Alter (Альтер)

Глава 1. Мертвая хватка.

Меня зовут Коди Рут, и моя жизнь — это история о том, как цепляешься за существование, когда мир делает всё, чтобы разжать твои пальцы. Это не метафора, а ежедневная, изматывающая реальность, в которой я существовал с самого детства. Мой отец, Томас Рут, всю свою жизнь промаялся на автомойке «Блеск» в самом пыльном районе Финикса, отмывая за гроши чужие блестящие машины, в то время как его собственная семья медленно погружалась в долги. Его руки, вечно покрытые трещинами и ссадинами от химикатов, были живым свидетельством этой несправедливости. Он возвращался домой за полночь, пахнущий мылом, бензином и безысходностью, и тихо ужинал в одиночестве на кухне, пока мы с братом притворялись спящими. Я вырос на этих жарких, безжалостных улицах Финикса, штат Аризона, где родился в 1977-м, и эти улицы научи меня жестокой правде: либо ты ешь, либо едят тебя. Здесь не было места для сантиментов или слабостей; здесь выживал сильнейший, а остальные становились статистикой.

Мой дед, Аарон Рут, бежавший из старого мира, родился в Хайфе, в Израиле, и в 1947 году, накануне больших исторических перемен, перебрался в Штаты в поисках земли обетованной. Он верил, что Америка — это страна, где его потомки смогут дышать полной грудью. Он нашел её, но какой ценой? Он прошел через унижения иммигранта, работал на самых грязных работах, не зная языка, и умер, так и не увидев, как его американская мечта превращается в кошмар для его собственного сына. Его сын, мой отец, унаследовал не его стойкость, а его фатализм, и так и не смог выбраться из капкана бедности, словно его судьба была предрешена с самого начала.

В 87-м гром грянул с неба, окрашенного в ядовито-рыжий цвет от пыли Аризоны. Отец заболел туберкулёзом. Его кашель, сначала тихий и сдержанный, со временем стал разрывать тишину наших ночей, становясь всё более влажным и кровавым. Он превратился в ужасающий саундтрек нашего существования. Врачи разводили руками, шептали что-то о свежем воздухе, о другом, более мягком климате, о Калифорнии. Их советы звучали как насмешка для семьи, которая едва сводила концы с концами. Мы с матерью и младшим братом Клэйтоном продали всё, что представляло хоть какую-то ценность: старый телевизор, скромные золотые сережки матери, её свадебное кольцо, и даже мою коллекцию бейсбольных карточек. На последние деньги мы перевезли его в Калифорнию, в надежде на чудо, на спасение, на глоток чистого воздуха для его больных легких.

Чудо не случилось. Оно обошло нас стороной, предпочтя более состоятельные семьи. Он умер в 1991-м, тихо угаснув в палате дешёвой клиники, пахнущей хлоркой и смертью. После его смерти осталась не просто пустота, а зияющая финансовая пропасть, угрожающая поглотить нас целиком. Мать погрузилась в молчаливую, отчаянную депрессию, из которой не могла выбраться. Её глаза, когда она на нас смотрела, были полны не любви, а ужасающей безнадеги. Мы были для неживым напоминанием о провале, о несбывшихся надеждах.

Именно по этой причине мы с братом, отчаявшись и ожесточившись до предела, начали искать работу. Любую. Быструю. Такую, где платят наличными и не задают лишних вопросов. Мы нашли её быстрее, чем ожидали, словно сама судьба подталкивала нас к обрыву. И почти так же быстро поняли: эта работа незаконна, и за неё нам либо светит пожизненное в тюрьме, где сокамерники сломают тебя за пачку сигарет, либо нас просто убьют на какой-нибудь стрелке, бросив тела в придорожной канаве, где они станут добычей бродячих собак. Работа заключалась в поставке огромных партий запрещённых веществ для колумбийской мафии — холодных, расчётливых людей, чьи глаза смотрели на тебя не как на человека, а как на расходный материал, на винтик в их жестоком механизме. Мы проработали так два долгих года, балансируя на лезвии ножа, и с каждым днем тихая, ноющая паника внутри меня росла, сжимая горло и заставляя просыпаться в холодном поту. И вот однажды, 2 мая 2002 года, эта паника вырвалась на свободу, изменив всё навсегда.

Лос-Анджелес, Калифорния, США. Воздух в этом неблагополучном районе был густым и тяжёлым, пахнущим остывшим асфальтом, пылью и чем-то кислым — возможно, безнадёгой, смешанной с потом и страхом. Он впитывался в лёгкие, создавая ощущение, что ты не дышишь, а медленно тонешь. Мы с Клэйтоном приехали сюда на потрёпанном седане, который выглядел здесь чужеродно, несмотря на свой возраст и потёртости. Казалось, даже машины здесь должны были иметь свой шарм упадка, а наша тачка была просто убогой. Район кричал о своей бедности всеми доступными способами: кривыми заборами, разбитыми окнами, затянутыми плёнкой, граффити, которые были не искусством, а маркировкой территории, и, конечно, теми самыми кроссовками, болтающимися на проводах. Эти болтающиеся кроссовки — не просто символ, а настоящий памятник чьей-то насильственной смерти, молчаливый знак, что здесь правят свои, жестокие и безжалостные законы.

Выглядели местные жители как уроды, откровенно говоря. Их лица, испещрённые шрамами жизни и уличных драк, были картами их несчастливых судеб: у всех синяки в разных стадиях заживления, переломанные носы, сросшиеся криво, пустые, потухшие глаза. Они слонялись по обочинам маленькими группами, и их взгляды, тяжёлые и подозрительные, сразу заподозрили, что мы здесь чужие, что мы из другого теста, что мы пахнем не их болью, а чужим, животным страхом. Этот запах они чуяли за версту.

С шипением тормозов, звучавшим неприлично громко в этой давящей тишине, подъехала чёрная, тщательно отполированная до зеркального блеска машина колумбийцев — «Линкольн». Контраст между их блестящим авто и нашим убожеством был не просто заметным, он был оскорбительным, подчёркивая всю пропасть между нами. Они вышли — двое, одетые неброско, но дорого, их движения были плавными и экономичными, как у больших, сытых кошек, уверенных в своей силе. У нас завязался диалог, от которого у меня похолодели руки, а во рту пересохло.

— Последний раз мы виделись с вами неделю назад, — сказал тот, что был постарше, его голос был ровным, без единой эмоции, как у робота. — Вы нам должны два килограмма.

Клэйтон, стоявший рядом, дрогнул всем телом, и я почувствовал, как по его спине пробежала судорога. Я почувствовал необходимость возразить, вставить своё слово в эту игру с неправильными, смещёнными правилами, попытаться отвоевать хоть крупицу контроля.

— Почему два? Договаривались на полтора. Чётко. Точка в точку. Мы привезли полтора.

— Босс сказал, что ему нужно два килограмма сегодня, — парировал колумбиец, и в его тёмных, бездонных глазах мелькнуло что-то острое и смертоносное, от чего кровь мгновенно стыла в жилах. — Ситуация на рынке изменилась. Цены выросли.

— Скажи своему боссу, пусть он их наколдует, — вырвалось у меня, отчаянная, глупая попытка сохранить лицо и остатки достоинства. — Договаривались на полтора. Больше у нас нет.

Я повернулся к Клэйтону, чтобы прочитать в его глазах поддержку, хоть кивок, хоть намёк на одобрение, но он стоял бледный, как больничная простыня, его лицо было маской чистого, неконтролируемого ужаса. Взгляд его был устремлён куда-то позади меня, в точку, где мир должен был разорваться, расколоться надвое. Я сразу, интуитивно понял, что он что-то увидел — что-то страшное, неотвратимое, приближающуюся развязку. Не прошло и секунды, как громкий, сухой, как удар хлыста, звук разорвал воздух. Выстрел. Он прозвучал не как в кино, а более приглушённо и оттого более жутко.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли, перекрывая все остальные чувства. Клэй бросился бежать, его фигура мелькнула и исчезла в узком, тёмном проходе между двумя обшарпанными домами, похожем на пасть. Мое тело действовало само, повинуясь древнему животному сигналу: я впрыгнул в машину, ключ уже был в замке зажигания, мои пальцы сами нашли его. Двигатель взревел, и я рванул с места, отъехав к соседнему дому, за ржавым гаражом которого можно было укрыться. В ушах стоял оглушительный звон, сердце колотилось так бешено и громко, что казалось, его стук слышно на другом конце улицы; оно рвалось из груди, как птица из клетки.

Следующие два часа растянулись в вечность, в отдельное измерение страха и отчаяния. Я сидел в машине, припаркованной в безлюдном, грязном переулке, заваленном мусорными баками, и трясся. Трясся мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Я трясся от страха, от ярости, от полнейшей, унизительной беспомощности. Когда дрожь немного утихла, сменившись ледяным оцепенением, я с замиранием сердца, с трясущимися пальцами позвонил Клэю. Глухие, монотонные гудки в трубке отдавались эхом в моей пустой, выжженной голове. Он почему-то не взял трубку. Один раз, два, пять… Десять. Двадцать.

И тут меня осенило, как удар обухом по черепу: он мёртв. Это не было мыслью, это было физическим ощущением — тяжёлой, ледяной глыбой, вросшей в грудь, вытесняющей всё воздух. Это было знание, пришедшее изнутри, из самых потаённых уголков инстинкта. Я рванул обратно к тому месту, где он спрятался, надеясь на чудо, которого, как я уже знал, не могло и не будет. Я мчался, нарушая все правила, повинуясь лишь одному порыву.

То, что я увидел, изменило меня навсегда, переписав код моей души. Он лежал на спине, уставившись в безразличное, ярко-голубое калифорнийское небо. Его тело было обезображено, изуродовано без какого либо сожаления. Десять пулевых ранений. Десять. Они не просто убили его, они устроили бойню, настоящую казнь, они выпустили в него весь магазин, словно хотели стереть его с лица земли, уничтожить саму память о нём. Эти колумбийцы — просто ненормальные, бездушные машины для убийства, лишённые даже призрака человечности, какие-то инопланетные чудовища. Я стоял над ним, и мир распался на части, рассыпался на осколки, которые уже невозможно было собрать. Я не знал, что делать, как жить дальше, как дышать, как смотреть в глаза матери и говорить ей, что её младший сын, её мальчик, её Клэйтон, лежит в грязи с дырами в груди. Я был в панике, абсолютной и всепоглощающей, в вихре самоуничтожения.

В тот момент, стоя на коленях в пыли, я понял, что я просто слабак, который достоин такой же смерти. Жалкий слабак, который не смог защитить своего брата, который сбежал, поддавшись животному, низменному страху, предав единственного близкого человека. Но в то же время, сквозь этот густой, липкий страх и самоотвращение, прорвалась наружу, как лава из вулкана, ярость. Не просто злость, а слепая, всесокрушающая ярость, которая распирала меня изнутри, угрожая разорвать на куски. Она жгла мне горло едким вкусом мести, сжимала кулаки до хруста в костяшках. Я хотел убить их всех. Стереть в порошок. Увидеть, как они умрут медленной и мучительной смертью, как будут молить о пощаде, которой не получат.

Спустя минут двадцать, когда первая волна шока немного отступила, оставив после себя не пустоту, а холодную, стальную решимость, я начал расспрашивать местных о мафии, о тех, кто это сделал. Мои вопросы, заданные хриплым, сломанным голосом, встречали глухую, непробиваемую стену молчания. Люди отводили взгляд, бормотали «не в курсе», «ничего не видел» и спешно ретировались, пряча глаза. Они боялись, и их страх был заразителен, но мой собственный страх уже был вытеснен чем-то иным. Однако удача, осквернённая и кровавая, всё же улыбнулась мне в этом аду. Один человек, с потухшим взглядом хронического алкоголика и лицом, испещрённым глубокими морщинами, как высохшая земля, сказал, что знает, где они тусуются. Он не хвастался, он просто констатировал факт, словно сообщая прогноз погоды, безразлично и отстранённо. По его словам, их надо искать где-то у Сан-Педро, в старом индустриальном квартале, среди заброшенных складов и ржавых цехов. Я хорошо запомнил лицо этого мужика — каждую морщинку, каждый прыщ, каждый сломанный капилляр на его носу — и поехал к дому, который он мне указал, ведомый лишь одним, всепоглощающим чувством — местью. Это было единственное, что у меня осталось.

Приехав на место, я увидел двух человек, которые стояли у дороги и курили, их позы были расслабленными, но в этой показной расслабленности читалась готовность к мгновенному, смертоносному действию. Это были не простые уличные бандиты, это были профессионалы. Я сразу понял, что в честной, если это слово тут уместно, перестрелке мне их не взять — с оружием, заткнутым за пояс, они обращались слишком уверенно, их руки лежали на рукоятях так естественно, как будто это было продолжением их тел. Мысль была молниеносной, отчаянной и безумной. Я всё рассчитал, вернее, рассчитало моё тело, движимое чистым инстинктом и жаждой возмездия. Я резко, до упора вжал педаль газа и направил свой «Додж» прямо на них, превратив его в оружие. Удар был оглушительным, металлическим, полным разрушения. Хруст костей, визг тормозов, звон бьющегося стекла. Одного убило на месте, его тело отбросило на обочину, как тряпичную куклу, с неестественно вывернутыми конечностями.

Второй, несмотря на полученные травмы, с нечеловеческим усилием попытался подняться на колено и выхватил пистолет. Его глаза, полные животной ненависти и боли, сфокусировались на мне. Он целился мне прямо в голову. И тут случилось самое неожиданное — в него сбоку, из какой-то тени, прилетела пуля. Тихий, приглушённый хлопок, почти что щелчок, и он рухнул на асфальт, словно подкошенный, его тело обмякло. Я не видел, кто стрелял. Ни души вокруг. Ни движения. Лишь ветер гулял между ржавыми корпусами складов, насвистывая свою зловещую песню. Кто-то следил за мной? Кто-то помог? Или это была очередная разборка в этом бесконечном аду, и я стал просто случайным свидетелем? Мозг, перегруженный адреналином и горем, отказывался работать, анализировать. Я понял лишь одно: надо валить. Сейчас. Немедленно.

Спустя две недели, самых долгих и беззвучных в моей жизни, мы похоронили брата. На кладбище было немноголюдно — только мама, опустошённая и постаревшая на двадцать лет, несколько родственников, смотревших на меня с упрёком, и я. Гроб, слишком маленький для такой большой боли, опускали в сырую, холодную землю, а я смотрел на него и не видел героя, павшего в борьбе. Я видел труса. Я видел убийцу. Я был тем, кто принёс смерть в свою семью, кто привёл зло к собственному порогу. И в тот день, глядя на свежую, рыхлую землю могилы, я поклялся себе, тихо и без пафоса, что слабак Коди Рут умер вместе с братом. Его слёзы, его страх, его сомнения — всё это осталось там, в этой яме. А из этой земли, политой его кровью и моими слезами, поднялся кто-то другой. Кто-то новый. Кто-то, чья хватка будет мёртвой, а сердце — холодным, как сталь.

Глава 2. Кто такая Сара?

Вернувшись домой, я не чувствовал ничего. Абсолютно. Это была не пустота, а нечто плотное, тяжелое, непробиваемое, словно в мою грудь залили жидкий бетон, который застыл, вытеснив все эмоции. Эти монстры убили часть меня, самую светлую и уцелевшую, оставив лишь обугленные осколки того, кем я был когда-то. Дверь захлопнулась с глухим, финальным звуком, окончательно отсекая меня от того мира, что остался снаружи — мира, в котором еще были запахи, звуки и жизнь. А здесь, внутри, был только вакуум, наполненный гулом собственной ненужности.

«Почему я не говорил Клэю, что он мне дорог, раньше? Почему мы всегда откладывали эти разговоры на потом, будто у нас в запасе целая вечность? Я ужасный брат, я ужасный сын, я ужасный человек. Я просто всё просрал! Всё, что имел какую-то ценность. Что мне делать дальше?..» Вопрос повис в гнетущей тишине квартиры, не находя ответа. Он ударялся о пыльные стены, возвращался ко мне эхом, многократно усиленным сознанием собственного ничтожества. Зеркало в прихожей отражало моё лицо — бледное, с запавшими глазами, в которых застыло нечто среднее между ужасом и апатией. Это был взгляд незнакомца, призрака, поселившегося в оболочке, которая когда-то носила имя Коди Рут. Я провел пальцами по щеке, ожидая ощутить хоть что-то, но кожа онемела, будто ее присыпали пеплом. Я не узнавал свое отражение. В этих глазах, помутневших от бессонных ночей и невыплаканных слез, не осталось и следа от того парня, который всего пару лет назад смеялся до слез вместе с братом на берегу озера, греясь под ласковым летним солнцем. Теперь это солнце казалось призрачным воспоминанием из другой, чужой жизни.

Наверное, я и вправду совершил ошибку в тот день. Не ту, о которой все подумали — соседи, полиция, репортеры из местной газоненки, смаковавшие подробности. Их осуждающие взгляды, их шепот за спиной — все это было лишь фоном, белым шумом, не способным пробиться сквозь броню моего отчаяния. Ошибка была не в том, что я поехал за ними, поддавшись слепой ярости. Ошибка была в том, что я остался жив, а Клэя не смог защитить. В самой фундаментальной, животной неудаче — не суметь сохранить жизнь тому, кто был тебе ближе всех. Я был старшим. На мне лежала ответственность. Мама, умирая, смотрела на меня с безграничным доверием, и в ее взгляде было одно-единственное слово: «Сбереги его». И я не сберег. Эта мысль жгла изнутри сильнее любого раскаяния, она выжигала душу дотла, оставляя после себя лишь горстку пепла и всепоглощающее чувство вины, которое стало моим вторым «я».

17 мая 2002 года.

Эта дата врезалась в память не цифрами, а ощущениями: запахом бензина и горящего асфальта, давящей влажностью предгрозового воздуха, вкусом пыли на губах. И звуком. Всегда этим звуком — приглушенного, влажного хлопка, после которого Клэй перестал дышать. Этот звук преследовал меня в метроходе поездов, в ритмичном стуке дождя по крыше, в собственном сердцебиении. Он стал саундтреком моего личного ада.

В тот день я поехал на своей видавшей виды машине в забегаловку на окраине города. Это было унылое бетонное здание, увенчанное потускневшей неоновой вывеской, мигавшей с перебоями, словно в предсмертной агонии. Я хотел устроиться туда и хотя бы встать за кассу. Не из-за амбиций, а из-за отчаянной попытки зацепиться за что-то, что напоминало бы нормальную жизнь. Попытки убедить себя, что я еще могу быть частью общества, что не окончательно превратился в монстра, способного лишь на месть и разрушение. У меня получилось. Меня взяли с испытательным сроком, и менеджер, уставший мужчина с безразличными глазами, бросил мне форменную рубашку с пятном на плече. Это пятно, бурое и неотстирываемое, стало идеальной метафорой моей жизни — грязь, которую не скрыть, невыводимое клеймо прошлого.

После двух дней работы я обратил внимание на официантку. Она работала в вечернюю смену, и её светлые волосы, собранные в небрежный пучок, казались нимбом в тусклом свете люминесцентных ламп. Она, по-видимому, была из Канады, потому что разговаривала с небольшим, едва уловимым акцентом, смягчая некоторые согласные.

Тогда мне показалось, что я не видел никого красивее. Но дело было не столько в чертах лица, сколько в её невозмутимости. В её глазах была какая-то тишина, глубокая и бездонная, которой так не хватало в моей голове, вечно заполненной шумом боли, гнева и отчаяния. Смотря на неё, я на несколько секунд мог забыть о хаосе, бушевавшем внутри. Она была подобна холодному, чистому оазису в моей выжженной пустыне. Каждое ее движение было отточенным и лишенным суеты, будто она не просто носила подносы с едой, а выполняла некий древний, полный смысла ритуал.

В конце моего второго рабочего дня, когда мне снова предстояло возвращаться на ту самую работу, что сгубила моего брата — ночную смену, где мы связались не с теми людьми, — я, преодолевая внутреннюю скованность, предложил довезти её до дома. Это был порыв, рожденный не столько желанием быть рядом, сколько животным страхом перед гнетущим одиночеством в четырех стенах моей квартиры. Дождь только что прекратился, и асфальт блестел под уличными фонарями, отражая размытые очертания ночного города. Она молча кивнула, и этот кивок был полон такой же бездонной тайны, как и ее взгляд.

Эту девушку звали Сара Стил. Имя показалось мне символичным — сталь. Прочное, холодное, неуязвимое. Она рассказала мне по дороге, что слышала об убийстве в её районе. Голос её был ровным, без следов пафоса или праздного любопытства. Я сразу догадался, о чём идёт речь. В городе орудовала только одна банда, и их методы были узнаваемы — жестокость как визитная карточка, оставляемая на телах тех, кто посмел перейти им дорогу. Ком встал в горле, но я выдавил из себя: «Мой брат связался с дурной компанией, его там убили». Слова прозвучали фальшиво и неубедительно, даже для моих собственных ушей. Они были жалкой попыткой упаковать невыразимую боль в аккуратную, социально приемлемую упаковку. Сара посмотрела на меня, и в её взгляде не было ни жалости, ни страха, лишь спокойное принятие, словно она видела насквозь всю мою ложь и все мое горе, и принимала это как данность. «Оу, это очень грустно. Не переживай об этом», — сказала она. «Легко сказать», — пробормотал я, сжимая руль так, что кости на пальцах побелели. Я понимал, что за те два убийства, которые я совершил у входа в клуб босса мафии, мне придется понести наказание. Руки сами потянулись к перчаткам, в которых тогда были, и мне снова почудился липкий, сладковатый запах крови, смешанный с порохом.

Я уже мысленно примерял тюремные робы, серые и безликие, или мешок на голову в багажнике чужой машины. Разницы не видел. И то, и другое было просто разными формами небытия. Физическая тюрьма с решетками или могила где-нибудь в заброшенном карьере — все это было лишь логичным завершением пути, на который я ступил, решив, что справедливость можно вершить своими руками.

Сара нарушила тишину, и её слова прозвучали как приговор или как предложение о спасения — я ещё не мог понять. «Ты знаешь, я немного в этом разбираюсь». Я бросил на неё быстрый взгляд: «В чём конкретно?» «В этих незаконных делах. Мой дядя Рэй — капо в одной итало-американской мафии этого города. Он всегда говорил мне, что месть — забава для глупцов, которые не умеют отпускать прошлое. Она ослепляет, заставляет делать ошибки и в конечном счёте сжирает тебя изнутри». Она произнесла это с такой же легкостью, с какой могла бы обсуждать погоду или рецепт нового бургера.

От этих слов по моей спине пробежал холодок, острый и пронзительный. Словно кто-то прочитал мои самые чёрные, самые потаённые мысли, которые я даже сам боялся оформить в чёткие планы. Я до сих пор видел их лица в своих кошмарах — искажённые гримасой удивления и ужаса в последние секунды жизни. И до сих пор, несмотря на всё, что произошло, я хотел их всех закопать. Каждого. Мысль о том, что они дышат тем же воздухом, ходят по тем же улицам, пока Клэй истлевает в земле, была невыносима. «Может, ты и права», — согласился я, но это была ложь, и мы оба это понимали. Это было просто то, что нужно было сказать в данный момент, социально ожидаемая реакция, маскировка под нормального, здравомыслящего человека.

Внутри же бушевала буря, и ее глаз назывался местью.

Я остановил машину у её дома, ничем не примечательного двухэтажного здания с потемневшими от времени ставнями. Она вышла, и влажный ночной воздух, пахнущий мокрым асфальтом и цветущей сиренью, ворвался в салон, на мгновение перебивая спертый запах моих страхов. Перед тем как захлопнуть дверь, она наклонилась, и её лицо снова оказалось рядом со мной. «Если тебя начнут искать те самые люди... позвони. Я оставлю номер под сиденьем. Дядя Рэй не любит, когда чужая шайка рыскает по его городу, словно она здесь хозяин. Он ценит... порядок». Последнее слово она произнесла с особой интонацией, наделив его зловещим, многозначительным смыслом. Это был не просто порядок, это был Закон, закон джунглей, закон силы, закон, который писала ее семья.

Мне кажется, в тот день что-то во мне окончательно сломалось и перестроилось заново, но уже в другой, уродливой конфигурации. Сидя в машине и глядя на темный порог ее дома, я понял, что стою на распутье. Одна дорога вела в никуда — к одиночеству, полицейским допросам и, в конечном итоге, к гибели. Другая — в ад, но ад, где у меня появлялся шанс. Шанс выжить, отомстить, возможно, даже снова почувствовать себя живым, пусть и через боль и насилие. Сара Стил протянула мне руку, но это была не рука спасения, а рука проводника в преисподнюю. Я будто стал другим, но снаружи я всё тот же Коди Рут — тот же силуэт, те же шрамы, та же походка. Тот, кто выжил, когда не должен был. Тот, кому дали шанс, которым он не знал, как распорядиться. И тот, кому только что подсунули спичку в одной руке и бензин — в другой. И тишина в её глазах, что манила меня своим спокойствием, внезапно показалась не умиротворением, а зловещим затишьем перед бурей, что должна была прийти с востока и смести остатки моей старой жизни. Я сидел в машине и смотрел, как гаснет свет в её окне, понимая, что точка невозврата осталась далеко позади, и теперь дорога вела только вперёд — в кромешную тьму, где единственным светом был отблеск стали.

Глава 3. Шеф Спайк - мой будущий босс.

Уже 25 лет я живу как Коди Рут. Я ем как Коди Рут, сплю как Коди Рут, иду на работу как Коди Рут. В какой-то момент эта маска, этот костюм из чужих привычек и вынужденных решений, настолько прирос к лицу, что снять его уже невозможно, не оторвав кожу. Теперь я и есть Коди Рут — бледная, функциональная тень, проходящая через дни без особой цели. А кто я был до этого? Тот парень с гитарой, с глупыми мечтами о сцене и громких риффах? Это было слишком давно, в другой жизни, затянутой туманом, словно старая, выцветшая фотография. Иногда, бреясь по утрам, я ловлю в зеркале отражение незнакомца — сдвинутый уголок губ, огонек в глазах, который гаснет, едва я его осознаю. Это тот парень, каким я мог бы стать, если бы не тот роковой день, тот обвал судьбы, что забрал у меня всё: будущее, прошлое и саму возможность чувствовать себя живым.

Но иногда, посреди ночи, когда город затихает и остаётся только навязчивый гул холодильника, меня накрывает с головой волной абсолютной, всепоглощающей пустоты. Она тяжелее любого груза, холоднее самого лютого мороза. Я лежу и не могу принять тот простой, чудовищный факт, что моего отца и брата уже не вернуть. Их смеха не будет за праздничным столом, их советов — в трудную минуту. Эти потери — не шрамы, которые заживают. Это открытая, гноящаяся рана, которая ноет при каждой смене погоды, при каждом нечаянном воспоминании. А я не знаю, как с этим жить. Я не живу, а просто существую, будто играю роль в чужом плохом, затянувшемся спектакле, где все реплики давно выучены, а развязка предсказуема и безысходна. Их нет, а я остался. И самое ужасное, самое постыдное — ты начинаешь привыкать к этой пустоте. Она становится тебе родной, уютной в своем безысходном постоянстве, как стены этой квартиры, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-либо.

Наверное, Сара — мое единственное спасение, тот хрупкий мостик, что еще связывает меня с миром живых. Её голос — тот якорь, что удерживает меня от полного падения в черную бездну отчаяния. Когда она смотрит на меня своими спокойными, бездонными глазами, мне на мгновение кажется, что я могу быть лучше. Чище. Что во мне еще осталось что-то, достойное её веры. Хотя всё это, вероятно, лишь глупые, наивные рассуждения, которые ни к чему не приведут и никогда не приведут. В нашем мире, жестоком и циничном, светлые мысли горят быстро и бесполезно, как спичка на пронизывающем ветру, не успевая осветить путь, лишь подчеркивая окружающую тьму.

20 мая 2002 года.

В этот «прекрасный» день началась моя тотальная, окончательная деградация: меня уволили ни за что ни про что, как какого-то мальчишку-неудачника.

Похоже, какой-то стукач, один из тех серых офисных мышей, что боятся собственной тени, нажаловался на меня, а босс, мистер Хендерсон, с лицом, налитым праведным гневом мелкого тирана, размахивал перед моим носом пухлым пальцем и городил что-то о полиции, репутации и «высоких стандартах компании». «Мы не потерпим воровства, Рут!» — кричал он, и слюна брызгала из уголков его рта. Мне-то что? Эта работа в конторе, пахнущей старым кофе, пылью на папках и человеческой тоской, меня и так не держала. Это была просто очередная клетка с позолоченными прутьями, где я отбывал срок за свое выживание. Но Сара... Она работала там на трех должностях сразу — и уборщицей, и официанткой в столовой, и кассиром. Она вкалывала до седьмого пота, чтобы оплачивать учебу, чтобы вырваться из этой мышеловки. Ради неё, ради её будущего, я должен был стиснуть зубы, проглотить обиду и молчать, как воды в рот набрав.

Но нет. Что-то во мне, долго копившееся, тихое и ядовитое, сломалось в тот миг. Можете считать меня законченным идиотом, человеком без будущего, но я устроил скандал. Я не кричал, не размахивал руками. Я говорил тихо, почти шепотом, но каждое моё слово было отточенным лезвием, вонзающимся точно в цель. Я напомнил Хендерсону о всех его мелких, грязных махинациях, о «неучтенных» бонусах, о взятках от поставщиков, о которых мне случайно стало известно, просто находясь не в том месте и не в то время. Его лицо из багрового стало землисто-серым. В итоге, по иронии судьбы, Сару уволили вместе со мной — «по сокращению штата», как мертвый груз. С одной стороны, я прекрасно понимаю, что поступил ужасно, подло, лишив её работы, её шанса. С другой — да, я и вправду ужасный и эгоистичный, готовый сжечь всё дотла в приступе собственного бессилия. Теперь я не могу посмотреть ей в глаза, не чувствуя, как по щекам разливается жгучий стыд. Какой же я всё-таки идиот. Я снова всех подвёл. Сначала брата, теперь её. Закономерность.

28 мая 2002 года.

Неделя пролетела незаметно, в тумане стыда, самобичевания и дешевого виски, что оставляло на языке привкус окисленного металла и поражения. Я, как полный неудачник, заперся в своей квартире, опустив шторы, отключив телефон, и кажется, меня теперь ненавидят все, включая меня самого. Пыль покрывает всё толстым, бархатистым слоем, а на столе — пустые бутылки как памятники моему моральному и жизненному поражению, мемориал разбитых надежд.

Сегодня, в очередной попытке заглушить внутренний голос, я ловил себя на абсурдной, наивной мысли, что неплохо бы создать свою музыкальную группу. Мы с братом, Клэем, когда-то, в далекой юности, грезили об этом. Стать вторыми Оззи Осборном или Крисом Корнеллом, разрывать тишину мощными аккордами, доносить свою боль до тысяч. Я включил свою старенькую, потрепанную гитару — она почти не работала, а струны ржавые. Звук, который она издавала, был таким же потрепанным, сиплым и надломленным, как и моя жизнь. Хотя, гораздо проще, рациональнее было бы поступить как Курт Кобейн — легко, как два пальца об асфальт, одним точным движением оборвать эту бесконечную, бессмысленную пытку. Но я же не неудачник, правда, Коди? Я всегда выживаю, против всякой логики. Хотя кто тебя запомнит, если ты разнесешь голову по квартире из охотничьей винтовки, доставшейся от отца? Никто. Просто еще одна блеклая, невзрачная заметка в местной газете. «Безработный покончил с собой. Причины выясняются». И всё.

