Дом на Краю Света

Дом на Краю Света

Маленький домик Штирмеров стоял на Краю Света.

Окна отцовской спальни выходили на север. Всякий раз, заходя рано утром, чтобы прибраться после ухода отца и заправить кровать, Лора застывала перед стеклом в оцепенении, глядя на равнину и конусы радиочастотных антенн, окутанные туманной дымкой.

В этот час дом серебрился. Зеркала покрывались ветвистым инеем, а посуда позвякивала в тазу:

— Лор-хен! Лор-ляйн!

Туман постепенно наводнял комнату, становилось трудно дышать. Лора брала метлу и выметала сор, застрявший между занозистых половиц. Стирала пыль с полок, проникаясь ощущением бесполезности: завтра эта пыль скопится снова. Памятные вещи — мёртвые часы, тарелки, подставка под трубки — источали едкий запах вечности. То, что нельзя продать, невозможно разбить. То, что осталось от праха, будет приколочено вечно.

Дом-коробочка. Дом-клетка.

— Не стой столбом, — ворчала бабушка, заставая Лору перед окном. — И в кого ты такая бездельница? Вот погоди, придёт изо льдов Чужак-Мёртвое сердце и коснётся тебя. Вздрогнешь, а поздно!

— Умру?

— Хуже.

Хуже смерти — что?

Безвременье.

«Однажды я сбегу из дома, — думала Лора, сметая пыль, что так и норовила забраться в щель между шершавыми досками. — Однажды я отворю дверь и упорхну в горы. Ту-ру-ру, прощевай скука! И никто — никто меня не достанет. Ни бабушка, ни учитель, ни папа… Ни фройляйн Кульбих, тощая, как игла для штопки. Никто. Я буду свободна!»

— Лор-хен?

Порхнуть — но когда? Годы текут, и каждый день похож на вчерашний. Зубри грамматику, скреби-оттирай половицы, учись делать айнтопф — наваристый суп с чечевицей и шпетцле, с морковью, и брюквой, и грибами, и почками…

А для кого?

Мальчики в школе дразнились и дёргали девочек за передники. Потом притихали; их тёмные, с поволокой глаза — взгляд агнца, цвет разбавленной крови — были влажны и печальны. Что они видели в своём чахлом, призрачном будущем?

В день, когда ей исполнилось пятнадцать лет, бабушка и отец удалились в гостиную. Щёлкнул замок. Изнывая от любопытства, Лора тёрла тряпицей фарфоровое блюдце с изображением целующихся ангелков, а уши её тем временем ловили обрывки взрослого разговора.

Речь, естественно, шла о деньгах.

Деньги поминались всегда. Но не те запредельные деньги, от которых пахнет богатством и счастьем — громким, как барабан, счастьем в фестонах и кружевах. Ах нет, увы! Это были малые деньги, в просторечьи «мелочь» или «гроши». Их приходилось «выгадывать», собирать как крошки в кулак, помня об экономии.

— Бр-бр-бр… заневестилась, — сварливое брюзжание бабушки царапало уши. — Бр…тр… пр-р… Профессия… Пекар-р… Нуж-ж… Завтр-р-р…

«Они говорят о Бруно, — сообразила Лора. — О толстяке Бруно. О жирном пончике Бруно, что таскается за мной по пятам. „Клеится“. До чего же противное слово! И сам Бруно — такой противный и жалкий, вечно потеющий, со своим беременным пузом, тестяными складками и вечно умоляющим взглядом. Тоже мне прекрасный принц! Но…

… ведь если они говорят…»

Тарелка выскользнула из её рук.

И разбилась.

***

Тили-тили-тес-то! — вызванивали-заливались малиновые колокольчики Глокенкирхе. — Динь-динь-дилинь!..

Ах, нет. Не звонили.

Жизнь продолжалась как раньше — мёртвая и пыльная, как расписные тарелки. Такая же глянцевая и пустая.

Каждый вечер в домик Штирмеров мышью просачивалась фройляйн Кульбих, бывшая няня Бруно, делала загадочные глаза. Её встречала бабушка — «бр-бр, пр-р-р…» — женщины удалялись на кухню и там шушукались об отрезах хлопка, зерне, соли и спичках — жизнь дорожает, боже правый, что нам делать, как дальше жить, как?..

