Бог этой земли был стар и устал

Глава 1

Август начинался в субботу, жизнь заканчивалась 13-го. Впервые за бессчетное число перерождений, он не хотел ее продлевать.

Смешно. Особенно учитывая, что он сам придумал эту технологию. Хотя, он потянулся за сигаретой (смысла беречь здоровье теперь не было вовсе) будем честны - он придумал только идею, как работала вся эта хрень, он до сих пор не понимал. Или попросту не хотел понимать.

Он был писателем. Плохим писателем. Он закурил сигарету и с чувством полного и абсолютного удовлетворения повторил: плохим. Хреновым. Белое кольцо дыма медленно поднялось к потолку. Хорошо хоть сигареты остались прежними. Хмыкнул, растянул угол рта. И снова белое кольцо вверх. И мысли вверх, к потолку. Или к небу.

На чем остановилась мысль? Ах, дааа… Он плохой писатель. Это уж точно.

Он писал много. Много и пошло (хорошее слово. Оно вовсе не значит развратно - оно значит банально. До омерзения банально). Его не печатали. Его не читали. Он перебивался какими-то мелкими заработками, жил мелкими перебежками. От одного дня к другому. Пил дешевый виски, курил дешевые сигареты. Считал себя великим и, разумеется, недооцененным. А потом, потом… Потом он придумал всю эту чушь с вечной жизнью и переселением души в новое тело. И идея, вроде же, была не нова. Идея была стара, как мир. Или, хотя бы, как этот виски в его стакане (виски, кстати, был отменным). И снова угол рта растянулся в злобной ухмылке. Но он придумал, что нет никакой абстрактной души, а есть «концентрат человеческой памяти», и его нужно просто извлечь из человека. Выжать, выпарить, разобрать на атомы и снова собрать «чистейшую сыворотку человека». А уж ее можно вводить в новое тело. И так раз за разом. Вечное перерождение с сохранением всех чувств, эмоций, воспоминаний и знаний.

Он даже накопил денег (работал, как проклятый) и издал эту книженцию за свой счет. Ходил потом по магазинам и библиотекам (и хватало же стыда?!) и просил взять ее бесплатно. Дарил, оставлял на скамейках в парках, «забывал» на столиках в кафе (раз его даже арестовали , посчитав это за мелкое хулиганство). Но странное дело, это сработало. В один прекрасный день? вечер? утро? один прекрасный (а вот это уже чистая правда) ученый ее нашел. И даже открыл. И даже прочел. И эта книженция натолкнула его на великую мысль: он создал такой прибор, способный извлечь из человека его человечность (вот уж кто был гением, так это он). А потом, потом… потом была слава. Огромная, как цунами. Долгожданная, выстраданная, заслуженная. Так он думал. Так он хотел думать.

А потом началась утопия. Потом появился остров, на котором теперь жили избранные. Боги. Бессмертные боги. Нестареющие боги. Вечно юные и прекрасные боги. Их тела создавали в лабораториях, улучшали раз за разом, приближали внешность к идеалу. Медленно, так чтобы носитель привыкал к этим изменениям постепенно. Чтобы отражение, которое он видел в зеркалах, в водной глади, в глазах другого не было чужим. Вот так понемногу, раз за разом, перерождение за перерождением. Тела служили не так уж долго - 20 лет были максимумом для искусственного тела. Через 20 лет снова приходилось «переселяться». Но разве это плата за вечную жизнь? Ерунда это, а не плата. Пустяк. Сущий пустяк. Там, где была та простая прежняя жизнь, там, где женщины до сих пор в муках рожали детей, а дети умирали от болезней, эта плата казалась ничем.

Но здесь, где жили придуманные им боги, плата заключалась в другом: место в раю было строго ограниченно. Чтобы забрать в рай кого-то нового и достойного рая, нужно было из этого рая кого-то изгнать. И каждый пытался доказать, что именно он нужен. Что именно он необходим раю. У кого-то были деньги. Кто сказал, что в раю они не нужны? Рай не может существовать без денег. Вот уж где-где, но здесь они были нужнее всего. Содержать богов – дело, знаете ли, крайне расточительное и затратное.