Сара бы сказала, что я талантливей Курта Кобейна, что в моих песнях есть какая-то особенная, надрывная правда, и что мне не стоит так поступать. Она бы верила в мои песни, даже когда я сам в них уже не верил. Может, она права? Возможно, в этом хаосе есть крупица смысла. Хотя, наверное, нет. Это просто самообман. Лучше просто отложить гитару, стереть пыль с ботинок и поискать работу... Хотя какая теперь разница, что делать, когда все дороги ведут в тупик.

В очередном приступе отчаяния я полез в интернет, в этот цифровой приют для потерянных душ, и нашёл несколько сомнительных, откровенно бредовых объявлений. Но одно привлекло внимание своей безыскусной, почти детской прямотой: «Требуется работник в придорожный магазин! Еда и жильё предоставляются! Находимся по адресу: Дезерт-Шорс, Маэстро-стрит, 18. Ждём вас!

— Спайк».

Судя по количеству восклицательных знаков, автор — очень эмоциональный, экспрессивный тип. Или просто недалёкий, не умеющий связать двух слов. Но мне уже всё равно. Меня ничто не держит в этом городе, кроме призраков прошлого. Я поеду. Меня ничто не остановит. Ведь я герой, я же Коди, мастер по выживанию в аду. Или я просто отчаянный, загнанный в угол идиот, которому некуда больше податься и нечего терять, кроме цепей своей никчемной жизни.

29 мая 2002 года. Дезерт-Шорс оказался тем самым местом, куда цивилизация пришла, посмотрела вокруг и передумала, решив обойти его стороной. Я добрался до этого захолустья на своей полуразвалившейся «Хонде», мотор которой кашлял на каждом подъеме.

Сам магазинчик «У Спайка» оказался вполне симпатичным, словно картинка из старой, доброй Америки — неброский, но ухоженный, с начищенными стеклами и вазой с полевыми цветами на прилавке. Контраст с его окружением был разительным.

Владельца, представившегося Шефом Мистером Спайком, я нашёл за прилавком, где он с невозмутимым видом разгадывал кроссворд. Мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках, уложенными аккуратными волнами волосами и добрыми, но невероятно пронзительными, изучающими глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь, читали твою историю, как открытую книгу. Он оказался довольно славным, обходительным парнем, угостил меня крепким, ароматным кофе. Я также познакомился с «коллегами» — Хантером и Джастином. Ребята тоже, с первого взгляда, были не промах. Хантер — под два метра ростом, аристократичного вида брюнет с холодными, бездонными голубыми глазами, выглядел как вампир из старых готических романов, который по ошибке попал в двадцатый век и пытается это скрыть. Его рукопожатие было сухим, сильным и кратким, как удар хлыста. Джастин — типичный подросток, застрявший между панком и гранжем, в растянутом балахоне с логотипом несуществующей группы и с торчащими во все стороны волосами, выкрашенными в черный цвет. Он лишь кивнул мне, не отрываясь от экрана своего карманного игрового устройства, с ожесточением тыкая в кнопки.

«Работа простая, — сказал Спайк, откладывая кроссворд, — присматривать за магазином, разгружать товар, быть лицом компании для редких путников. Иногда могут быть... особые поручения. Не связанные с розничной торговлей. Не испугаешься?» Он улыбался по-отечески, но в глубине его глаз на мгновение промелькнула холодная, отточенная сталь.

Ну что ж, нравится мне это или нет, а работать придётся. Денег нет, перспектив — тоже. Вдруг да понравится? Хотя что-то глубоко внутри, в самом подкорке, сжалось в холодный, тяжелый комок предчувствия.

Уже через час, когда Джастин, вздохнув, оторвался от своей игры и попросил меня помочь перенести «особый товар» из запыленного фургона в подсобку, я понял всё. Мешки с белыми химикатами, стеклянная посуда странной формы, специфический, сладковато-горький запах, въдающийся в одежду. Это не просто магазин, а фасад, прикрывающий подпольную нарколабораторию. Меня бросило в жар, а в висках застучало. Это уже не игра, это точка невозврата.

Позже Шеф провёл меня наверх, в помещение, больше похожее на алхимическую лабораторию средневекового мага — колбы, горелки, вытяжки, — и, не стесняясь, показал «процесс», как будто объяснял рецепт нового блюда. «Мы делаем счастье, Коди, — сказал он просто, деловито помешивая содержимое колбы. — В этом мире его так мало. Мы просто... удовлетворяем рыночный спрос». Оказалось, те бумаги, что я сгоряча, не глядя, подписал, — не трудовой договор, а что-то вроде дьявольского соглашения о неразглашении. С пожизненным сроком действия. «Если ты, по глупости или отваге, попытаешься нас сдать, — голос Спайка оставался спокойным, почти ласковым, но каждое слово обжигало, как раскаленное железо, — мы тебя убьём. И сделаем это медленно, болезненно и с большим вниманием к деталям. Мы вездесущи, как воздух, и невидимы, как тень». Спорить с такими аргументами бессмысленно. Я продал душу, даже не потрудившись понять, какую цену за неё заплатили.

Я сидел в углу на ящике с содовой, пытаясь осмыслить произошедшее, пока они что-то усердно варили, а воздух наполнялся едкими парами. Ко мне, бесшумно, как призрак, подошёл Хантер. Его высокая тень накрыла меня с головой, лишая остатков кислорода и надежды.

— Послушай, Коди, у нас для тебя важная работа, — его голос был спокоен, размерен и холоден, как лезвие скальпеля. — Инициация. Ритуал посвящения. Раз уж ты новичок, мы не просим тебя убить президента или украсть ядерные секреты. Всё гораздо проще. Просто устрани двух юношей, местных задохликов, которые задолжали нам крупную сумму. Дали им товар в долг, поверили на слово, а они возомнили себя умными, решили поиграть в прятки с нами.

— Хантер, — я попытался скрыть дрожь в голосе и предательскую, липкую влажность ладоней, вытирая их о джинсы, — я не очень хочу рисковать своей и без того невеселой жизнью ради денег, которые мне даже не принадлежат. Я пришел работать в магазин. Продавать сигареты и пиво.

Хантер рассмеялся, но смех его был беззвучным, лишь плечи слегка вздрогнули, а в глазах не появилось ни одной веселой морщинки.

— Детка, ты уже не в том магазине работаешь. Ты в бизнесе. А в бизнесе бывают... издержки. Не волнуйся, — он снисходительно, почти по-дружески похлопал меня по плечу, отчего по моей спине пробежали ледяные мурашки. — Рэй поедет с тобой. Присмотрит. Научит азам ремесла. Он наш... специалист по урегулированию финансовых вопросов. Лучший в своем деле.

Понятия не имею, кто такой этот Рэй. Наверное, ещё одна «шишка» в их тёмном, извилистом деле. Или, чёрт побери, тот самый дядя Сары, о котором она иногда с тревогой и восхищением упоминала, тот самый Рэй, чье имя произносили шепотом... Теперь пути назад нет. Я сделал свой выбор, стоя на краю пропасти, думая, что просто любуюсь видом. И теперь эта пропасть поглотила меня с головой, с прошлым, с будущим, с остатками совести. Остался только Коди Рут. Тот, кто выживает. Любой ценой.

Глава 4. Знакомство с командой и первое серьёзное дело.

Наверное, эти ребята не такие уж и плохие, но они до жути опасны. В их улыбках сквозит сталь, в дружеских хлопках по плечу — измерение твоей прочности, а в долгих, изучающих взглядах — холодная оценка активов и пассивов. Ты для них — либо новый винтик в их идеально отлаженной смертоносной машине, либо случайная песчинка, которую вот-вот сдует ураганом их повседневности. Это меня и пугает больше всего. Я очень надеюсь, что Хантеру не придёт в голову меня убить. Серьёзно, я вроде бы неплохой работник: исполнительный, не задаю лишних вопросов, с головой на плечах, в конце концов. Зачем мне вредить? Я прекрасно понимаю, на чьём хлебе я намазан густым слоем чужой крови и денег. Но в их мире логика — вещь ненадёжная, зыбкая, как дым от сигары, который вот только что вился причудливыми кольцами, а через секунду его уже нет. Здесь решения принимаются на основе смутных подозрений, давних обид, которые ты даже не мог нанести, или просто потому, что сегодня у босса плохое настроение и ему нужно кого-то принести в жертву, чтобы сбалансировать внутреннюю вселенскую несправедливость.

30 мая 2002 года.

Вот мы сидим за одним массивным дубовым столом, потягиваем выдержанное виски, которое стоит больше, чем я зарабатывал за месяц на своей старой честной работе. Золотистая жидкость мягко пылает в бокалах, отражая свет низкой люстры, отбрасывающей на стены длинные танцующие тени. И я, ошалевший от происходящего, чувствую себя почти что частью их семьи. Это обманчивое, опасное чувство. Оно обволакивает тебя, как тёплое одеяло, и ты забываешь, что снаружи – лютый мороз, в котором можно замерзнуть насмерть. Ты начинаешь ловить себя на мысли, что их шутки кажутся тебе смешными, их проблемы – близкими, а их одобрение – чем-то бесконечно ценным. Это самый страшный наркотик, хуже любого порошка, который они продают. Наркотик принадлежности.

Джастин, его правая рука, человек с лицом бухгалтера и руками палача, поднял бокал. Его движения были плавными, отточенными, как у хищника, который давно сыт и просто играет с добычей.

— Что же вы! Давайте выпьем за нашего новичка, Коди! Пусть его путь будет светлым, а кошелёк – тяжёлым.

— Конечно, — поддержал его Хантер, и его губы, тонкие и бледные, тронула ухмылка, в которой не было ни капли настоящей теплоты, лишь удовлетворение дрессировщика, видящего, как новый зверь выполняет его команды. — Добро пожаловать в семью, Коди. Семья — это всё. Помни это. Мы за своих горой. Но мы же и мстим за своих. До последнего вздоха. До последней капли крови. Врагов не хороним, о них забывают.

И знаете, что самое ужасное? В эту минуту, под воздействием этого псевдосемейного тепла и дорогого алкоголя, я даже рад быть с ними. Мой внутренний компас бешено вращался, стрелка отказывалась находить север. Шеф, раскрывшись как-то по-человечески, чего я от него никак не ожидал, рассказал мне о своём прошлом, о том, как он, сын портового грузчика, с десяти лет таскал на себе тюки, а по ночам учился драться в подворотнях. О том, как он пришёл к тому, что имеет сейчас. Он не просто строил бизнес; он воздвигал империю на костях тех, кто был слабее, и на страхе тех, кто был сильнее, но не обладал его безжалостной хваткой. Он срубает такие деньги, что мне даже не снилось. Цифры, которые он обронением упомянул, звенели в моих ушах, как набат, одновременно пугая и гипнотизируя. Хантер — один из самых влиятельных людей в штате, он знает этот бизнес вдоль и поперёк. Полиция, судьи, политики – все они были всего лишь пешками на его шахматной доске, которую он расставлял с поистине гениальным цинизмом. И да, пока никто не смог стать лучше него. Все конкуренты либо сгинули в безвестности, либо стали частью его организации, либо удобряли собой землю в безымянных пустошах.

Но наркотики... это не моя дорога. Я видел, во что они превращают людей. Я видел, как умные, талантливые парни и девчонки превращались в тени, в дрожащие, вечно ищущие дозу существа, готовые продать за неё мать, отца, собственную душу. Пусть моя жизнь и похожа на злополучную задницу, вечно вляпывающуюся в неприятности, но до такого я не опущусь. Я всегда считал, что все, кто промышляет этим, — тупые животные, не способные справиться со своими проблемами без допинга, без этого химического костыля, ломающего ногу ещё сильнее. Ирония, горькая и беспощадная, в том, что теперь я сижу за столом с королём этого мира, с главным поставщиком этого ада на земле. И я пью за его здоровье. И улыбаюсь ему в ответ.

Мне пора было отправляться на первое задание с неким Рэем. Хантер назвал его своим «специалистом по урегулированию конфликтов», что в их лексиконе наверняка означало «специалист по созданию конфликтов, из которых уже не выбраться». На улице, в густых сумерках, подмигивающих неоновыми огнями далёкого центра города, меня ждал чёрный «Кадиллак» последней модели. Он выглядел как бронированный танк, закамуфлированный под предмет роскоши. За рулём, в полумраке салона, сидел сам Рэй. Его лицо было изборождено морщинами, каждая из которых, казалось, рассказывала свою отдельную мрачную историю. Он молча кивнул мне, оценивающе скользнув взглядом от моих дешёвых ботинок до вымученно-спокойного выражения лица.

— Привет, парень. Я Рэй Вега. А ты, я смотрю, Коди Рут? — его голос был хриплым, прокуренным, словно он только что вышел из долгого и жаркого пожара.

— Да, тот самый, — ответил я, стараясь, чтобы мой собственный голос не дрогнул.

— Новичок?

— Вроде того. Мне раньше приходилось работать с колумбийской мафией, — пробормотал я, пытаясь придать себе хоть какого-то веса, хоть какой-то значимости в его глазах. Это была ошибка.

— Знаешь что? — он резко повернул голову, и его глаза, холодные и блестящие, как обсидиан, впились в меня. — Забудь на хрен про этих колумбийцев! Отбитые мудаки. Картонные гангстеры. Танцуют со своими деньгами, думают, они короли. Короли говна, не больше.

— Но они по всему Лос-Анджелесу, — осторожно заметил я. — Их сети, их люди... Страшно представить, что будет к 2020 году, если так пойдёт дальше.

— Я их всех перебью — вот что будет! — Рэй злобно хохотнул, и этот звук был похож на скрежет тормозов перед неминуемой аварией. — Да я и к 3020 году буду их мочить, буду мучать, пока сам не сдохну. Пока от них мокрого места не останется. Они – тараканы. А я – дезинфектор.

В салоне запахло псиной ненависти. Мне нужно было сменить тему, и быстро. У меня был козырь в рукаве, о котором я узнал совершенно случайно, листая старые файлы.

— Тихо, Рэй, успокойся, — попытался я остудить его пыл, произнося слова так мягко, как только мог. — У меня к тебе вопрос. Ты приходишься дядей Саре Стил?

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Он резко, с визгом покрышек, притормозил на обочине и повернулся ко мне всем корпусом. Его лицо стало каменным, а глаза сузились до двух опасных щёлочек, из которых на меня смотрел чистейший, ничем не разбавленный лёд.

— Откуда ты знаешь это имя? — прошипел он, и каждый слог был отточен, как лезвие. — Что ты о ней знаешь? Говори. Быстро.

— Мы... работали вместе, — выдохнул я, понимая, что играю с огнём, способным испепелить меня дотла. — Несколько лет назад. Небольшой проект. Я просто... запомнил её.

Дальше мы ехали в гробовом, давящем молчании. Оно было густым, как смог, и таким же токсичным. Рэй, кажется, всё это время обдумывал мои слова, взвешивал их на внутренних весах, решая, лгу я или говорю правду, и что эта правда, если она есть, может значить для его племянницы. Мы прибыли к маленькому частному аэропорту на окраине города. Огни взлётно-посадочной полосы тускло мерцали в предрассветной дымке.

Он заглушил двигатель, и в наступившей тишине его голос прозвучал особенно громко.

— Мне нужно подумать, достоин ли ты даже смотреть на мою племянницу, — внезапно прорычал он, не глядя на меня. — Сара... она особенная. Она не для таких, как ты. Она не для этого мира. Но сначала докажи, что ты не просто болтун, не трёпло, которое умеет только языком молоть. Возьми пистолет, — он сунул мне в руки холодный, тяжёлый «Беретту», — и вальни этих петухов. Они в ангаре. Конкуренты. Мешают бизнесу.

У меня от его слов перехватило дыхание. Комок подкатил к горлу. Возражений не принималось. Это был тест. Пропуск в «семью». Цена за возможность дышать дальше. Я молча взял оружие. Оно было удивительно тяжёлым, будто вобрало в себя всю тяжесть того выбора, который мне только что предложили.

В аэропорту, в сизом утреннем тумане, стояли два самолёта — небольшой белый пассажирский и более крупный, потрёпанный грузовик. Похоже, они готовились к вылету, техники суетились вокруг, заправляли, проверяли. Пока я, изображая потерянного туриста, отвлекал охрану, Рэй, крадучись как тень, бесшумно скользнул в сторону самолётов. Он двигался с потрясающей грацией, сливаясь с тенями, его фигура то появлялась, то исчезала в клубах выхлопных газов. Охранники, развлекаясь моим дурацким рассказом о потерявшемся псе, его не заметили. Он так же бесшумно вернулся к машине, его лицо не выражало ровным счётом ничего. Спустя двадцать секунд, ровно столько, чтобы мы успели отъехать на безопасное расстояние, позади нас раздался оглушительный, разрывающий барабанные перепонки взрыв. Оранжево-багровый шар огня поглотил оба самолёта, они вспыхнули факелами, осветив утреннее небо алым заревом апокалипсиса. Грохот был таким, что задрожала земля и зазвенела ручка двери машины.

Мы уже было собрались уезжать, как вдруг Рэй похолодел. Его рука, лежавшая на ручке КПП, замерла.

— Чёрт! — выругался он сквозь зубы. — Проклятый металл. Я выронил ключи около охраны, когда возвращался. Запасные в машине, но эти... на них брелок. Подарок Сары.

Мы бросились назад, пригнувшись. Адреналин снова застучал в висках. На месте взрыва уже стояли около десяти вооружённых людей. Они кричали, указывали на горящие обломки, их лица были искажены яростью и шоком. Рэй с силой втянул меня за груду бетонных блоков, служивших когда-то фундаментом для какого-то строения.

— Коди, слушай внимательно, — его шёпот был хриплым и быстрым. — Сейчас мы нападём на них из-за угла, сделаем по три-четыре выстрела каждый и отскочим за эти ящики. У них паника, они не сразу сообразят, откуда огонь. Главное — не облажаться. Никаких геройств. Стреляй, чтобы убить, а не чтобы напугать. Иначе мы трупы. Их десять человек, у нас – два. Математика простая. Ты готов или нет?

Адреналин ударил в голову, как удар током. Мир сузился до его лица, до груды ящиков, до силуэтов людей в дыму. Я кивнул, сжав до белизны костяшки на рукоятке пистолета.

— Готов.

Мы выскочили из-за укрытия, стреляя на ходу. Глухие хлопки выстрелов смешались с криками. Я не целился, я просто водил стволом в сторону движущихся теней и нажимал на спуск. Я видел, как пули находят свои цели, как один из людей дёрнулся и упал на колено, как другой, схватившись за грудь, медленно осел на землю. Я слышал их крики, ругань, и в тот момент, в этом аду из огня, дыма и свинца, я не чувствовал вины — я был героем, который борется с плохими парнями, который выживает в неравном бою. Это ощущение геройства, это пьянящее, самообманное чувство длилось ровно до той секунды, пока раскалённая, как расплавленное железо, пуля не впилась мне в плечо. Удар был сокрушительным. Не столько боль, сколько оглушительная сила, которая отбросила меня назад. Мир поплыл перед глазами, закружился, потемнел. Я потерял сознание с одной-единственной, ироничной и детской мыслью: «Ну вот и конец. Зато умер героем». Последнее, что я услышал, был яростный крик Рэя.

31 мая 2002 года.

Я очнулся от тупой, ноющей, раскалывающей на части боли в плече. Каждый пульс сердца отдавался в ране новым приступом огня. Я лежал на жёстком матрасе в углу незнакомой комнаты с голыми, обшарпанными стенами. На плече у меня был аккуратный, тугой бинт, из-под которого проступало алое пятно. Рядом на полу стоял стакан с чистой прохладной водой, а на стуле, придвинутом вплотную, сидела девушка, склонившись над какой-то книгой. В косых лучах вечернего солнца, пробивавшихся сквозь пыльное окно, её волосы казались сделанными из меди. Я поднял взгляд, и сердце моё ёкнуло, забилось в аритмичном паническом ритме — это была Сара. Та самая Сара Стил, с которой мы когда-то пытались сделать честный бизнес, который прогорел, оставив после себя лишь долги и взаимные упрёки.

Она узнала, что я работаю с её дядей, и, как выяснилось из её сбивчивых, полных гнева и тревоги слов, примчалась сюда, на эту конспиративную квартиру, чтобы узнать, жив ли я вообще или уже стал просто грузом, который нужно утилизировать.

— Сара, — прохрипел я, и мой голос был чужим, разбитым. — Прости меня за всё, что произошло тогда. И за то, что происходит сейчас. Я ужасно поступил, не могу себе этого простить. Я ввязался в это...

— Всё уже хорошо, герой, — её голос был усталым, безжизненным, но без злобы. В нём была лишь глубокая, неизбывная печаль. — Я и без тебя знала, на что способна моя семья. Я ведь племянница мафиози, не забывай. Я с детства знаю, что дядя Рэй не продаёт автомобили. А ты... ты просто очередной винтик. Я предупреждала тебя держаться подальше от таких, как он.

— А я... теперь напарник этого мафиози, — горько усмехнулся я, пытаясь двинуться и снова застонав от боли. — Почëтная должность, не правда ли? Напарник убийцы и подрывника.

— Верно, — коротко бросила она, отводя взгляд в окно. — Теперь ты часть механизма. Надеюсь, тебя не перемолотит.

Я не помню, о чём мы говорили дальше — меня снова накрыла волна забытья, жаркий бредовый туман, в котором смешались боль, стыд и обрывки наших старых беззаботных разговоров. Но когда я проснулся следующим утром, когда первые лучи солнца робко заглянули в комнату и я увидел её спящую в кресле, с книгой на коленях, с беззащитным и умиротворённым выражением на лице, я почувствовал странное, незнакомое, щемящее чувство счастья. Оно было хрупким, как первый лёд, и таким же обманчивым. Но оно было. Возможно, в этом безумном мире быть Коди — не так уж и плохо. Возможно, даже в аду можно найти свой маленький, освещённый солнцем уголок.

Коди «Герой» Рут. Запомните, неудачники. Потому что я свой выбор уже сделал. И обратного пути, кажется, нет.

Глава 5. Маленький городок что находиться в середине нигде.

27 августа 2002 года.

Прошло уже немало времени с того момента, как я присоединился к «Альтерам». Мы стали чем-то вроде семьи, скреплённой не кровью, а грязными секретами и пятнами, которые не отстирать. Это была не та связь, что рождается за ужином или в совместных поездках на рыбалку; она выковалась в адреналиновом огне ограблений, в липком страхе быть пойманным, в молчаливом соглашении забыть о том, что такое совесть. За это время мы ограбили пару магазинов и гараж, похитили охранника с платной стоянки, который слишком много увидел, и сбросили его в море. Я помню, как холодная вода поглотила его, и я не почувствовал ничего. Ни капли. Ни угрызений, ни торжества, лишь пустоту, будто я наблюдал за сценой из плохого фильма. Наверное, я мог бы сейчас сидеть в своей душной квартире с обоями, отклеивающимися по углам, и тихо гнить, как мечтал когда-то, предаваясь дешёвому вину и философским размышлениям о бессмысленности бытия. Но благодаря этим парням я жив. По-настоящему жив. И да, я чертовски счастлив, каким бы уродливым, извращённым и неприемлемым для нормального человека ни было это счастье.

У меня появилось всё, о чём я только мог мечтать в своей прошлой жизни, том существовании, что теперь казалось мне сном какого-то другого, слабого человека. Деньги? Их столько, что я уже забыл, каково это — считать сдачу в супермаркете, откладывая мелочь на хлеб и лапшу быстрого приготовления. Теперь пачки купюр, пахнущие не бумагой, а властью и свободой, мы пересчитывали небрежно, швыряя в общий кошелёк. Девушка? Сара, которая смотрит на меня не с жалостью, как смотрели все остальные, а с пониманием, с тем же огнём в глазах. Она была такой же потерянной душой, как и я, и в её объятиях я находил не просто утешение, а оправдание. Друзья? Хантер, Джастин, Шеф... Мы как братья. Не те, что связаны случайностью рождения, а те, что выбрали друг друга в этом хаотичном аду. Я ни минуты не скучаю. Каждая секунда наполнена либо лихорадочным действием, либо тягучим, сладким ожиданием его. Адреналин — лучшее лекарство от экзистенциальной тоски, он выжигает её изнутри, не оставляя места для глупых вопросов.

Сегодня нам предстоит поездка в какой-то неизвестный мне город в Орегоне. Я развернул карту всего штата, пожелтевшую и пахнущую пылью, будто её извлекли из архива десятилетней давности, но с первого взгляда этого «Спунза» на ней не обнаружил. Я водил пальцем по изгибам дорог, по зелёным пятнам лесов, по крошечным точкам городов, но нужного названия не было. Чувство лёгкой дизориентации, словно почва под ногами на миг качнулась, заставило меня напрячься.

— Слышь, а нет карты поновее? — спросил я Джастина, тыча пальцем в пустое место между лесами.

Джастин, не отрываясь от своего игрового устройства, от которого доносились писклявые звуки, буркнул:

— Глаза разуй и посмотри, он там точно есть.

Его уверенность была раздражающей. Хантер, услышав наш разговор, протянул руку — крупную, с костяшками, покрытыми шрамами.

— Дай сюда. Там точно есть, я всё проверил.

Когда он взял карту и сам убедился, что городка Спунз на ней нет, на его обычно невозмутимом, словно высеченном из гранита лице появилась тень раздражения. Это была трещина в его броне, и от этого стало ещё тревожнее. В этот момент вмешался Шеф, его спокойный, низкий голос, всегда сохраняющий ледяное самообладание, прозвучал как приговор:

— Хантер, ищи внимательнее. Он точно должен быть где-то рядом с Бейкер-сити, я помню.

— Я же чётко вижу, что рядом с Бейкер-сити только леса и ничего нет, — сквозь зубы процедил Хантер, его пальцы сжали край карты. — Просто ноль. Пустота. Чёрная дыра на карте.

Эта неопределённость, это отсутствие точки на карте напрягла всех, как струну. Мы собирались в дорогу, не зная точного пункта назначения, будто отправлялись в плавание к берегам, которых не существует. Я вспомнил, как перед отъездом Сара, не говоря ни слова, с тем особенным, серьёзным выражением лица, которое бывало у неё перед важными делами, сунула в багажник запасную канистру с бензином, а в нашу дорожную сумку — еду и воду на две недели. Консервы, сухари, бутылки с водой — её забота была тихой и практичной. Её женская интуиция, похоже, работала лучше всех наших, казалось бы, продуманных планов. В тот момент это показалось мне милой, но излишней предосторожностью. Теперь же, глядя на это белое пятно на карте, её предусмотрительность вселяла в меня тихую, холодную уверенность, словно я заручился поддержкой незримой силы.

28 августа 2002 года. 04:25.

Мы проснулись в нашем автобусе, стоявшем посреди какого-то бескрайнего поля, утопающего в молочно-белой пелене. Туман стелился по земле густой, неподвижной рекой, превращая мир в призрачную, размытую картину, лишённую чётких контуров. Первая мысль была дурацкой и светлой, выплывшей из детства: мы как в «Скуби-Ду», сейчас пойдём искать монстров и разгадывать тайны, смеясь над трусливым Шэгги. Но мои грёзы прервал Хантер, его голос прозвучал грубо и буднично, возвращая меня в суровую реальность:

— Вставай, соня. Нужно найти, где мы будем базироваться эти две недели. Нечего валяться.

Я с трудом оторвал голову от самодельной подушки из куртки и выбрался из автобуса. Воздух был холодным и влажным, он обжигал лёгкие. Я осмотрелся. Прямо перед нами, словно вырастая из тумана, мираж, материализовавшийся из ниоткуда, стоял домик, а чуть поодаль, кренившись набок, темнел старый амбар, его силуэт напоминал раненого зверя. Домик снаружи выглядел вполне сносно, пусть и заброшенно, в то время как амбар, казалось, дышал на ладан и готов был рухнуть от первого же сильного порыва ветра. Хантер вышел следом, с топором в руке, и мы, не говоря ни слова, направились к хижине, наши шаги глухо отдавались в звенящей тишине.

Окна были заколочены крест-накрест грубыми досками, а дверь заперта на здоровенный, проржавевший замок, висящий как символ нежелания впускать кого-либо внутрь.

Хантер протянул мне топор:

— Давай, руби.

Я возмутился:

— Че? А может, это ты порубишь, умник? Ты же тут наш Геркулес.

— Не выделывайся, — его голос не оставлял места для споров, в нём была сталь. — Иначе мы тут останемся на очень долгое время. Может, навсегда.

— Мне показалось, у нас есть автобус, разве нет? — не унимался я, пытаясь отстоять свою позицию.

— Если автобус сломается раньше времени, ты его чинить будешь? Или будешь читать ему лекции о преимуществах цивилизации?

— Ладно, давай, я хотя бы попробую.

Я потратил минут пятнадцать, молотя топором по упрямому, безжизненному металлу замка. Рубил зло, с остервенением, вымещая на нём всю накопленную за дорогу тревогу, страх перед неопределённостью и злость на Хантера за его высокомерие. В итоге с хрустом, похожим на щелчок костей, сломалось не замок, а древко топора, и его половина с жужжанием отлетела в сторону, пропав в высокой траве.

— Ты что наделал? — холодно, без тени удивления, спросил Хантер. — Мы как теперь туда попадём? Пригласим слесаря?

— А ты чего хотел? — огрызнулся я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я же тебе сказал, он на соплях держится. Дерево трухлявое.

— Дёргай замок, может, сам оторвётся.

— Иди дёргай сам, я уже устал. Ты гораздо сильнее меня, вот ты и дёргай. Я не раб на галерах.

Хантер смерил меня долгим, презрительным взглядом, который словно говорил: «Я так и знал».

— Свали отсюда, еврей, толку от тебя никакого.

Эти слова обожгли, но я уже привык. Я ушёл, оставив его возиться с дверью, и забрался в автобус, где ещё спала Сара, её дыхание было ровным и безмятежным. Я прилёг рядом, стараясь не потревожить её, и уставился в окно. Рассвет разливал по небу розовые и золотые краски, пробивающиеся сквозь пелену тумана. Это было до боли красиво, нереально, как открытка. Именно такую жизнь — свободную, полную приключений и лишённую оков обыденности — я хотел когда-то. Весь кайф, к сожалению, обломил Хантер, который в итоге справился с дверью каким-то нечеловеческим усилием и позвал меня, его голос прозвучал победоносно и раздражённо одновременно.

