Печенье

Глава 1

Папе поставили диагноз два года назад. Ему тогда было шестьдесят семь.

Врач сказал это тихо, почти виновато: «Готовьтесь. Он будет уходить от вас по кусочку».

Я тогда не поняла, что он имел в виду. Ну забудет, куда положил ключи. Ну переспросит что-нибудь пару раз. Со всеми бывает.

Как же я ошибалась.

Сначала он забыл, как варить макароны. Просто стоял у плиты с ковшиком в руке и смотрел на воду. Долго. Будто не понимал, что с ней вообще нужно делать. Потом перестал разбираться с пультом от телевизора. Тыкал кнопки, направляя его то в стену, то в потолок, однажды вообще стал нажимать на него одновременно двумя руками, зажав в ладони.

А потом забыл маму. Она умерла десять лет назад. Папа остановился перед её фотографией на комоде, долго смотрел и спросил:

— А это кто?

Я не ответила сразу. Он ещё раз посмотрел на фотографию и улыбнулся:

— Красивая женщина.

А потом однажды он посмотрел на меня и спросил:

— А вы кто?

Он не знает какой сегодня год, где мы живём. Не знает, что я его дочь. Я для него просто «добрая женщина, которая приходит кормить его». Иногда он благодарит меня так вежливо, будто я ему совсем чужая. А иногда вообще ничего не говорит. Просто открывает рот, когда я подношу ложку.

Я уволилась с работы. Живу на свои накопления. Готовлю ему, убираю, стираю. Каждый день вывожу на улицу и держу за руку, потому что стоит отпустить — может уйти куда-нибудь и потом не найти дорогу обратно. Он весит всего пятьдесят килограммов. Но когда нужно подняться по лестнице, я беру его на руки и тащу наверх. Прямо как большого ребёнка.

Хотя тяжелее всего мне не это. Тяжелее всего — его карманы.

В каждом обязательно лежит печенье. Всегда одно и то же — малиновое, самое дешёвое, в красной упаковке. Когда я веду его гулять, он обязательно заходит на рынок и покупает новую пачку. Деньги берёт из тех мелких денег, которые я даю ему с собой, чтобы мог что-нибудь купить.

Раньше меня это ужасно раздражало. Я вытаскивала печенье из его карманов и выбрасывала. Оно всё время крошилось, пачкало одежду, а однажды я даже обнаружила в кармане муравьёв.

— Пап, ну зачем ты опять его набрал? Тебе же сладкое нельзя.

Он кивал и я думала, что он понимает. Но на следующий день в кармане всё повторялось и снова лежала новая пачка. Иногда он доставал печенье и протягивал мне.

— Будешь?

— Не надо, пап. Я не хочу.

Он молча убирал руку.

Потом я перестала ругаться. Ну хочет человек печенье — пусть покупает. Какая теперь разница? Болезнь, возраст... у него и так почти ничего не осталось, что приносило ему удовольствие.

А вчера всё началось с его куртки.

Я собиралась постирать её, как обычно, и стала проверять карманы. В одном лежали крошки, в другом — какие-то бумажки. Уже хотела бросить куртку в машинку, но пальцы вдруг зацепились за что-то твёрдое.

Я полезла глубже. Что-то было зашито в подкладке. Достала. Маленькая записная книжка. Как школьная тетрадка в клетку, только в 4 раза меньше. В груди защемило и необъяснимая тревога накрыла с ног до головы.

Хотя ничего страшного в нём не было. Обычный старый блокнот, немного потрёпанный по краям. Но я несколько секунд просто держала его в руках и не решалась открыть. Ведь с каждой новой деталью из его жизни я всё меньше узнавала в нём своего любящего и заботливого отца. День за днём болезнь забирала его всё больше и больше. Того человека, которого знала всю жизнь. Он становился чужим. Каждый раз я теряла в нём ещё что-то знакомое. Сердце вдруг застучало так сильно, что я даже замерла.

Первые страницы были совсем обычными. Номера телефонов. Список продуктов. Имена соседей. Короткие заметки.