Запах вчерашнего супа. Клетчатый фартук. «Попробуйте, милая…» — бабушка подливала гостье чай с сахарином, а та жеманно отказывалась и доставала своё: проспиртованные лимонные корочки, при одном взгляде на которые Лору начинало мутить.

Сам же Бруно торчал в гостиной. Таращил свои телячьи глаза.

Она ненавидела этот взгляд.

Бруно, конечно, жаль, но себя — ещё жальче. В холоде отцовых комнат Лора чувствовала себя неживой, но хрупкой — красивой, как статуэтка. Но скоро… скоро…

— Я уйду, — решила она. — Завтра.

А назавтра город накрыла тьма.

***

Тьма опустилась на школу.

Липкая, как предчувствие, она сгустилась в классах и кладовых, опутала воздух, зыбкой тягой наполнила коридоры.

Свечи не помогали.

Мышиными стайками девочки прыскали в уборную и возвращались совсем притихшими, с бледными и взрослыми лицами, как будто причастившись пасмурных тайн. Убегали под лестницу и там, затаив дыхание, шуршали взахлёб:

— Шу-шу-шу… ш-ш… слыш-ш…

— …чрево распор… совсем молодая… И это… всё вкроввв…

— Та ну! Пра-а… Правдычка?

— Тихш-ш-ш…

«К-р-р-в…», — жадно ловило ухо. И вдруг — как льдом окатило:

Кровь?

За окном сеял снег — мелкий, чернично-серый. Там же, в отдалении у горных разломов, он становился белым, мерцающим; горизонт уводил ввысь, в безгранично расширяющееся запределье, где всё манило светом и белизной.

Там царило безмолвие и время текло иначе. Но на полпути к этой необъятной снежности тёмной полосой пролегло нечто.

То, о чём боялись даже…

…шепнуть?

— Не стой столбом! — Жёсткая рука бабушки отпихнула ее от окна.

Лора моргнула. Её сознание всё ещё было в школе, путь домой исчез, словно и не было ни пути, ни дома. Словно не было Бруно, который опять молча сидел в углу и пожирал ее умоляющим взглядом. «Реквием жирдяя по булке», — подумала Лора. Обвела взглядом комнаты — душные слоноподобные кофры; горы плоти, вещей, сушеных лимонных корок, приданого…

Завтра придёт нянюшка Кульбих. А вместе с ней…

— Нер-ряха, — ворчала бабушка. — Хр-р, пр-р… Гр-р… Герр Пальхейм с фр-р… Прибер-рись… Сор-р… Свекр-р…

Кровь…

Завтра они придут.

Чета брачных торговцев: Он и Она. Он — бургфохт, сухощавое насекомое: впалые щёки, сумрачный лоб, фасеты очков — морг-морг! — в сюртуке, в патентованной безрукавке, пропахшей антимолем и какими-то мазями. Она — шумная, земляная купчиха. Хозяйка, громогласно заполняющая собой полкомнаты разом.

В их присутствии Бруно станет совсем ребёнком, а сама Лора — чем-то, вроде ёршика для курительной трубки, которую вечно смолит герр Пальхейм. Приберись. Закрой рот. Не смейся. Не-не-не… «Тощенькая она у вас, я в ее годы…» — «Хр-р, пр-р…»

А потом коробочка. И снова — пыль, мёртвые часы, тарелки из расписного фарфора…

— Ложись спать, — приказала бабушка.

Тень от ее головы порхнула по стенам, как большая сова.

— Хорошо, — кротко сказала Лора.

Дождавшись, когда дом погрузится в тишину, она тихо оделась в самое тёплое, положила за пазуху ломоть хлеба, а в карман — старый отцовский нож, крадучись — («кра-ак», — скрипнула половица), — спустилась по лестнице, ощупью, на сквозняк, отыскала пальцами заледеневший замок… («Кто там?» — дребезжащий голос, хрип передвигаемой мебели), перекинула крюк, где-то что-то нажала,

поспешно со щелчком провернула…

И выбежала наружу.

***

Чёрное.

Звёздно-чёрное.

Необъятное небо над Айзенгебирге рассыпано точками.

Ледяное, в прожилках инея. Дыхание превращается в пар — белый, прозрачный, холодный. Можно дышать. Лора дышит — не воздухом — чернотой.