Мы вошли внутрь. Воздух был спёртым и пыльным, пахнущим гниющим деревом, плесенью и чем-то ещё, сладковатым и неприятным — запахом забвения. Первое, что я увидел — груду запылившихся шприцов, валявшихся в углу, как свидетельство чьей-то забытой трагедии, чьей-то проигранной войны. Понял, что тут творилось что-то неладное, что эти стены помнят отчаяние. Мой взгляд упал на комок старого, когда-то, наверное, цветастого одеяла в другом углу. Я подошёл и осторожно, кончиками пальцев, приподнял его край. Из-под ткани на меня пустыми, тёмными глазницами уставился человеческий череп. Весь скелет был аккуратно, почти бережно, укрыт этим одеялом, словно кто-то уложил его спать. Меня бросило в дрожь, по спине пробежали мурашки; наверное, я бы помер от ужаса, если бы открыл его полностью, увидев всю эту конструкцию из костей. Я позвал Хантера, и вместе с Шефом и Джастином они, без лишних слов, с каменными лицами, убрали останки, вынесли этот последний приют на улицу, чтобы предать земле или просто бросить в лесу — я не стал спрашивать.

После уборки дом преобразился. Он был пустым, голым, но в его грубых, неотёсанных стенах, в каменном камине, забитом паутиной, была какая-то грубая, первобытная прелесть. Однако тень от того, что мы нашли, не давала мне покоя, витала в воздухе, как запах пыли, который невозможно выветрить, смешиваясь с нашим присутствием, становясь частью нашей истории.

Вечером мы занесли внутрь четыре матраса, снятые с автобусных сидений, и устроились за импровизированным столом из старой двери, расставив на нём консервы, хлеб и банку с солёными огурцами. Шеф, попивая крепкий, почти чёрный кофе из железной кружки, наконец разъяснил нам цель нашего приезда. Его слова повисли в тишине, нарушаемой лишь треском съедаемых сухарей.

— Мы здесь не просто так, парни, — начал он, его глаза блуждали по нашим лицам, изучая реакции. — Мы должны устранить одного старого врага. Человека, который когда-то предал меня, оставив умирать в ситуации, из которой я чудом выбрался. Он точно где-то в этом штате, залег на дно, как крыса. Но он параноик, у него много устройств, которые ловят сигнал от машин, камер, всего этого современного шума. Поэтому мы здесь, в глуши, в этом пятне на карте. Здесь его технологии бессильны.

Джастин тут же, словно получив долгожданный сигнал, принялся настраивать своё оборудование для слежки в автобусе, превращая его в подобие шпионского штаба, наполняя пространство мерцанием экранов и тихим жужжанием процессоров. А я вышел на крыльцо, сел на холодные, шершавые ступеньки и закурил. Зажигалка чиркнула, озарив на миг окружающий мрак. Я долго смотрел на опускающиеся над полем сумерки, на последние полосы багрового света на горизонте, и думал. Думал о том, как я, Коди Рут, неудачник и мечтатель, дошёл до жизни такой. Сижу на ступеньках заброшенной хижины в середине нигде, в штате, которого не знаю, готовясь убить человека, которого никогда не видел, по приказу другого человека, который стал мне ближе отца. И самое странное, самое пугающее и самое истинное — я счастлив. Во всей этой грязи, опасности и аморальности я нашёл то, чего мне так не хватало: цель, братство, интенсивность бытия. Я добился этого сам. Не по воле случая, не по стечению обстоятельств. Я выбрал эту жизнь, шаг за шагом, от ограбления к ограблению, от одного переступинного табу к другому. И от этого осознания было одновременно и страшно, до тошноты, и спокойно, до состояния полной, безраздельной гармонии с миром. Я был на своём месте. В самом эпицентре хаоса, который сам и создал.

Глава 6. Золотая кобра наносит ответный удар. Часть 1.

29 августа 2002 года.

Уже утро, а Джастин всё возится со своим устройством, на столе разбросаны провода и платы. Он бормочет что-то себе под нос, и кажется, этот процесс займёт ещё не один час. Мне на самом деле здесь нравится. Тишина, прерываемая лишь шелестом листьев и криками птиц, бескрайние поля, уходящие за горизонт и сливающиеся с бледным небом… Я бы не уехал. Наверное, если бы я был здесь один, тоска и паранойя съели бы меня заживо. Но в кругу этих безумцев я чувствую себя лучше всех. Я нужен. Мои руки, моя смекалка, моя способность оставаться холодным, когда другие паникуют, — всё это ценится здесь. Это странная семья, собранная из осколков сломанных судеб, но она держится на взаимной зависимости. Без них я — ничто, просто человек в бегах. А с ними — я часть чего-то большего, частица механизма, пусть и ржавого, но живого.

Полдня я почти ничего не делал, наслаждаясь непривычным покоем. Лежал на траве, смотрел, как плывут облака, и пытался не думать о том, что было до этого фургона, до этих людей. О пустых квартирах, о взглядах, полных подозрения, о бесконечном беге без цели. Здесь, на этой заброшенной ферме, время словно замедлило свой ход. Воздух был густым и сладким от запаха полыни и нагретой земли. Ближе к вечеру я устроил небольшой пир – приготовил на переносной газовой горелке стейки, купленные в последнем придорожном магазине. Мы все дружно уселись в фургоне, сдвинув коробки с оборудованием. Вкус еды, тепло от близких тел, смех – я чувствовал себя отлично, как будто снова оказался за семейным столом, которого у меня не было с детства. Сара рассказывала какой-то дурацкий анекдон, её глаза смеялись, а Шеф, обычно такой сдержанный, тихо ухмылялся, помешивая кофе в жестяной кружке. В этот момент всё казалось возможным. Мы могли быть просто компанией друзей, выехавших на природу, а не группой загнанных зверей, которых ищут и те, кто в мундирах, и те, кто в тенях.

Но идиллию нарушил Шеф. Отставив свою тарелку, он произнёс тихо, но очень чётко, и его слова повисли в воздухе, густом от запаха жареного мяса:

— Мы здесь долго не задержимся. Люди Фрэнсиса «Золотой Кобры» контролируют все критические точки в округе. Я уверен, они уже в курсе про ферму. Мы на иголках. Их информационная сеть работает лучше, чем у ФБР. Каждый странный шорох, каждый лишний огонёк в заброшенном месте — они знают.

Хантер, разрывая мясо зубами, мрачно возразил, и в его голосе звучала привычная, грубая решимость:

— Если мы хотим их всех перебить, то нам нужно ждать их здесь. Устроить засаду. Пусть сами идут в лобовую. У нас позиция, укрытие. Я думаю, они не станут убивать каждого подряд, сначала попробуют поговорить. Или взять живьём. Им ведь нужен не труп, а информация. А когда они подойдут близко... — Он не договорил, лишь провёл ребром ладони по горлу. Жест был настолько отточенным и привычным, что по спине пробежал холодок.

Джастин, не отрываясь от своей печатной платы, пробормотал:

— Я мог бы кое-что собрать. Сигнализацию на периметре. Примитивную, но шумную. Это даст нам минут десять, не больше.

Сара молчала, обхватив свои колени, и смотрела в темноту за окном фургона, как будто уже видела в ней приближающиеся тени.

Пока все спорили о тактике, я просто сидел и смотрел на их ожесточённые лица, освещённые тусклым светом фонаря. Я не слушал аргументы. Я думал только об одном: что будет, если нас всех убьют? Умрут ли вместе со мной все мои мечты, вся эта новая, бьющая через край жизнь, которая, как оказалось, заключается в постоянном страхе и редких минутах покоя? И станет ли кому-то по-настоящему грустно? Кто, кроме этих людей в фургоне, вспомнит моё имя? В голове всплыло лицо матери, но оно было размытым, как старый фотоснимок, оставленный под дождём. Нет, по-настоящему грустить будет некому. И от этой мысли стало не страшно, а горько и пусто. Мы были островом, затерянным в океане равнодушия, и волны вот-вот должны были смыть нас в небытие.

30 августа 2002 года.

Была глубокая ночь. Наверное, около двенадцати, я точно не помню. Все спали, натянув спальники на матрасах, разбросанных по пыльному полу бывшей гостиной. Хантер, как обычно, вызвался быть в дозоре и вышел покурить на крыльцо. Я ворочался, пытаясь поймать сон, который всё не шёл, проваливаясь в тревожные полудрёмы, где звуки ночи превращались в шаги и шёпот. Как вдруг сквозь эту дремоту, сквозь стрекот цикад, я услышал приглушённый, но чужой рокот подъезжающего автомобиля. Не нашего фургона, нет. Этот звук был ниже, агрессивнее. Сердце ёкнуло, сжавшись в ледяной комок. Следующее, что я увидел – ослепительные лучи фар, которые впились в заколоченные досками окна, пробиваясь сквозь щели и рисуя на стенах призрачные, пляшущие полосы. Свет был таким ярким, что на мгновение ослепил, выхватывая из темноты знакомые предметы: ящик с инструментами, пустую бутылку, чьё-то брошенное пальто.

Я затаил дыхание, прижавшись к холодному полу. Услышал приглушённые голоса – Хантер с кем-то разговаривал. Тон был спокойным, почти деловым, но в этой неестественной calmности сквозила смертельная угроза. На мгновение я позволил себе надежду, слабую и наивную: может, это местные, заблудившиеся? Может, пронесёт? Но затем машина резко рванула с места, и ночь разорвала оглушительная, сухая трескотня пулемёта. Это был не тот звук, что в кино. Это был рвущий барабанные перепонки, беспощадный грохот, от которого содрогнулись стены. Стекло, которое ещё оставалось в рамах, посыпалось внутрь с ужасающим, хрустальным грохотом, стены застонали, истязуемые шквалом свинца. Пыль и щепки взметнулись в воздух. Пули звонко били по железу фургона, стоявшего снаружи.

— ШЕФ! СПАЙК! — закричал с крыльца Хантер, и в его всегда хриплом, уверенном голосе впервые был слышен не гнев, а отчаянная, рвущая глотку команда. — ВЫХОДИТЕ! СПАСАЙТЕСЬ! ОНИ…

Его голос оборвался. Больше я его не слышал.

Адреналин ударил в голову, смывая все мысли, кроме одной, животной, примитивной: «ЖИВЫМИ. ВЫЙТИ ЖИВЫМИ». Я как пружина выскочил с матраса, тряся за плечи Шефа и Джастина, крича Саре, чтобы она немедленно вставала, крича так, что горло тут же стало саднить. В доме свистели пули, вбивая в стены новые и новые дыры, из которых сыпалась штукатурка и летела кирпичная крошка. Вспышки выстрелов снаружи на мгновения освещали перекошенные от ужаса лица. Шеф, уже на ногах, жестом указывал на заднюю дверь. Я на ощупь, в полумраке, разрываемом вспышками, затолкал в свою потрёпанную армейскую сумку пачки денег, паспорта (наши фальшивые, но всё, что у нас было), всё, что попалось под руку и показалось ценным: фонарик, нож, пачку сигарет. Следующее воспоминание – мы с Джастином, пригнувшись почти к земле, выскакиваем через заднюю дверь, которая вела не в поле, а в густой кустарник за домом, и несёмся в ночь, в сторону тёмного, неясного массива леса, что чернел в отдалении.

Мы бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь о кочки и скрытые в траве коряги, чувствуя, как колючие ветки хлещут по лицу и рукам, оставляя горячие царапины. Сзади, у дома, грохот не стихал. К нему добавились новые голоса, крики, ещё одна очередь. Я не оглядывался. Не мог. Где-то позади были Шеф и Сара, но в панике, в кромешной, почти осязаемой тьме, мы потеряли их из вида. Джастин бежал рядом, тяжело дыша, и я слышал, как он что-то бормочет, молитву или ругательство, я не разбирал. Ноги подкашивались, в горле стоял ком, а в ушах всё ещё звенело от выстрелов. Я не видел яму, овраг, промытый дождями, — почва внезапно ушла из-под ног, и мы с Джастином, не успев вскрикнуть, кубарем полетели вниз, в чёрную, сырую, пахнущую прелой листвой и землёй глубину. Удар о мягкую, но неумолимую землю отозвался болью во всём теле. И наступила тишина. Глухая, оглушительная, после какофонии выстрелов. Только собственное прерывистое дыхание да далёкий, уже почти призрачный шум у фермы.

Мы очнулись утром в той же яме, больше похожей на глубокий сухой овраг. Тело ныло, каждая мышца кричала от перенапряжения. Особенно горело старое, ноющее плечо, в которое я когда-то, кажется, в другой жизни, получил пулю. Солнце, поднявшееся уже высоко, безжалостно пекло макушку, пробиваясь сквозь редкие ветви на краю обрыва. Я пошевелился, и рядом застонал Джастин. Мы, грязные, в рваной, испачканной землёй и травой одежде, с трудом, помогая друг другу, выбрались наверх и огляделись. Кругом простиралось незнакомое поле, заросшее высокой, пожелтевшей к концу августа травой, и мы не имели ни малейшего понятия, куда идти. Фермы не было видно. Только холмы, перелески и бездорожье. В сумке, к счастью, остались вода и те самые пачки денег, бесполезные сейчас.

Джастин, бледный, с огромным синяком на виске, молчаливый, как никогда, молча указал пальцем на едва заметный вдалеке, может, в двух-трёх километрах, домик. Одинокий, с тонкой струйкой дыма из трубы. Я скептически покосился – не заброшенный ли? Не ловушка ли? Но выбора не было. Воды оставалось на глоток, сил — ещё меньше. Мы побрели, почти падая от усталости, жажды и накрывающей волнами тоски. Солнце жгло немилосердно, превращая наш путь в мучительную пытку.

Наконец, шатаясь, мы добрались. Картина была настолько мирной, что казалась насмешкой. Рядом с аккуратным, ухоженным, выкрашенным в белый цвет домиком с голубыми ставнями сидели две ленивые, пёстрые собаки, лениво виляющие хвостами. А на крыльце, в кресле-качалке, расположился мужчина с длинными, усами и такими же длинными, собранными в хвост волосами. На вид – лет тридцати, но в его глазах, прищуренных от солнца, была какая-то молодая, добрая ясность, незнакомая мне в последние годы. Он читал книгу в потрёпанном переплёте.

Собрав последние силы, я сделал шаг вперёд, пытаясь выглядеть хоть сколь-нибудь прилично, но понимая, что мы похожи на беженцев из кошмара, что мы и есть.

— Здравствуйте, сэр, — мой голос скрипел, как ржавая петля, от сухости и напряжения. — Мы… мы попали в трудную ситуацию, вы бы не могли нам помочь? Воды, может быть…

— Конечно, могу, — он отложил книгу, не выражая ни удивления, ни страха. Его взгляд был спокойным и оценивающим. — Выглядите вы, ребята, неважно. Что случилось? Заблудились?

— Нас… наш дом расстреляли, — вырвалось у меня, и я решил не упоминать бандитов, «Золотую Кобру», фургон. Пусть будет просто «дом». — Местные бандиты. Нам очень не повезло. Мы бежали всю ночь.

Мужчина покачал головой, и на его лице, обветренном и добром, отразилось искреннее, глубокое сочувствие, которого я не видел, кажется, целую вечность.

— Боже мой... — просто сказал он. — Конечно, заходите, отдохнёте. Сейчас всё будет.

— Спасибо вам огромное, сэр, — я почувствовал, как комок неподдельной, детской благодарности подкатывает к горлу, и мне стало стыдно за эту слабость. — Я премного благодарен.

Мы вошли в дом, и меня будто перенесло в другое измерение, в моё далёкое, счастливое детство, которое я чаще всего старался забыть. В воздухе витал тёплый, уютный, невероятно родной запах тыквенного пирога и свежеиспечённого печенья. Всё было чистым, простым, на своих местах: вязаные салфетки, полки с книгами, старые, но добротные ковры. Тикали часы с кукушкой. Мужчину звали Арчи Рональдсон. Он рассказал, неспешно наливая нам в кружки холодного домашнего лимонада, что живёт здесь один, давно, и душа его лежит к тишине и покою, к земле. Он что-то мастерил по хозяйству, читал, иногда ездил в город за припасами. В доме было так спокойно, так безопасно, что я мгновенно, с болезненной остротой, захотел остаться здесь навсегда, забыв про пулемёты, «Золотую Кобру», погони и этот вечный, изматывающий страх. Забыв про всех.

Через пару часов, отмывшись и переодевшись в чистые, простые, но мягкие рубашки, мы уже сидели за его деревянным столом, уминая простую, но невероятно вкусную еду: тот самый пирог, картофельное пюре, соленья. Разговорились. Оказалось, что Арчи тоже из Финикса. А ещё... за кружкой чая, глядя на меня пристально, он сказал нечто, от чего у меня перехватило дыхание.

— Твой отец, Томас Рут, работал в детском лагере для скаутов какое-то время, — сказал Арчи, и у него в глазах блеснули тёплые, далёкие воспоминания. — Я был одним из его скаутов в 1984-м, мне тогда двенадцать было. Он научил меня разводить костёр, который не боится ветра, и вязать морские узлы, которые я помню до сих пор. Терпеливый, весёлый. Хороший он был человек. Я видел у тебя шрам над бровью, точно такой же был у него, и когда ты назвал свою фамилию… я подумал, что совпадений не бывает.

Я сидел, сжимая в руках кружку, не в силах вымолвить ни слова. Отец. Я почти не помнил его. Он умер очень давно. А тут, в этом тихом доме, в тысячах миль от дома, какой-то незнакомец говорил о нём с теплотой. Я сразу почувствовал это странное, мистическое родство, эту связь, протянутую через годы и расстояния. И теперь понимал, что чувство уюта и доверия, нахлынувшее с порога, было не случайным. Судьба или слепая случайность привела меня именно к его порогу.

Мы легли спать на чистый, пахнущий солнцем и мытой древесиной пол, на мягкие овечьи шкуры. Арчи дал нам одеяла. И только когда свет в соседней комнате погас, и в доме воцарилась полная, благоговейная тишина, нарушаемая лишь посапыванием собак и скрипом половиц, до меня вдруг, как удар обухом, дошло. Я забыл. Я забыл про Спайка, про Сару, про Хантера, чья судьба была неизвестна. Я предал их, уютно устроившись в этом безопасном раю, наевшись пирога и упиваясь историями о прошлом. Меня охватило жгучее, тошное, сжимающее всё внутри чувство вины. Надо срочно их найти, позвонить… но куда? У кого? Телефона нет. Надо идти назад, к ферме, искать следы… Но тело, измученное побегом, падением, стрессом, отказывалось слушаться, веки смыкались сами собой, тяжелые, как свинец. Разум тонул в трясине изнеможения.

«Завтра, — прошептал я себе в темноту, уже проваливаясь в пучину беспокойного, но неодолимого сна. — Всё решу завтра. Обязательно». И от этой мысли, от этого слабого, трусливого обещания самому себе стало одновременно и невыносимо стыдно, и странно, греюще спокойно. Завтра был другим днём, а сегодня, прямо сейчас, можно было просто забыться.

Глава 7. Рэймонд.

31 августа 1982 года. Хемпстед-таун, Нью-Йорк.

Я лежал в липкой, тёплой луже, захлёбываясь собственной кровью, смешанной с вонючей дождевой водой, отходами и бензином. Я пытался выбраться из этой проклятой ямы, куда меня швырнули, как мусор, люди Трента Рональдсона. Каждый вздох обжигал лёгкие, а в глазах плясали чёрные пятна, сменяемые вспышками боли. Трент Рональдсон — не просто глава мафии, он раковая опухоль этого города, разъедающая всё вокруг медленно и методично. Я не знаю, как он стал таким: то ли действительно убил своего отца, чтобы занять трон, то ли родился уже с душой, пропитанной цианидом. Ходили слухи, что в детстве он мучил животных, а в юности поджёг дом собственной тётки из-за наследства. В любом случае, он — редкий урод, который не знает, что такое счастье, и потому ненавидит его в других. Его удовольствие — видеть, как другие страдают. Если бы у меня были его деньги, я бы давно уже лежал на гавайском пляже и попивал «Лаву флоу», глядя на закат, а не ворочался в грязи, пахнущей смертью. А сейчас... Сейчас я, чёрт возьми, сдохну в канаве, и моё тело станет пищей для крыс и бездомных собак, а моё имя станет ещё одной страшилкой, которыми пугают мелких воришек в Южном Бронксе.

Сквозь шум в ушах, похожий на гул поезда в туннеле, я услышал осторожные, но быстрые шаги по гравию. К моему телу, сжавшемуся от боли, подошёл мой друг, Брэд Харрисон. Его лицо, обычно такое невозмутимое, исказилось от ужаса и немой ярости. В темноте его глаза блестели, как у хищника.

— Чёрт возьми, Рэй! Это ты? — его голос прозвучал приглушённо, будто из-под воды, сквозь толщу моей агонии.

У меня не было сил даже кивнуть. Казалось, каждое движение отзывается новым разрывом внутри. Я собрал всю свою волю, всю ненависть, весь страх в кулак и прохрипел, обжигая горло кровью:

— Чего стоишь? Вытащи меня отсюда, пока я не превратился в говно. Или ты хочешь закопать меня здесь, как пса?

— Держись, братан, сейчас. Только не ори.

Брэд, кряхтя, вытащил моё избитое тело из ямы, и я почувствовал, как его сильные руки обхватывают меня под мышки. Он почти внёс, втолкнул меня на заднее сиденье своего старого, видавшего виды «Форда» цвета ржавчины. Вот что значит настоящая дружба. Не болтовня за пивом, не похлопывания по плечу, а вот это — приехать в самое пекло, на территорию врага, рискуя быть узнанным и убитым на месте, и вытащить твою задницу из ада. Я бы реально там и помер, если бы не он. И мы оба это знали.

Брэд завёл машину, его руки сжимали руль до побеления костяшек. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к тёмным, пустым переулкам, но я видел, как напряглась его челюсть.

— Ну что, боец? Едем к этим сволочам в бар? — его голос был низким, почти ласковым, но в нём звенела сталь. — Устроим им ад на земле? Покажем, что с нами так не поступают.

— Ты с ума сошел? — я с трудом выдавил слова, чувствуя, как из разбитой губы сочится кровь. — Я сейчас в твоей машине кони двину, и ты везешь труп. А тебя потом найдут и по кускам разбросают по всему Квинсу. Вези меня к тебе. Сейчас же.

— Как знаешь.

Мы выехали на освещённую улицу, и на мгновение я увидел своё отражение в боковом стекле — бледное, опухшее, окровавленное лицо незнакомца. Но вместо того, чтобы ехать к его квартире, Брэд свернул на 106-ю Авеню и остановился в тени, в двух кварталах от того самого бара Сонни Кляйна — известного притона Рональдсона, места, где решались судьбы и заключались грязные сделки. Я ждал, что Брэд просто высадит меня у дома, но он заглушил двигатель, и в тишине стало слышно только моё хриплое дыхание. Он повернулся, и в его глазах я увидел нечто такое, от чего по спине пробежал холод, несмотря на боль.

— Сиди тихо, — приказал он и полез на заднее сиденье, отодвигая меня.

Он открыл потайной отсек под обивкой сиденья и достал оттуда свою «игрушку» — длинный, тяжёлый, смертельно холодный силуэт винтовки М82. Он проверял магазин, щёлкая затвором, и звуки эти были чёткими, деловитыми, как будто он готовился к обычной работе.

— Ты чего творишь, псих? — попытался я протестовать, пытаясь приподняться, но боль пригвоздила меня к сиденью. — Он же тебя узнает! Тебя же убьют!

— Они должны знать, — коротко, без интонации бросил он. — Они должны усвоить урок раз и навсегда. Чтобы даже думать боялись.

— Брэд, не надо...

Но он уже вышел из машины, бесшумно закрыв дверцу. Он растворился в темноте, слился с тенью стены, и я остался один в тишине, пахнущей бензином, кровью и страхом.

Я лежал на заднем сиденье, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху ночи. Сначала — приглушённая, утробная музыка из бара, смех, потом — резкий, громоподобный хлопок, заглушивший всё. Окна машины задрожали. Потом ещё выстрел, и ещё. Они звучали методично, без пауз, будто работал метроном смерти. Крики, звон бьющегося стекла, грубые мужские голоса, внезапно обрывающиеся на полуслове. Я представил, как Брэд, холодный и неумолимый, как машина, методично, без спешки, очищает бар. Он не просто стрелял — он посылал Рональдсону сообщение, написанное свинцом и порохом. Сообщение о том, что за каждого своего друга он возьмёт десятикратную цену.

Через несколько минут, которые показались вечностью, он выбежал из заведения, его лицо в свете уличного фонаря было спокойным, почти отрешённым. Он сел в машину, бросил винтовку на пассажирское сиденье, пахнущую оружейной смазкой и гарью, и мы молча уехали, оставив за собой хаос и смерть. Ни сирен, ни криков — только наша машина, скользящая по тёмным улицам.

Когда мы вошли в его однокомнатную квартиру в неблагополучном районе, я просто рухнул на его потертый диван, застеленный байковым одеялом. Боль снова накрыла с головой. Брэд протянул мне бутылку дешёвого виски без этикетки и коробку с бинтами, йодом.

— Сам справишься? — спросил он, снимая куртку.

Я кивнул, не в силах говорить. Он сел напротив на табурет, закурил, его взгляд был тяжёлым, пронизывающим.

— Знаешь, — сказал он на выдохе, выпуская струйку дыма, — если они будут до нас докапываться, если хоть один из этих ублюдков выживет и захочет продолжить... Через лет двадцать ты убьешь всех их родственников. Жен, детей, собак и кошек. Понял? Корни надо выжигать дотла. Не оставлять даже семян. Иначе сорняк вырастет снова. Только ещё злее.

— Я не знаю, мужик, — честно, сдавленно ответил я, чувствуя, как алкоголь жжёт раны, но притупляет боль. — Я не хочу убивать детей. Я хочу, чтобы это всё закончилось.

— Ничего никогда не кончается, — отрезал он. — Ты либо их, либо они тебя. Все ты знаешь. Просто не хочешь признавать. Лежи здесь пока и помни мои слова. Они спасут тебе жизнь. Или погубят. Как посмотреть.

Брэд вышел, сказав, что нужно сделать пару звонков, «убрать хвосты». А я остался один в гнетущей тишине его квартиры, среди голых стен, оружия в разобранном виде на столе и запаха одиночества. И сквозь боль, и алкогольный туман, застилавший сознание, ко мне вернулись, всплыли, как утопленники, слова моего отца, сказанные много лет назад, в другой жизни, когда мир ещё казался справедливым. Я полез в драку с одноклассником, который сломал мой карандаш — подарок отца — и вернулся домой с разбитой губой и пылающими от гнева щеками.

— Рэймонд, сынок, — сказал отец, промывая мою рану прохладной водой, его руки были твёрдыми, но нежными. — Ты хочешь отомстить? Это легко. Пойти и избить его. Но что это изменит? Он придёт со своими братьями, ты — со своими друзьями. И будет война, в которой все будут в проигрыше. Всегда помни, что месть — забава для глупцов. Умный человек строит своё. Глупый — только рушит чужое, а сам остаётся среди руин.

Он был прав. Каждая его буква была высечена из истины. Жаль, что я понял это только сейчас, лёжа в разбитом состоянии на чужом диване, когда жажда мести уже, как яд, отравила мою душу и привела меня на край этой тёмной ямы. Я боялся, что слова Брэда о выжженной земле поселятся во мне и прорастут. И боялся ещё больше, что они уже проросли.

31 августа 2002 года. Спунз, Орегон.

Проснувшись в доме Арчи, мы с Джастином, едва позавтракав его свежими лепёшками с кленовым сиропом, сразу принялись работать на его ферме — рубили дров для печи, носили воду из колодца, чистили загон. Физический труд был благословением. Он не давал мысли скатиться в пучину паники. Я вгонял топор в полено с такой силой, будто это была голова Фрэнсиса «Золотой Кобры», пытался загнать внутрь себя гложущую, изматывающую тревогу, но она выла, как голодный, прикованный зверь в подвале сознания. Мысли о ребятах не отпускали ни на секунду. Они вгрызались в мозг острыми клыками. Где Шеф с его холодным расчётом? Где Сара с её смешливыми глазами и цепким умом? Где Хантер, этот грубый, но бесконечно преданный медведь? В плену у «Золотой Кобры», подвергаются пыткам, чтобы выдать остальных? Или уже стали просто анонимными телами в канаве у заброшенной фермы, как я когда-то, в 82-м? От этой мысли сердце сжималось в ледяной ком.

Арчи вышел на крыльцо, вытирая руки об холщовый фартук. Его обычно доброе лицо было серьёзным, озабоченным. Он приставил руку козырьком к глазам и долго смотрел в сторону дальних холмов, на пыльную ленту дороги.

— Парни, будьте настороже, — сказал он тихо, но так, что мы оба замерли. — Что-то неспокойно сегодня. Вороны с утра кричат не так, лошадь нервная. Если кто чужой, незваный появится, сразу бегите в дом. Не пытайтесь выяснять что-либо. В прихожей, за дверью, в нише, стоит ружьё, старый «Винчестер». Заряжено. Может, сможете отбиться, пока я... — он не договорил, но мы поняли. Пока он задержит их.

— Спасибо, Арчи, — кивнул я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Буду знать.

Когда за тобой охотятся, как за дичью, желание расслабиться, раствориться в этой идиллии, пропадает напрочь. Каждый шорох в кустах, каждый треск ветки заставлял вздрагивать и хвататься за топор. Я ловил себя на том, что стою абсолютно неподвижно, затаив дыхание, слушая тишину, пытаясь уловить в ней фальшивую ноту. Но Джастин, кажется, был сделан из другого теста, более гибкого и безрассудного. Он носился по двору, пытался оседлать старого, флегматичного мерина Арчи по кличке Гром (который не шевелился бы и при землетрясении), смеялся своим скрипучим смехом и шутил. Сумасшедший болван. Или, может, это его способ справляться со страхом — убежать от него в ребячестве, в сиюминутном веселье, пока реальность не настигла и не вцепилась в горло.

После четырёх часов почти молчаливой, напряжённой работы мы сидели на крыльце, на тех же самых ступенях, гладили сонных собак и молча смотрели, как солнце, огромное и багровое, начинает опускаться за зубчатый гребень леса, окрашивая небо в цвета синяка и пожара. Была та самая, обманчивая идиллия, которую вот-вот должны были разорвать, как гнилую ткань.

Внезапно, сквозь вечерний хор цикад и лёгкий шелест листвы, я уловил отдалённый, но чёткий, нарастающий рокот мощного двигателя. Не трактора Арчи, не старого пикапа соседей. Это был низкий, агрессивный рокот, знакомый до боли по ночи на ферме. Мы с Джастином встрепенулись одновременно, как зайцы, уловившие волчий след, и, не сговариваясь, бросились в дом. Сердце колотилось где-то в горле. Арчи, не говоря ни слова, лишь резко кивнул, молча взял свой «Винчестер» с крюка у двери, проверил затвор и вышел на крыльцо, став между нами, спрятавшимися в полутьме прихожей, и надвигающейся угрозой. Он был похож на старого, но ещё грозного сторожевого пса, вставшего на защиту своей стаи.

Я, дрожащими пальцами, отодвинул край пёстрой занавески на маленьком окошке и выглянул в щель. По пыльной дороге, поднимая облако рыжей пыли, медленно, как хищник, выслеживающий добычу, подъезжал чёрный, полированный до зеркального блеска внедорожник. Он остановился в двадцати метрах от дома. Двери открылись. Сначала вышли два крепких парня в тёмных очках, осмотрелись. А затем из задней двери вышел третий мужчина. Я сразу не поверил своим глазам, моргнул, протёр их кулаком. Но осанка, тот особый, чуть сутулый поворот головы, манера держать руки... Это был Рэй. Тот самый Рэй Вега, дядя Сары, с которым я бок о бок работал в Калифорнии, делил палатку и последнюю пачку сигарет.