Так вот, у одних были деньги и власть, у других были идеи. У третьих была слава. Он относился к третьим. Он был символом этого острова. Его отцом-основателем. Его-то уж вряд ли кто-то мог изгнать из созданного им рая. Сейчас он об этом жалел. Были в раю и те, кто за деньги получал вечную жизнь, но жил там, на земле. Там, где жизнь скоротечна. Там, где каждый день с самого твоего рождения приближает тебя к смерти. Там, где можно грешить. Но он не хотел на землю. И не хотел оставаться в раю. Он устал. Этот август, который даже не успел начаться, успел принести ему невыразимую усталость и разочарование.

Окно было распахнуто настежь. Где-то там далеко были звезды, сгоревшие дотла, и люди, которым предстояло умереть. А здесь, в раю была ночь. И белый дым от сигареты млечной дорогой поднимался вверх к потолку.

- Бог этой земли был стар и устал. Ему принесли так много жертв, что он перестал получать от них наслаждение. Бог этой земли наконец захотел умереть? – напротив него в кресле сидел тот самый ученый, воплотивший его бредовую идею в не менее бредовую реальность.

- Бог этой земли стар, - подтвердил он. Он не слышал, как тот другой вошел в комнату. Видимо, это тело и, вправду, сдавало стремительно, и его нужно было менять.

- Нет, - тот другой будто прочитал его мысли, - ты просто не захотел услышать. За столько лет ты так привык к моим шагам, что для тебя они стали неотличимы от пения птиц за окном и шума ветра. Видишь, ты стал превосходным циником, как настоящий ученый, а я из ученого стал поэтом. Может, нам поменяться местами?

- За столько лет я так и не вник в твою работу.

- Ты просто не захотел. Мне всегда было интересно узнать, что же ты хочешь на самом деле? Что же хочет Первый бог? Что он хочет получить от Второго? Ты же не хочешь вернуться на землю? Притом, там сейчас опять неспокойно.

- Там всегда неспокойно.

- Даааа, - протянул второй бог, - Противники Рая сейчас опять на пике популярности.

- Это всегда так после одной великой войны и перед другой великой войной. Мы столько уже принесли жертв, что могли бы насытить всех богов войны всех религий и верований.

- Мы приносили их в жертву не богам войны, а богам Рая. То есть, себе. Без этих жертв наш Рай не протянул бы и дня. Война - это великие деньги, а деньги в Раю - самая необходимая вещь. Так что, Противники Рая абсолютно и во всем правы.

- Заветная мечта тех, кто больше всего выступает против рая, – это попасть в этот рай.

- И это тоже абсолютная истина.

- Ты собираешься снова забрать парочку самых яростных противников сюда и снова устроить бойню?

- Не я. Не я. Я всего лишь создаю тела. Я всего лишь переселяю в новое тело то, что они до сих пор называют душой. Но принимаю в Рай и изгоняю из Рая не я. Ты же знаешь, у меня на это нет ни денег, ни власти. Мы с тобой – всего лишь прежние жалкие старые боги. Нас терпят. Пока терпят.

- Значит, скоро нам конец, и в раю назревает бунт, революция и прочее?

- Ну, это неизбежно. Все боги рано или поздно уставали от своей вечной жизни и уходили жить к смертным. Им приносили жертвы, а потом в жертву новым богам приносили их самих. Их сжигали на кострах, хоронили в земле, замуровывали в темных пещерах, куда не проникают лучи солнца. Они исчезали под морскими волнами, а потом возрождались вновь. Какую смерть предпочитает мой первый бог?

- Ту, которую я боялся больше всего, когда был смертным - забвение.

