Художник

Глава 1

В холодной и продутой морозным ветром студии художник резал себе вены. Лезвие быстро полосовало кожу, и он поливал капающей кровью один из многочисленных пустых холстов. Он упал, споткнувшись о груду водочных бутылок, и кровь из правой руки выдавилась густой струёй на уже замаранную картину. Это был портрет его любви — модели. Теперь на том месте, где были нарисованы глаза, чернела широкая кровавая линия. Художник взял портрет в обе руки и на отдалении всмотрелся в нарисованное лицо.

В дверь постучали. Артист по липкому от красок и свежей крови полу подошёл к двери и спросил: «Кто там?» Несколько секунд к его тревоге помолчали, а потом весело ответили:

— Это я, Соня! Рисоваться пришла.

— Не сегодня, я занят, — отвечал, слабея, художник. Из-за кровопотери его голос охрип. — Давай завтра.

«К этому времени я уже умру», — думал он, посматривая на стол, где лежали в раскрытом пакете станки.

— Как это не сегодня? Опять напился, что ли? А ну давай, открывай дверь, — нетерпеливо задёргала Соня дверную ручку. Звонкий голос её звучал на весь коридор.

— Мне плохо, понимаешь. Не хочу никого видеть. И рисовать тем более не хочу. Уходи, оставь меня, — к горлу его подступил спазм, проговорил он это несколько плаксиво. Ему ничего не ответили.

— Ты там ещё? Ты там? — спросил он и опустился на колени, чтобы заглянуть под дверь. Никого не было.

«Хорошо, она ушла», — думал он и вертел лезвие в руке: «Сейчас ещё раз полосну...»

От дальнего окна послышался стук и громкий шорох, напугавший художника так, что тот выронил лезвие из занесённой над шеей руки. В мастерской начался переполох: Соня лезла в окно и ворчала, художник, вскочив со стула, забегал по полу босыми ногами, желая, видимо, спрятаться. Он забежал за высокий банальный натюрморт. Соня к этому моменту уже стояла на подоконнике и всматривалась в темноту студии:

— Ты где? — спросила она в пространство комнаты.

— Меня нет, — раздражённый голос ответил ей из-за холста.

— Ну что за детский сад?! Выходи давай! Что случилось?

Она спрыгнула резким движением на пол и посветила перед собой зажигалкой.

— Знаешь, сколько было лет Эгону Шиле, когда он умер?

— Нет.

— Двадцать восемь лет! Двадцать восемь! А мне сейчас двадцать семь, и я не создал ничего выдающегося… совсем ничего. Не написал ни одной интересной картины, всё — хлам. Я антипод творца, я могу только поглощать, только забирать у мира, ничего не отдавая миру взамен!

— Вот так тирада, — ухмыльнулась по-глупому Соня. — Хватит нести чушь, Игорь. Иди сюда.

Художник, закрыв лицо окровавленными руками, вышел к ней. Соня ахнула, когда увидела порезанные руки. Она тут же достала из карманов пальто салфетки и принялась вытирать его.

— Благо, что в комнате холодно — это не способствует кровотечению. Давно бы уже умер.

— Я писал ею… не было цели умереть, — заплаканно ответил Игорь.

— Я тебя знаю: в конце ты бы порезал шею, как уже бывало. Ну разве всем дано быть как Шиле? Не преуменьшай себя, ты хорош в натюрмортах, у тебя прекрасная пастель!

— Ты знаешь, что это не так.

Тут мимо студии проехала машина и осветила фарами лицо модели так, что Игорь случайно заметил что-то своё, какую-то невероятную черту в её лице. Печаль его сразу прошла, и он схватил со стола тюбик с краской и, ничего не объясняя, крикнул ей: «Садись». Соня отошла в центр комнаты и села на своё привычное, когда она позировала, место. Художник подтащил рисовальный стол с красками и треногу для холста и тут же принялся рисовать портрет. Первое, что вывела его кисть, были глаза. В них отражался свет фар проезжающей машины — то самое, что он тогда уловил, а в выражении лица в целом было страдальческим. Таким лицо становится, когда человек видит близкого человека при смерти. «Это мой лучший портрет!» — думал он и с ужасом смотрел на усилившееся кровотечение из руки. Соня всё же успела включить отопление. Кровь пошла из порезов с удвоенной силой. Игорь буквально писал её, умирая. Модель заметила кровотечение и хотела было встать с места, но Игорь бешено, не своим голосом, заорал на неё: «Сиди!» — так, что она, испугавшись, осталась на стуле. Он всё слабел и слабел, а когда портрет был дописан, из последних сил сказал: «Теперь и умереть не стыдно» — и повалился на спину со стула.