Его лицо, которое я помнил усталым, но живым, теперь было каменной, непроницаемой маской. Глаза, скрытые за тёмными стеклами, казались пустыми, мёртвыми. Он что-то сказал своим людям, те остались у машины, а он сам пошёл к дому, к Арчи, стоящему на крыльце с ружьём у ноги.

Арчи что-то крикнул ему, предупреждающе подняв ружьё, нацелив его в землю перед Рэем. Но Рэй не остановился. Он двигался с пугающей, почти инопланетной плавностью, без суеты, как будто шёл по пустому полю, а не навстречу вооружённому человеку. Его рука метнулась к поясу под пиджаком — движение быстрое, отточенное до автоматизма.

Я не успел моргнуть, не успел крикнуть, не успел даже осознать весь ужас происходящего. Грохот выстрела, резкий и сухой, как удар бича, разорвал вечернюю тишину, вспугнув стаю птиц с ближнего дерева. Арчи, не успев ничего понять, не успев выстрелить, коротко, удивлённо ахнул, будто споткнулся, и рухнул на землю у крыльца, как подкошенный колос. Его тело обмякло. Красное, быстро расплывающееся пятно проступило на его светлой рабочей рубашке, чуть левее центра груди.

Рэй стоял над его телом, с дымящимся пистолетом в руке. Он даже не наклонился, не проверил пульс. Он просто опустил оружие, и его взгляд, холодный и целенаправленный, медленно поднялся от бездыханного тела к дому. К окну. Ко мне. Сквозь стекло и полумрак нашей засады наши взгляды встретились. И в его глазах, в которых я теперь, казалось, мог разглядеть пустоту, не было ни злобы, ни триумфа, ни даже узнавания. Была только работа, которую нужно завершить. Он знал, что я здесь. И он пришёл за мной.

Время остановилось. В ушах звенело от выстрела. Я видел, как Джастин, бледный как полотно, прижался к стене, его глаза были круглыми от ужаса. Снаружи двое людей Рэя уже доставали оружие, начиная окружать дом. Ловушка захлопнулась. Идиллия кончилась. Начиналась охота. И единственное, что у меня было — это старый «Винчестер» за дверью и леденящий душу вопрос: почему? Почему Рэй Вега, свой парень, оказался по ту сторону прицела? Что заставило его убить невинного человека? И успею ли я найти ответы, прежде чем мы с Джастином окажемся рядом с Арчи на холодной земле?

Глава 8. Последний всплеск "Золотой Кобры".

Арчи рухнул на землю. Рэй просто убил его. Холодный, расчетливый выстрел, без предупреждения, без всякой попытки разговора. Меня парализовало: паника сжала горло ледяной рукой, а мозг, отказываясь понимать происходящее, выдавал лишь обрывочные, нелепые мысли: «Ты только что ел его пирог... Он говорил про отца... Почему собаки не лают?..» Джастин, побледнев до зеленоватого оттенка, забился в самый дальний угол прихожей, сжимая в трясущихся, белых от напряжения руках старую бейсбольную биту — жалкое подобие защиты. Я же, движимый слепым, животным инстинтом, вскочил и схватил первый попавшийся под руку предмет — массивный деревянный стул Арчи. Жалкий щит против беспощадного убийцы, вооружённого пистолетом и безумием.

В следующую секунду дверь с треском вылетела из петель под тяжестью удара плечом. Рэй ворвался в дом, как ураган, сметающий всё на своём пути. Запах пыли, пороха и его дешёвого одеколона ударил мне в нос. Он сбил меня с ног одним резким движением, и я рухнул на пол, ударившись затылком о половицы. Его кулаки, тяжёлые и твёрдые, как молоты, обрушивались на моё лицо, на корпус, с силой, от которой темнело в глазах и звенело в ушах. Я был ошеломлён, оглушён, но больше всего — предан. Этот мудак, дядя Сары, человек, с которым мы делили консервы и смеялись над глупыми шутками у костра... Как я могу поднять на него руку? Как я могу драться с ним всерьёз? Это же Рэй. Но этот Рэй сейчас пытался размозжить мне лицо.

— Ты оставил мою племянницу умирать! Я тебе этого не прощу! — его голос был хриплым, сорванным от ярости, и в нём не было ничего человеческого, только первобытная ярость раненого зверя.

Я уже почти не мог дышать, ребра горели огнём, а губа распухла и кровоточила. Но отчаяние, чистое и острое, придало сил. Мне удалось вырваться из-под него, я врезал ему ногой в живот, почувствовав, как ботинок упирается во что-то твердое. Он крякнул, на мгновение ослабив хватку. Я откатился, нащупал упавший стул и, не раздумывая, со стуком обрушил его на его спину. Дерево треснуло.

— Что? У старика ножки бо-бо? — выдохнул я, отскакивая к стене и держа в руках обломок стула — ножку с острым сколом. — Я её не бросал, придурок! Мы бежали! Мы потерялись!

Я попытался выбежать из дома через заднюю дверь, но споткнулся о тёплое, мягкое тело одной из собак Арчи — Бруно. Он лежал без движения, на шее тёмное пятно. От неожиданности и ужаса я с размаху ударился головой о косяк двери. Мир поплыл, закружился, окрасился в искры. Я рухнул на колени, пытаясь удержаться в сознании, но оно уплывало, как вода сквозь пальцы.

В полузабытьи, сквозь густой туман боли, я слышал, как Рэй и его люди спорят о моей судьбе прямо надо мной. Голоса Хантера и Шефа — жёсткие, напряжённые, полные взаимных обвинений. «Я же говорил, он струсил и сбежал!» — рычал кто-то, похожий на Хантера. «Не торопись с выводами, — холодно парировал Шеф. — Мы нашли их следы в лесу. Они бежали, как и мы». А голос Сары — разрывающийся от отчаяния и злости. Она умоляла, кричала, ругалась. «Он не виноват! Он пытался помочь! Он вытащил Джастина! Вы чего, ослепли?» Адская, пульсирующая боль в висках накрыла меня с головой, и я снова провалился в чёрное, беззвёздное небытие, унося с собой ощущение полного, абсолютного предательства.

Я очнулся в стерильной, давящей белизне незнакомой больничной палаты. Свет бил в глаза с потолка, пахло хлоркой, лекарствами и тоской. Первая связная мысль, пробившаяся сквозь вату в голове, была горькой и циничной: «Какая прелесть... Я один. В больнице. В незнакомом городе. И, чёрт побери, я жив». Я попробовал пошевелиться. Всё тело отзывалось глухой, ноющей болью, особенно голова и рёбра. На руке был закреплён катетер, к стойке капала прозрачная жидкость.

Дверь открылась с тихим скрипом, и вошла Сара. Она выглядела измотанной, в её глазах были синяки усталости, но когда она увидела, что я смотрю на неё, в них вспыхнуло острое, щемящее облегчение.

— Коди... Ты пришёл в себя.

Она подошла к кровати, её движения были осторожными, будто она боялась меня спугнуть или разбудить.

— Нам надо поговорить. Очень серьёзно. Мой дядя Рэй... — она потёрла виски, — он очень вспыльчивый человек. Он всегда был таким. А когда увидел, что меня нет с тобой, что мы с Шефом едва вырвались... Он слетел с катушек. Он хотел тебя убить тогда. Искренне.

Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

— Но он думал всю эту неделю, — продолжала она, садясь на краешек стула. — Разговаривал со мной, со Шефом. Выслушал всё. И... он хочет извиниться. Он понял, что был неправ.

— Стоп... — мне удалось выдавить слово, голос был чужим, разбитым. — Сколько я уже здесь?

— Неделю, Коди. Семь дней. Ты был в отключке, у тебя было сотрясение, пара сломанных рёбер, куча ушибов. Врачи говорили, всё могло быть хуже.

От этого осознания похолодело внутри. Целая неделя вычеркнута из жизни. Неделя, пока они решали мою судьбу. Неделя, пока Рэй «думал». Я попытался пошевелить пальцами, потом рукой. Получилось, сквозь боль и слабость. Это уже было хорошо. Но больше всего меня глодало, разъедало изнутри не физическое недомогание, а чувство чудовищной, невыносимой несправедливости. Рэй хотел меня убить. Пришёл в дом мирного человека и убил его на моих глазах. Арчи, который не был виноват ни в чём, кроме того, что помог нам, накормил, дал кров. Он лежал сейчас в морге, а его убийца «думал» и собирался извиниться. А я? Я не бросал Сару! Я пытался её спасти, как и всех! Я бежал в темноте, таща Джастина, с мыслью, что они рядом. И как мне это доказать теперь, когда на меня смотрят сквозь призму его подозрений? Как стереть этот взгляд убийцы, который я видел в его глазах?

Я не знал, сколько ещё пробуду в этой белой, пахнущей смертью тюрьме, и мне от этой мысли было невыносимо тошно. Я отвернулся к стене, не в силах смотреть на её глаза, полные жалости и надежды. Я не хотел её жалости. Я хотел, чтобы Арчи был жив. И чтобы Рэй понёс за это хоть какую-то цену.

27 сентября 2002 года.

Я пролежал в больнице почти месяц. Вышел ослабленным, с ноющей головой и новой, глубокой трещиной в душе. Пора было убираться из Орегона, исчезнуть, зализывать раны и думать, как жить дальше врозь. Но планы, как всегда в этой жизни, нарушил Шеф. Он ворвался в фургон, который служил нам временным убежищем на окраине какого-то городишка, с горящими, почти безумными глазами. От него пахло пылью, потом и дикой, необузданной решимостью.

— Я НАШЁЛ ФРЭНСИСА! Я ЕГО НАШЁЛ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! ТОЧНЫЙ АДРЕС, РАСПОРЯДОК ДНЯ, ВСЁ!

Абсолютно нормальная, адекватная реакция для человека, чью жизнь этот самый Фрэнсис чуть не оборвал пулемётной очередью. Но то, что эта охота — верная смерть, что мы все на волоске, Спайка, похоже, не смущало, а лишь распаляло. В его голосе слышалось не просто желание мести, а какая-то фанатичная, почти религиозная потребность завершить начатое, поставить точку.

Никто из команды, даже Сара, после больницы не спешил со мной разговаривать по-настоящему. Висела невидимая, но плотная стена — стена недоверия, осторожности, возведённая поступком Рэя и моим недельным отсутствием. Я был тем, кто выжил, когда другие могли погибнуть. Тем, кого подозревали в трусости. И тогда во мне что-то ёкнуло — не злость, не ярость, а холодная, стальная, беспощадная решимость. Я подошёл к Шефу, преградив ему путь в фургоне.

— Я готов. Выхожу на охоту. За «Золотой Коброй». Что нужно делать?

Шеф оценивающе посмотрел на меня, на мои ещё жёлтые от синяков скулы, на прямой, твёрдый взгляд. И кивнул. Молча. Этого было достаточно.

Я взял в руки М16, которую Шеф достал откуда-то из тайника. Её вес был непривычным, чужим, и одновременно до жути знакомым, будто что-то давно забытое, но родное. Холод металла, запах смазки — это был язык, на котором теперь предстояло говорить. Мы с Шефом на угнанной, ничем не примечательной машине поехали к логову Фрэнсиса — старому, полузаброшенному складу на окраине промышленной зоны. По дороге Спайк, ощетинившийся и сосредоточенный, как перед шахматной партией, изложил мне план сухими, чёткими фразами.

— Главное здесь — не пропустить момент. Он выезжает каждый день в одно и то же время, проверяет дела. Когда он выйдет из здания к машине, ты пулей вылетаешь из-за угла того ангара, — он ткнул пальцем в схематичный рисунок, — и расстреливаешь его. Без разговоров, без предупреждений. Я буду на крыше соседнего здания с винтовкой. Я прикрою тебя сверху и займусь его охраной. Как только он упадёт — сразу отход к точке эвакуации. Понял?

— Понял, — сказал я, и в моём голосе не дрогнуло ни единой ноты.

Я вылез из машины за два квартала и, прижимаясь к стенам, как тень, пробрался к указанному ангару. Сердце билось ровно и сильно, как барабан перед атакой. Я отчётливо видел всю его охрану — троих бдительных, напряжённых мужчин у входа, ещё двое курсировали по периметру. Адреналин, острый и сладкий, загудел в крови, прочищая сознание до кристальной ясности. Я ждал, слившись с ржавым металлом и глубокой тенью, не шевелясь, едва дыша. И вот он появился. Фрэнсис «Золотая Кобра». Невысокий, плотный, в дорогом, но безвкусном костюме. Он вышел, что-то говорил по телефону, уверенный в своей неуязвимости, в том, что его империя страха защитит его от всего.

И тогда я рванул навстречу. Не думая, не рассчитывая. Просто рванул, почти не целясь, стреляя на ходу короткими, контролируемыми очередями. Первые пули срезали ближайшего охранника, швырнув его на асфальт. Вторые нашли следующего. Фрэнсис обернулся, его уверенное лицо исказила гримаса шока. Он потянулся к кобуре, но было поздно. Мои пули поймали его, вонзились в грудь, в живот. Он упал, откатившись по гравию. Но я подбежал вплотную, глядя в его широко раскрытые, полные непонимания глаза. Финальный выстрел — в голову. Короткий, сухой хлопок. Он дёрнулся и замер. Окончательно. В воздухе повисла оглушительная, давящая тишина, которую тут же разорвали дикие крики и хаотичные ответные выстрелы. Со свистом пролетела пуля, срикошетив от металла рядом. Я автоматически развернулся и добил ещё одного охранника, выбежавшего из двери. Остальных — тех, кто уже бежал, кто пытался организовать сопротивление, — оставил Шефу и его снайперской винтовке. В тот момент, глядя на тело Фрэнсиса, я не чувствовал ни страха, ни отвращения, ни даже триумфа. Только ледяное, всепоглощающее, пустое чувство завершённой работы. Я не просто выжил — я уничтожил того, кто хотел уничтожить нас всех. Я стёр угрозу. Я стал ответом, а не вопросом.

После бойни, длившейся меньше трёх минут, мы молча, без лишних слов, сели в машину и уехали, оставив за собой хаос и трупы. По прибытии к заброшенной хижине в лесу, где нас ждали остальные, мы вытолкали угнанный автомобиль в глубокий овраг, облили бензином и подожгли, молча наблюдая, как чёрно-оранжевый огонь пожирает металл и пластик, уничтожая улики. Мы быстро, почти синхронно собрали свои нехитрые вещи и тронулись в путь, в Калифорнию, оставляя Орегон и его кошмары в клубах дыма за спиной.

В дороге, когда городские огни уже мелькали вдалеке, Шеф подробно, с леденящими душу, отстранёнными деталями, рассказал команде о том, что произошло. О моей хладнокровности, о решимости, о том, как я вошёл в зону смерти и вышел из неё, выполнив задачу. Он не хвалил, не восхищался. Он просто констатировал факты. Но в глазах Хантера, всегда такого скептичного, и в широко раскрытых глазах Джастина я увидел не просто одобрение, а нечто большее — уважение. Признание. Я перестал быть подозрительным чужаком, стал тем, на кого можно положиться в огне. Рэй молча сидел в углу фургона, курил, не поднимая глаз на меня, его лицо было каменной маской. Потом он тяжело, как будто поднимая непосильный груз, поднялся, поставил фургон на тряску, и, глядя прямо на меня, своим хриплым, прокуренным голосом произнёс:

— Я ошибался насчёт тебя, пацан. Серьёзно ошибался. Извини. Ты не трус. Ты — свой.

Сара посмотрела на меня — её взгляд был сложной, мучительной смесью гордости, боли, облегчения и какой-то новой, незнакомой печали.

Она подошла ко мне, не обращая внимания на остальных, и мы поцеловались — долго, отчаянно, с той силой, которая рождается на краю гибели, словно пытаясь стереть всю боль, все подозрения, весь страх последних недель. Удивительно, учитывая все наши разногласия, всю кровь между нами. Именно ради этого чувства — принадлежности, полного, безоговорочного признания, этой сложной, колючей любви — я и стал тем, кем стал. Забыл себя прежнего и принял этого нового, закалённого в стали и огне.

Перед самым въездом в город, когда уже виднелись знакомые кварталы, я попросил Хантера, который был за рулём, свернуть на старую, пыльную дорогу, к дому моей мамы. Фургон, пыхтя, остановился на обочине. Внутри воцарилась тишина. Я взял тяжёлый, набитый пачками денег холщовый мешок — нашу долю, мою долю за все операции, — и вышел. Воздух пах полынью и пылью. Хантер высунулся из окна, его бородатое лицо было необычно серьёзным:

— Слышь, боец! Держись, ты нам нужен. Ты доказал. Спасибо тебе за всё. За Фрэнсиса. За... понимаешь.

— Я знаю, Хантер, — кивнул я, и в горле встал ком. — Тебе тоже спасибо, дружище. За ту ночь на ферме. За то, что выкрикнул.

Он хмыкнул, помахал рукой, и фургон тронулся, оставляя меня одного на пустынной дороге. Я подошёл к знакомой, чуть покосившейся калитке, к двери, которую красили уже сто раз, и позвонил. Внутри послышались шаги. Дверь открыла мама. На её лице, постаревшем, но всё таком же родном, за мгновение сменились удивление, безудержная радость и тут же нахлынувший ужас. Она увидела мои свежие шрамы, жёлтые синяки, мой новый, чужой взгляд.

— Привет, мам.

— Коди? Боже мой... — её голос дрогнул, она схватилась за косяк, будто боялась упасть. — Это... ты?

— Да, это я. Войдите, товарищи, в теплушку раздольную, — я попытался улыбнуться старой шутке, но получилось криво.

— Но почему ты вечно в синяках! Что с тобой? Где ты вообще пропадаешь постоянно! Месяцы, Коди, месяцы!

— Работа трудная, — сказал я, переступая порог. Запах дома — пирогов, старого дерева, лаванды — ударил в нос, вызвав внезапную, острую слабость. — Очень трудная.

— Хочешь себя в гроб свести, негодяй! — выкрикнула она, и в её глазах блеснули слёзы. — Я каждую ночь молилась... Каждую ночь!

— Знаешь, — перебил я её, поставив тяжёлый мешок с глухим стуком на пол в прихожей. — Эта сумка денег. Она полностью твоя. На всё. На новый дом, на лечение, на что захочешь.

Она посмотрела на мешок, потом на меня, её лицо стало абсолютно бесстрастным, пустым от шока.

— Быть этого не может, Коди! Что это? Где ты их взял?!

— Заработал, — просто сказал я. — Ты же знаешь. Я работал.

— Это плохие деньги! — зашептала она, отступая на шаг. — Я это чувствую. Я их не возьму! Не хочу!

— Не переживай насчёт этого, — я посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь передать всю свою, пусть и сомнительную, уверенность. — Они чисты. Чисты, как кристаллы. Никто за ними не придёт. Это плата за работу. И это твоё.

Мама посмотрела на меня — не на синяки и шрамы, не на потрёпанную одежду, а куда-то глубоко внутрь, в ту часть меня, которая всё ещё была её маленьким мальчиком. И вдруг её строгость, её страх растаяли. Она шагнула вперёд и обняла меня — крепко, по-матерински, так, как будто боялась, что я снова исчезну, растворись в пыли дорог. И тихо, уже плача, прижавшись лицом к моему плечу, поблагодарила. Не за деньги. А за то, что вернулся. За то, что живой.

Я стоял в её объятиях, глядя в гостиную, в знакомое окно, за которым на пыльной дороге таял вдали уезжающий фургон. В нём была моя новая, странная, кровная семья. А здесь, в этих стенах, пахнущих детством, — моя старая, первая, самая главная. Наверное, в этом и есть смысл всего этого бега, всей этой крови и боли — найти своё место. И понять, что иногда таких мест может быть два. И за оба нужно держаться изо всех сил, потому что они — единственное, что делает человека человеком, а не просто орудием в чужих руках.

Глава 9. Потерявший самое важное для себя.

После возвращения к маме я на какое-то время обрёл покой, точнее, его жалкую, хрупкую имитацию. Мир снова стал простым и понятным, как в детстве: знакомый запах жареной картошки и корицы на кухне, скрип одной конкретной половицы в коридоре, на которую нужно было наступать по-особенному, её тихое, фальшивое напевание за вязанием, когда она пыталась скрыть тревогу. Эти мгновения были бесценны и одновременно невыносимы. Я чувствовал себя призраком в собственном прошлом. Я бы, наверное, так и прозябал в этом сладком забвении, пытаясь забыть запах пороха и вид мёртвых глаз, если бы не звонок, который разорвал искусственную тишину утром третьего октября 2002 года.

Телефон, старый, с дисковым номеронабирателем, зазвонил резко и требовательно, будто его ждали только плохие вести. В трубке, после паузы, прозвучал голос Шефа, обтесанный, как булыжник, лишённый всяких эмоциональных оттенков:

— Алло?

— Встречаемся у старого пирса в Сан-Педро. Через двадцать минут. Не опаздывай.

— В чём дело? Что-то случилось?

— Не телефонный разговор. Там расскажу.

В его голосе сквозала не просто ярость или напряжённость — слышалось холодное, обезличенное презрение, адресованное всему миру. Инстинктивно, ещё до того, как повесил трубку, я сунул за пояс, под просторную рубашку, старый, проверенный «Кольт» — стального друга, который не раз выручал в трудную минуту и вес которого теперь был единственным утешением.

Дорога до моста по пустынным в такую рань улицам показалась бесконечной. Я постоянно смотрел в зеркала. И в зеркале заднего вида, а потом и боковом, неотступно, на почтительной дистанции, висел чёрный «Форд» без опознавательных знаков. Он не пытался скрываться. Это была демонстрация. Я прибавил газу, свернул в пару лишних, запутанных переулков, сделал неожиданный разворот и, наконец, оторвался. Сердце бешено колотилось. У старого, ржавеющего пирса Шеф ждал, прислонившись к своему «Шевроле», и вглядывался в молочную утреннюю даль, где море сливалось с небом.

— За тобой следили?

— Да, чёрный «Форд». С двух кварталов от дома. Не скрывались.

— Значит, догадываются. Или уже всё знают. Всё идёт по плану. К худшему.

— Какому ещё плану? Сколько можно от меня скрывать?! — моё терпение лопнуло. — Я уже месяц в неведении, Спайк! Что происходит?

— Ничего хорошего, — он отвёл взгляд. — Но сегодня мы ставим жирную точку. Стираем с лица земли клан этих испанских выкормышей. Эрнандес и все его прихвостни. Они подняли голову после смерти Фрэнсиса, думают, вакуум заполнить. Ошибаются. Все уже на позициях. Ты с нами?

Мы сели в его машину и понеслись по просыпающемуся городу, который был прекрасен в своём равнодушии. Возле одного из стеклянных небоскрёбов в центре, где располагался офисный центр «Плаза дель Соль», уже кипела жизнь — подъезжали машины, сновала охрана, звучала приглушённая музыка из открытых дверей. Шеф коротко, как отдавая приказ, бросил:

— Вам с Хантером — пройти внутрь под видом рабочих с оборудованием для конференции. В коробках — оружие, маски, взрывчатка. На восьмом этаже Эрнандес проводит утреннее «собеседование» с поставщиками. Твоя и Хантера задача — подняться в грузовом лифте, надеть маски, на выходе — шквальный огонь по залу. Без разбора. Затем — в окно в конце коридора, на монтажную люльку, Рэй спустит. Всё. Чисто и быстро.

— А что с охраной на этаже? Службой безопасности здания?

— Это наша забота. Детонация будет на нижних этажах. Отвлечёт. Вопросы?

План был безумен, самоубийственен, но альтернатив не было. Сопротивляться было бесполезно. Я видел в его глазах ту же пустую решимость, что была во мне, когда я шёл на Фрэнсиса. Мы с Хантером переоделись в синие рабочие комбинезоны за углом в грязном переулке. Шеф вручил нам две тяжёлые, неуклюжие картонные коробки с логотипом вымышленной аудио-компании.

— Осторожнее, парни. Оружие только в лифте собираете. ¡Hasta la vista! Увидимся на земле.

Мы влились в тонкую струйку утренних сотрудников и курьеров, втиснулись в кабину грузового лифта. Запахло новой пластмассой и моим страхом. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Хантер стоял рядом, спокойный, почти сонный, его глаза были полуприкрыты, но я знал — он видел всё.

— Коди, — прошептал он, не глядя на меня, пока лифт с лязгом полз вверх. — Мочи их всех. Без жалости. Они за Клэя. Помни.

— Замётано, — выдохнул я, и в этот момент лифт звякнул, и двери с шипением разъехались.

Перед нами открылся шикарный, просторный зал с панорамными окнами, полный народу в дорогих костюмах. Около тридцати человек. Они застыли, увидев нас в рабочих робах с коробками. И в этой внезапной, звенящей тишине Хантер, не снимая маски, крикнул своё, нарочито грубое, издевательское:

— ¡NO HABLO ESPAÑOL, CABRONES!

И тут же, как по сигналу, снизу, с нижних этажей, донёсся глухой, сокрушительный грохот. Взрывная волна заставила содрогнуться всё здание, выбила стёкла в панорамных окнах, и зал погрузился в хаос из криков, дыма и летящих осколков. Мы бросили коробки, и в наших руках оказались короткоствольные автоматы. Мы стреляли, почти не целясь, двигаясь навстречу друг другу сквозь дым и панику. Охранники пытались сопротивляться, но были смяты и дезориентированы. Хантер, словно демон или древний воин, методично, не спеша, укладывал на пол одного за другим, пока в центре зала, прижатый к стене разбитого окна, не остался один Луис Эрнандес — седовласый, изящный старик с глазами полными животного ужаса.

— СЛУШАЙ МЕНЯ, СТАРИК! — голос Хантера резанул, как нож, заглушая вой сирен и отдалённые крики. — ТЫ БОЛЬШЕ НИКОГДА! СЛЫШИШЬ? НИКОГДА НЕ БУДЕШЬ ЛЕЗТЬ В НАШИ ДЕЛА! ДЛЯ ТЕБЯ ЭТО ЗАКОНЧИЛОСЬ! ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕТ!

И прежде чем кто-либо мог среагировать, Хантер, с яростью, в которой копилась годами, выхватил из-за пояса не пистолет, а короткий, тяжёлый тесак. Молниеносный взмах — и голова Эрнандеса, с застывшим выражением неверия, покатилась по полированному гранитному полу, оставляя за собой алый след. Месть за Клэя, за все годы боли, свершилась. В глазах Хантера на миг вспыхнуло что-то первобытное, а затем погасло, сменившись пустой усталостью.

Здание горело, дым валил из разбитых окон нижних этажей. Мы бросились в конец коридора, к служебному окну, где уже болталась монтажная люлька. И тут с неба, словно стервятники, навалились два вертолёта — не полицейских, а частных, без опознавательных знаков. Очереди из крупнокалиберных пулемётов прошивали фасад рядом с нами, выбивая куски бетона и стекла. Хантер, уже стоя одной ногой на люльке, обернулся. Я видел, как пули хлестнули по его ноге и корпусу. Он дернулся, но не упал. Истекая кровью, он встал во весь рост на шаткой платформе и, закинув автомат за спину, выхватил из нашей коробки гранатомёт.

— ХАНТЕР, ПРЕКРАТИ! СПЕШИ! ТЫ УМРЁШЬ!

— Я ИХ С СОБОЙ ЗАБЕРУ, КОДИ! ВСЕХ! — его голос был полон нечеловеческой решимости.

Он выстрелил. Выстрелил почти в упор, в первый вертолёт, зависший в пятидесяти метрах. Попадание было прямым. Вертолёт, объятый пламенем и черным дымом, беспомощно развернулся и врезался в соседнюю крышу. Второй, пытаясь увернуться, отлетел в сторону, и Хантер, перезарядив, послал ему вдогонку вторую гранату. Она попала в хвостовую балку. Машина закрутилась волчком и рухнула вниз, на площадь перед небоскрёбом. Грохот был оглушительным.

Рэй, бледный как полотно, с безумными глазами, уже работал лебёдкой, спуская нас. Хантера, всего в пулевых ранениях, едва живого, повезли в подпольный госпиталь к знакомому врачу. Меня же, отряхнув от пыли и осколков, высадили на окраине, около дома мамы. «Отдохни, приди в себя», — сказал Шеф. И тут, обернувшись, я увидел — с той стороны, где был её дом, в чистом утреннем небе поднимался чёрный, маслянистый, удушливый столб дыма.

Я бежал, не чувствуя ног, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь. Её дом, тот самый, с голубыми ставнями, пылал, как гигантский погребальный костёр. Пожарные уже были на месте, но огонь бушевал, пожирая всё с неестественной, злой скоростью. Я рванулся к двери, крича её имя, но двое пожарных в закопчённых брюках схватили меня, скрутили и оттащили за ограждение. Я кричал, выл, умолял, бился в их руках, но всё было бесполезно. Я видел, как обрушилась крыша, как рухнула стена. Я видел всё.

В тот день сгорело дотла всё: мой последний причал, мои старые фотографии, мамины письма, мои деньги, моё прошлое. Но всё это было ничто. Пыль. Потому что сгорела она. Самый светлый, самый добрый человек в моей жизни, которая ни в чём не была виновата. А я остался. Остался стоять перед почерневшими, дымящимися руинами, с пустотой внутри, которая была громче любого взрыва, и с одной-единственной, выжженной в мозгу мыслью: в погоне за призраком лучшей жизни, за мнимой справедливостью, я растерял всё, что имело настоящую, непреходящую ценность. И теперь мне не за что было держаться.

Меня, полубезумного, увезли от развалин в участок. Воздух там пах старым кофе, потом и откровенной ложью. Меня посадили в кабинет с решёткой на окне и начали задавать вопросы: кто я, что делал рядом, знал ли погибшую, видел ли что-то подозрительное. Я сказал, что абсолютно ничего не знаю, что пришёл навестить мать и увидел пожар. И в моём голосе, к моему собственному удивлению, не дрогнула ни одна нота. Это был голос мёртвого человека. Они отпустили, но я видел их взгляды — они не поверили ни единому слову. Как мне быть дальше? Куда идти? Я лишился не просто вещей, я лишился последних следов своего «я», того тепла и уюта, которые хранили эти стены, того места, куда можно было вернуться. Я просто хотел помочь ей, вернуть хоть каплю того покоя и безопасности, что она дарила мне всю жизнь. Она не заслужила такого конца. Она не должна была умереть в огне, одна, в страхе. Глядя на своё бледное, закопчённое отражение в запотевшем стекле полицейской машины, я дал себе клятву, тихую и беспощадную: я найду того, кто это сделал. И я убью его. Не для справедливости. Для очищения. Любой ценой. Даже если эта цена — всё, что во мне осталось человеческого, даже если это — моя собственная душа.

4 октября 2002 года.