- Ох, ну почему старые боги так капризны? И почему ты вечно выбираешь самый сложный путь? Нельзя ли хотя бы в этот раз выбрать что-нибудь более простое? Ненависть, например? Почитание? Прославление в веках? Черт, придется постараться. Полмира разрушить для этого будет достаточно, как думаешь?

- Хоть весь.

- Как же устал мой бог, что захотел сбежать из придуманного им же Рая.

Он посмотрел на того, другого. Второй бог был все таким же. Второй бог был все также красив. Его красота не была совершенной. Она была странной, неправильной и, наверное, поэтому такой притягательной. Да, именно поэтому. Он был единственным, кто не стал менять свою внешность. Улучшать, доводить её до недостижимого идеала. Он единственный остался прежним. Таким, каким он его увидел в тот самый первый злополучный день.

- Почему ты не захотел меняться? - спросил он его однажды.

- Для баланса Вселенной, - рассмеялся тот, - или для сохранения энергии. Как хочешь, так и называй. Знаешь, во всех религиях и мифах всегда были несовершенные боги. Боги с изъяном. Кто-то был некрасив, кто-то был глух, кто-то был слеп. Там, в далеких фьорда были боги без глаз и без рук. Но их все равно любили.

- Так ты хочешь, чтобы тебя любили?

- Все гораздо проще - я просто хочу остаться собой. Настолько, насколько это вообще возможно.

Я хочу остаться собой. Остаться собой. Собой. Слова, небрежно оброненные в тот день вторым богом, запечатлелись в его памяти навеки. Он их видел. Видел, как они мелкими бусинами катятся по полу. Видел. Отчетливо и ясно. И так же отчетливо знал, что их уже не собрать. Не собрать, не нанизать снова на тонкую нитку. Знал, что все уже утрачено навсегда. Потерялось, исчезло, сгинуло в этой тьме. Безвозвратно.

- Бог этой земли был стар и устал, – повторил он, отпив виски.

Тот другой встал, взял стакан, чтобы налить себе вина. Второй бог не любил крепкие напитки. «Они мешают мне думать», - говорил он.

- Какое вино я могу принести в дар себе сегодня?

- Любое.

- Я поживу у тебя немного. Ты же не против? А, впрочем, даже если против, все равно поживу.

- Зачем спрашиваешь? Вещи, как я понимаю, ты уже перевез?

- Да сколько там этих вещей? - пожал второй бог плечами. – Большая часть и так постоянно у тебя.

- От кого на этот раз ты прячешься? От очередной разгневанной возлюбленной? От ее мужа или от ее любовника?

- От Генерала.

Вот так просто, без своих обычных шуток, без своей иронии, злой и острой, как бритва. Вот так просто: от генерала. Его охватил страх. Сжал пальцами горло.

- Что он хочет от тебя на этот раз? – голос его внезапно стал тихим и хриплым. Он слышал его, но не узнавал.

- То же, что и всегда. – весело ответил второй бог.

- Они убьют тебя. Когда?

- Скоро. Но еще есть время. И, - второй бог расцвел в улыбке, – Меня не убьют. Меня принесут в жертву.

- Ты, кажется, этому рад.

- Ты же сам раздумывал о смерти! И не просто о смерти (подожди, я постараюсь говорить так же величественно, как и ты), а о забвении! О становлении ничем. Ты даже не хочешь вернуться пылью и пеплом к той сгоревшей звезде, из которой был рожден (похоже?). Ты, - второй бог внезапно сказал это с нескрываемой грустью, -хочешь стать пустотой. А моя смерть тебя пугает?

- Да, я не хочу, чтобы ты умирал.

- Твоя благодарность мне не знает границ, как я погляжу.

- Это не благодарность, это забота.

Он замолчал. Проглотил слова, подступавшие к горлу. Но страх, стоявший там, позади него, невидимый, но такой осязаемый страх, нахлынул с новой силой.

- Но как они могут тебя убить? Ты же единственный, кто может переселять то, что они до сих пор называют душой.

