Память

Глава 1

Я не сразу понимаю, что передо мной, но в тишине мертвого города память охотнее подкидывает старые образы. Смотрю на знакомую дверь — она была кирпично-красной, теперь покрыта серой засохшей грязью — и будто слышу звонкий смех. Я знаю, что никого здесь быть не может. Окна разбиты, осколки торчат из рам. На подоконнике стоит зеленый горшок.

Мама что-то выращивала. Не помню, что. Впрочем, оно давно мертво. Я подхожу ближе, пальцы тянутся к ручке двери, но натыкаются на пустоту. Ясно. Просто толкаю дверь вперед. Мне кажется, что должен быть скрип. Тот, из-за которого я никогда не могла зайти в дом беззвучно.

Скрипа нет. От отсутствия звука я вздрагиваю.

Прихожая растягивается, геометрия места кажется неправильной. Слева вешалки для верхней одежды. Без верхней одежды, конечно. Тумбочка у входа покрыта вековым слоем пыли. Я провожу по ней пальцем, будто пытаясь откопать что-то до боли знакомое. Но это просто слой пыли. Впереди должна быть кухня, и я автоматически тянусь к выключателю. Он щелкает, но ничего не происходит. Конечно. Света здесь давно нет. Достаю фонарик из кармана — он освещает помещение белым, и в его свете окружающее как будто ломается, становится неправильным. Тени пляшут по потолку. Я ежусь, достаю из памяти давным-давно похороненные обрывки воспоминаний.

Здесь был теплый, почти желтый свет. На вешалке была отцовская кожанка и мамино темно-синее пальто. Пахло ее духами вперемешку с жареным луком, когда только-только начинаешь готовить. Солнце, пробиваясь сквозь шторы на кухне, ослепляло, стоило войти в дом.

Воняет сыростью. Полы все в разводах.

Я прохожу на кухню — или то, что от нее осталось. Холодильник, все шкафчики и полки открыты и перевернуты вверх дном. Сметено все до последней крошки. Бедный тюль, смятый и разрезанный, лежит на полу, предоставленный сам себе. Я присаживаюсь на корточки возле него и зачем-то беру ткань в руки.

«Представляешь, новые шторы нам купила, на кухню повесим».

Голос разрезает тишину. Я оборачиваюсь, но здесь никого нет. Взгляд цепляется за розовую кружку с маленьким нарисованным зайчиком. Это моя кружка. Стоит на столе, будто время и мародеры ей нипочем. На ней даже пыли нет.

Как я могла ее сразу не заметить?

«Это тебе дядя передал. Я ему сказала, конечно, что тебе уже не пять лет для кружек с зайцами, но не отдавать же обратно».

Мамин голос звучит как будто из-под толщи воды. Я закрываю глаза, силясь расслышать что-то еще, уцепиться за это воспоминание, раствориться в нем или с ним, но оно ловко ускользает, оставляя меня в одиночестве — снова. Как я их оставила и не вернулась, пока не стало слишком поздно. Слеза скатывается по щеке, а я все еще сжимаю в ладони кусок ткани — так сильно, что дрожит рука.

Поднимаюсь с пола. Кружка выглядит слишком живой для этого дома. Как будто ей не место здесь. Как будто она вышла прямиком из того дня, когда мне ее подарили. Я осторожно беру ее в руки, боясь ненароком повредить тонкую грань между прошлым и настоящим, но эта неправильность не уходит, лишь сильнее контрастирует на фоне моих повзрослевших пальцев. Но это ведь невозможно. Как это возможно?

Я ставлю ее на место. На пыльном столе она выглядит чуть ли не сказочно.

Разворачиваюсь, выхожу в коридор, иду наверх. Старые лестничные доски скрипят под ногами, и этот скрип — единственное, что разрывает повисшую мертвую, почти загробную, тишину. Наверху, в коридоре, толкаю первую попавшуюся дверь и оказываюсь в спальне родителей.