Говорят, в горах, убивают девушек.

Смешно — разве девушку можно убить?

— Нет.

Вокруг — безвоздушная ночь, дефицит кислорода. Бруно, наверно, спит, как и бабушка. Как отец. И второй отец — мрачное, накрытое до ушей одеялом чиновничье насекомое.

Сладко храпит мама Пальхейм. Мирно посапывают соседи. Лежат себе, вытянувши руки поверх одеяла — прилично, в пижамах из добротной немаркой фланели с янтарными пуговицами — тёпленькие и уютные как поросята.

Лора замёрзла, и ей уже хочется к ним.

«Поверну», — решила она.

Однако ноги скользящими рыбками разогнались по насту. Ветра нет, но — у-ух… Паруса развеваются… Что-то несёт Лору — Лор-ляйн! — к белым горам.

Их зубчатые массивы всё ближе.

Ледяные, гладкие и блестящие — как зеркало. В мерцающем спиле отражается купол, выгнутый, будто чаша; звёзды падают вверх, в пещерный колодец, а из колодца — вышагивает и проявляется тень.

Чужак — Мёртвое сердце!

Он высок, но едва ли выше, чем самое высокое дерево. Хотя всё же огромен, металлический рыцарь в сверкающих нитях экзоскелета.

В первый миг Лора разочарована.

Во второй — обмирает от ужаса.

Ноги становятся ватными — и подламываются, когда фигура делает шаг.

***

Белое.

Ослепительно-белое.

Всё вокруг вспыхивает и переливается светом — обжигающим и холодным, лунный зрачок в подсолнечной чаше прожектора; под ногами хрустит алмазная крошка. Ослеплённая, Лора бьётся как рыбка, и Чужак даёт ей пощёчину:

— Молчи!

Чёрная рука приподнимает щиток.

Совсем близко — рельеф чужого лица. Льдисто-гранёный оглодок бесснежной бури. Брови сведены и нахмурены: «Кто ты? Что ты здесь делаешь?»

Но она слышит другое:

— Меня зовут Маленький Клаус. Оператор.

«Значит, человек, — думает Лора, чуть не плача от облегчения. — Значит, он такой же, как мы. — И шепчет: — А я…»

— Неважно, — обрывает её Маленький Клаус. — Твоё имя не имеет значения.

И добавляет:

— Здесь.

***

Есть ли что-то прекраснее дома?

Разве что подземный грот Айзенберг!

Вырубленный из чистого льда он искрил и сиял тысячами кристаллических солнц. Всюду, куда падал взгляд, блестели огромные зеркала. Драгоценная вещь — тот, кто смотрелся в них, видел звёзды, но навсегда терял своё отражение.

За покрытыми инеем стёклами щёлкали прогнозные механизмы. Капли секунд мерно скатывались по звенящему желобу, образуя серебристую застылую массу, наподобие той, что охлаждает суждения градусника.

А по стенам — вы только поглядите! — по стенам…

Меж ощетиненных рунных сороконожек кривляются и хохочут карнавальные маски. И только одна бесстрастна; зорко, собирающей линзой она фиксирует центр, и каждый, кто запнётся о крест, оказывается дважды помечен — графитной тоской о прошлом и лазерным прицелом грядущего…

Но Лора ничего не увидела.

Маленький Клаус крепко схватил её за руку. Озираясь как зверь, он провёл добычу по коридорам и впихнул в крошечную каморку.

— Здесь, — заявил он. — Ты будешь здесь.

— Жить?

— Ну…

Он снял шлем.

Провёл рукой по слипшимся волосам.

Без карбоновой скорлупы его лицо казалось совсем юным, но поразительно твёрдым — закаменевшим в ожесточении. «Я не заплачу», — подумала Лора. Собрала остатки характера, взглянула конвоиру в глаза…

И заплакала.

***

Есть ли что-то прекраснее дома?

Дом, который утрачен, ценнее любой драгоценности. Об этом — «Бабушка! Папа!..» — и ещё об учителе, о школьных фортепианных концертах — «до-ре-ми — до-до-до», — о церковной кровле, ёлке, о соседских пижамах, и ещё немного о стуже, думает Лора, пытаясь согреть озябшие руки в рукавах тоненькой кофты. Трясясь и изо всех сил обнимая себя.

Потому что ей очень страшно.