- О, я все им рассказал, - беспечно ответил светловолосый бог. – Всё, всё. Абсолютно всё. Я им всё отдал. Все чертежи, записи, схемы. Вот всё. Какое у тебя хорошее вино! Зря ты предпочитаешь ему виски. Не одобряю твой выбор категорически.

- Зачем? - это был почти шепот. – Зачем?

- Есть много способов получить от человека информацию, ты же знаешь.

- Чем они тебя шантажировали? Кем? Тебя пытали?

- А вот эта забота уже граничит с любовью, не думаешь? - второй бог смотрел на него с нескрываемым интересом.

- Я не хочу, чтобы ты умер, - повторил он.

- Знаешь, а ведь нас обманули. Нас обманули. Нам внушили, что можно жить вечно. И знаешь, кто это сделал? Мы. Мы сами. Сами. Мы сами уверили себя, что сможем.

- Что нам нужно потерять, чтобы мы это смогли?

- Сам не знаю. - Второй бог задумчиво смотрел на переливы красного цвета в своем стакане. – Я столько раз пытался это выяснить! Я убирал у одних одни чувства, у других – другие. Я столько раз ставил опыты на местных богах, и каждый раз терпел неудачу. Каждый раз я получал не то, что хотел.

- Но кроме нас двоих остальные хотят жить вечно.

- А, - небрежно махнул рукой второй, - это все видимость. Это тоже временно. Это потому, что я убрал у них желание быть любимыми, а вот желание любить оставил. И не просто оставил, я усилил его максимально. Им неважно любят ли их, им важно получить то, что любят они.

- Почему же ты оставил это желание мне?

- Потому, что ты – мой бог. Мой старый жалкий усталый бог. Мой единственный бог.

- Не говори ерунды. Я просто тоже часть твоего эксперимента.

- Видишь ли, убрать желание быть любимым легко. Очень легко. Невероятно легко. Это вообще самое простое в переселении души. А вот вернуть это желание обратно трудно. Очень трудно. Невероятно трудно. Невозможно.

- Ты просто хотел, чтобы тебя любили. Ты просто хотел это почувствовать. Хотя бы раз. Хотя бы один раз.

- Я просто хотел, чтобы мне не было скучно жить в этом скучном мире. А наш мир невероятно скучен. Приходится использовать малейшую возможность, чтобы не умереть в нем от скуки.Поэтому я и взялся за твою идею. Вцепился в нее зубами, потому что она казалась невыполнимой.

- Генерал не так уж и глуп. Он сначала поставит сотни экспериментов, чтобы убедиться, что они смогут провести перерождение и без тебя.

- Сотни? Не смеши меня, мой несчастный старый бог. Могу поспорить на что угодно, он ограничится одним. И это всё время, что у нас есть в запасе.

- Сколько?

- Месяц, не больше. Потом меня обвинят в ереси, в утаивании важнейших деталей эксперимента, в дезинформации, в диверсиях, в попытке подорвать саму основу Рая и, в конце концов, в сотрудничестве с партией противников Рая. Может быть, даже в их финансировании. А, может быть, и в организации бунта. Да, будет так весело, если я окажусь главой протестующих, не находишь? Вражеский шпион в самом сердце благословенной обители Бессмертных Богов! Вредитель, проникший в святая святых!

- Ты же и создал эту святая святых.

- Это детали. Кто и когда помнит такую ерунду?

- Но зачем это всё?

- Причина проста. И она все та же: им скучно. Им стали невыносимо скучны войны в земном мире. Их больше не прельщают их игрушки – они слишком хрупки. Они слишком быстро ломаются. Нужно что-то более интересное. Что-то, от чего будет кипеть кровь. Настоящая охота на равных.

- Но это значит, что не только ты будешь охотиться, но охотиться будут и на тебя. Что ты сам из охотника можешь стать добычей. А пока все это выглядит обыкновенной травлей.