Я очнулся от воя сирены где-то вдали, может, в соседнем квартале. Холодный, липкий асфальт въедался в щеку, а в ноздри бил тошнотворный, сладковатый запах гниющего мусора и мочи. На мне была всё та же чужая, испачканная сажей и кровью форма рабочего. Отлично у нас работают врачи, которых вызвал Шеф. Просто класс. Осмотрели, зашили, сделали укол и выкинули, как отработанный материал, в ближайшем грязном переулке, чтобы не связываться. Первым делом я нащупал в глубоком кармане брюк телефон — старую, потрёпанную «раскладушку». С трясущимися, не слушающимися пальцами набрал Рэя. Голос его, привычно хриплый, но сейчас — натянутый, как струна, полный тревоги, был единственным якорем в этом хаосе полного распада.

— Где ты? — спросил он сразу.

— Не знаю. Переулок. Воняет. — мои слова сползали, путались.

— Держись. Опиши что-нибудь вокруг.

— Бак мусорный... синий. Вывеска... «Лотерея». Окна все разбиты.

— Я знаю это место. Сиди тихо. Я уже еду.

Когда его старенький, поцарапанный «Шевроле» подтормозил у тротуара, я с трудом, как старик, впихнул себя на пассажирское сиденье. Машина пахла табаком, бензином и старой кожей. Рэй смерил меня долгим, оценивающим, почти медицинским взглядом.

— Сынок, ты как сам? В смысле, в порядке? — в его голосе звучала непривычная, неловкая осторожность, будто он боялся сломать хрупкий предмет.

— Ты знаешь, как я, Рэй. Это глупый вопрос, — я протер ладонями лицо, пытаясь стереть оцепенение и липкую пелену шока. — Они убили её, Рэй. Убили и сожгли дотла. За что?

— Прости, — он тяжело вздохнул, запустил двигатель и уставился прямо перед собой на грязное лобовое стекло. — Не следовало спрашивать. Глупый вопрос. Думаю, у меня есть кое-какие соображения насчёт подозреваемых. Не факты, пока, но... Есть одно имя. Оно вертится у меня в голове с самого утра.

— Кто? Говори сейчас же! — моё сердце, которое, казалось, остановилось, заколотилось в груди с новой, болезненной силой.

— Трент Рональдсон. Старый, страшный мудак. Паук, который сидит в самом центре паутины. Он уже давно, с тех самых пор, с 82-го, мне воду мутит, а после всей истории с твоим отцом... я просто знал, что рано или поздно он дотянется и до тебя. Чтобы добраться до меня. Или просто из принципа. Он такой — уничтожает семью, чтобы добить того, кто ему перешёл дорогу. Он считает это искусством.

— Где он сейчас? Где его найти? — мои пальцы впились в потрёпанный пластик панели.

— Не знаю, дружище, честно. За ним нужно следить, вычислить. Он как призрак. Но я уверен, что он где-то здесь, в городе. Чует моё сердце, он не уйдёт, пока не довершит начатое. Не получив своего. Он любит смотреть в глаза тем, кого сломал.

Если этот чёрт на кривых ножках где-то рядом, я найду его. И завалю. И не поморщусь. Я сделаю это ради неё. Ради мамы. Она — тот единственный человек, который будет со мной всегда, хоть и не рядом физически. Её тихая улыбка в моей памяти, её руки, вытиравшие мои слёзы в детстве, — всё это стало теперь не памятью, а боевым знаменем. Единственным, что имело смысл.

23 апреля 1983 года. Финикс, Аризона.

Солнце палило немилосердно, раскаляя асфальт и металл машин до невозможности, но нам, детям, было не жарко. В детстве у жары есть свои правила: она делает воздух над землей дрожащим и волшебным, а лимонад — божественным нектаром.

— Лови, Коди! Лови хорошенько! — весело, нараспев прокричал Клэй, и алый, почти прозрачный на солнце диск фрисби понесся ко мне, подрумяненный аризонским полуднем.

— Ловлю, ловлю! Держи!

Мы с братом, совсем ещё мальчишками, веселились во дворе нашего дома, того самого, одноэтажного, с верандой, что пах свежескошенной травой, хлоркой из бассейна и мамиными яблочными пирогами, доносившимися из открытого окна. Рядом, на крылечке соседского дома Дэвисов, сидела миссис Дэвис с маленьким, розовощёким Оскаром на руках. Терри, их старший, тщетно пытался догнать нашу стремительную тарелку, задорно смеясь. Этот день был вырван из самого рая — идеальный, беззаботный, навеки застывший в янтаре памяти.

Идиллию разорвал низкий, властный рык мотора. К нашей площадке, поднимая тучи жёлтой пыли, медленно, как королевская карета, подкатил длинный, чёрный «Кадиллак» с тонированными стёклами. Из него, не спеша, вышли двое. Первый — высокий, подтянутый, в идеально сидящем светлом костюме, с лицом, на котором холодное безразличие смешалось с едва уловимой жестокостью в уголках тонких губ. Второй — коренастый, нервный, с бегающим взглядом, в мятом пиджаке.

— Трент, его здесь нет, — сказал второй, оглядевшись, и закашлял, прикрывая рот костяшками пальцев, будто пытаясь загнать обратно что-то нехорошее.

Ледяная игла вошла мне прямо в сердце, хотя я тогда и не понял до конца почему. Мой отец за неделю до этого тоже вернулся домой в синяках, молчаливый и подавленный, а потом начал кашлять. Сначала тихо, сдерживаясь, а потом — раздирая горло, так, что мама плакала по ночам. И вот теперь эти двое, чужие и страшные, стояли на нашем зелёном лугу и искали кого-то. Я тогда всё понял, детским, но безошибочным чутьём. Трент Рональдсон — не просто человек. Это живое олицетворение зла, чудовище, которое пришло и отняло у меня отца. И теперь, спустя почти двадцать лет, оно, это чудовище, пришло по тому же адресу. Пришло за моей матерью. И, как теперь становилось страшно ясно, возможно, давно уже забрало и моего брата, Клэя, исчезнувшего в один день без следа.

4 октября 2002 года. Лос-Анджелес, Калифорния.

Осознание нахлынуло на меня в машине Рэя с такой сокрушительной силой, что мир поплыл перед глазами, и меня чуть не вырвало. Провал в памяти после удара, больница, мусорный переулок, рассказ Рэя о Тренте — все разрозненные, страшные кусочки пазла моей жизни с грохотом сложились в одно ужасное, чудовищное целое. Я сказал Рэю, чтобы он отвёз меня к Саре. Мне нужно было быть в безопасности, хотя я уже не верил, что безопасность существует. Мне нужно было хоть на минуту, хотя бы краем сознания, прикоснуться к чему-то настоящему, живому, не испачканному кровью и пеплом.

Рэй высадил меня у её дома, небольшого, но уютного таунхауса, и его стук в дверь прозвучал для меня как похоронный звон по той жизни, что могла бы быть. Дверь открылась, и в проеме, залитом мягким светом, возникла Сара, в своём растянутом, тёплом свитере, пахнущая кофе, ванилью и домашним, невозможным уютом.

— О! Привет, Коди! — её лицо озарила улыбка, но глаза сразу уловили что-то не то. — Заходи, не стой на пороге, снаружи прохладно.

— Да, я захожу. Спасибо, — я шагнул внутрь, и атмосфера её квартиры, её мир, обволокли меня, как тёплое одеяло, которое уже не могло согреть.

— Ты какой-то... не такой. Бледный. Грустный. Что случилось? — её улыбка померкла, угадав беду ещё до слов.

Я не мог подобрать слов. Все они казались плоскими, фальшивыми. Сказал просто, без прикрас, словно срывая с себя липкий, болезненный пластырь:

— Дом моей мамы сгорел. Вместе с деньгами, которые я ей оставил. И со всеми моими старыми вещами.

— О чёрт! — её рука потянулась ко рту. — Это ужасно! А она... она сама жива? Выбралась? — в её глазах вспыхнула слабая, хрупкая надежда, которую мне предстояло жестоко погасить.

— Нет. Её не было... то есть, она была внутри. Её убили.

Словно тень, густая и холодная, накрыла её лицо. Все краски сбежали.

— О боже, Коди... — тихо, почти беззвучно прошептала она, и голос её оборвался. Это было не то, что она ожидала услышать. Её мир, её безопасная крепость, ещё минуту назад была неприступна. А теперь в неё ворвался ледяной ветер с пеплом.

Я выдохнул воздух, которого не хватало в лёгких, и произнёс то, что жгло меня изнутри, как раскалённая сталь:

— Я найду того, кто это сделал. И я убью его. Во что бы то ни стало. Это не просьба, не план. Это факт.

— Коди, нет... — она покачала головой, её глаза наполнились слезами. — Не стоит этого делать. Месть — забава для глупцов, ты же сам мне говорил, помнишь? Мы с тобой столько всего прошли, столько крови видели, чтобы просто... чтобы всё так закончилось? Чтобы ты стал тем, кого ненавидишь?

— Хватит уже терпеть! — мой голос сорвался, зазвучал резко и чуждо даже для меня самого. — Хватит прятаться и надеяться! Надо действовать, а то грохнут сначала тебя, потом Рэя, а затем и меня, и всех, кто рядом. Они не остановятся, Сара! Я видел их глаза в тот день на ферме. И я видел его глаза тогда, в детстве. Они не остановятся, пока не сотрут нас в порошок!

Сара не выдержала. Она разрыдалась, тихо, безнадёжно, её плечи затряслись. Она шагнула вперёд и обняла меня так крепко, так отчаянно, как будто пыталась удержать от падения в бездонную пропасть, сказала, задыхаясь между рыданиями:

— Я не могу... я не могу потерять и тебя. Ты стал... ты для меня всё. Я так боюсь. Пожалуйста...

И я замер в этом объятии, разрываясь на части, чувствуя, как трещина проходит через самое сердце. С одной стороны — долг, клятва, данная пеплу моего дома и памяти матери. Неумолимая, как закон физики. С другой — эта жизнь, тепло этой женщины, её любовь, которая была единственным светлым, настоящим пятном в моём личном, выжженном аду. Я никогда не стоял перед таким выбором. И Сара... она правда любила меня. Искренне, глубоко. И хотела, чтобы я был рядом, живой, настоящий, а не призрак, одержимый местью. И где-то в самой глубине души, под слоями гнева и боли, я знал — мама, та самая, добрая и бесконечно спокойная, посмотрела бы на меня сейчас с безмерной печалью и тихим укором и сказала бы, что я должен отпустить это. Должен жить. Но я больше не мог. Пружина была сжата до предела.

И я боялся, что, отпустив её, я уничтожу всё, включая нас с Сарой. И боялся ещё больше, что не отпущу — и уничтожу себя.

Лос-Анджелес, Линкольн-Хайтс, Калифорния. Рэй.

Я всегда знал, где может прятаться Трент. Его логово, его «штаб-квартира», была тёмным, незаживающим пятном на карте моего прошлого, местом, откуда начались все беды. И вот я снова здесь, как в тот кошмарный день 1982-го, но уже не жертва, а охотник. То же самое облупленное трёхэтажное здание из жёлтого кирпича, та же потрёпанная, мигающая неоновая вывеска «Бар «Последний рубеж», которая вспыхивала и гасла, как предсмертная агония. Тихий, гнилой район. Пришло время навести здесь свою, особенную шумиху.

Я сунул тяжёлый, знакомый «Кольт» за пояс сзади, под длинную кожаную куртку, и вошел внутрь. Воздух был густым, как суп, от табачного дыма, запаха дешёвого пива и чего-то прогорклого. Музыки почти не было, лишь приглушённый гул разговоров. У входа, скрестив массивные руки на груди, стоял настоящий горилла в чёрном костюме — охранник с бычьей шеей и пустым взглядом.

— Сэр, прошу вас, сдать всё оружие на стойке. Политика заведения. В целях безопасности босса, — его голос был низким, глухим и не терпящим возражений. — И вы член клуба? У вас приглашение?

Уголки моих губ против воли поползли вверх в кривом, безрадостном подобии улыбки. Холодная сталь успокаивающе жгла спину, напоминая о цели.

— Несомненно, — сказал я тихо. — Вот ваш членский взнос. Наличными.

Быстрым, отработанным до автоматизма движением я выхватил пистолет. Грохот выстрела оглушил полупустой бар, заглушив все остальные звуки. Охранник, не успев понять, что происходит, рухнул на липкий пол, как подкошенный дуб. На секунду воцарилась гробовая, звенящая тишина, а затем её сменили женский визг, мужские ругательства и грохот опрокидываемых столов и стульев. Но тут же, почти сразу, этажом выше, раздались новые выстрелы — не одиночные, как мой, а очередь за очередью, короткие, контролируемые очереди. Это было странно и зловеще: именно там, на втором этаже, находился кабинет Трента. Кто-то опередил меня.

Я бросился по узкой, тёмной лестнице, не обращая внимания на разбегающихся в панике посетителей и барменов. Дверь в кабинет, массивная, дубовая, была заперта. Я отошёл на два шага и с разбегу выбил её ударом плеча. Дерево с громким треском поддалось, и дверь с грохотом отлетела внутрь, ударившись о стену.

То, что я увидел внутри, заставило меня замереть на пороге, а руку с пистолетом непроизвольно опустить. На полу, в неестественных, небрежных позах, лежали трое охранников в таких же чёрных костюмах. У каждого — аккуратная, маленькая, почти хирургическая дырочка во лбу. Высший пилотаж убийцы. Быстро, тихо, эффективно. И за массивным дубовым столом, откинувшись на спинку высокого кожаного кресла, сидел сам Трент Рональдсон. Время пощадило его — он выглядел старше, морщинистее, но всё тем же холодным, отполированным камнем. Но, к моему яростному, бешеному разочарованию, я не застал его живым. Его стеклянный, неподвижный взгляд был устремлен в потолок с трещиной, а на белоснежной, дорогой рубашке, прямо в области сердца, алело огромное, уже почти чёрное пятно. Его убили. Убили с особой, демонстративной жестокостью и точностью, лишив меня главного.

Подходя к столу, внутренний голос, голос Шефа, голос инстинкта, кричал мне: «Уходи, Рэй, это ловушка. Разворачивайся и уходи немедленно». Но любопытство, смешанное с дикой яростью от украденной, желанной мести, взяло верх. На столе, прямо перед его безжизненными руками, лежала одинокая записка. Она была приколота к тёмному дереву тем самым узким, стилетоподобным ножом с костяной ручкой, что торчал у него в груди. На идеально белом, плотном листе бумаги был выведен чёткий, почти каллиграфический, без единой помарки почерк:

«За Мистера Р.»

Игра только начиналась, но правила в ней уже поменялись самым радикальным образом. Я стоял в комнате с четырьмя трупами, и моя месть оказалась украденной. Но ощущения опустошения не было. Был холод. Холод понимания, что это было лишь первое действие.

И что теперь очередь за мной — понять, какая роль мне отведена в этом новом, кровавом спектакле. И кто на самом деле дергает за нитки.

Глава 10. Рождённые побеждать.

Джуно, Аляска, США.

27 февраля 1997 года.

Джейкоб Маркус.

Меня зовут Джейкоб Маркус. Я родился в городе Джуно, что на Аляске, и с детства привык бросать вызов стихии — не льдам и снегам, которые здесь просто часть пейзажа, а гравитации и страху, что живут внутри каждого. Мой вызов — не природе, а человеческим пределам. Я стану королём экстрима. Не тем, кто рискует ради аплодисментов, а тем, кто переписывает правила, доказывая, что невозможное — это просто слово. У меня есть цель, выжженная в сознании: через пять лет, в октябре 2002-го, я совершу трюк, который войдёт в историю и навсегда изменит жизнь моей семьи. Он станет моим билетом из этой ледяной пустыни в мир, где можно дышать полной грудью.

Задача безумна, и в этом её красота. Всё должно произойти на глазах у тысяч зрителей на съёмках нового экстремального шоу «Безумные гонки». На мотоцикле, специально доработанном для одного-единственного прыжка, я должен разогнаться по трамплину и перелететь через бассейн, заполненный не водой, а раскалёнными докрасна металлическими монетами — символом денег, за которыми мы все гонимся. Жар от них должен обживать кожу даже сквозь комбинезон. Затем, в самой высшей точке полёта, мне нужно будет выполнить заднее сальто вместе с мотоциклом и приземлиться в сантиметре от моего младшего брата, Лукаса, который будет стоять на месте посадки как живой флажок, как доверие, ставшее на кон. Это ещё не всё. Импульс от этого безумного приземления должен вынести меня на встречный трамплин, который подбросит вверх уже без мотоцикла, а мне в эти доли секунды нужно будет успеть сгруппироваться в воздухе и приземлиться на движущийся батут, который уедет из-под ног, если расчёт будет хоть на миллиметр неточен.

За этот безумный тандем трюков телекомпания-организатор обещает ровно 100 000 долларов. Эти деньги — не просто купюры. Это шанс вырваться из долговой ямы, в которой барахтается наша семья после смерти отца, шанс перевезти маму и Лукаса в Калифорнию, где тепло и где у Лукаса будет будущее. Шанс на новую жизнь. Я мысленно репетирую его каждый день, когда рублю лёд или чиню снегоход. Я проигрываю в голове каждую миллисекунду, каждый рычаг, каждый микрон сцепления с поверхностью. Я рассчитываю только на выигрыш и надеюсь, что всё пройдёт как по маслу, что гравитация будет на моей стороне. Я рождён побеждать. И я докажу это всем. Особенно себе.

Дезерт-Шорс, Калифорния.

20 октября 2002 года.

Коди Рут.

Пять лет спустя. Именно тот день, когда по замыслу какого-то парня с Аляски должен был лететь Джейкоб Маркус. Его день триумфа или провала. А у меня — свой ад.

Я как обычно работал в импровизированной лаборатории на втором этаже нашего безопасного дома. Воздух здесь был густым, тяжёлым от едких химических испарений, и без противогаза и защитного костюма нельзя было сделать и шага. Я собирал «подарки» для недругов, механизмы, которые не оставляют шансов. Монотонная работа успокаивала. Я давно, казалось, смирился с гибелью семьи, сжёг в себе то место, где жила боль, но тишина в этом большом, пустом доме до сих пор давила на уши, напоминая о том, чего нет. Я так и не узнал до конца, кто их убил. Все улицы, все ниточки вели к Тренту Рональдсону, призраку из прошлого, за которым, как тень, охотился Рэй. Но и Рэя, и Хантера не было слышно уже неделю. Ни звонка, ни сообщения. И в горле стоял комок ледяной, тошной тревоги. С такими врагами тишина — худший из прогнозов.

Внезапно в дверь постучали. Не звонок, а резкий, нетерпеливый, почти барабанный стук, от которого вздрогнули склянки на столе. Я снял противогаз, стряхнув со лба солёные капли пота, и открыл. На пороге, окутанный облаком пустынной пыли и тревоги, стоял Шеф. Его лицо, обычно такое непроницаемое, было землисто-бледным, а в глазах — редкая паника.

— Сынок, Рэй и Хантер пропали. Полностью. От них ни слуху ни духу с прошлой пятницы. Ты что-нибудь знаешь? Звонил тебе, заезжал?

— Ничего, босс, — ответил я, и сердце провалилось куда-то в пятки. — Я думал, они с тобой на задании.

— Дела хуже некуда. Они либо в ловушке, либо... — он не договорил, но всё было понятно. Либо их уже нет. И если их взяли Рональдсоны, смерть будет небыстрой и показательной.

— Что будем делать?

— Зови Джастина. Брось всё. Едем в город. Будем шатать все известные им точки, все бары, все подворотни. Надо найти хоть какую-то зацепку. Сейчас же.

Я скинул защитный костюм, позвал Джастина с первого этажа, где он что-то паял, и мы, не теряя ни секунды, рванули к машине. По дороге в пыльный центр Дезерт-Шорс Джастин, сидя на заднем сиденье, раз шесть набрал сначала номер Рэя, потом Хантера. В ответ — лишь монотонные гудки, раз за разом уходящие в пустоту. Каждый пропущенный звонок был гвоздем в крышку гроба. С такими врагами, как Рональдсоны, каждая минута промедления могла стать последней. Мы молчали. Даже Шеф, обычно такой словоохотливый, сжав челюсти, смотрел в окно на проплывающие выжженные холмы.

Мы ворвались в первый попавшийся на пути бар, «Пересохший кактус». Внутри пахло пивом и отчаянием. Барменша, худая женщина с усталыми глазами и синими татуировками на руках, лишь безнадёжно покачала головой на наш сбивчивый вопрос о накачанном парне с длинными чёрными волосами и его солидном, хмуром напарнике. «Таких много, парни», — хрипло бросила она. Мы уже развернулись к выходу, потерпев первую неудачу, как вдруг из полумглы зала, от углового столика, раздался голос, знакомый до дрожи:

— Эй, парни! Постойте. Кажется, я знаю, кого вы ищете.

Я обернулся. Сердце ёкнуло. Тот самый парень. Тот самый «информатор», тень, который когда-то, много месяцев назад, привёл меня к логову тех самых колумбийцев, уже после смерти Клэйтона. Тот, в ком я всегда, с самого начала, подозревал того самого убийцу охранника — дело было тёмное, нераскрытое. Он сидел в углу, один, с бутылкой пива, и в его глазах, холодных и оценивающих, читалась опасная, хищная уверенность. Шеф, отчаявшись и хватаясь за любую соломинку, резко шагнул к нему:

— Вы могли бы проводить нас? Сейчас? Нам очень нужно их найти.

— Конечно, сэр, — он ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы. — Я как раз при своих колёсах. Ведёте — я покажу.

Мы вышли на ослепительное солнце, и он повёл нас на своей раздолбанной, рыжей «Шевроле-Блейзер» вглубь пустыни, прочь от города. Пейзаж за окном быстро сменился на однообразную, выжженную, безжизненную равнину, усеянную кактусами и скальными выходами. Через двадцать минут он свернул на едва заметную грунтовку и остановился в безлюдном месте, где стояла одинокая, пыльная машина Рэя, а рядом, под палящим солнцем, зияли две свежевырытые, неглубокие ямы. По спине пробежал ледяной холодок. Это была не зацепка. Это была могила.

И тут, как по сигналу, из машины вышли Рэй и Хантер. Они выглядели измотанными, в грязной, рваной одежде, но, к нашему шоку, невредимыми. Их руки были скручены за спиной. Шеф ахнул от облегчения и ужаса одновременно.

— Хантер! Рэй! Чёрт возьми, где вы были!? Что случилось? — крикнул Шеф, делая неосторожный шаг вперёд.

Хантер посмотрел на него пустым, невидящим взглядом, полным какой-то странной отрешённости, и спросил чужим голосом:

— Мы знакомы?

В ту же секунду всё стало ясно. Ловушка. Из-за камней, из-за второй, невидимой до этого машины, словно тени, вышли двое мужчин в безупречных, несмотря на жару, деловых костюмах. Рональдсоны. Младший и старший. Всё было ясно как божий день. Старший, с лицом высеченным из гранита, холодно, без эмоций скомандовал:

— Бросайте оружие. На землю. Все. Медленно. Один неверный шаг — и ваши друзья умрут первыми.

Мы повиновались, как в тумане, бросив пистолеты в рыхлую, горячую пыль. Солнце палило невыносимо, слепя глаза, заливая всё этим сюрреалистичным, ярким светом. Мы стояли в полной тишине, парализованные страхом и бессилием. Руки Рэя и Хантера были скручены за спиной, но я заметил, как Рэй шевелит пальцами, пытаясь ослабить узлы. Старший Рональдсон одобрительно кивнул нашему «проводнику»:

— Отличная работа, Джейк. Аккуратно. Деньги твои, как и договаривались.

«Джейк». Так его звали. Он подошёл к Рональдсону и взял из его рук толстую пачку банкнот. В этот миг, пока все были отвлечены передачей денег, Рэй поймал мой взгляд. Его глаза, секунду назад пустые, теперь были ясными, острыми и невероятно собранными. Он едва заметно, почти мимически, кивнул вниз, на пистолет, лежащий у его ног, который тот самый Джейк, похоже, не заметил в пылу. Мысленный приказ был чёток, как удар ножом: «Готовься. Я его тебе пну. Один шанс». У нас не было другого выбора. Сердце колотилось в груди так, что, казалось, его слышно. Рэй, воспользовавшись тем, что Джейк отвернулся, делая шаг к своей машине, резким, молниеносным движением ноги подбросил пистолет в мою сторону. Я поймал его на лете, почувствовав знакомый, успокаивающий вес, и, не вставая с колена, не целясь, на ощупь, всадил пулю Джейку прямо в шею. Грохот выстрела оглушил пустынную тишину. Он рухнул, не успев издать ни звука, лишь судорожно дёрнувшись, а пачка денег разлетелась по ветру. Рональдсоны застыли в оцепенении на долю секунды, и я, не дав им опомниться, не давая им шанса выхватить оружие, сделал ещё два выстрела. Оба попали в цель. Старший — в грудь, младший — в голову. Всё было кончено за три секунды.

Бросившись к Рэю и Хантеру, я с помощью ножа сорвал с их рук грубые верёвки. Мы, тяжело дыша, от адреналина и ужаса, подошли к трём телам. Всё было кончено. Но, обыскивая куртку Джейка на предмет документов или ещё чего, я наткнулся на холодный металлический значок, приколотый изнутри. Я вытащил его. На полированной поверхности был герб и надпись: «Шериф. Округ Империал».

— Вот дерьмо, — прошептал я, показывая находку ребятам. — Вот черт, плохо дело.

Ужас ситуации обрушился на нас с новой, сокрушительной силой. Мы только что убили не просто информатора или бандита. Мы убили шерифа. Коррумпированного, подлого, но шерифа. Теперь за нами будет охота не только со стороны остатков клана Рональдсонов, но и по всему штату Калифорния. Мы вляпались по самые уши в такое дерьмо, из которого, казалось, уже не выбраться.

— В машину! Быстро! Немедленно! — скомандовал Рэй, его голос был хриплым, но твёрдым. — Пока кто-то не поднял тревогу! Они наверняка были на связи!

Мы втиснулись в салон нашего автомобиля, с трудом впятером, и рванули в сторону Лос-Анджелеса, к самому безопасному дому Шефа. Но наша слабая надежда на скрытный отъезд рухнула, не просуществовав и двадцати минут, когда в зеркалах заднего вида, на горизонте, показались первые точки, быстро превращающиеся в полицейские машины с мигалками. Они уже знали. Рация в машине Джейка. Они уже знали всё.

— КОДИ, ЖМИ ОТСЮДА, ИНАЧЕ НАС ЗДЕСЬ ВОЗЬМУТ! — закричал Шеф, сжимая подлокотники до побеления костяшек.

— ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ, Я СОСРЕДОТОЧЕН! — рявкнул Джастин, вцепившись в ручку над дверью.

Хантер, высунувшись из окна с подобранным у мёртвых АК-47, добавил своим рокочущим басом:

— МОЖЕТ, ВЫ ОБА ЗАТКНЁТЕСЬ? МЫ И ТАК В ГЛУБОКОЙ ЗАДНИЦЕ, А ОНИ ПО НАМ СЕКУТ ИЗ ВСЕХ ЩЕЛЕЙ! ДАЙТЕ ПАРНЮ РУЛИТЬ!

Мои старые, полузабытые навыки, отточенные в подростковых погонях с Клэем по просёлочным дорогам, проснулись сами собой, как инстинкт. Я вдавил педаль газа в пол, вынесясь на скоростное шоссе. Полиция мгновенно взяла нас в клещи, сзади и сбоку. Сирены выли пронзительно, как стая голодных волков. Хантер открыл ответный огонь короткими очередями, и почти сразу свинцовый ливень обрушился на нашу машину. Стекла заднего вида рассыпались, пули завывали рикошетами. Десять минут чистого адреналинового кошмара — и вот мы уже на подъезде к спасительным трущобам Лос-Анджелеса, но въезд в город перекрыт свежим кордоном из полицейских машин. Без раздумий я рванул на встречную полосу, лавируя между несущихся на нас фур и легковушек, вызывая визг тормозов и гудки. Полиция не отставала, но здесь, в хаосе городского движения, у нас был шанс. Я нырял в узкие, грязные улочки, срывал повороты на двух колёсах, срезал пути через заброшенные промзоны, пока не вынесся к высокому, многоуровневому мосту. И тут нас взяли в классическую ловушку: сзади — преследователи, спереди — новый перекрытый съезд.

Оставался один, безумный, отчаянный шанс. Я увидел разрыв в бетонном ограждении, место аварии или ремонта.

— ДЕРЖИТЕСЬ КРЕПЧЕ! ВСЕ! — закричал я во всё горло и направил разбитую машину прямо к этому разрыву.

Мы разогнались по последним метрам моста и с оглушительным, прощальным рёвом двигателя совершили отчаянный прыжок в пустоту, приземлившись на шоссе уровнем ниже с душераздирающим скрежетом рвущегося металла и лопнувших колёс. Руль вырывало из рук, но я удержал. Сделав ещё несколько резких, почти невозможных поворотов, мы окончательно оторвались от погони и, затерявшись в плотном вечернем потоке машин, скрылись в подземном гараже у дома Шефа.

Когда двигатель наконец заглох, в салоне, пропахшем порохом, страхом и позже, воцарилась гробовая, давящая тишина, а затем её разорвали громкие, неровные вздохи облегчения. Ребята не могли нарадоваться, хваля мои навыки вождения, тыча в меня пальцами, словно я только что выиграл гонку в каком-то безумном телешоу вроде «Безумных гонок», которое, как я смутно помнил, как раз должно было выйти в эфир сегодня вечером.

Мы ввалились в дом, и первое, что мы сделали, будто по общему негласному согласию, — включили телевизор в гостиной. Он был нашим якорем в вернувшейся, странно-обыденной реальности. Раздобыв по пиву из запасов Шефа, мы плюхнулись на диван, как выброшенные на берег после шторма. На экране как раз заиграла знакомая заставка «Безумных гонок» с огненными вспышками и кричащей графикой. Я сделал глубокий глоток ледяного пива, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает, и спросил Хантера, глядя на экран, но обращаясь к нему:

— Ну что, с Трентом покончено? Окончательно?

Он хмуро, по-медвежьи усмехнулся, отпивая из бутылки, и посмотрел на меня своим тяжёлым взглядом:

— С ним покончено. Окончательно. Это за тебя, брат. И за твоего старика.

В его словах не было ни злорадства, ни торжества. Только холодная, каменная уверенность и что-то вроде усталого удовлетворения. В тот момент, среди этого хаоса, под треск телевизора, я с предельной ясностью понял одну простую вещь: какими бы тёмными, окольными и кровавыми ни были наши дороги, я не ошибся в выборе попутчиков. Мы были семьёй, странной, уродливой, но семьёй, рождённой не кровью, а общей болью и необходимостью побеждать в этом безумном, беспощадном мире. Это был хороший день. Несмотря ни на что.

Эпилог.