Страшно пусто и страшно холодно.

— Человека определяет полезность, — заявил Чужак.

Он только что продемонстрировал одну из прогнозных машин — «Эренраум-три-бис, ох-ре-нительная модель!» — и ощутимо развеселился. Можно даже сказать, потеплел. По его тонким, накрепко сжатым губам нет-нет да пробегала улыбка.

— Слышишь, Номер Один? Я буду звать тебя «Номер Один».

— Зачем? Ведь меня зовут…

— Никаких имён!

— Но почему? — поразилась Лора.

— Даже не знаю. — Энергичное пожатие плеч. — Мы всегда поступаем именно так.

Он свёл брови и как будто задумался.

— Может, ну… Чтобы было легче терять? У меня не так много личных вещей. Представь, если я дам вещи имя и она потеряется…

— И что тогда будет? — тихо спросила Лора.

— Не знаю, — повторил Клаус. — Я ещё никогда ничего не терял. Думаю, будет… зябко.

Он опять судорожно дёрнул худыми лопатками. Телесный ответ, который Лора истрактовала как недовольство. Здесь, среди машинного гула, чехарды и мельтешения, приходилось всё схватывать на лету.

— Я могу воевать, убивать, прочищать контакты и предсказывать будущее, — промолвил Клаус после секундного размышления. — Могу соединить кого угодно и с чем угодно. Например, Das Ende с власть предержащими… — он горделиво приосанился и блеснул любопытным глазом. — А ты? Что умеешь ты, Номер Один?

— Умею?

— Ну да. Что ты есть? В чём твоя польза?

— Я… Я умею подметать пол и… скрести половицы… — шепнула Лора. Белый потолок и пол прогнулись и задрожали. — Готовить… наверное… Айнтопф и… и луковый суп…

— Наверное?

— Я… наверное, плохо училась… Но подметать точно могу… Да, точно…

— И всё?

— И… смахивать пыль с тарелок…

Боже мой!

Пауза.

— Пожалуй, оставлю тебя себе, — решил Маленький Клаус.

***

Круглый зал с колоннадой давал начало анфиладе дополнительных комнат.

Сплетённые в один нескончаемый лабиринт, они сводчато переходили друг в друга, манили путника то разбегом, то лестницей, исчезали до точки и опять стремительно возносились, едва не пробивая свод жаждой полёта, обрушивали на случайного гостя калейдоскоп блескучих мозаик, дразня дух и фантазию.

На пятой комнате Лора ощутила, что умирает.

— Я тебя понесу, — сказал Маленький Клаус.

И действительно — взял и понёс.

Лёжа у него на руках, Лора слышала мерный такт его сердца. Мёртвого, если верить рассказам. Но если верить рассказам, то и сама Лора уже должна быть мертва. Её разодранные останки должны окровавить камни у подножья Айзенгебирге. И школьные мышки уже должны шушукаться, сблизив головы, в уголке под лестницей:

— Тш-ш-ш… ш-ш… слыш-ш…

— …штирмерова… грят, сама…

— ага… всё нутро навывор… И вкроввв…

— Врё-ё… Правдычка?

— Здесь мы работаем, — свободная рука Клауса описала плавную синусоиду. — Погляди, как здесь чисто! Ты тоже должна соблюдать порядок, Номер Один. И очень тихо — чтоб тебя не заметили!

— Кто?

— Ну, другие… Знаешь, что они сделают, если заметят? У-у… Это запрещено. Вот это всё… Но мы будем тихо. И надо бы тебя спрятать, Номер Один. Ведь я оператор. У меня не может быть личных вещей! Не дозволяется.

— Отпусти меня, — взмолилась Лора.

— Ерунда! — отрезал Маленький Клаус. — И потом — ты сама пришла сюда. Разве нет?

— Я не знала…

— Пф-ф! — Его рука напряглась, и Лора вскрикнула, до того каменным было объятие. — Какая разница? Кого это волнует?

Никого.

Тих и ясен рассвет в туманной горнице на Краю Света. Полки серебрятся от пыли. Никто никогда не беспокоится об ушедших; их как будто нет, их смерть приносит мгновенное облегчение — не меня, Господи, не меня! А потом…

Всё. Проехали.

— Ты опять плачешь, — с досадой сказал Маленький Клаус. — Прекрати! У меня повышенный эмпо-индекс. Мне это не нравится.