- А кто сказал, что мы сдадимся вот так, легко и просто, без боя? Мне тоже невероятно скучно. Я тоже хочу поразвлечься напоследок. И я даже согласен принять их условия, чтобы до самого конца не был ясен исход. Чтобы я сам не знал, умру я или нет. Не знал, кто, когда и как меня убьет.

- Ты же можешь все решить еще легче и проще. Можешь вживить им что-нибудь, чтобы их контролировать или уничтожить в любой момент?

- Могу.

Вот так просто и легко: могу.

- Генерал знает?

- Наш Бог Войны? А кто ж его знает, знает ли он о моих планах или нет? Я настолько облагородил его внешность за все эти перерождения, что сам разучился понимать его выражение лица.

- Как мне тебя спасти?

Второй бог рассмеялся. Звонко, и совершенно по-детски. Весело. Ему было по-настоящему весело.

- Мы пытались спасти этот мир, и в нём же погибли. Помнишь? Это же твои слова. Я их буду петь теперь, как песню. Это будет мой гимн. Мы создали Рай, чтобы потом его же разрушить. Это единственное, что меня еще может спасти. Уничтожить созданный нами Рай.

- До основания?

- До самого. - второй бог оперся руками о край стола, наклонился над ним, и на миг показалось, что в его голубых глазах горит самый настоящий огонь. - До самого. Ты согласен?

– Да.

- Почему ты так хочешь умереть?

- Я устал жить в этом мире. Этот мир неправильный. Мы создали с тобой неправильный мир.

- Любой мир для кого то неправильный. Всегда найдутся обиженные и угнетенные. Тот, земной мир был правильным? Добрым и справедливым был к тебе тот мир?

- Я не смог изменить тот мир. И не могу изменить этот. Он живет своей жизнью. И я над ней уже не имею никакой власти. Я сам уже не нужен этому раю.

- Ты задаешь неправильные вопросы: ты спрашиваешь, нужен ли ты этому Раю, а нужно спрашивать, нужен ли этот Рай тебе.

- А тебе?

Тот второй снова рассмеялся, допил вино и выбросил стакан в раскрытое в почти августовскую ночь окно.

- Это был хороший стакан. Почти новый.

Это был превосходный стакан, - согласился второй бог, - но он нам больше не нужен. Мы принесли его в жертву Богу вина.

- У нас есть такой бог?

- А разве нет? Правда? Надо было создать. Мое упущение.

В это же время на другой стороне острова в своей огромной резиденции Бог войны, а прежде генерал огромной армии, также сидел за своим столом, пил черный, как эта ночь, кофе и смотрел на далекие звезды.

Все мысли Бога войны были заняты лишь одним человеком. Это уже граничило с одержимостью, но генерал не мог с ней совладать. Его, не боящегося ни кого и ничего ни в том, ни в этом мире, пугал тот человек. Его пугала та безграничная власть, которую тот человек так небрежно держал в своих руках. Его невероятно пугала та беспечность, с которой тот относился и к своей, и к чужой жизни. Его пугала его беззаботность и его легкомыслие. Его до тошноты пугала его живая красота и его невероятный ум. Бог войны не мог победить собственный страх. И этот страх перед тем человеком доводил Бога войны до исступления. А желание обладать им сводило с ума. Богу Войны хотелось уничтожить его, сломать, и в то же время хотелось подчинить его и владеть им безраздельно. Хотелось стереть его с лица земли. Чтобы ни осталось от него и следа. Ни имени, ни воспоминания. Но он был пока нужен, необходим этому Раю, а значит, необходим и самому генералу.

Но Бог войны не был так глуп, чтобы поверить, что тот человек так легко передал абсолютно все свои записи им. Бог войны не верил, что они смогут без него успешно провести перерождение.

- Господин Генерал, - звонкий голос его адъютанта разлетелся осколками по комнате, - эксперимент завершен!

- Полный провал? - невозмутимо спросил Бог войны.

