уже не ждал новых откровений. Лишь бы никто не зашёл.

Но дверь с шипением открылась, а на пороге появилась маленькая, такая безобидная и такая непорочная девочка.

На вид ей лет восемь. Она одета в нелепый красный плащ, укутана в уютный вязаный шарф, подаренный с любовью бабушкой или какой-то дальней тёткой, обута в смешные зелёные в белый горошек с розовыми носами резиновые сапожки. А на плече у неё потрёпанный рюкзак с цветными заплатками и ручной вышивкой всяких птичек и цветов.

Не обращая взгляда на героя, она садится рядышком, вернее, запрыгивает на высокое синее сиденье, хотя весь салон пустует. Он смотрит на неё с недоумением, но всё-таки с любопытством, это что-то новенькое. Вряд ли в её тугих русых косичках или детских глазах, горящих зелёным пламенем многообещающего будущего, он сможет узнать себя или что-то в этом роде.

Молчание. Уже неприличное молчание, нарушаемое гулом мотора и постукиванием пяток её беззаботно болтающихся ножек.

— Ты тоже будешь рассказывать? — устало, но с любопытством спросил он.

Девочка смотрит на него своими большими зелёными глазами, задорно подстёгивая интерес, качает головой и смеётся, обнажая все свои молочные зубы. Молча она засунула ручку в свой рюкзак, полностью соответствовавший её стилю, и достала старый блокнот с уже потерянным переплётом и ручку, стержень от когда-то существовавшей ручки. Она начала рисовать по-прежнему молча. Спустя несколько секунд она, закончив, оторвала листок и, снова повернувшись к нему, смело протянула его без всяких объяснений.

Ну просто невозможно было смотреть в эти чистые глазки и не доверять им или задавать вопросы. Тем более он заметил, что угрюмый пейзаж за окном будто бы раз, всего на какую-нибудь долю секунды вспыхнул розоватым огнём. Ну и как игнорировать такую милоту? Он с улыбкой взял листок и взглянул, что же хотела сказать его спутница.

На листе были криво нарисованный автобус, не пустой, а такой уютный, глубокий и весёлый, что даже не понятно, как смешная восьмилетняя девочка за секунды смогла одной лишь ручкой сотворить эту магию. В салоне, нарисованном, было занято два места. Две фигурки сидели рядом, одна была большая и угрюмая, а другая такая маленькая и смеющаяся, будто светящаяся розовым цветом. Рядом, прямо в автобусе, были жёлтое большое солнце с лучами, отходящими во все стороны, и надпись детскими буквами, неумелым почерком второклассника: «Ты не один». Такая простая фраза, три слова... Вообще много важных или даже судьбоносных фраз состоят лишь из трёх слов, трёх простых слов, но как же взрослые их боятся.

Он смотрел и смотрел на этот неожиданный подарок и чувствовал, как этот айсберг, заменяющий сердце, стал оттаивать и рушиться перед лицом ребёнка.

Герой пытался спросить имя его новой молчаливой знакомой, но девочка просто встала, спрыгнула с сиденья с громким хлюпаньем от набранной в смешные сапоги воды и помахала ему рукой на выходе.

Двери закрываются, беспощадно отдаляя девочку, лучик солнца в унылых буднях. Но после себя она оставила след, она оставила рисунок с простыми линиями, простой фразой, но с таким сложным значением для него.

Он смотрел и смотрел на этот рисунок и на корявые буковки. И, наконец, слеза покатилась по левой щеке. Она — олицетворение всего. Ужас, страх, знания, усталость, труд, обман, одиночество, несправедливость, путь, вина, грехи, будущее, смерть. Всё было в этой маленькой капле солёной воды, высохшей на его щеке. Но было и облегчение. Он понял, что не все, далеко не все части его прошлого — боль и крах. Есть и те, которые помнят свет, которые находят свет, которые ощущают свет.

Глава 6

Теперь он сидел один, прижавшись к холодному стеклу лбом, готовым треснуть от мыслей, танцующих там польку.

Размытый пейзаж за окном больше не менялся, он не выражал совсем никаких эмоций, как, например, только в начале путешествия отдавал страхом и оцепенением. Картинка совсем застыла, как будто вместе с единственным пассажиром она устала, просто решила передохнуть чуток и остановить это время, тянущее её за ниточку, на мгновение или навсегда...

— Всё? — спросил он хрипло, просто бросил это одинокое слово в пустоту, и эти три буквы заполнили всё пространство своим жалобным, просящим пощады звучанием. — Вы все вышли?

Очевидно, как то, что он едет на автобусе, ответа не последовало. Что за странные слова? Почему они до сих пор повторяются у него в голове? Такой простой вопрос, такой простой ответ, достаточно лишь вздоха. Но вряд ли шум мотора, ровный и монотонный, призывающий таким важным голосом не паниковать, сможет ответить.

Внезапно, уже после того, как такие глупые мысли от скуки стали забивать ему уши, глаза и голову, с шипением открылась дверь.

Не та, что обычно, а та, от которой веяло таинственностью и пустотой как от вида из окна.

Вошёл водитель.

Да-да, та самая серая рука наконец показала своё полное обличие, наконец перестала наблюдать за ним со стороны, через зеркало заднего вида, и вышла на электрический свет в салоне автобуса.

Да-да, теперь эта рука подошла к нему и тяжело опустилась на соседнее место. Рука молчала, в смысле водитель молчал. Долго. Он был уверен, что этот человек, сидевший с таким видом, явно должен был хранить при себе такую историю, какой ещё никто не слышал. Но рука только смотрела перед собой в пустоту глазами цвета зимородка или в глубь своего сознания, обдумывая что-то своё. Слышно было только размеренное постукивание пальцами.