Он крепко стискивал Лору — не по-ребячьи, а совсем по-мужски, и глаза его были расширены, словно от боли, о которой он не имел понятия. Сердце тукало всё сильнее, пробивая грудную клетку.

— Ты не плачешь, — сказала Лора. — За тебя плачут другие. ­

И отпрянула, точно зная: ударит!

Но Клаус лишь резко выдохнул:

— Что ты знаешь? — процедил он. — Ты, бродяжка! Что ты знаешь о долге? О необходимости? У меня есть Функция. Я оператор. А ты? Что ты такое? Ты вот убежала — а кто сотрёт пыль с половиц? Кто приготовит твоей Группе луковый суп?

— У меня нет…

— Правильно, нет. У тебя ничего нет. И потому ты — ничто. Твоя жизнь ничего не стоит!

— Тогда отпусти меня, — всхлипнула Лора.

— Не могу! — выплюнул Клаус. — Так не делается! Я много работаю. Так неужели я не имею права… Мне нужна личная вещь, слышишь? Хотя бы одна!

В приступе гнева он шарахнул кулаком о стену, отколов кусок льда. Лора ахнула: вот, сейчас!..

Но опять ошиблась.

Клаус вздохнул:

— Ты голодна, наверное. Я добуду тебе что-то энергетическое… Для подзарядки. «Тагесрацион» или что-то ещё… А потом мы с тобой…

Его взгляд внезапно стал хищным и острым.

Лора попятилась.

— Подожди! — вскрикнула она, пытаясь отвлечь — отвлечь любым путём от пробудившейся мысли. — «Номер Один». Почему ты зовёшь меня этим номером? Разве другие девушки…

И вдруг — о чудо! — Маленький Клаус побагровел:

— Знаешь… Я ведь только что сформирован. Мне всего один цикл. Я ещё никогда… в общем…

— Ничего, — эхом откликнулась Лора, впервые отваживаясь взять его за руку.

Хоп! — в ответ на касание ледяные пальцы жадно сомкнулись у неё на запястье, но хватка тут же ослабла — медленно, виновато…

— Прости. Тебе не повезло, Номер Один. Я не такой опытный, как остальные.

— Не тревожься, Клаус, — тихо сказала Лора. — Тебя быстро научат.

***

«Тагесрацион» представлял собой розовый ноздреватый брикет. От него резко пахло мясными консервами. «Попробуй, — предложил Маленький Клаус, а чуть позже: — Упс! Давай-ка быстренько вытрем здесь…»

— Мне холодно, — призналась Лора.

Её мутило и лихорадило. Белый халат, где-то добытый предприимчивым оператором, был, очевидно, сделан из волшебной фольги. Несмотря на все усилия Клауса, в этой чистенькой — личной — комнатке Лора мёрзла, как в холодильнике.

— Ты привыкнешь, — посулил Клаус.

Ему тоже приходилось несладко. Злая судорога била его всё чаще, бдительный взгляд заволакивало тревогой. И когда в зале загремели голоса, он вздрогнул и вскочил на ноги, опрокинув стальной табурет:

— Тихо! Сиди здесь…

«Пора», — поняла Лора.

Дождавшись, когда шаги оператора стихнут вдали, она выскользнула из каморки и побежала туда, где по ее прикидкам, остался выход.

Он и правда был там.

Ласковое солнце просияло во тьму горных расщелин.

Сердце Лоры часто забилось. «Неужели свобода? — она ускорила бег, задыхаясь от воздуха и надежды. — Неужели, о, неужели я вырвалась? Да-да, вырвалась, боже мой, вырвалась, вырва...» — выскочила из пещеры наружу…

И увидела их.

***

Три Чужака стояли, опираясь на свои ледоциклы.

Уловив движение, они повернули шлемы — абсолютно синхронно. Рука ближайшего вкрадчиво потянулась к оружию. Лора услышала помехи и механический голос зашелестел, измененный динамиком:

— Опа! А у нас тут, кажись, сюрприз. Сафари…

— Нет! — яростно крикнул Клаус, возникая в проёме.

Дружный смех.

— Куда прёшь с босой головой? Надень шапку, малыш Клаус, — посоветовал самый высокий Чужак, одновременно снимая свою.