Позже, глубокой ночью, когда адреналин окончательно улёгся, оставив после себя пустую, сладковатую усталость, а по телевизору шли ночные повторы сериалов и рекламы, я, перебирая каналы, случайно наткнулся на запись какого-то прямого эфира. Не спортивного, а новостного. На экране — взволнованный ведущий с неестественно бодрым лицом говорил о «трагическом инциденте на съёмках» и «непредвиденных технических обстоятельствах». А потом показали обрывочные, трясущиеся кадры, снятые, видимо, зрителем: мотоцикл, не долетевший до батута, теряющий высоту, и огромный, искрящийся фонтан раскалённых докрасна монет, разлетающихся по стадиону, как адский фейерверк. Имя — Джейкоб Маркус — бежало строкой внизу экрана вместе с датой: 20 октября 2002. Все мы, сидящие в комнате, понимали, молча, не сговариваясь, что это был не Джейкоб Маркус. Настоящий Джейк, парень с Аляски и его мечта, погиб сегодня в пустыне, вместе с Рональдсонами, так и не исполнив свою детскую мечту, не прыгнув в тот самый бассейн с монетами. Его место, его имя, его шанс — всё было украдено и использовано кем-то другим для прикрытия. Какой-то безымянный каскадёр или неудачник разбился, а в новостях сказали его имя. Мир даже не заметил подмены.

Я выключил телевизор. В внезапной, густой тишине комнаты было слышно лишь тяжёлое дыхание Хантера, уже уснувшего в кресле, и далёкий, никогда не прекращающийся гул Лос-Анджелеса за окном — город, где одни мечты разбиваются вдребезги, не долетев до цели, а другие, самые тёмные и цепкие, находят свой кривой, кровавый путь к мнимому воплощению. Мы выжили в сегодняшней погоне, мы отвоевали ещё один день. А он — нет. Все мы, в каком-то смысле, рождены побеждать, бороться, выживать.

Но цена этой победы, этой ещё одной отсрочки, у каждого своя. И иногда она равна всей жизни, которая могла бы быть, но так и не случилась. Я закрыл глаза, и перед ними снова поплыли искры от раскалённых монет, смешавшиеся со вспышками выстрелов в пустыне. Два разных конца. Одна цена.

Глава 11. Дилемма Холлербохена.

24 октября 2002 года.

Иногда в тишине, особенно по ночам, меня накрывает волна осознания всех ошибок, которые я натворил. Они выстраиваются в чёткую линию, как немые укоряющие призраки, и стоят передо мной в темноте, безмолвные, но неумолимые. Их молчание громче любого крика. Самое ужасное, что я не могу их исправить. Никак. Ни одну, ни самую малую. Каждое действие, каждое решение, принятое в спешке или в гневе, теперь застыло в прошлом, как камень. По моей вине погибли люди, которые были мне дороже всего на свете. Их тени до сих пор шепчутся со мной в такт работе двигателя моей машины, нашептывая упрёки в ритме цилиндров. Я слышу их голоса в шуме дождя по крыше, в скрипе тормозов, в тиканье часов поутру. У меня остались только друзья и Сара. Она — мой якорь, единственное, что не даёт мне окончательно сорваться в тёмную пучину. Её руки вытаскивают меня из кошмаров, её голос возвращает к реальности. Именно ради них я пытаюсь быть хорошим человеком, хотя внутри чувствую себя лицемером. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что сегодня буду лучше, но к вечеру понимаю, что снова лишь надел маску. Я часто думал, как было бы круто иметь дар предвидения, чтобы отматывать время назад, или способность останавливать время, чтобы просто передохнуть, застыть в моменте, где нет ни боли, ни вины. Но это — утешительные сказки для тех, кто слишком слаб, чтобы принять реальность. И всё же, мне стало интересно: а вдруг где-то в мире есть тот, кому такие способности доступны? Кто смотрит в будущее, как в открытую книгу, и смеётся над нашими слепыми шагами?

Сегодняшний вечер ничем не отличался от других. Я катался на машине по спящим улицам, продавая товар, который дал мне Шеф. Фонари отбрасывали длинные тени, превращая знакомые дворы в лабиринты из света и тьмы. Каждая сделка — это игра с огнём, русская рулетка, где на кону не только деньги, но и жизнь. Одно неверное слово, один подозрительный взгляд — и всё может кончиться. А деньги... они неимоверно важны. Не для роскоши, а для выживания. Для того, чтобы оплатить прошлые долги и, возможно, купить себе какое-то подобие будущего. Но сегодня, глядя на пачку купюр в бардачке, я с особой остротой ощутил их пустоту. Я несчастлив. С ними. Без них. Деньги — это просто бумага, которую я обмениваю на кусочки своей души. Каждая купюра пахнет страхом, потом, иногда — кровью. И этот запах не выветривается.

Мои размышления прервал стук по стеклу. Резкий, настойчивый, словно дятел долбит в замёрзшее дерево. За ним стоял тщедушный паренёк, лет пятнадцати на вид, кутавшийся в тонкую куртку, которая не могла спасти от осеннего ветра.

— Извините, вы не могли бы довезти меня до дома? — его голос дрожал от холода или страха, а может, и от того, и от другого.

Такая просьба в десять вечера от незнакомого подростка должна была насторожить. В нашем районе по доброте душевной не подбирают. Но в его глазах, широко распахнутых и тёмных, я увидел то, что знал слишком хорошо — отчаянную, животную мольбу. Ту самую, что когда-то светилась и в моём отражении.

— Конечно, — кивнул я, откидываясь, чтобы открыть дверь. — Прыгай в машину.

Он назвал адрес на самой окраине, в районе, где даже уличные фонари горят нехотя, экономя свет, а тени кажутся гуще и враждебнее. Чтобы разрядить атмосферу, я спросил:

— Почему так поздно? Не самое безопасное время для прогулок.

Он молчал секунду, глядя в окно на проплывающие мимо огни, а потом выдохнул, и слова полились тихо и ровно, как будто он повторял заученный урок:

— Мои родители... Они меня не ждут. Бьют. Всем, что под руку попадётся. Ремень, провод, просто кулаком. Мне... мне страшно туда возвращаться.

В его словах не было надрыва, только усталая, обречённая правда, высказанная так, будто он уже смирился. Я сглотнул ком в горле и замолчал. Что я мог сказать? «Всё наладится»? Ложь. «Потерпи»? Предательство. Молчание было единственным честным ответом.

Мы подъехали к ветхому дому с покосившимся забором. В окнах было темно, и эта темнота казалась живой, зловещей. Эдди уже тянулся к ручке, когда во мне что-то щёлкнуло — резко, безоговорочно, как срабатывание предохранителя. Инстинкт, сильнее разума.

— Пацан, слушай, — сказал я, хватая его за локоть. Рука под курткой была костлявой и холодной. — Я не думаю, что тебе стоит туда идти. Поехали ко мне. У меня и моей девушки есть еда, крыша над головой и классный телевизор. Переночуешь, а там видно будет.

Его лицо озарила такая надежда, что стало больно смотреть. Казалось, в нём вспыхнула маленькая лампочка, освещая всю его измученную детскую сущность.

— Правда? — прошептал он. — Вы не шутите? Спасибо! Спасибо большое!

По пути он представился — Эдди Дрейк. И тут же, словно прорвало плотину, начал рассказывать о книгах, которые читал, вытаскивая их по памяти из библиотечных уголков и школьных сумок. О паранормальных явлениях, о даре предвидения, о том, как люди иногда чувствуют приближение беды.

— Представляете, если бы можно было знать, что будет? — его глаза горели не детским, а каким-то старым, мудрым огнём. — Никогда бы не попасть в беду, всегда быть на шаг впереди. Всегда знать, куда шагнуть, а где остановиться.

Я смотрел на него и думал, что этот умный, живой мальчишка с ужасной судьбой уже сейчас обладает своей формой предвидения — он всегда предчувствует очередную порцию боли. Его тело сжимается прежде, чем дверь распахнётся, он замирает, услышав тяжёлые шаги. Смогу ли я сделать его счастливым? Сомнения грызли меня изнутри, как ржавые шестерёнки. Как дать кому-то то, чего нет у тебя самого? Как подарить свет, когда сам живёшь в полутьме?

Сара открыла дверь, и на её лице застыло удивление, быстро сменившееся настороженностью. Я, не таская домой бездомных детей, был для неё плохой приметой. Её взгляд метнулся от меня к мальчику и обратно, выискивая разгадку.

— Это Эдди, — коротко представил я, чувствуя, как неловкость сковывает плечи. — Ему некуда идти.

Сара, моя добрая, сильная Сара, взглянула на его испуганное лицо, на синяк под глазом, который я раньше не заметил — желтовато-лиловое пятно на бледной коже, — и её взгляд смягчился. В нём появилась та материнская нежность, которая всегда была её силой и моим спасением.

— Конечно, заходи, — сказала она тепло, отступая вглубь прихожей. — Ты, наверное, голодный. У нас как раз остался суп.

За ужином Эдди ожил, болтая без умолку. Он рассказывал о звёздах, о динозаврах, о том, как однажды нашёл на свалке старый радиоприёмник и починил его. А потом, словно между делом, обмолвился, что ему на самом деле двенадцать, а не пятнадцать. Двенадцать. Всего двенадцать. В таком возрасте он уже знает вкус страха и предательства самых близких людей. Его детство украдено, и я чувствовал жгучую, бессильную ярость от этого. Я поклялся себе, что он никогда не узнает, чем я зарабатываю на жизнь. Что я огражу его от своего мира железной стеной. И тут он невольно обмолвился, ковыряя ложкой в тарелке:

— А у меня есть старший брат, Флойд. Говорит, когда-нибудь заберёт меня отсюда. Когда разбогатеет.

Имя «Флойд Дрейк» отозвалось в моей памяти чётким, холодным эхом. Июль. Крупная партия. Холодный, опасный тип с глазами, как у хищной птицы, который никогда не улыбался и считал деньги быстрее любого калькулятора. Мир, чёрт возьми, до безобразия тесен. Он сжимается, как петля, именно тогда, когда меньше всего этого ждёшь.

Мы устроили Эдди на диване, сказав ему чувствовать себя как дома. Сара принесла подушку и самое тёплое одеяло. Смотря, как он засыпает, укутавшись в одеяло, прижав к груди подушку, я ощутил тяжелую, но странно приятную ответственность. Чувство, будто я наконец-то могу что-то защитить, а не только уничтожить. И одновременно — ледяной страх, сковавший внутренности. Флойд Дрейк не тот человек, который просто так оставит своего брата. Он появится. Это была не догадка, а уверенность, пропитавшая меня до костей, холодная и тяжёлая, как свинец.

Буря была уже на горизонте, и я только что впустил её в свой дом.

25 октября 2002 года.

Утро принесло с собой странное, двойственное ощущение. Солнечный свет, пробивавшийся через занавески, казался неестественно ярким, почти издевательским. За завтраком я не мог оторвать глаз от Эдди. Он ел, аккуратно накалывая кусочки яичницы, поджав под себя ногу, и в этом простом движении было что-то до боли знакомое. Так же ел Клэйтон, мой младший брат, много лет назад. Его манера растягивать слова, вдумчиво морщить лоб, когда он о чём-то размышлял, даже то, как он отодвинул стакан с соком, чтобы не задеть рукавом... Это было поразительно и жутко. Казалось, само время сжалось в петлю, подсунув мне призрак прошлого в образе этого чужака. Моё сердце, всё ещё истекающее кровью по тому мальчишке, цеплялось за этого с иррациональной силой. Я стал относиться к Эдди как к младшему брату с такой скоростью, которую сам не понимал и которая пугала. Это была не просто жалость. Это было признание. И в этой связи таилась новая уязвимость.

Звонок Шефа был как удар хлыста по обнажённым нервам. Телефон завибрировал на столе, разрывая хрупкое утреннее спокойствие.

— «Магазин». Срочно. — И отбой. Голос был ровным, но в этой ровности чувствовалось стальное напряжение.

Мне пришлось взять Эдди с собой. Не оставлять же его одного в квартире, да и Сару не хотелось втягивать глубже, чем она уже была. Через чёрный ход, пахнущий сыростью и плесенью, мы проскользнули в лабораторию — длинное, низкое помещение, заставленное столами с колбами, горелками и чемоданами. Место, пахнущее химикатами, потом и тайной. Я присел перед Эдди на корточки, глядя ему прямо в глаза, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо, но без лишней грубости.

— Слушай меня внимательно, Эдди. То, что ты здесь увидел, — никому. Ни слова. Ни полслова. Ты здесь не был, ты ничего не знаешь. Иначе у нас с тобой будут такие проблемы, что твой домашний ад покажется курортом. Понял?

Он кивнул, его глаза, такие живые за завтраком, стали серьёзными, почти взрослыми. Он понял. Понял слишком много для своих двенадцати.

Шеф встретил нас в своём кабинете — комнатке, заставленной сейфами и мониторами. Его взгляд-буравчик, всегда выискивающий слабину, сразу упёрся в мальчика.

— Кто это? — спросил он без предисловий, не отрывая от Эдди холодных, оценивающих глаз.

— Племянник, — солгал я, чувствуя, как ложь ложится на язык тяжёлым, неудобным грузом. — На пару дней. Не с кем оставить.

Шеф хмыкнул, коротко и сухо, давая понять, что верить не верит, но спорить не будет. У него и так было много на уме.

— Ладно. Сейчас будет важная встреча. Крупный босс. Обделаешься — нам обоим не поздоровится. Будь собран, как струна. И чтобы малец не мешался под ногами.

Я вышел на улицу, в прохладный, предгрозовой воздух, оставив Эдди пинать мяч у глухой кирпичной стены. В руках я сжимал ручку тяжёлого, набитого чемодана. Его вес был знакомым и отвратительным. В воздухе, несмотря на солнце, уже пахло грозой, озоном и пылью. Из подъехавшего чёрного внедорожника с затемнёнными стёклами вышли трое. И один из них... Сердце на секунду замерло, пропустив удар, а потом забилось с бешеной силой. Флойд Дрейк. Он был таким же, каким я его помнил — холодным, острым, как лезвие бритвы. Высокий, в дорогом, но неброском пальто, с лицом, на котором не отражалось ни одной эмоции.

— Дрейк? — сделал я шаг вперёд, пытаясь скрыть панику под маской деловой сдержанности. Голос, к счастью, не дрогнул. — Ваш товар. Полный комплект.

Я протянул чемодан, он — плотную, увесистую пачку денег, упакованную в плёнку. Его пальцы были длинными и цепкими. Но его взгляд, скользнув за мою спину, остановился на Эдди, который замер, прижав мяч к груди. Зрачки Флойда сузились, почти до точек.

— Это что, мой младший брат? — его голос был тихим, почти шёпотом, но от этого только смертельно опаснее. В нём не было вопроса, было констатация факта и немедленное вычисление предательства.

Эдди замер, мяч выскользнул из его рук и покатился прочь, глухо постукивая по асфальту. Их взгляды встретились — в одном безумный, животный страх, в другом — холодная, бездонная ярость. Воздух сгустился, стал вязким, как сироп.

«Взять их!» — рёв Флойда, резкий и хриплый, разорвал тишину, как брезент.

Я не думал. Мыслей не было. Только белый шум в голове и адреналин, ударивший в виски. Я действовал на инстинктах, выточенных годами жизни на краю. Рывок. Рука, хватающая Эдди за плечо, впиваясь в костлявую ключицу. Быстрый бег к зданию, спиной чувствуя приближающиеся шаги. Ноги сами несли нас, адреналин заливал вены ледяным огнём, смешиваясь с привкусом меди во рту. Мы ворвались внутрь, в полутьму коридора. Я рванул дверцу потайного шкафа, замаскированного под щиток, и моя рука на ощупь нашла холодный металл приклада — мой старый добрый дробовик, верный и безотказный. В этот момент в проёме двери, залитом светом с улицы, возникли силуэты двух громил, массивные и стремительные. Не думая, не рассуждая, почти не целясь, я нажал на спуск. Грохот оглушил всё, отозвавшись в ушах огненным звоном. Вспышка, клубы едкого дыма, запах пороха. Тишина, наступившая после, была звонкой, наполненной гулом и далёкими криками.

Я выскочил на улицу, прикрывая Эдди собой. Внедорожник Флойда исчез, только пыль клубилась на месте стоянки. Он сбежал. Не стал ввязываться в перестрелку, отступил, чтобы перегруппироваться. Это значило, что проблема не решена. Она только что обрела имя, лицо, личную месть и теперь ушла в тень, чтобы нанести удар оттуда, откуда не ждут.

Вернувшись внутрь, в дымное, пропахшее гарью помещение, я нашёл Эдди. Он сидел, забившись в угол под стол, обхватив колени руками, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью и беззвучно плача. Слёзы текли по его грязным щекам, оставляя светлые полосы. В его глазах, поднятых на меня, читался не просто испуг, а слом, глубокая трещина в ещё не окрепшей душе. Мир относительной безопасности, который я ему на секунду показал, рухнул у него на глазах в кровавом, грохочущем хаосе. И я был архитектором этого краха.

Я набрал Шефа. Пальцы не слушались, скользя по кнопкам. Трубка взяла, зашипела помехами.

— Шеф, у нас проблемы, — моё горло пересохло, слова выходили сиплыми. — Дрейк. Он был здесь. Увидел мальчика. Была стрельба.

— Что? Какого чёрта? — его голос в трубке взорвался хриплой, неконтролируемой яростью. — Я же говорил! Ты втянул нас в какую-то семейную разборку! Ты...

И тут связь мертвенно оборвалась. Не со щелчком, а с протяжным, затихающим писком, который перешёл в абсолютную тишину. Одновременно с этим снаружи, со стороны города, донёсся оглушительный, раскатистый взрыв, низкий и мощный, от которого задрожали стёкла в рамах. Я подбежал к запылённому окну. На горизонте, там, где всего час назад стояла мачта вышки сотовой связи, теперь поднимался чёрный, маслянистый столб дыма, а сама вышка, огромная металлическая конструкция, медленно, почти грациозно, кренилась и падала.

Это был не случайный сбой, не авария. Это было послание. Чёткое, недвусмысленное, на языке силы и устрашения. Нас вычислили. Нас загнали в угол, отрезав от связи, от помощи, от внешнего мира. И теперь игра ведётся по чужим, неизвестным нам правилам. Мы стали мишенями в тире, где стрелок невидим.

Похоже, я и вправду обладаю даром предвидения. Жалким, ущербным, но своим. Вот только предсказывать я могу лишь одно — надвигающуюся бурю. Я чувствую её запах за мили, вижу тень, которую она отбрасывает ещё до того, как набегут тучи. И на этот раз, глядя на чёрный дым на горизонте и на бледное, испуганное лицо мальчика под столом, я понимал с ледяной ясностью: укрыться от этой бури будет невозможно. Она уже здесь. И ей нужно чем-то питаться. Осталось только понять, кто станет её жертвой на этот раз — я, Эдди, Сара, или все мы вместе, смешав наши судьбы в один кровавый и бесполезный клубок. Тишина после взрыва была самой громкой вещью, которую я когда-либо слышал. В ней звучало будущее, и оно не сулило ничего хорошего.

Глава 12. «Так говорил Заратустра». Часть 1.

25 октября 2002 года.

Вышка сотовой связи рухнула на землю, оставив после себя лишь груду искорёженного металла и столб пыли, медленно оседающий на крыши ближайших домов. Это падение было символом — отныне я отрезан от мира. Не могу обратиться за помощью ни к друзьям, ни даже в службы спасения. Мы остались одни, как на необитаемом острове, только остров этот был полон хищников. Эдди всё еще сидел под столом, его рыдания сменились тихой, прерывистой икотой, тело вздрагивало в такт каждому вздоху. Я понял, что нам нужно срочно бежать, иначе нас схватят и убьют на месте, как крыс в ловушке. Каждая секунда промедления стоила жизни. Я подполз к нему, стараясь говорить как можно мягче, сквозь гул в собственных ушах.

— Эдди, слушай меня. Надо идти. Сейчас. Понял?

Он кивнул, не в силах вымолвить слово, и позволил мне вытащить себя из-под укрытия. Его пальцы впились в мою руку с силой, которой я не ожидал от такого щуплого мальчишки. Я вытащил его на улицу, в холодный воздух, пахнущий гарью и пылью от взрыва. И в этот момент увидел их: вдалеке, на прямой как стрела дороге, пылят четыре чёрных автомобиля, стремительно увеличиваясь в размерах. Они мчались, не скрываясь, нагло и уверенно, словно хозяева этих мест. И именно в этот момент, глядя на эту приближающуюся стаю металлических хищников, я осознал с ледяной, бесповоротной ясностью — нам конец. Физически, морально, вселенски. Мы не успеем даже добежать до ближайшего переулка.

Вдруг — со стороны леса, очень низко, над самыми макушками оголённых осенних деревьев, вынырнул вертолёт. Он возник словно из ниоткуда, рев его двигателей заглушил всё — и свист ветра, и стук собственного сердца. Это был не полицейский и не спасательный, а старый, потрёпанный «Робинсон», окрашенный в грязно-зелёный цвет. Он резко пошел на снижение и сел на свободную, заросшую жухлой травой площадку у нашего разрушенного магазина, подняв вихрь пыли и мусора. Едва лыжи коснулись земли, из кабины выпрыгнул Рэй, его фигура в потрёпанной кожаной куртке была самым прекрасным зрелищем в моей жизни.

— Быстрее, садитесь! Прямо сейчас! — закричал он, едва перекрывая сокрушительный шум винта, и отчаянно махнул рукой.

Мы бросились к нему, пригнувшись, под свистящим ветром от несущего винта. Я буквально втолкнул Эдди в открытый боковой проём, а затем вскарабкался сам, ощущая, как металлический пол вибрирует у меня под ладонями. Рэй уже рванул рычаги. Вертолёт дёрнулся, оторвался от земли, когда чёрные машины, визжа тормозами, подъехали вплотную, окружив площадку. Из окон высунулись стволы, и короткая, но яростная очередь по стеклу кабины — звон, треск, паутина трещин — нам дали понять: спуск не предусмотрен. Это был билет в один конец. Мы резко набрали высоту, и Рэй развернул машину, направив её в сторону города — только там, в каменных джунглях, среди бесконечных каньонов улиц и крыш, можно было попытаться затеряться, сыграть в кошки-мышки с целой стаей ястребов.

Пули свистели рядом, одна из них с глухим стуком впилась в корпус где-то сзади. Но Рэй, старый лис, виртуозно маневрировал: бросал вертолёт в стороны, снижался почти до крыш гаражей, снова уходил вверх. Его лицо было сосредоточенным, капли пота стекали по вискам. Однако вскоре преследователи, поняв, что с мелкой дрожью не справиться, достали более серьёзный аргумент. Из люка одной из машин показались двое, и на плече у одного из них замерла длинная, узкая труба — ракетная установка. Ледяная пустота разлилась у меня в животе. Первый выстрел мы чудом избежали, Рэй в последний момент рванул штурвал на себя, и вертолёт ушёл в резкое пике, ракета прошипела в сантиметрах над кабиной, оставив в воздухе шлейф дыма. Но второй снаряд, выпущенный почти сразу, был точным. Я видел, как эта адская сигара, оставляя за собой белый хвост, угодила прямо в хвостовой винт. Раздался оглушительный хлопок, не взрыв, а скорее сухой разрыв, и машину затрясло так, будто её схватила и принялась трясти гигантская рука. Звон, треск, предсмертный стон металла. Мы потеряли управление и начали падать, вращаясь, входя в штопор.

Рэй отчаянно кричал что-то, выбиваясь из сил, пытаясь выровнять падение, его руки мелькали на панели приборов. Но всё было бесполезно. Земля стремительно неслась навстречу, превращаясь из абстрактной плоскости в конкретные деревья, крыши, фонарные столбы. Похоже, это и вправду конец. Все концы. Я инстинктивно крепче обнял Эдди, пригнув его голову к своей груди, пытаясь своим телом прикрыть его от неминуемого удара. Я зажмурился, но не от страха, а от странного спокойствия, и мы рухнули на землю с глухим, всепоглощающим грохотом, в котором смешались звук ломающегося металла, треск веток и собственный крик, вырвавшийся из глотки помимо воли.

Я очнулся от пронзительной, раздирающей боли, которая исходила ото всюду: из спины, из плеча, из разбитой головы. Мир перевернулся, был залит красным и оранжевым — где-то рядом пылали обломки. Кто-то тянул меня за ногу. Размытый, пляшущий мир постепенно прояснялся: это были Рэй и Эдди. Рэй был весь в саже, с рассечённой бровью, но на ногах. Эдди плакал, но действовал — вместе они тащили меня из-под обломков. Я весь истекал кровью, чувствуя, как теплая жидкость растекается по куртке.

— Бросьте меня... ради всего святого, спасайтесь сами, — прохрипел я, и каждый звук отдавался ножом в груди.

— Заткнись, Коди. Мы тебя не бросим. Я же твой друг, чёрт возьми, — сквозь стиснутые зуба, хрипло проговорил Рэй, с нечеловеческим усилием вытаскивая меня из горящей груды металла, которая ещё недавно была вертолётом. Его слова, простые и грубые, вбили в меня какой-то странный, животворный клин.

Он выволок меня на безопасное расстояние, кое-как перевязал самые страшные раны клочьями сорванной с себя окровавленной рубашки и, с помощью Эдди, уложил на заднее сиденье первой же подвернувшейся машины — старого «Седана», который Рэй, видимо, угнал у кого-то из сбежавших в панике зевак. Мы рванули в сторону города, оставляя за собой столб чёрного дыма и вой сирен, начинавших сходиться на месте падения. Я провалился в забытьё, но на этот раз это была не тьма, а скорее серая, колеблющаяся пелена, сквозь которую доносился рёв двигателя и сдавленные всхлипы Эдди.

Я проснулся в незнакомом месте. Белые стены, приглушённый свет, запах антисептика — всё напоминало больницу, но что-то в нём было не так. Слишком тихо. Слишком чисто, почти стерильно, и не было привычной больничной суеты за дверью. Подошёл мужчина в белом, безупречно отглаженном халате, с аккуратно подстриженными пышными усами и внимательными, всё понимающими глазами. Оказалось, это частная, очень дорогая и очень отдалённая клиника для людей, которым в обычных больницах появляться нежелательно — для таких, как я. Мужчина представился как Сонни Труман и сообщил ровным, спокойным голосом, что будет моим лечащим врачом на протяжении двух ближайших месяцев. Два месяца. Целых шестьдесят дней в этой палате с видом на кирпичную стену соседнего здания. Два месяца, чтобы срастись, затянуть раны и понять, что мир снаружи за это время изменился безвозвратно. Что Флойд Дрейк не дремлет.

20 декабря 2002 года.

Это был день моей выписки. Сонни Труман пожал мне руку, пожелал удачи и посоветовал больше не попадать под вертолёты — шутка была сухой, но в его глазах читалась неподдельная профессиональная гордость. Я вышел из здания, щурясь от непривычно яркого зимнего солнца, и меня встретили они. Вся моя странная, непутёвая, но бесконечно дорогая семья. Сара, бросившаяся ко мне первой, с глазами, полными слёз облегчения; Эдди, выросший за эти два месяца, но всё такой же хрупкий, державший в руках самодельную картонную табличку «Добро пожаловать домой, Коди!»; Шеф, суровый, но с едва заметной улыбкой в уголках губ; Хантер и Джастин, толкавшие друг друга и ухмыляющиеся; Рэй, с новой шрамом на щеке, но тем же непотопляемым видом. Они все сияли улыбками, и это сияние было теплее любого солнца. Они стояли рядом с потрёпанным, видавшим виды школьным автобусом, выкрашенным в тускло-синий цвет.

— Зачем он? — удивился я, указывая подбородком на это колёсное чудо.

— Наш новый дом на колёсах, — ответил Шеф, похлопывая по обшивке. — Мы едем в Нью-Йорк. Именно там, по всем нашим данным, спрятался и обустроился Флойд Дрейк. Пора нанести ответный визит.

Мы заехали к Саре, я забрал свои нехитрые пожитки — несколько одежд, старую фотографию родителей, нож, подаренный отцом — и мы двинулись в путь, на восток. Пока Хантер, прирождённый гонщик, уверенно вёл автобус по заснеженному шоссе, а Джастин его подбадривал и кормил бутербродами, мы с Эдди устроились за складным столиком и играли в шашки. Он обыгрывал меня раз за разом, и мы смеялись над моей неуклюжестью. Сара и Рэй возились на крохотной кухоньке, устроенной в задней части автобуса, готовя ужин на всех — пахло тушёнкой, картошкой и чем-то домашним, невероятно уютным. Грустил только Шеф. Он молча смотрел в заиндевевшее окно, понимая, что его магазин, его дело всей жизни, его крепость — скорее всего, уже окончательно разгромлена и конфискована людьми Флойда. Он терял не просто имущество, а часть себя.

— Шеф, не стоит, — сказал я, подсаживаясь к нему на соседнее сиденье, превозмогая скованность в ещё не до конца заживших рёбрах. — Если мы нанесём удар Флойду, отсечём ему голову, то сможем вернуться и восстановить всё. И магазин, и связи. Всё будет отлично, даже лучше, чем было. Мы сделаем это.

Он повернулся ко мне, его усталые глаза немного прояснились.

— Ты прав, Коди. Спасибо, что остаёшься с нами. Что работаешь с нами до конца. Ты... ты самый лучший работник, которого я встречал за всю свою жизнь, — произнёс он с нехарактерной для него теплотой.

— И вам спасибо, Шеф, — ответил я, и комок встал в горле. — Вы тоже лучший босс. Вы дали мне шанс, когда все другие двери были закрыты.

В тот вечер, после ужина, все были счастливы. Наверное, это именно то, чего мне не хватало все эти годы — это простое чувство принадлежности, общности, когда ты не один в своей броне из страха и злости. Эти люди, каждый со своими тараканами и ранами, изменили меня. И даже Эдди, переживший столько страха, видевший столько крови, теперь, в безопасности этого движущегося металлического ковчега, почти всегда ходил с улыбкой, с любопытством разглядывая мелькающие за окном города.

За ужином, при свете тусклой лампочки, мы строили планы. Обсуждали, как заселимся в пятикомнатную квартиру в Нью-Йорке, которую Шеф снял через подставное лицо. Эдди без умолку болтал о том, как будет праздновать Рождество — первый в его жизни нормальный праздник. Он перечислял, какие гирлянды хочет развесить, какого размера ёлку надо искать. А ведь и правда — до Рождества всего пять дней, а я даже не подготовился, не купил ни одного подарка. Эта простая, бытовая мысль почему-то наполнила меня теплом, а не паникой.

Через час, когда стемнело окончательно, мы легли спать. Хантер и Джастин договорились меняться за рулём каждые четыре часа. Я лежал на узкой, неудобной кровати, прижавшись к Саре, чувствуя тепло её тела сквозь одеяло, и слушал её ровное, спокойное дыхание. Снаружи гудел двигатель, по корпусу шуршали колёса по асфальту. В тот момент, в этой тесноте, среди спящих друзей, под мерный гул мотора, я чувствовал себя лучше всех на свете. Я был по-настоящему, безоговорочно счастлив. Это было хрупко, это могло разбиться в любую секунду, но это было.

22 декабря 2002 года. Город Нью-Йорк.

Огни большого города встретили нас слепящим калейдоскопом. Мы припарковались у неприметного отеля в одном из спокойных районов Бруклина и заселились в номер, который на поверку оказался не номером, а огромной, просторной квартирой с пятью комнатами, старинной лепниной на потолках и видом на пожарную лестницу. Здесь мы могли спокойно жить, планировать и никому не мешать. Наш план, выкристаллизовавшийся за долгие часы в автобусе, был прост и жесток: найти и устранить Флойда до наступления Рождества, чтобы встретить праздник с чувством полной, выстраданной свободы, с чистой совестью, или тем, что от неё осталось.

