Бен Ааронович

Питер Грант

Глава 1

Реки Лондона

Ben Aaronovitch

Rivers of London

First published by Gollancz, an imprint of the Orion Publishing Group, London

. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Посвящается памяти Колина Рейви, ибо есть на свете люди такого размаха, что одной Вселенной для них мало…

К чему провидеть, что грядет?

Беда в свой явится черед,

А радость может запоздать.

И мудрость – зло, не благодать,

Коль меньше знаешь – крепче спишь,

Безумство много знать.

Томас Грей,ода «Вид издали на Итонский колледж»

Ключевой свидетель

Все началось во вторник, в полвторого холодной январской ночи, когда Мартин Тернер, уличный актер и, по его признанию, начинающий жиголо, наткнулся на труп у западного портика храма Святого Павла, что в Ковент-Гардене. Мартин и сам-то был не слишком трезв, поэтому решил, что тело принадлежит одному из многочисленных гуляк, избравших храмовую площадь в качестве удобного туалета и ночлежки на свежем воздухе. Как истинный сын столицы, он тут же окинул лежащего «мгновенным лондонским» взглядом – его достаточно, чтобы понять, пьяный перед вами, псих или несчастная жертва. Тот факт, что один и тот же случай может легко сочетать в себе все три состояния, делает доброе самаритянство крайне экстремальным видом спорта в Лондоне – вроде прыжков с высоток или шоу крокодилов. Обратив внимание, что на теле неплохие туфли и пальто, Мартин квалифицировал его как пьяное. И только потом обнаружил, что у него не хватает головы.

Давая показания приехавшим детективам, Мартин отметил, что находился в подпитии, и это хорошо – потому что иначе он потратил бы много времени на бестолковую беготню и вопли, особенно когда обнаружил, что стоит в луже крови. А так, с серьезной методичностью человека пьяного и напуганного, Мартин Тернер медленно набрал 999 и вызвал полицию.

Оперативный штаб направил туда ближайшую группу быстрого реагирования, и через шесть минут первые полицейские уже прибыли. Один из них остался с резко протрезвевшим Мартином, в то время как его коллега засвидетельствовал наличие мертвого тела и то, что при прочих равных несчастным случаем это, скорее всего, не является. Голова нашлась в шести метрах от тела – она закатилась за одну из неоклассических колонн портика. Полицейские сообщили в свое управление, оттуда информацию передали в окружной отдел расследования убийств, и через полчаса приехал тамошний дежурный констебль, самый младший по должности в своей команде. Едва увидев мистера Безголового, он кинулся немедленно будить своего шефа. Вот тогда отдел расследования убийств лондонской полиции прибыл уже в полном своем блеске и расположился на брусчатке между портиком храма и зданием рынка. Явился патологоанатом, констатировал смерть, провел предварительную экспертизу и увез тело на вскрытие (с этим произошла небольшая заминка – голова никак не помещалась в пакет для улик). Приехала толпа криминалистов, и, чтобы продемонстрировать свою полезность, они тут же потребовали расширить зону контроля вплоть до западного края храмовой площади. Для этого требовалось больше патруля, и старший следователь из отдела расследования убийств связался с участком Черинг-Кросс, попросить дополнительных людей. Старший смены, услышав волшебные слова «оплачиваемая переработка», отправился прямиком в общежитие участка и устроил всем добровольно-принудительную побудку, выдернув их из теплых постелек. Таким образом, зона контроля была успешно расширена, экспертиза проведена, младшие следователи отосланы по неким таинственным поручениям, и в пять утра все кончилось. Тело увезли, детективы уехали, а криминалисты единогласно признали, что больше ничего не сделаешь до рассвета – то есть в ближайшие три часа. А пока им нужна лишь пара человек – охранять место происшествия до конца смены.

Вот так я и оказался у Ковент-Гардена в шесть утра, на леденящем ветру. И по этой же причине именно я повстречал призрака.

Иногда я спрашиваю себя: что было бы, если бы я вместо Лесли Мэй пошел тогда за кофе? Наверно, моя жизнь была бы гораздо скучнее, но уж точно спокойнее и безопаснее. Интересно, такое с кем угодно могло случиться или же именно мне было на роду написано? Размышляя об этом, я каждый раз вспоминаю один мудрый афоризм моего отца: «А кто его знает, почему в жизни случается всякая хренотень?»