Лицо под зеркальной маской казалось смутно знакомым. Другие черты — но та же предельная заострённость. «Чужая огранка», — подумала Лора, зачарованно глядя на весёленькую улыбку и два пулевых зрачка над ней.

Чужак усмехнулся.

— Гамк! — щёлкнули челюсти.

Взвизгнув, Лора рванулась вперёд.

Но перед этим — скользнув по насту серебряной туфелькой — она почуяла — не увидела! — алый всполох зеркальной маски; гортанный окрик — и сугроб взметнулся, когда Чужак грянул со всей своей высоты, как подрубленный, поймав на излёте

автоматную

очередь

Клауса.

***

Синее.

Обжигающе-синее.

Кто же знал, что Край Света непредставимо огромен? До того огромный, что конца-края ему не видать.

Пространство от Айзенгебирге до пограничных столбов залито светом. Не пустошь, а большая тарелка с узорами из облачных пятен. По облакам бежать мягко, а на льдистом крошеве только ноги переломаешь; Лора перепархивает с камня на камень, и грозовая тень прыгает за ней, как привязанная.

— Ау-у!

Её голос так слаб — тише плача ребёнка.

Силы тают, и руки тени как будто короче. Нужно было одеться теплее — кто же выходит в горы без тёплого свитера? Да ещё практически босиком! «Хр-р, пр-р…» Отец, наверное, уже позавтракал перед сменой. Бабушка подаёт ему чай. Думает ли? Ворчит?

Хлеб за пазухой съеден. Лора шарит в карманах и чувствует остриё. Что там? Неужели нож? Здравствуй, старый знакомый! В этих краях ничего не выбрасывают, но отрезанный ломоть — он же всё равно что пропал, так удивительно ли, что никто не потрудился искать?

И всё-таки…

Где аларм, шепчет девочка, где моё туруру? Ей уже пятнадцать, самый возраст для конфирмации. Ну разумеется, кто же ходит в церковь с ножом? Потому-то, наверное, никто и не бежит ей навстречу — все столпились на школьном дворе, все одеты в белое — цвет надежды, пьют вино и молятся за пропавших. Молятся, чтобы боженька дал им в руки что-то полезнее, чем этот заржавленный нож, до того негодный, что даже отец его не хватился.

Поразмыслив, Лора его выбрасывает.

Солнце так ярко, а синева так жестока, что из глаз сыплются слёзы. «Скорее бы ночь, — думает Лора. — Ночью вольнее дышать. Даже если ты оператор, ведь никто не увидит знаков различия…»

— Ау-у…

Кто это?

Бег Земли ускоряется. Лора чувствует себя хорошо: она убегает — её догоняют. Обожжённые солнцем глаза выхватывают фигурку — крошечную и очень толстую; кто-то машет рукой, кто-то очень знакомый…

— Бруно?

«Я искал тебя, — шепчет Бруно, сжимая Лору в жарких, мягких объятиях. — Мы все ищем тебя. И я, и бабушка, и мои родители, и нянюшка Кульбих, и учитель, и, конечно, отец. Он встревожен, он очень любит тебя. Весь город ищет — любит тебя! Все и каждый, и я особенно, пусть я совсем не герой, но буду героем — ради тебя, потому что ты — Номер Один и всегда будешь Номер Один для меня, только больше не уходи, будь рядом, не уходи, не убегай от меня…»

Странно: он больше не толст.

Ничего странного.

Он берёт её на руки — под спину и под коленки, прислоняет голову на плечо. Огонь и железо, от него пахнет порохом и железом, и немного спиртом и радиацией. Его руки в крови, чья-то пуля пробила доспехи, и тени вокруг ждут, когда он упадёт.

Вместе с ней.

— Mützen ab, малыш! — командует высокий Чужак.

Странно: он забыл его имя.

Ничего странного.

— Не тревожься, — шепчет Лора, прижимаясь к тёплой щеке. — И не слушай. Закрой уши, не слушай, и они тебя не достанут. Мы их обманем. Притворимся мёртвыми и исчезнем. Под покровом ночи, как поют в серенадах. Правда же — хорошо я придумала?

Он кивает.

Раздаётся щелчок, который они вместе не слушают...

И ещё...

И ещё один.

А потом, шурша матерчатым занавесом, на землю опускается Ночь.