Тут тоже разбито окно — в него, будто насмехаясь над конечностью всего человеческого, выглядывает ветка дуба. Дуба, который мы с отцом посадили, когда я была совсем маленькая.

«Он вырастет выше этого дома, вот увидишь».

Бас доносится будто откуда-то сверху. Осматриваю комнату: большая двуспальная кровать стоит одиноким каркасом — ни матраса, ни подушек. Ящики комода вывернуты, вещи, оказавшиеся не в коллекции этого сезона, разбросаны по полу. Телевизор разбит. На комоде стоит фотография моих родителей со свадьбы. Не черно-белая, а сепия, как будто выцветшая со временем. Я осторожно кладу ее в рюкзак, забираю, как последнюю ценность, оказавшуюся столь нужной для меня, но бесполезной для остальных.

Я ведь даже не попрощалась с ними нормально. Мы поссорились из-за учебы, и я, хлопнув дверью, уехала. И больше никогда не возвращалась. Когда все началось, я смогла вернуться. А потом… потом просто струсила. Боялась найти здесь что-то страшное. Не смогла даже с ними связаться, а теперь уношу единственную фотографию из дома, как мародер-фетишист.

«Нет, послушай меня! Я буду делать то, что я хочу, мне уже не пять лет, мам!»

Мой же голос, срываясь на крик, отталкивается от стен и прилетает обратно — в меня, будто пуля. Я хотела бы, чтобы все закончилось, уйти из этого дома подальше, но меня ждет другая я, навеки замороженная на девятом круге Ада.

Я захожу в свою комнату.

«Приберись, пожалуйста, гости скоро придут, ты же знаешь».

Я замираю. Комната кажется нетронутой, застывшей капсулой времени посреди разрухи и гниения. Как часть меня, оставшаяся здесь навсегда, погибшая под грузом памяти.

На кровати лежит мое любимое синее худи. В тот вечер я пыталась вывести с него пятна от масла, но у меня не вышло, и я оставила его лежать здесь в ожидании своего приговора. На стене висят плакаты, на столе — мои разбросанные конспекты, а над ним — пробковая доска с моими записками и календарем.

Окно целое. Все кажется живым, будто ничего не изменилось. Я подхожу ближе к доске.

План на лето 2016:

1. Сдать сессию

2. Сдать на права

3. Полететь в Японию

4. Поплавать в океане

5. Посмотреть фильм под открытым небом

6. Сходить в лес с палатками

И рядом — моя фотография с подругой.

«Мы в августе планируем полететь в Японию, ты с нами, да? Поехали, это же приключение. Тем более, не одна же будешь. Да-да, мы не знаем языка, и что? Справимся как-нибудь. Собираешься всю жизнь в этом городе сидеть?»

Она говорит, но ничего из этого больше не имеет никакого смысла. Только выживание. Бесконечный поиск безопасного места. Где поспать, что поесть. Вечная игра в прятки с правилами нового мира, которую невозможно выиграть. Только отсрочить разложение.

«Видела, там распродажа? Пойдем купим что-нибудь?»

Во мне что-то с треском ломается. Лед не тает, он разрастается все больше, будто ведьминское заклинание, только вот я ошибалась, говоря, что меня здесь ждет та, другая, проклятая вечностью я. Я думала, она заморожена, потому что оставила родителей. Потому что не вернулась. Та версия меня, что выбежала из дома, хлопнув дверью, села на автобус и больше никогда не возвращалась.

Но это совсем не так.

Предатель — здесь только я. Настоящая версия меня. И она уже не кричит от боли, она замолкает, вынужденная всю оставшуюся жизнь слышать живые голоса, раздающиеся в мертвом пространстве, искаженном временем. По привычке — и не способная отпустить, вмерзшая в лед настолько, что невозможно пошевелиться.

Когда я спускаюсь вниз, я оборачиваюсь и смотрю на свою кружку.

Она такая же серая и покрытая пылью, как и все здесь.