ТРИ УДАРА — ПАУЗА — ТРИ УДАРА

— Ну? — лопнуло терпение человека, ожидавшего сенсацию. — Ты тоже должен мне что-то рассказать, да так, чтобы оно было похоже на меня или научило меня чему-то, или стыдило за что-то, или хвалило. Какой смысл просто сидеть рядом и молчать?

Водитель повернул голову так же спокойно и медленно, что невольно начнёшь прислушиваться, не заскрипит ли она как старая, несмазанная дверь. Глаза сверкнули — усталые, но мудрые, будто выточенные из бирюзы. Перестук пальцев прекратился, а губы тихо зашевелились.

— Нет. Я не учитель и уж точно не рассказчик, куда уж мне, — сказала рука глухо, голосом, обладатель которого, бесспорно, заслуживал уважения, но и сострадания, голосом человека, преодолевшего самую главную преграду в жизни миллиардов людей — самого себя. — Я то, куда ты едешь.

Пассажир опешил. Такое высказывание у любого вызовет мурашки. Он хотел засмеяться, дабы самого себя заверить, что всё хорошо, но горло сдавили тиски.

— Я просто хочу выйти, у меня встреча, меня ждут, — выдохнул он, вставая. — Больше не хочу ничего слушать. Просто открой дверь. Это всё не моё!

В порыве он бросился к двери, колотил её руками и ногами, но она крепко держалась и не трескалась, только, будто, делалась ещё прочнее.

— Пусти! Пусти же меня! Я устал и не готов. Ты — просто шофёр. Пусти!

Водитель и не дернулся, а только прошептал:

— А ты взгляни в зеркало.

Герой замер. Он снова совершенно не понимал, что происходит, и это выводило его из терпения. Всё же он повернулся к боковому зеркалу, висящему справа от пустой водительской кабинки, но вместо своего отражения, привычного, которое он видит каждый день, даже не обращая внимания, и фона — пустого автобуса с сидящим там водителем, он увидел всех пассажиров, которые заходили до этого. Все они сидели в этом автобусе и наблюдали за ним. Казалось, будто автобус переполнен людьми, переполнен воспоминаниями. Завистливый парень, женщина-ракушка, потерявшая отца, старик, говоривший о своей тёмной тайне, девушка, улыбавшаяся сквозь слёзы, и маленькая девочка с блокнотиком. Все они были здесь.

Все эти истории — его собственные.

Все они — это он.

— Я... я не хочу их помнить, не хочу видеть, не хочу чувствовать, — шептал он с взглядом, заблудившемся в тёмном лесу освободившихся всех разом воспоминаний. — Я хотел их выбросить, я ведь их спрятал. Уходите обратно! Для этого я и сел в автобус! Я хочу убежать.

Он упал на колени. Он наконец понял, как оказался здесь, какими были его цели, и за что он сейчас платит. Ослепнуть, ослепнуть — вот что ему хотелось.

— Нет! — ответил водитель голосом отца, который наставляет своего сына. — Ты сел в автобус, чтобы попрощаться с ними. Посмотри на себя! Ты устал. Ты жалок. И более того, ты знаешь это. Пора уже попрощаться, пора менять свою жизнь. Ты должен!

Рука уже выходила из себя. Он так сжимал кулаки и так указывал пальцем на пассажиров и так говорил, будто именно это он должен был когда-то давно сказать самому себе.

— Но чтобы попрощаться, нужно сначала их увидеть. Ты слушал эти истории и упорно не замечал, потому что боялся, что ты — монстр, что тебя будут осуждать, что ты сам не справишься и возненавидишь настолько, что не захочешь жить в собственном теле. Именно ты тот, кто терял, и тот, кто подводил, и тот, кто скрывал, и тот, кто завидовал. Без них, без этого опыта, без этих уроков ты — пустота. Посмотри же на них! Посмотри прямо в глаза! Слышишь смех, плач, шёпот и страх. Пойми же, они твои трофеи, а не шрамы.

— Но зачем тогда ты? — спросил он водителя.

— Затем, — он с одобрением начал, возможно, почуяв осознание и принятие его речей, достойных наград за высокое ораторское искусство, — чтобы сказать тебе, что автобус всегда едет вперёд. Даже если пассажиры стоят на месте. — Он махнул живой рукой на лобовое стекло. — Видишь? Туман рассеивается, когда перестаёшь бояться того, что везёшь с собой.

Герой выглянул в окно. Впервые за всю поездку за окном проступили деревья. Дома, обычная улица ночного спального района. Автобус постепенно остановился у обочины, и двери, сделанные будто из вибраниума, открылись, впуская внутрь тишину, кричащую о доверии, добре и мире, впуская запах свободы.

— Конечная, — произнёс водитель, в изнеможении потирая лоб двумя пальцами. — Выходи.

Он шагнул к выходу, но на пороге обернулся и бросил последний взгляд на пустой автобус и прикуривающего водителя в салоне.

— Спасибо, — сказал он и ступил на тротуар.

С уже привычным шипением дверь закрылась, и автобус бесшумно, стараясь никого не потревожить, уехал в темноту ночи, растворяясь как сон при виде солнца, стучащего в окно.

Бывший пассажир стоял, просто стоял и наслаждался ветерком, проносящимся мимо, ему не хотелось бежать, сердце было спокойно, оно нашло свою тарелку.

— Это всё твоё, Серёжа, — шепнул он себе. — Это всё твоё.

КОНЕЦ