Почерк красивый, каллиграфичный, аккуратный. Я сразу узнала его. Он всегда говорил: если человек следит за своими вещами, значит, и в голове у него всё впорядке и разложено по полочкам. Сорок лет папа преподавал физику и математику, поэтому даже список покупок у него выглядел так, будто он проверял чью-то контрольную.

«3 марта. Забыл, как зовут соседа сверху. Страшно. Что же со мной дальше будет?»

Я перевернула страницу.

«5 марта. Забыл, как включается плита».

Следом ещё одну.

«10 марта. Забыл закрыть кран. Затопил соседей. Хорошо, что вовремя заметили, всё обошлось. Главное, чтобы дочка не узнала. Я и так доставляю ей слишком много хлопот... Только вот сколько ей сейчас лет? Надо идти за ней в школу, кажется, я уже опаздываю».

Почерк менялся всё сильнее. Буквы стали крупнее и прыгали. Я не хочу больше это читать. Я не хочу видеть и осозновать как он с усердием первоклашки выводит каждую букву. Некоторые слова он не дописывал. Но я всё равно перевернула страницу и почувствовала, как внутри спёрло дыхание и всё сжалось.

«17 марта. Забыл лицо жены. Проплакал весь вечер».

Слёзы сами собой закапали на страницы. Чернила сразу расплылись. Буквы, ещё секунду назад такие чёткие, начали распадаться под действием соленой воды. Отдельные штрихи отрывались от слов, съезжали вниз, тонкими чёрными кляксами стекали между строк.

Я пыталась читать, но текст продолжал расплываться перед глазами. Папины слова уходили вместе с ним и больше не хотели держаться за эту страницу. Я перелистывала страницы дрожащими пальцами.

В самом конце блокнота осталась только одна фраза. Она повторялась снова и снова, заполняя пустоту: «Моя девочка любит малиновое печенье. Не забыть купить».

«Моя девочка любит малиновое печенье. Не забыть купить».

А в конце уже совсем неровными каракулями:

«Она скоро придёт из школы. Любит малиновое. Спрятать в карман, чтобы было тёплое. Она не любит холодное».

Я не могла закрыть блокнот и продожала вчитываться в последние надрывные фразы. Я просто сидела в тишине, тупо перечитывая одну и ту же фразу «Моя девочка любит малиновое печенье».

А потом меня пронзило дикой болью в груди: «Папа ведь вообще не ел это печенье».

Вспомнились наши редкие походы на рынок: он всегда молча брал пачку малинового и бережно прятал её в карман куртки. Оказывается, где-то там, глубоко под обломками памяти, которые неумолимо стирала болезнь, упрямо держалась одна-единственная мысль: его девочка любит малиновое.

Он даже помнил мою детскую капризную привычку — что холодное из пачки я не ем. Поэтому он грел его своим теплом. Клал в карман куртки и ждал, когда я вернусь из школы.

Для него мне сейчас восемь. Я бегу домой после уроков, а папа стоит с тёплым печеньем в кармане.

А я — тридцатидвухлетняя женщина — каждый день это печенье выкидывала.

Ругала его. Говорила: «Хватит есть сладкое». Я сползла на пол в ванной и разрыдалась. Не плакала, а именно выла, в голос, не пытаясь себя остановить.

Потом кое-как поднялась и пошла к нему. Отец сидел у окна и смотрел на улицу. Я подошла, сунула руку в карман его куртки и нащупала мятую пачку. Достала. Открыла. Взяла печенье и откусила прямо у него на глазах.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было узнавания. Ни капли. Но он улыбнулся. И сказал:

— Девочка, ты не видела мою дочь? Она сейчас должна прийти. Я ей печенье припас.

Я кивнула. Села рядом и сказала:

— Видела. Она скоро будет и просила вам передать слова благодарности за печенье и что у неё всё хорошо и чтобы вы не волновались. — со слезами на глазах я поцеловала его в макушку.

Он кивнул, довольный. И снова сунул руку в карман — проверить, что печенье ещё там.