Спустя несколько часов мы распределили комнаты и расселились. Я сидел на кровати в своей комнате, разглядывая ночной вид из окна — тёмные силуэты крыш, светящиеся окна других домов, — когда ко мне тихо подсела Сара.

— Коди, — начала она, положив руку мне на плечо. — Тебе нужно прекратить работать в таком опасном деле. У тебя же уже есть деньги, мы можем уехать. Далеко. Начать всё с чистого листа.

Я вздохнул, глядя на отражение уличных огней в стекле.

— Сара, я работаю не за деньги. И даже не за месть. Это мой долг. Перед Шефом, который вложился в меня. Перед ребятами, которые прикрывают мне спину. Я подписал все бумаги, я дал слово. И буду работать до конца, пока эта история не будет закрыта.

— Но, Коди... — в её голосе послышалась знакомая нота тревоги и бессилия.

— Никаких «но»! — резко оборвал я, повернувшись к ней. Боль от ран и от её слов смешались в один клубок. — Всё же понятно! Это мой выбор. Моя жизнь.

— Я просто боюсь, что тебя убьют! — выдохнула она, и её глаза наполнились слезами. — Ты не можешь так рисковать... каждый раз, как в последний. Ты... ты мне очень дорог. Ты стал для меня всем.

Я закрыл глаза на секунду, чувствуя, как моя жёсткость тает под напором её искренности.

— Я знаю, — постарался я сказать помягче, взяв её руку в свою. — Я знаю. И я никуда не денусь. Обещаю. Мы закончим это, и тогда... тогда посмотрим.

Она ушла, недовольная, но понимающая, а я остался в одиночестве со своими раздумьями. Может, мне и правда стоит себя беречь? Не ради себя — ради них. Ради Сары, которая смотрит на меня, как на опору. Ради Эдди, который видит во мне старшего брата и защитника. Ради всех этих людей, которые любят и уважают меня, грязного торговца смертью с окровавленными руками. Я боюсь, что однажды, в самый нужный момент, они не смогут мне помочь, что моя удача, моё чутьё наконец изменят. Но именно они, их поддержка, их вера и эти простые, украденные у судьбы моменты покоя — завтрак в автобусе, игра в шашки, тихий разговор ночью — делают меня по-настоящему счастливым. Они дают ту самую точку опоры, которой у меня не было всю жизнь.

И тут я задал себе вопрос, который давно, с того самого дня, как привёл Эдди домой, вертелся у меня в голове: что же такое счастье? Неужели оно заключается не в деньгах, не в безопасности, не в забвении, а в этой хрупкой, опасной, но такой живой и настоящей связи с другими людьми, которые по воле судьбы или глупости стали тебе семьёй? И готов ли я рисковать этим хрупким счастьем ради того, чтобы защитить его?

23 декабря 2002 года.

На улице лежали глубокие, нетронутые сугробы, запорошившие пожарные лестницы и крыши машин, а я, лежа на кровати и прислушиваясь к монотонному завыванию ветра в щелях, думал о победе над Флойдом. О том, чтобы поставить жирную точку. Они с отцом разрушили детство Эдди, исковеркали его душу, а теперь пытались убить и меня, и всех, кто мне дорог. Я не мог смириться с мыслью, что этот человек, этот носитель яда, ходит среди нас, дышит тем же воздухом, строит планы на будущее, в котором нет места ни мне, ни Эдди. Это была не просто вражда. Это была экзистенциальная угроза.

Утром, когда все только собирались за завтраком, Шеф подошёл ко мне. Его лицо было напряжено и серьёзно, в глазах горел тот самый холодный, деловой огонь, который я видел перед самыми важными сделками.

— Коди, я нашёл его! — он говорил тихо, но каждое слово было отчеканено из стали. — Я нашёл Флойда! Один из моих старых контактов в службе доставки дал наводку. Он платил наличными за аренду целого ангара.

— Отлично, сэр! Когда мы выдвигаемся? — адреналин уже начинал струиться по жилам, приглушая остаточные боли.

— Немедленно. Он в Хантс-Пойнт, на самой окраине, у старых промзон. Идеальное место, чтобы никому не мешать, — ответил Шеф, разворачивая передо мной распечатку карты с помеченной крестиком точкой.

Я кивнул и отправился собираться. Из шкафа я вытащил чёрный тактический мешок, набитый оружием — пистолеты, обрезы, магазины — и несколькими тяжёлыми бронежилетами. С нами поехали Хантер, Джастин и Рэй — проверенная боевая команда. Но к моему удивлению и ужасу, Шеф приказал взять и Эдди. «На всякий случай, как козырную карту, как фактор давления», — пояснил он, не глядя мне в глаза. Я взбунтовался было, сказал, что это безумие, вести ребёнка на перестрелку. Но Шеф был непреклонен: «Приказы не обсуждаются, Коди. Он часть дела теперь. И Флойд может пойти на уступки, увидев брата». В его тоне не было места для возражений.

Мы ехали на том же раздолбанном автобусе. Дорога через промзону казалась бесконечной, унылой чередой полуразрушенных складов, заборов с колючкой и грязного снега. В голове, вопреки всем попыткам сосредоточиться, крутились самые тревожные мысли. Я боялся за Эдди, который сидел сзади, молчаливый и бледный. Боялся за себя — если я умру сегодня, Сара будет разрушена, её свет погаснет навсегда. Мне не было спокойно; внутри, под рёбрами, скрежетало ужасное, примитивное предчувствие, шептавшее, что я не справлюсь, что на этот раз удача отвернётся. Но я гнал его прочь, зубами вцепившись в решимость. Нельзя было сомневаться. Надо было просто верить — в себя, в ребят, в правоту своего дела. Эдди верил в меня, его огромные глаза, полные надежды, были устремлены на меня. А значит, я должен был оправдать его доверие. Во что бы то ни стало.

Когда мы наконец прибыли на место, тишина показалась зловещей. Целью был грязный, обшарпанный трёхэтажный дом из красного кирпича на самой окраине района, притулившийся к гигантскому, мрачному ангару. У входа, словно каменные горгульи, стояли два здоровенных охранника в тёмных куртках, и, судя по движущимся теням в окнах второго этажа, внутри их было ещё больше. Я потуже затянул ремни бронежилета, проверяя затвор. Затем, повернувшись к Эдди, который съёжился на сиденье, я строго, глядя прямо в глаза, приказал: «Сиди здесь. В самой глубине. Смотри в окно и не высовывайся. Ни шага наружу, что бы ты ни услышал. Понял? Это самый важный приказ в твоей жизни». Он кивнул, его губы были белыми от напряжения.

Мы вышли — я, Рэй, Хантер, Джастин и Шеф. Холодный ветер бил в лицо. Мы направились ко входу. Один из охранников, широкоплечий детина с бычьей шеей, преградил нам путь, выдвинувшись вперёд.

— Флойд Дрейк там? — спросил я, не скрывая угрозы в голосе, держа руки на виду, но готовые к движению.

— Да, а вы кто такие? — проворчал он, его рука поползла за пазуху.

Времени на дипломатию не было. В ответ я лишь крикнул: «Я тот, кто хочет ему добавить румянца!» — и, выхватив пистолет из-под куртки, начал стрельбу. Два точных выстрела — и оба охранника рухнули на холодный, замерзший асфальт. Я пнул дверь плечом, и мы ворвались внутрь, в полумрак коридора, пахнущего сыростью и табаком. Пули тут же посыпались на нас сверху, со второго этажа. Я нырнул за массивный старый шкаф для одежды, и, выглянув из-за укрытия на долю секунды, сделал выстрел почти навскидку. Один из наёмников, выглянувший из-за перил, замертво свалился вниз, с грохотом ударившись о ступеньки.

— В яблочко! — прокричал я, на секунду почувствовав знакомый, пьянящий привкус опасности и власти. Но это был не триумф, а просто констатация факта.

Мои ребята, судя по доносившимся сверху крикам, приглушённым выстрелам и звукам рукопашной схватки, сражались не менее яростно. Внезапно я услышал подозрительный скрип оконной рамы и увидел, как из окна на первом этаже, в дальнем конце коридора, выпрыгивает знакомый силуэт в тёмном пальто — Флойд. Он не стал ввязываться в бой, предпочтя отступление. Не раздумывая, я бросил своё укрытие и ринулся за ним, крикнув ребятам, чтобы они очищали дом.

Он вскочил в припаркованный рядом чёрный «Лэнд Крузер» и рванул с места, снег летел из-под колёс. Я запрыгнул в наш автобус, где сидел бледный Эдди, и, крикнув ему «Пристёгивайся!», погнался за «Крузером». Погоня была безумной: он петлял по узким, заснеженным улочкам промзоны, отчаянно пытаясь оторваться, я буквально висел у него на бампере.

В конце концов мы вынеслись к тому самому гигантскому, мрачному ангару, который я видел с дороги. Флойд на полной скорости проскочил внутрь через полуоткрытые ворота, и они с грохотом захлопнулись прямо перед моим капотом. Я резко затормозил, автобус занесло.

Объехав ангар по периметру, я нашёл чёрный, почти невидимый ход — небольшую калитку для персонала. Мы с Эдди вошли внутрь, и нас встретила гробовая тишина и полумрак, прорезаемый лучами света из высоких, грязных окон. И он. Флойд. Он стоял посреди пустого бетонного пространства, один, с насмешливой, уставшей ухмылкой на лице. Ангар был пуст, лишь в углу валялись какие-то ящики.

— Эдвард Дрейк! — его голос гулко отозвался под сводами. — Какая неожиданная и трогательная встреча! Неужели ты теперь водишься с этим сбродом? Променял семью на банду торгашей?

— Они меня любят и уважают! — отрезал Эдди, и в его тонком, детском голосе вдруг зазвенела стальная, недетская уверенность. — В отличие от тебя! Ты меня только бил и пугал!

Флойд усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

— Знаете, парни, говорите что угодно, но это вы в ловушке. Я столько лет прожил в одиночестве, пока люди клеймили меня извергом, монстром. Но поймите, мир не делится на плохих и хороших, на чёрное и белое. Это детские сказки. Надо отказаться от этих дурацких шаблонов, навязанных обществом, мамашами у телевизоров.

И в этот момент, слушая его спокойный, почти лекционный тон, я осознал страшную вещь: он отчасти прав. Он не классический злодей, не карикатурный маньяк. Он — продукт. Продукт той же системы насилия, что и Эдди. Он пережил то же пекло, те же побои, то же предательство со стороны отца-тирана. Просто он выбрал другой выход: не сломаться, а стать твёрже стали, принять правила игры и играть в них лучше всех. Флойд был таким же, как и я, искалеченным прошлым, только его шрамы заросли не кожей, а бронёй цинизма.

— А ты, Коди, — продолжал он, словно читая мои мысли, его взгляд буравил меня, — считаешь меня исчадием ада, хотя по сути сам такой же. Торгуешь смертью, прикрываясь долгом и дружбой. Этот мир кишит нами, сломанными, которые ломают других. Я просто принял всё дерьмо, что со мной случилось, смирился с ним, и с готовностью принимаю его снова и снова, потому что это — единственная правда. А ты предпочитаешь прилететь, всех перебить и считать себя благородным мстителем. Это лицемерие, Коди. Глупое и опасное.

— Ты ничего обо мне не знаешь, Флойд! — выкрикнул я, чувствуя, как его слова, как иглы, впиваются в самые больные места. — Ты просто жертва, которая теперь пытается выставить меня идиотом, чтобы оправдать свою мразотность!

— Нет, Коди, — он покачал головой, и в его движении была какая-то бесконечная усталость. — Ты просто глупец, возомнивший себя героем-освободителем. Заканчивай этот цирк. Это не может длиться вечно. Рано или поздно ты проиграешь. Или станешь мной.

Я с ненавистью, смешанной с отвращением к самому себе, посмотрел на него. Эта философия, эта попытка уравнять нас в грехе, была невыносима. Она угрожала разрушить ту хрупкую правду, которую я для себя построил. В ярости, почти не осознавая своих действий, я выхватил пистолет и выстрелил. Почти в упор. Выстрел грохнул, оглушительно громко в пустом ангаре. Флойд схватился за грудь, его лицо исказила гримаса боли, и он с глухим стоном рухнул сначала на колени, а затем навзничь на холодный бетонный пол. Мы с Эдди замерли, затаив дыхание, ожидая его последнего вздоха, концовки этой истории.

Но вдруг... его тело дёрнулось. Он поднял голову. И медленно, с неестественной, механической плавностью, словно кукла на тросиках, поднялся на ноги. На его пальто, прямо над сердцем, зияла дыра. Но крови... почти не было. По моей спине пробежал ледяной холодок, заставивший похолодеть пальцы. Неужели? Не может быть. Неужели он бессмертен? Какая-то адская машина, а не человек?

Флойд сделал шаг в нашу сторону. Я в ужасе вновь навёл на него пистолет, теперь уже дрожащей рукой, приказывая остановиться. Голос у меня сорвался.

— Стой! Не двигайся!

— Ты очень глуп, Коди, — прошипел он, и его голос звучал странно, с металлическим отзвуком. — Очень, очень глуп. Ты стреляешь, не понимая, во что.

Я не мог сделать второй выстрел. Что-то сковывало мою волю — не страх, а то самое, прорвавшееся наружу осознание нашего жуткого, зеркального сходства. Он был моим отражением в кривом зеркале, и убить его значило убить часть себя, признать, что его философия имеет право на существование. Я стоял, держа его на прицеле, и тяжело, с хрипом дышал, чувствуя, как мир колеблется у меня под ногами.

Внезапно Эдди, который всё это время молчал, отчаянно, на пределе легких крикнул: «КОДИ, БЕГИ! ОН...!»

И рванул в сторону. Я инстинктивно отпрыгнул в другую. И в этот момент я увидел в руке Флойда маленький, круглый предмет. Граната. Старомодная, лимонка. Он дёрнул кольцо, чека отлетела со звонким, чётким щелчком, отдающимся в тишине, и он, не целясь, бросил её прямо к моим ногам, с тем же усталым, безразличным выражением лица.

Времени не было. Мы с Эдди метнулись в разные стороны, к укрытиям — я за бетонную колонну, он за сваленный на бок металлический ящик. Оглушительный взрыв, огненная вспышка, волна горячего воздуха, пахнущего серой и железом, отбросила меня вперёд. Я пролетел несколько метров, ударился плечом о что-то твёрдое, с треском врезался спиной в огромную, покрытую пылью стеклянную дверь какого-то служебного помещения. Мир померк, зазвенел в ушах и усыпал меня дождём мелких, острых осколков.

На несколько секунд я потерял ориентацию. В глазах плавали тёмные пятна, в носу стоял едкий запах взрывчатки. Сквозь туман я увидел, как Эдди поднимается с пола, отряхивается, и слава богу, он был цел, только в пыли. Потом мой затуманенный взгляд нашёл Флойда. Он стоял посреди клубов дыма и разбросанных взрывом обломков, невредимый, не пошатнувшись. Его пальто было порвано в нескольких местах, но под ним виднелся необычный, словно чешуйчатый материал. Он смотрел на меня с ледяным, почти научным спокойствием, как энтомолог на насекомое, попавшее в банку.

— Жаль, — его голос прозвучал удивительно громко и чётко в наступившей после взрыва тишине, нарушаемой только потрескиванием огня и моим хриплым дыханием. — Жаль, что ты сделал этот выстрел, Коди. Ты пересёк черту. Теперь ты... ничем не лучше того монстра, каким всегда считал меня. Мы теперь в одной лиге. Добро пожаловать в ад.

С этими словами, не спеша, он развернулся и скрылся в тени дальнего проёма ангара, ведущего куда-то в глубину комплекса, оставив нас среди дыма, огня и разбросанных обломков. Я попытался встать, опереться на локоть, но острая, рвущая боль в боку, там, где я ударился о дверь, пригвоздила меня к месту. Сквозь разбитое стекло, из которого я вылетел, доносился нарастающий вой сирен — это спешили на помощь ребята, услышав взрыв. Где-то рядом захрустел под ногами битым стеклом кто-то, бежавший.

— Коди! — Эдди подбежал ко мне, его лицо было испачкано сажей, глаза, огромные и тёмные, были полны ужаса, но не за себя, а за меня. — Коди! Ты жив? Говори что-нибудь!

— Жив... — прохрипел я, чувствуя, как по лицу, по шее течет что-то тёплое и липкое. Кровь. — Всё в порядке, пацан. Всё... кончено. Отделываемся царапинами.

Но это была наглая, отчаянная ложь, сказанная больше для себя, чем для него. Ничего не кончилось. Флойд был жив. Более того, он был чем-то иным, чем мы думали. Не просто бандитом, а чем-то технологичным, защищённым, почти неуязвимым. А его последние слова, этот ядовитый парадокс, впились в моё сознание глубже любого осколка, глубже любой пули. Он не просто сбежал, отступив. Он оставил мне бомбу замедленного действия — тяжёлое, разъедающее душу сомнение. И я уже чувствовал, как оно начинает свою работу, подтачивая мою уверенность, мою правоту, моё право быть «хорошим парнем» в этой истории. Эта битва в ангаре была не просто проиграна. Она обнажила пропасть, о существовании которой я лишь догадывался.

Флойд оказался сильнее, умнее и, что самое страшное, в чём-то правее. А война — самая страшная, война за мою собственную душу — только-только начиналась. И я не знал, смогу ли в ней победить, не превратившись в его подобие.

Глава 13. «Так говорил Заратустра». Часть 2.

В тот момент мне хотелось лишь одного — тихо и спокойно умереть, сдаться на милость всепоглощающей боли и усталости, которые скручивали мои мышцы в тугой, невыносимый узел. Казалось, сама гравитация стала сильнее, приковывая мое тело к холодному, залитому маслом и кровью полу ангара. Но сквозь густой, ватный туман в сознании, сквозь оглушительный звон в ушах, пробился, словно луч сквозь треснувшую толщу льда, голос Сары. Не её физический голос, а его эхо внутри меня — её слова, её непоколебимая вера в то, что я смогу, что я должен подняться. Это эхо обрело плоть, превратилось в хлипкую, но цепкую веревку, которую я ухватился, чтобы не утонуть в собственном бессилии. Её вера, далекая и в то же время невероятно близкая, дала мне ту самую последнюю каплю сил, необходимую, чтобы сдвинуть с места неподъемную тяжесть собственного тела. Я, превозмогая боль, что рвалась наружу криком с каждым движением, встал на ноги, поднял пистолет, холодная сталь которого странно успокаивала ладонь, и, схватив Эдди за тонкую, дрожащую руку, побежал, спотыкаясь, к выходу из ангара, к тому прямоугольнику серого дневного света, который казался единственным спасением в этом аду.

Снаружи нас встретил слепящий, непривычный после полумрака свет. Воздух, хотя и пахнущий бензином и пылью, показался невероятно чистым. И тут мы увидели его: вертолёт Флойда, уже набирающий высоту, его винты, рассекающие воздух с натужным рёвом, превращали его в удаляющуюся, жестокую точку на бледном небе. Рядом, словно верный ангел-хранитель, ждала наша машина — потрёпанная, но надежная, с Шефом за рулем. Его лицо, увиденное в зеркало заднего вида, было высечено из камня. Мы втроем, задыхаясь, втиснулись внутря, я буквально ввалился на заднее сиденье, и машина рванула с места с визгом покрышек, преследуя эту насмешливую, удаляющуюся точку в небе.

— Что за чертовщина? — прошипел Шеф, его голос был низким, как гул приближающейся грозы. Он почти не смотрел на дорогу, его взгляд, полный неконтролируемой ярости и нетерпения, был прикован к небу. — Почему ты его ещё не прикончил? Чего ты ждёшь, Коди? Картинного момента?

— Ты что, разбушевался, мать твою? — выдохнул я, чувствуя, как липкая, тёплая кровь сочится из пореза на лице и стекает по шее за воротник. Каждая кость, каждый сустав гудели от перенапряжения. — Ты видишь, как я выгляжу? Я похож на того, кто сможет сейчас прицельно прикончить этого ублюдка? Я еле держусь.

Мы мчались по пустынной дороге, петляющей среди низких промышленных строений, не выпуская вертолёт из вида. Но странное дело — то острое, животное желание убить Флойда, что пылало во мне ещё час назад, поутихло, сменившись тяжелой, свинцовой усталостью и странным осознанием. Узнав его историю, историю сломленного жестокостью отца мальчишки, я почувствовал, что, отняв у него жизнь, я не совершу акт правосудия. Нет. Я лишь избавлю его от страданий, став таким же палачом, каким был он сам, лишь завершу тот порочный круг насилия, в котором мы все оказались заложниками. Я не хотел быть палачом. Я хотел... остановить это. Взяв оружие, я высунулся из пылающего ветром окна, ощущая, как воздух бьёт по лицу, и открыл огонь не по кабине, а по хвостовой части вертолёта. Пули, оставляющие в воздухе короткие следы, впивались в лопасти, высекая скудные искры, но машина, качаясь, упрямо держалась в воздухе, словно заколдованная.

Внезапно наше и без того безумное преследование усложнилось. В зеркалах заднего вида, словно из-под земли, выросли чёрные внедорожники. Их фары, холодные и недобрые, слепили. Словно стая голодных псов, они пристроились нам в хвост. Из их окон, словно плевки адского пламени, брызнули огненные язычки выстрелов. Стекло рядом со мной звонко треснуло, осыпаясь бриллиантовой крошкой. Пришлось отбиваться. Сжав зубы, я снова высунулся в этот свистящий смертоносный ветер, ведя шквальный, почти истеричный огонь. Машин было много, они окружали нас, пытаясь прижать к обочине.

Но одна за другой, после точных или просто случайных попаданий, они сворачивали с дороги, врезались в отбойники или кюветы, их водители отправлялись в наихудшее из мест, которое только могли заслужить. Похоже, это были последние, самые отчаянные солдаты Флойда, исполнявшие свой долг до конца.

Когда последний внедорожник, кувыркаясь, слетел в дренажную канаву и угроза миновала, я, обливаясь холодным потом, снова нацелился на вертолет. И тут, к моему абсолютному удивлению, он начал снижаться. Его тень на земле росла, превращаясь в четкую, дрожащую карикатуру на птицу. Сердце заколотилось в груди с новой, странной силой — не от ярости, а от предчувствия. Неужели конец этой бесконечной войне близок? Неужели эта погоня, этот день, уместивший в себя целую жизнь, наконец-то подходит к развязке? Мы, следом за снижающейся машиной, свернули с шоссе на грунтовую дорогу, ведущую к заброшенному карьеру. Пыль, поднятая нами, стояла столбом. Мы подъехали к месту его посадки, и машина, вздрагивая, замерла. Мы молча вышли. Из кабины вертолёта, пригибаясь под ещё вращающимися лопастями, которые постепенно теряли скорость, вышел Флойд. Он стоял перед нами на растрескавшейся земле, безоружный и побеждённый не нами, а чем-то внутри себя самого. Ветер трепал его куртку.

— Наверное, вам будет легче, если вы меня убьёте, — тихо, почти шёпотом, перекрывающим затихающий рёв турбины, произнёс он. Его глаза были пусты. — Вы почувствуете разницу, если сделаете это? Будет ли эта победа сладкой?

И тут неожиданно, резко, словно вырвавшись из глубин его памяти, заговорил Шеф. Его голос, обычно твёрдый и властный, как стальной прут, дрогнул, в нём появились несвойственные ему трещины:

— Ты знаешь, Флойд... — он сделал паузу, глотая воздух. — Когда мне было тринадцать, всю мою семью — мать, отца, сестрёнку — заживо сожгли в собственном доме. Из-за долга, из-за взгляда, из-за чего-то... неважно. Я выжил чудом, выпрыгнув из окна. Я полгода жил на улице, ел из помойки, пока меня, уже почти труп, не подобрал, не отогрел и не накормил Рэй. Позже... позже я нашёл того, кто отдал приказ. Нашёл и убил. Медленно. Так что не говори мне о боли, не читай мне лекций о страдании. Мир прост, как гвоздь. Он делится на хороших и плохих. Плохие — они только рушат жизни, ломают, жгут, топчут. А хорошие... хорошие — строят их. Даже из пепла. Даже когда не из чего.

Мы все замерли в ошеломлённом, гробовом молчании. Даже ветер, казалось, стих, чтобы услышать эти слова. Но больше всех был потрясён Флойд. Он смотрел на Шефа не как на врага, а как на призрак, на олицетворение той самой судьбы, от которой он бежал. В его глазах читалось нечто большее, чем страх или ненависть. Это было прозрение, жуткое и беспощадное.

— Чёрт... — прошептал он, и это слово повисло в воздухе. — Твои слова... они ранили меня, Шеф, глубже любого ножа. Ты... ты прав. Всю жизнь я только ломал. Отца, Эдди, себя... Я просто ничтожество. Орудие в его руках.

С этими словами, будто все кости в его теле растворились, Флойд рухнул на колени, уткнувшись лицом в пыль. Его плечи затряслись, и он разрыдался — не театрально, не для вида, а горько, надрывно, захлёбываясь. Это было жалкое и в то же время очищающее, катарсическое зрелище. Перед нами был не безжалостный психопат, а сломленный, искалеченный жизнью мальчишка.

— Хватит этого нытья! — резко, но уже без прежней злобы сказал Шеф. В его голосе звучала усталость. — Я понимаю, каково тебе. А ты понимаешь, каково мне? Видеть это? Осознавать, что ты мог бы быть другим?

— Прости меня, Эдди... — рыдая, обратился Флойд к брату, не поднимая головы. — Я ужасный брат. Я бросил тебя. Отец был прав — я ничтожество, трус.

В тот миг, глядя на эту сломленную фигуру в пыли, я с абсолютной, кристальной ясностью понял, что просто убить его сейчас — было бы самой страшной ошибкой. Это было бы не побеждением зла, а его подтверждением, его окончательной победой над всеми нами. Я достал из внутреннего кармана потрёпанную пачку денег — те самые, что мы везли для сделки, — и бросил её ему к ногам. Банкноты рассыпались по земле.

— Флойд, — сказал я твёрдо. — Хватит. Уезжай отсюда. Возьми это. Уезжай далеко. Мы... мы тебе всё прощаем. Не нам тебя судить. Поменяй свою жизнь. Найди работу, любую. Найди ту самую девушку, о которой говорил. Найди друзей, если сможешь им доверять. Живи. Живи на полную. Это твой шанс! Единственный. Не закопай его тут, в этой пыли.

Он медленно, будто весил центнер, поднял голову. Его лицо было перепачкано слезами, пылью и кровью. Он посмотрел на деньги, потом на меня, потом на Эдди. И в его глазах, тех самых, что ещё недавно полыхали безумием, впервые появилась слабая, неуверенная искра — искра не злобы, а надежды. Чужой, давно забытой надежды.

— Спасибо, Коди... — прохрипел он. — Я... я знаю одну девушку. В соседнем городке. Работает официанткой. Давно хотел ей признаться, но боялся, что она отвернётся... от такого, как я. Вы, ребята... вы действительно дали мне шанс. Не заслужил я его.

Он с трудом поднялся, отряхнул колени и посмотрел на Эдди, который молча наблюдал, прижавшись к моей ноге:

— Эдди, будь хорошим мальчиком. Слушайся Коди и Шефа. Они... они правильные. Мы ещё увидимся. Обещаю.

— Пока, Флойд! — крикнул ему в ответ мальчик, и в его голосе не было страха, только грусть и какое-то облегчение. — Я буду ждать тебя! Живи счастливо!

Флойд кивнул, ещё раз обвёл нас взглядом — взглядом, в котором смешались стыд, благодарность и решимость, — забрался в кабину вертолёта. Через минуту лопасти снова завращались, поднимая вихрь пыли, и машина, тяжело оторвавшись от земли, улетела в сторону города, растворяясь в дымке горизонта. Я обернулся к Шефу, который стоял, скрестив руки, и смотрел вслед улетающей точке.

— Мы что, реальные герои? — спросил я, и в моём голосе звучала не ирония, а искреннее, детское недоумение.

Он тяжело вздохнул, словно этот вздох выходил из самых глубин его израненной души, и покачал головой:

— Не знаю, Коди. Не знаю, кто такие герои. Мы просто... поступили как люди. А правильно ли это — не мне решать. Время покажет.

Обратная дорога в город прошла в полнейшем, тяжёлом молчании. Каждый был погружён в свои мысли. Я смотрел на мелькающие за окном пейзажи, но не видел их. Я чувствовал себя опустошённым, выжатым, как тряпка после долгой уборки, когда стираешь с поверхностей годами копившуюся грязь. Но сквозь эту всепоглощающую усталость, сквозь ноющую боль в каждом мускуле, пробивалось странное, новое для меня чувство — не триумфа, не ликования победителя, а глубокого, безмятежного покоя. Тишины внутри. Я не уничтожил врага, не стёр его с лица земли. Я... направил заблудшего, сбившегося с пути человека обратно, на дорогу, ведущую к свету. Возможно, в этом глобальном, циничном мире, где правят бал насилие и деньги, это и была та самая, единственно настоящая победа. Победа не над другим, а над тьмой в самом себе.

Мы вернулись в наш потрёпанный, но ставший за эти месяцы родным отель на окраине. Сумерки уже сгущались, окрашивая небо в фиолетовые тона. Едва я, кряхтя, переступил порог нашей квартиры, как навстречу выбежала Сара. Она не кричала, не задавала вопросов — она просто, с силой, от которой у меня перехватило дыхание, обняла меня так, будто боялась, что я вот-вот рассыплюсь в прах, будто пыталась своими руками склеить все мои трещины и ссадины.

— Как же я тебя долго ждала... — прошептала она прямо в грудь, и её голос дрожал.

Я прижал её к себе, закрыл глаза и погрузился в это ощущение безопасности, тепла, жизни. Всё остальное — боль, страх, адреналин — отступило, растворилось в её объятии.

— Вот я и живой, как и обещал, — тихо, хрипло ответил я, чувствуя, как её тепло растекается по моему заледеневшему внутри телу, растворяя последние остатки напряжения и ужаса этого дня.

За этот один, невероятно длинный день я пережил и прочувствовал столько, что сознание отказывалось укладывать это в стройные ряды мыслей. Казалось, я познал, прожил на ощупь всю суть человеческой жизни — от животного страха смерти и жажды мести до сострадания, прощения и этой хрупкой, невероятной надежды. И всё это случилось так стремительно, так концентрированно, что от этого захватывало дух и кружилась голова.

Флойд теперь будет жить. Я спас его. Не от пули, а от него самого. Хотел ли я его смерти сейчас, в этот момент, глядя в окно на зажигающиеся в городе огни? Нет. И в этом простом, ясном "нет" был главный ответ на все вопросы, которые я задавал себе последние месяцы.

«Поистине, человек — это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым». Слова Ницше, которые я когда-то читал с юношеским пренебрежением, теперь обрели плоть и кровь. Похоже, именно это и имел в виду Заратустра. Я принял в себя всю грязь этой войны — ненависть, предательство, кровь, боль. Но мне, нам, удалось не утонуть в ней окончательно, не превратиться в бездушных монстров. Мы сумели, в самый последний момент, найти в себе силы не ответить злом на зло, а попытаться остановить его. И в этом, возможно, и был наш главный, единственно ценный выигрыш.