- Абсолютный успех.

Нет. Не может быть. Отдал?Вот так взял и отдал всё?! Отдал сам в его генерала руки?! Нет, не может быть. Не может быть, не может.

- Продолжайте, - генерал запнулся, - продолжайте эксперимент. Нужно удостовериться, что через время эффект сохранится.

- Да, мой Генерал! Разрешите идти?

- Пшол вон.

Не может быть. Есть же подвох, есть. Не может не быть. Если не будет подвоха, он же становится абсолютно беспомощным, абсолютно никчемным, абсолютно ненужным этому Раю, а значит, ненужным и самому генералу. Значит, его можно убить. Его можно обвинить, в чем угодно. В дезинформации. В связях с повстанцами. В чем угодно. Его можно прилюдно казнить. Его можно принести в жертву. Или запереть где-нибудь у себя в темнице, в камере, в башне. И сделать наконец-то своим. И наконец-то избавиться от этого всепожирающего вечного страха. Мысли роились, бурлили, разрывали голову генерала. Его наполнял неимоверный восторг и неимоверный ужас от того, что это неправда и от того, что это может оказаться правдой. Но зачем? Зачем? Он устал? Он хочет умереть? В чём подвох? В чём? В чём?

10 долгих мучительных дней Бог войны не мог жить. Он не мог спать, есть, развлекаться со своими многочисленными возлюбленными. Бог войны медленно умирал. Через 10 долгих мучительных дней эксперимент был официально признан удавшимся: перерождение прошло идеально.

Но Бог войны не ведал покоя. Мысль, что его обманули, терзала его сердце. Мысль, что он упустит Второго бога, сжигала его дотла. 12 августа он отдал приказ взять его под стражу. Всю долгую звездную ночь генерал провел в объятиях жены своего адъютанта.

Утром 13 августа он наконец-то почувствовал себя превосходно. Впервые за бессчетное количество жизней страх отступил, ушел в тень.

Но в тот же день, 13 августа, на перерождение не явился первый бог, и это выбило только что обретшего покой генерала из колеи. Второй бог не был не только арестован, он не был даже найден. Отчаяние завладело Богом войны. 14 августа в доме Второго бога устроили обыск. Перевернули все верх дном. Не нашли ничего.

Вечером 14 августа личная гвардия генерала явилась в дом Первого бога. Тот встретил их с абсолютным равнодушием. Это равнодушие не исчезло и тогда, когда ему вручили ордер. И тогда, когда в его доме устроили обыск и перевернули все верх дном. И тогда, когда не нашли ничего. И тогда, когда ему предъявили обвинения в укрывательстве Врага Рая.

На следующий день его обвинили в ереси. Потом - в утаивании важнейших деталей эксперимента, в дезинформации, в диверсиях, в попытке подорвать саму основу Рая и, в конце концов, обвинили в сотрудничестве с партией противников Рая.

На всякий случай ему все-таки устроили перерождение, исключительно для того, чтобы он дожил до суда (абсолютно формального), и самое главное, до собственной казни. Второй бог тем временем исчез бесследно.

Сидя в камере, он думал о том, что тюрьма в раю не очень-то отличается от тюрьмы там, на земле. Раз ему довелось уже там побывать, когда он пытался навязывать свою книгу людям. Теперь он сидел примерно за то же самое. Он не чувствовал ни страха, ни разочарования. Новое тело было прекрасно и прекрасно его слушалось. А, может быть, он все-таки заложил в это тело какую-нибудь бомбу? И когда его будут судить, она взорвется и уничтожит весь это чёртов рай до самого основания? Он в это верил. Он хотел в это верить.

В День Великого Суда над Великим Грешником не произошло ничего.

Он не слушал, в чем его обвиняют. Он не слушал, о чем говорят другие боги. Он не слышал, что говорит Бог войны. Он искал глазами в толпе его. Не нашел. Он услышал только последние слова: принести в жертву. Его не убьют прилюдно, а принесут в жертву, ведь Рай так добр и милостив ко всем. Его? В жертву? Смешно. Ему стало невероятно смешно. Впервые за такое долгое время ему было по-настоящему смешно.