24 декабря 2002 года.

Я всю ночь не сомкнул глаз, ворочаясь на сбитых простынях. Размышления о том, как мне жить дальше, после всего случившегося, кружились в голове бесконечным, беспорядочным хороводом. Я совершил за этот год столько всего — стрелял, бежал, боялся, ненавидел, прощал — что события теснились в памяти, накладывались друг на друга, не желая укладываться в стройную линейку воспоминаний. С первыми лучами солнца, бледными и холодными, я поднялся с кровати, ощущая ломоту во всём теле — будто меня переехал грузовик, развернулся и проехал ещё раз. Побрёл к столу, заваленному пустыми пачками от сигарет и смятыми бумагами. Механически, на автопилате, положил в тарелку остывший готовый завтрак из холодильника — какую-то липкую массу — и залил её молоком. Вкуса не чувствовал.

Ко мне, шаркая босыми ногами, подошёл Эдди. Он смотрел на меня своими огромными, всё понимающими глазами.

— Коди, — тихо спросил он, — с Флойдом всё будет хорошо? Он... он правда изменится?

Я взглянул на него, на это хрупкое существо, которое видело столько ужаса, сколько не положено видеть ни одному ребёнку.

— Конечно... — буркнул я, потрепав его по волосам, стараясь звучать убедительнее, чем чувствовал сам. — Он дал слово. Теперь всё будет по-другому.

В тот момент я был почти абсолютно уверен, что сейчас Флойд, как и обещал, радуется первому утру своей новой жизни где-то у себя дома, пьёт кофе и строит планы. И мне в голову, откуда ни возьмись, пришла навязчивая, светлая мысль — навестить его. Не для проверки, нет. А так... по-человечески. Поддержать. Может, даже порадоваться за него. Ведь Рождество на носу, время чудес и прощения. Я оделся в чистое, стараясь придать себе более-менее приличный вид, и вышел на улицу. Воздух был морозным, колким, пахнущим снегом и угольным дымом.

Рядом с нашим отелем действительно стоял маленький, уютный магазин сувениров, его витрина была украшена мишурой и мерцающими гирляндами. Я зашёл внутрь под мелодичный перезвон колокольчика на двери. Внутри пахло корицей, воском и старой древесиной. И среди всяких безделушек я приметил его — плюшевое сердце, ярко-красное, немножко наивное. "Пусть подарит той самой девушке", — подумал я с лёгкой улыбкой. Именно такой простой, искренний жест был ему сейчас нужен. Я купил игрушку, продавщица аккуратно упаковала её в праздничный подарочный пакет с изображением оленей, и я сел в машину, положив свёрток на пассажирское сиденье.

И вот тут, с самого начала пути, меня начало преследовать какое-то нехорошее, ёрзающее где-то под ложечкой предчувствие. Оно было смутным, неоформленным, как далёкий, но настойчивый звон в ушах. Будто что-то плохое, неотвратимое, должно было вот-вот произойти. Я отмахивался от этих мыслей, списывая на нервы и общую усталость, но холодок тревоги с каждой пройденной милей лишь сжимал горло туже.

Через двадцать минут езды по притихшим предрождественским улицам я уже стоял у его дома — аккуратного, неброского одноэтажного строения с тёмной черепичной крышей. Всё выглядело мирно и спокойно. Я постучал в дверь. Глухой звук ударился о тишину внутри и растворился в ней. Никто не ответил. "Спит, наверное", — подумал я. Постучал ещё раз, настойчивее.

Потом ещё и ещё, в итоге раз десять подряд, и в конце концов, уже с нарастающей долей раздражения и той самой тревоги, нажал на кнопку звонка. Пронзительный, резкий звук разорвал утреннюю тишину, но внутри по-прежнему царила мёртвая, безжизненная тишина. Ни шагов, ни голосов, ни шума телевизора.

Тревога, уже чёткая и ясная, сдавила горло железной хваткой. Я подошёл к окну гостиной, прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь заглянуть внутрь, но ничего не было видно за плотными, наглухо задернутыми шторами. Слишком плотными. Слишком наглухо. Решение, импульсивное и отчаянное, пришло мгновенно. Отойти, разбежаться, ударить плечом в дерево рядом с замком. Раздался сухой, громкий хруст, и замок, не выдержав напора, с треском подался. Дверь распахнулась, впуская меня в темноту.

В доме было тихо, темно и пусто. Воздух был спёртым, холодным и стоячим, с лёгким, едва уловимым, но от того не менее отталкивающим запахом, который я знал слишком хорошо. Запахом смерти, смешанным с пылью.

— Флойд! Ты дома? — крикнул я, и мой голос прозвучал неестественно громко в этой гробовой тишине.

Ответом мне стала лишь гулкая, всепоглощающая тишина, давившая на уши. Я уже было подумал, что его и правда нет, что он уехал, как и собирался, но тогда зачем закрытый на все замки дом? Почему не взял вещи? Я медленно прошёлся по первому этажу — гостиная, кухня — всё было в идеальном, почти стерильном порядке. Потом поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. И увидел приоткрытую дверь в спальню. Из щели пробивалась узкая полоска тусклого света.

Сердце забилось где-то в горле. Я толкнул дверь, и она беззвучно подалась. Я вошёл внутрь — и обомлел. Флойд лежал на кровати, одетый, в неестественной, скрюченной позе. Вокруг его головы на светлом покрывале растекалось алое пятно, уже почти чёрное по краям. Лужа крови. А на виске — аккуратная, маленькая дырочка. Выстрел в упор. Я онемел. В этот момент я будто умер внутри, всё чувство, все мысли вымерли, осталась только ледяная, пронизывающая пустота. Буквально вчера он стоял перед нами, плакал, говорил о надежде, о девушке, о новом начале. А сегодня... Мозг отказывался воспринимать, соединять эти две картинки в одну логическую цепь. Это было невозможно. Не должно было произойти.

Я в отчаянии, с тупой, механической настойчивостью огляделся, пытаясь найти причину, намёк, улику. И заметил на прикроватном столике, аккуратно поставленный под лампой, листок бумаги. На нём было написано корявым, торопливым, но разборчивым почерком:

«Если вы обнаружили меня мёртвым, то знайте — это сделал мой отец. Он пришёл ночью. Он сказал, что позора я не принесу. Читающему обратиться именно к нему. Простите. Ф.»

Всё встало на свои места с ужасающей, простой ясностью. Именно тот старый тиран, тот монстр, что воспитал из сына оружие, не смог смириться с его "предательством", с его слабостью, с его попыткой вырваться. Он пришёл и завершил начатое много лет назад — окончательно сломал свою игрушку. Я не мог просто так это оставить. Не мог. Глухая, слепая ярость, которую я так недавно похоронил, проснулась во мне с новой, удесятерённой силой. Но теперь это была холодная, целенаправленная ярость. Я помнил, где находится дом его отца — Флойд как-то обронил в разговоре. И я поехал именно туда, не раздумывая. Подарочный пакет с плюшевым сердцем так и остался лежать на пассажирском сиденье, жалкий и ненужный.

По приезду я остановился в переулке неподалёку. В багажнике, на всякий случай, лежал старый жёлтый защитный комбинезон — маскировка под рабочего. Я натянул его на себя. Достал пистолет, проверил магазин. Холод металла вернул ощущение реальности, страшной и неумолимой. Я направился к парадной двери — массивной, тёмной, с тяжёлой чугунной ручкой. Мне открыла старая, иссохшая дама с лицом, изборождённым глубокими морщинами, и с одним глазом — на месте второго был лишь впалый, покрытый кожей шрам. Она зло, оценивающе оглядела меня с ног до головы и просипела беззубым ртом:

— Что тебе здесь нужно, козёл? Убирайся, пока цел.

— Мне нужен отец Флойда, — ответил я ровным, безэмоциональным тоном, глядя поверх неё в темноту коридора.

Она обернулась и крикнула вглубь дома, явно не мне: «Его нет! Уходи!» Я понял, что она лжёт. Она знает. Она часть этого. В моей голове не было ни сомнений, ни колебаний. Я поднял пистолет и нажал на курок. Глухой хлопок, и она беззвучно осела на порог. После этого я, оттолкнув её тело ногой, ворвался в дом. Внутри пахло лекарствами, старой кожей и злобой. Я сразу обнаружил открытую нараспашку заднюю дверь, ведущую в сад. Значит, он услышал выстрел или был начеку, и сбежал через неё. Я выскочил во двор как раз в тот момент, когда он, пожилой, но ещё проворный мужчина в тёмном халате, заводил свою старомодную, но мощную машину. Он метнул на меня быстрый взгляд, полный не страха, а холодной, привычной ненависти, и рванул с места, вынеся забор из штакетника.

Я бросился к своей машине и ринулся в погоню. Видимо, в их проклятой семье есть традиция — вилять по задворкам, прятаться, как крысы. Мы носились по узким улочкам спального района минут десять, пока он, наконец, не свернул на грунтовку, ведущую к старому, заброшенному особняку на отшибе — по всей видимости, одно из его "запасных" убежищ. Вокруг дома, несмотря на ранний час и удалённость, стояла охрана — трое парней, не пальцем деланные, с суровыми, недобрыми лицами и явными выпуклостями под куртками. Я припарковался за соседним, полностью развалившимся домом, достал телефон и набрал номер.

— Алло, Джастин, — быстро сказал я, когда на том конце взяли трубку. — Я на Спенсер Авеню в Ривердейле, старый кирпичный особняк. Едь с Хантером. Срочно. Дело пахнет порохом.

Это означало, что ребята, мои последние надёжные люди, должны были приехать очень скоро. Так и вышло — минут через десять-пятнадцать их неприметная машина тихо подъехала к моей сзади. Я вышел к ним. Мы не стали обниматься, не было времени. План родился мгновенно и был чёток, как удар ножа: быстро и тихо убрать всех охранников снаружи, не поднимая лишнего шума, и не дать сбежать главной цели — отцу Флойда. Времени было в обрез, он мог вызвать подкрепление. Мы, без лишних слов, просто кивнули друг другу и рванули вперёд, используя кусты и развалины как укрытие.

Я взял на себя двоих на входе. Они курили, не ожидая подвоха. Два приглушённых хлопка — и они беззвучно сползли по стене. Со стороны заднего двора донёсся короткий, подавленный стон и звук падающего тела — парни справлялись. Путь был свободен. Я, не скрываясь уже, подошёл к массивной входной двери, пихнул её плечом — она была заперта. Тогда я отошёл на шаг и выстрелил в замок, а потом ногой распахнул её внутрь. Заломило в передней был пуст. Я двинулся дальше, к кабинету, откуда доносился приглушённый звук голосов. Не церемонясь, я пнул и эту дверь.

Он стоял за массивным дубовым столом, упираясь в него руками. На столе лежал раскрытый кейс с деньгами и старыми документами. Убегать ему было некуда — окно за ним было маленьким, зарешеченным.

— А ты быстрый мудак... — прохрипел он, и в его голосе не было страха, только холодная, злобная констатация факта. — Взял ты меня, сынок. Не думал, что ты так скоро разнюхаешь.

— Конечно, некуда, — сказал я, шагнув в комнату. Пистолет был направлен прямо в центр его груди. — Ты думал, я так просто прощу тебе смерть Флойда? Ты убил его! Своего сына! Ни за что!

— Он предал меня! — отец Флойда вдруг закричал, и его лицо исказила судорога ненависти. — Он не дрался до последнего, не отомстил за своё поражение, а сбежал, как последний трус, и ещё взял подачки от вас, ублюдков! Я обшарил все его привычные места, но вашего трупа не нашёл! Значит, он вас отпустил! Слабачье!

— Надо было лучше искать, — холодно, почти шёпотом ответил я, и мой палец уже сжимался на спусковом крючке.

Но он был старой, хитрой лисой. Внезапно, с неожиданной для его возраста скоростью, он рванулся с места, не к оружию (его, видимо, не было под рукой), а схватил массивную хрустальную вазу со стола — тяжелый, безвкусный предмет — и изо всех сил швырнул её мне в голову.

Я инстинктивно отпрыгнул в сторону, и ваза пролетела мимо, разбившись о дверной косяк с оглушительным грохотом. Но один из острых, как бритва, осколков, отскочив, чиркнул мне по виску. Тонкая, жгучая боль, и тёплая струйка крови тут же затекла за воротник. На секунду мир поплыл, в глазах потемнело. А он тем временем, используя эту микроскопическую задержку, не к двери, а к тому самому зарешеченному окну! Он с размаху ударил в него плечом, старые, трухлявые рамы не выдержали, и он, обдираясь о железные прутья, вывалился наружу. Когда я, тряхнув головой, подбежал к развороченному проёму, его уже и след простыл в густом подлеске за домом. Только тревожная тишина и шелест голых веток.

Похоже, мне так и не суждено его поймать. Не сейчас. Я стоял, опёршись о косяк, и в голове, поверх шума собственной крови, пронеслись, как удар хлыста, слова Сары, сказанные когда-то давно, в другой жизни: «Месть, Коди... это забава для идиотов. Она пожирает того, кто её затеял, и оставляет после себя только пепел». Я на секунду задумался, глядя на капли своей крови на подоконнике: а стоит ли оно того? Этот бесконечный круг? Но глядя на пустой кейс с деньгами на столе — кровные деньги Флойда, — я понимал, что пока этот человек дышит, ничего не закончится. И тишины, того самого покоя, не будет. Ни у меня, ни у кого другого.

Глава 14. Альтер.

Мир на мгновение поплыл, окрасившись в красноватые пятна от вспышки боли в виске, но я резко, с силой встряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть с сознания липкую паутину полуобморока. Через секунду зрение прояснилось, и я увидел, как вдали, взметая из-под колёс грязную кашу из снега и прошлогодней листвы, уезжает чёрный, как вороново крыло, автомобиль отца Флойда. Мыслей не было. Было только одно чистое, животное побуждение — не дать уйти. Не думая о высоте, о боли, о риске, я, как и он минуту назад, выпрыгнул в тот же развороченный оконный проём, ощутив на мгновение свободное падение и ледяное дуновение ветра. Грузно, сбив дыхание, приземлился на наклонный жестяной козырёк под окном, который прогнулся под моим весом с тревожным скрипом, и, не сбавляя темпа, почти не контролируя движение, скатился по нему, как по детской горке, на слежавшийся сугроб внизу. Снег смягчил падение, но удар отдался эхом во всём теле.

«Джастин! Хантер! К машине!» — крикнул я хрипло, выкарабкиваясь из снежной кучи, и мы втроем, не тратя времени на координацию, почти ввалились в нашу тачку, двери захлопнулись почти одновременно. Джастин, не дожидаясь команды, уже рванул с места, даже не дав мне как следует захлопнуть дверь.

И началась эта адская, знакомая до тошноты карусель — очередная погоня. Казалось, вся моя жизнь в последние годы, все её смыслы и цели, свелись к этим бесконечным, изматывающим преследованиям по грязным улицам и безликим шоссе. И я от всей души, от каждой клетки своего избитого тела, ненавидел каждую их секунду — этот привкус адреналина с горечью, это напряжение в мышцах шеи, этот неотпускающий страх промахнуться, отстать, потерять. Отец Флойда, несмотря на возраст и недавнее ранение, явно знал своё дело — он водил машину с холодной, расчетливой жестокостью. Его поношенный, но ухоженный седан, словно угорь, вжимался в узкие, почти непроходимые проезды между полуразвалившимися гаражами и заборами, где на крыше нашей машины с противным, скрежещущим по нервам звуком оседали и цеплялись клочья ржавой обшивки и облупившейся краски.

Мы неслись за его чёрным силуэтом уже почти час, вырвавшись из лабиринта промзон на относительно прямые, но занесённые снегом улицы Хемпстед-тауна. Белый, слепящий покров, отражая тусклый зимний свет, резал глаза, превращая мир в контрастное чёрно-белое кино. Снег хлопьями прилипал к лобовому стеклу, дворники с трудом справлялись, оставляя мутные полукруги. Вдруг Хантер, сидевший на пассажирском сиденье и внимательно всматривавшийся вперёд, резко ткнул пальцем вверх, в лобовое стекло: «Смотри наверх! Коди, смотри!»

Я оторвал взгляд от хвостовых огней седана и поднял голову. Над нами, нарушая тишину белого дня нарастающим гулом, едва не задевая макушки деревьев и телевизионные антенны на крышах, висел вертолёт. Не полицейский и не медицинский — частный, стрекозиный, узнаваемый. И в ту же секунду в эфире на рации, лежащей на торпедо, хрипло, с характерной картавинкой, прозвучал знакомый голос: «Эй, слышите, герои? Старый Рэй, глядя на ваши кислые физиономии, решил, что вам мало приключений! Подвезти вам пулемётов, что ли? Или просто сверху виднее, куда эта старая крыса прячет хвост?»

Это был Рэй. Наш Рэй. Как он вычислил нас, как нашёл — было загадкой, но в его появлении была та самая, почти мистическая закономерность. Он всегда возникал там, где был нужнее всего.

Но в самый критический момент, когда мы уже почти вылетели на простор шестиполосной 106-й авеню и, казалось, могли наконец прижать старика к обочине, система подвески оружия на вертолёте Рэя заклинила. Как он потом объяснил, «замёрзло, чёрт бы побрал эту погоду». Вместо того чтобы стать нашей воздушной огневой поддержкой, Рэй, махнув рукой на технику и буркнув в эфир чтото непечатное про «железо эпохи холодной войны», ловко развернул винтокрылую машину и приземлил её с ювелирной точностью на плоскую, заснеженную крышу невысокого, в три этажа, здания впереди. Это был какой-то заброшенный бар или клуб — вывеска давно отвалилась, окна были забиты фанерой.

Отец Флойда, увидев манёвр и поняв, что на колёсах ему теперь не уйти, что его зажали с земли и с воздуха, принял молниеносное решение. Он резко, до скрежета шин, вывернул руль, его седан юзом развернуло на обледенелом асфальте, и он, едва машина остановилась, буквально вывалился из неё, оставив дверцу распахнутой, и бросился к чёрному, невзрачному служебному входу в это самое здание.

Мы рванули за ним, как псы по кровавому следу. Наша машина замерла в двадцати метрах. Выпрыгнув из тачки на ледяной асфальт, я поскользнулся, мои ноги поехали вперёд, и я полетел навзничь, но Хантер, выскочивший следом, среагировал мгновенно — он сильной рукой подхватил меня под локоть, буквально вдернул на ноги, не дав упасть. Мы переглянулись — в его глазах читалась та же усталая решимость. Без слов, втроем — я, Хантер и Джастин — мы ворвались внутрь через ту же дверь, которая захлопнулась за нашим противником. Внутри пахло сыростью, плесенью, пивной кислятиной и мышами. Полумрак, разбитая мебель. И звук быстрых, тяжёлых шагов наверху.

Он взлетел по скрипучей, грязной лестнице на второй этаж. Мы — за ним. В конце коридора он юркнул в дверь, обиую кожей, и та захлопнулась с глухим, финальным звуком. И тут же, почти сразу, из-за этой двери донёсся приглушённый, но отчётливый звук выстрела. Не громкий, словно пристрелочный. Холодный ужас сковал меня на секунду — что, самоубийство? Или ловушка?

Хантер, не колеблясь, сделал то, что делал лучше всех. Он отошёл на пару шагов, разбежался и могучим плечом ударил в дверь в районе замка. Дубовая филенка с сухим, громким треском поддалась, и мы, сбившись в тесную группу, ввалились в просторное, пыльное помещение.

Картина, открывшаяся нам, была настолько странной и неожиданной, что на мгновение выбила из головы все готовые сценарии. Кабинет, должно быть, когда-то бывший офисом владельца бара. Массивный стол, пустые стеллажи. Отец Флойда сидел, скрючившись от боли, в кожаном кресле за этим столом, сжимая обеими руками своё правое колено. Сквозь его тонкие, синеватые пальцы сочилась алая кровь, образуя быстро растущее тёмное, почти чёрное пятно на дорогой, светлой шерсти брюк. Лицо его было пепельно-серым, губы плотно сжаты, но в глазах не было паники — только сконцентрированная злоба и дикая боль. А над ним, в позе полного доминирования, с дымящимся, ещё тёплым пистолетом в руке, стоял... человек, которого я ни за что не ожидал здесь увидеть. Мой врач. Тот самый, что несколько месяцев лечил меня в лос-анджелесской больнице после той самой перестрелки, когда я едва не отдал концы. Высокий, подтянутый, с внимательным, аналитическим взглядом, который я запомнил по бесчисленным осмотрам. Он был здесь, в этом заброшенном баре, посреди снежной глуши.

Мы застыли в ошеломлённом, гнетущем молчании, нарушаемом лишь тяжёлым, свистящим дыханием раненого старика. Воздух в кабинете был густым, спёртым, с едким запахом пороха, смешанным со сладковатым ароматом дорогого коньяка — на столе, рядом с кровавым пятном, стоял хрустальный графин с янтарной жидкостью и два чистых бокала. Как будто здесь только что прервалась деловая встреча.

— Вы что, тоже за ним охотитесь? — первым нарушил тишину врач. Его голос был удивительно спокоен, ровен, как во время обхода палат. В нём не было ни волнения, ни угрозы, только профессиональная констатация.

— В первую очередь, — прорычал я, всё ещё не отводя ствола от старика, но теперь мой взгляд метался между раненым отцом Флойда и этим загадочным доктором. — Он мой. Позвольте мне с ним потолковать с глазу на глаз. У нас... неоконченные дела.

Врач — Брэд, как оказалось, — молча, почти вежливо кивнул, словно давая разрешение коллеге на проведение сложной процедуры. Он без опаски повернулся к нам спиной и отошел к запылённому окну, глядя в него, будто любуясь зимним пейзажем, и положил пистолет на подоконник — жест явного невмешательства, но и демонстрации, что оружие под рукой.

Я медленно, ощущая каждый шаг, подошел к креслу. Скрип паркета под ногами звучал оглушительно громко. Отец Флойда с усилием поднял на меня взгляд. В его глазах, глубоко посаженных в орбитах, не было и тени страха — только та самая холодная, выдержанная годами и сотнями подобных ситуаций ненависть, отточенная, как лезвие.

— Похоже, тут твой путь и окончен, батюшка, — сквозь стиснутые зубы прошипел я, направляя ствол своего пистолета прямо в точку между его нахмуренных, седых бровей. Рука не дрожала. Внутри была только ледяная пустота.

Он горько, криво усмехнулся, обнажив неровные желтые зубы. Даже сейчас, в полной безвыходности, в нём было какое-то извращённое достоинство зверя, загнанного в угол, но не сломленного.

— Ты думаешь, что всё понял, мальчишка? — его голос был хриплым, но твёрдым. — Флойд был слабаком. Мягкотелым тряпьём. Ему был дан шанс стать сильным, очиститься через месть, через кровь. А он что? Предпочёл убежать, как заяц, принять вашу жалость, как подачку. В нашем мире, в мире, который я создал и в котором живу, за такое предательство платят только кровью. Твоей или чужой. Я всего лишь восстановил справедливость. Привёл баланс в порядок.

— Он был твоим сыном! — крикнул я, чувствуя, как та самая, знакомая ярость, горячая и слепая, снова подступает к горлу, смывая ледяную рассудочность. — Твоей плотью и кровью!

— Он был позором! — старик с внезапной силой ударил сжатым кулаком по дубовому подлокотнику, и по его лицу на миг пробежала судорога боли от движения раненой ноги. — Позором для имени, для крови, для всего, что я построил! А ты... — он пристально, с ненавистью вгляделся в меня, — ты просто следующий в очереди. Следующий мальчишка, который решил, что может судить. Что б ты сдох мучительной смертью, дохляк. Чтобы черви твои глаза выели.

Больше я не стал ничего слушать. Его слова, полные яда и извращённой логики, повисли в тяжёлом воздухе кабинета, и в ту же секунду, не дожидаясь, пока они отравят что-то ещё во мне, мой палец нажал на спуск. Раздался глухой, приглушённый выстрел, который эхом отозвался в пустых комнатах заброшенного здания. Эхо прокатилось и затихло. Всё кончилось.

В этот момент, словно по расписанию, в кабинет, запыхавшись, ворвался Рэй. Он, видимо, спустился с крыши. Его взгляд, быстрый, оценивающий, скользнул по мне, по телу в кресле, и наконец упал на человека у окна. И его глаза, обычно прищуренные и насмешливые, расширились от чистого, неподдельного изумления.

— Брэд? Чёрт возьми... Это ты? Ты ли это, старый грешник?

Человек у окна медленно обернулся. Его лицо оставалось спокойным, но в уголках глаз залегли лучики морщин — что-то вроде улыбки.

— Рэй. Маленький мир, да? Что ты здесь делаешь? — сдержанно, но не без теплоты ответил врач.

Я сразу понял, что они старые знакомые. Очень старые. По тому, как они смотрели друг на друга, сквозь годы и, вероятно, множество невысказанного. Но врача, как я отлично помнил по белым табличкам и рецептам, звали не Брэд.

— Рэй, если это ты, то пойми — меня теперь зовут не Брэд. Это имя осталось там, в прошлом. Я полностью поменял свою жизнь. Закончил с тем... бизнесом.

— Кому ты врёшь, красавчик? — раскатисто, с неподдельной радостью рассмеялся Рэй, и его смех гулко разнёсся по кабинету, странно контрастируя с только что случившимся. — Ты всё тот же козёл. Только в белом халате. Иди сюда, дай обниму старую развалину!

И они обнялись, эти два старых друга, не видевшихся, наверное, сто лет — крепко, по-мужски, похлопывая друг друга по спинам. В этом жесте было что-то архаичное, вневременное, что на мгновение вырвало нас всех из кошмара сегодняшнего дня и перенесло в какую-то другую реальность, где были общее прошлое, шрамы и шутки, которые больше никто не понимал.

Потом, словно по молчаливому согласию, мы все вместе — я, Хантер, Джастин, Рэй и загадочный доктор Брэд — поднялись обратно на крышу по скрипучей лестнице. Холодный ветер со снегом ударил в лицо, очищая лёгкие от запаха крови и пороха. Мы уселись в тесную кабину вертолёта Рэя, который снова заурчал, оживая. И полетели в сторону отеля, прочь от этого проклятого места.

В салоне царило молчание, каждый был погружён в свои мысли. Я смотрел на удаляющиеся внизу огни Хемпстед-тауна и не чувствовал ничего. Ни облегчения, ни триумфа. Только огромную, вселенскую усталость.

Вертолёт с характерным шлепком лыж приземлился на расчищенной площадке на крыше нашего отеля. Мы, по очереди вылезая, спустились вниз по чёрной лестнице и вошли, наконец, в нашу квартиру. Тёплый, знакомый воздух, пахнущий едой, кофе и домашним уютом, обволок нас, как одеяло. Ребята — Сара, Шеф, Эдди — встретили нас с невероятным, видимым облегчением на лицах. Значит, теперь, после всего, мы можем спокойно, без оглядки, отпраздновать это странное, кровавое Рождество.

Я молча опустился на потрёпанный диван, откинул голову на спинку и закрыл глаза. И тут меня, словно цунами, накрыла волна тягостных, неотпускающих мыслей. А что, если бы Флойд не умер? Если бы моё решение, моё прощение, сработало так, как было задумано? Наверное, он бы сейчас был здесь с нами. Или там, у себя, строил планы с той самой девушкой-официанткой. Он был бы счастлив. Или, по крайней мере, имел бы шанс на счастье. Но был ли он счастлив в тот последний, решающий миг, когда пуля, выпущенная рукой его отца, оборвала его жизнь? Осознал ли он, что происходит? Простил ли? Или в его глазах, в последнюю секунду, был только ужас и предательство? Не знаю... И никогда уже не узнаю.

Ко мне, шаркая тапочками, подошёл Эдди. Он смотрел на меня снизу вверх своими огромными, слишком взрослыми для его возраста глазами, в которых читалась недетская усталость и смутная надежда.

— Коди, — тихо, почти шёпотом спросил он, — а с Флойдом теперь всё хорошо? Он... на небесах?

Я открыл глаза, посмотрел на него. Что можно сказать ребёнку, который видел ад на земле?

— Я не знаю, Эдди. Честно, не знаю, что такое «хорошо» там, где он теперь. Но я знаю точно одно. Главное, что ты теперь в безопасности. И мы все здесь. Это самое важное сейчас, — тихо, с усилием ответил я, проводя рукой по его коротко стриженым волосам.

Наверное, где-то там, в бесконечном лабиринте параллельных реальностей, в альтернативной вселенной, существует другой Коди Рут. Тот, который послушался внутренний голос (или голос отца) и не пошёл в этот грязный, беспощадный бизнес. Тот, который стал архитектором, механиком, кем угодно. Тот, который не потерял на этом пути дорогих ему людей, не пролил реки чужой крови, не ощутил на своих руках её липкой тяжести. У того Коди, наверное, сейчас своя, тихая и спокойная жизнь. Но это, к сожалению, лишь альтернативная вселенная. Красивая сказка.

Хотя... Стоп. Может быть, и в этой жизни, в этой реальности, изуродованной насилием и болью, не всё так плохо, как кажется? Ведь меня здесь, сейчас, в этой самой комнате, тоже окружают близкие люди. Люди, которые прошли через огонь и воду и остались рядом. Сара, чьё терпение, кажется, безгранично. Шеф, чья грубая сила и странная мораль стали опорой. Эдди, ради будущего которого, наверное, и стоило бороться. Даже Рэй со своим вертолётом и старыми грехами. Этот бизнес — он как чёрная дыра. Сначала ты на вершине, у тебя всё получается, деньги, власть, уважение (страх), ты король своего маленького, грязного мирка. А потом — одно неверное движение, одна слабость, одно предательство, и ты летишь вниз с головокружительной скоростью, теряя всё на своём пути: друзей, семью, себя. Как угадать, где твой финишная черта? В какой момент нужно остановиться, чтобы не сорваться в пропасть?

А ответ, наверное, до смешного прост, но он же и самый сложный: просто не вступать в эти игры. Не делать первый шаг на эту скользкую дорожку. Но кто из нас, молодых и глупых, слушает такие советы? Мы все думаем, что мы умнее, быстрее, везучее. Что мы проскочим. Сколько всего — надежд, мечтаний, простого человеческого тепла — потеряли такие же парни, как Флойд, как Шеф в юности, да тот же Рэй в свои годы... Страшно даже подумать. Целая вселенная альтернативных, несостоявшихся жизней.

Но что есть, то есть. И хорошо, что я, пройдя через все эти круги ада, по сей день не сломался окончательно, не превратился в такого же монстра, как отец Флойда. Я не потерял способности отличать чёрное от белого, пусть и в серых тонах этого мира. Я остался тем же самым Коди. Пусть потрёпанным, пусть уставшим, пусть с кучей грехов за спиной. Но собой. Я ведь Коди «Герой» Рут, запомните это, неудачники. Не герой из комиксов, не святой. А просто человек, который пытается в этом аду остаться человеком. И иногда, в самые тёмные моменты, этого уже достаточно, чтобы двигаться дальше. Чтобы встречать новый день, каким бы трудным он ни был.