Он смеялся весь обратный путь до камеры. Он смеялся до слез. В камере он плакал.

- Нет, - думал он, - не может все закончиться вот так. Значит, все случится в день казни. Да, это будет в его стиле: пафосно и красиво. В день моей казни весь этот рай рухнет. Весь этот мир будет разрушен до основания. Он придет, чтобы спасти меня.

Он в это верил. Он хотел в это верить. Ему больше не нужен был этот рай.

В День Великой Казни Великого Грешника, поправшего основы Рая, не произошло ничего.

Его отвели на вершину небольшой горы в центре острова и замуровали в золотую статую его же самого. Статую Первого Бога. Последнее, что он увидел перед кромешной темнотой, было его собственного отражение. Он увидел того себя, первого, не идеального, прошедшего сотни перерождений, а прошлого себя. Настоящего себя. Он увидел свое настоящее лицо. Его мир рухнул. Его мир был разрушен до основания. На вершине стоял Первый Бог из чистого золота, а внутри был Первый Бог из плоти и крови. Живой первый бог. Пока еще живой. Бог, принесенный в жертву самому себе.

Через 2 дня после казни Первого бога Бог войны был обвинен в сотрудничестве с партией противников. Потом – в их финансировании. После - в организации бунта. На суде выяснилось, что он был главой протестующих. Шпионом в самом сердце благословенного Рая. Вредителем, проникшим в святая святых. Но так как Рай был добр и милостив ко всем, Бог войны не был убит, он был сослан на землю и передан с величайшим почтением повстанцам и противникам Рая. Противники Рая с таким же величайшим почтением и огромным удовольствием приняли сей дар. И с не меньшим удовольствием казнили генерала прилюдно самым варварским и примитивным способ: отрубив ему голову. А после выставили эту голову на всеобщее обозрение на главной площади одной из столиц Земного Мира.

- Сегодня в моем Раю тихо, - сказал до боли знакомый голос. – Знаешь, я вернул тебе твое настоящее лицо. Это мой последний тебе подарок. Никто не должен терять лицо перед лицом смерти. Мы так славно повеселились напоследок, не находишь? Но ты, ты… ты должен быть мне благодарен! Знаешь же сам, богов или забывают, или приносят в жертву другим, новым богам. Ты же единственный бог, который был принесен в жертву самому себе. Теперь ты не сможешь им помешать тебя восхвалять, почитать тебя и гордиться тобой. Не сможешь им помешать просить у тебя защиты, милости, прощения и любви. Ты же хотел быть любимым! Ты же так хотел, чтобы тебя любили! Теперь ты получишь их любовь сполна - они будут тебя любить. Они будут тебя боготворить! Правда смешно звучит? Боготворить. Ах, мой первый старый жалкий бог, ты меня еще слышишь, я знаю. Это тело не умрет так быстро - я знатно над ним повозился. Теперь ты и вправду сможешь в полной мере почувствовать, как становишься пустотой. Они забудут тебя настоящего, в их памяти сохранится только твой образ: чистый и светлый. Ты станешь идеальным, добрым и прекрасным богом. И это почти то самое забвение, о котором ты так мечтал. Ты хотел разрушить мой Рай, но Рай будет существовать столько, сколько захочу я. Пока этот рай необходим мне, он будет вечен. Ты хотел бросить меня одного и сбежать из моего Рая, но что такое Рай без его Первого бога? Теперь ты и в правду мой бог. Бессмертный золотой бог на вершине горы. Мой единственный бог. Прощай.

Он еще слышал, как затихал звук шагов, ставший неотличимым для него от пения птиц и шума ветра, и беззаботный голос напевал: Бог этой земли был так стар и устал… Вечный бог на вершине горы…