Ковент-Гарден – это большая площадь в центре Лондона. С восточной ее стороны находится Королевский оперный театр, в центре – крытый рынок, а с западной стороны – храм Святого Павла. Когда-то здесь был главный зеленной рынок Лондона, но его перенесли на южный берег реки еще до моего рождения. История у этого рынка длинная и насыщенная – в основном эпизодами, связанными с криминалом, проституцией и театром, но сейчас это в основном ярмарка для туристов. А храм Святого Павла еще называют Церковью актеров, чтобы не путать с кафедральным собором Святого Павла. Построил его Иниго Джонс в 1638 году. Я знаю все это потому, что, если вас до костей пробирает ледяной ветер, очень хочется на что-нибудь отвлечься. А на стене церкви как раз висит памятная доска, большая и очень подробная. Вот вам, например, известно, что первая жертва эпидемии чумы 1665 года, после которой Лондон сгорел, похоронена здесь, на храмовом кладбище? А я это узнал за те десять минут, что провел за стеной, прячась от ветра.

Сотрудники отдела убийств перетянули сигнальной лентой выходы с западной стороны храмовой площади на Кинг-стрит и Генриетта-стрит, а также фасад здания рынка. Я охранял выход со стороны храма и мог спрятаться от ветра в его портике, в то время как моя коллега Лесли Мэй, тоже стажер, стояла с другой стороны площади и могла укрыться в стенах рынка.

Лесли – невысокая блондинка с беспардонно выпирающим бюстом, который не в силах скрыть даже бронежилет. Мы вместе проходили базовый тренинг в Хендоне, а потом нас направили на стажировку в Вестминстер. Отношения у нас с ней установились исключительно рабочие, несмотря на мое затаенное, но страстное желание пощупать ее задницу под форменными брюками.

Нас, стажеров, должен был контролировать опытный полицейский – каковую обязанность он и исполнял весьма усердно, сидя в круглосуточном кафе на Сент-Мартинс-корт.

У меня зазвонил телефон. Добраться до него было непросто – мешали бронежилет, пояс, дубинка, наручники, рация и объемистый, но, к счастью, непромокаемый светоотражающий жилет. Взяв наконец трубку,

– Я пойду возьму кофе, – сказала она. – Ты будешь?

Я высунулся из портика и глянул в сторону рынка. Лесли махала мне рукой.

– Спасительница, – сказал я. Она побежала в сторону Джеймс-стрит, я проводил ее взглядом.

Меньше минуты спустя я вдруг заметил у портика силуэт человека. Какой-то невысокий тип в пиджаке прятался в тени ближайшей колонны.

Я поприветствовал его так, как принято у нас в столичной полиции:

– Эй! А ну стоять!

Незнакомец обернулся, я увидел бледное испуганное лицо. Одет он был в старомодный потрепанный костюм-тройку, при нем были часы на цепочке, а на голове ветхий цилиндр. Я решил, что это один из уличных артистов, которые выступают на территории храмовой площади, – вот только час для представлений малость неподходящий.

– Сюда, идите сюда, – сказал он и поманил меня к себе.

Я еще раз проверил, на месте ли телескопическая дубинка, и двинулся вперед. Предполагается, что полицейские должны всем своим видом довлеть над простыми гражданами, даже если те настроены помочь. Вот почему мы носим тяжелые ботинки и остроконечные вытянутые шлемы. Но подойдя ближе, я понял, что человек этот совсем тщедушный, не выше пяти футов. Чтобы наши лица оказались на одном уровне, мне пришлось наклониться.

– Я видел, как все произошло, сквайр, – проговорил он. – Жуткое зрелище, должен вам сказать.

В Хендоне студентам первым делом вбивают в голову следующее: прежде всего у свидетеля нужно спросить имя и адрес.

– Могу я узнать ваше имя, сэр?

– Конечно, можете, сквайр. Меня зовут Николас Уоллпенни, только не спрашивайте, как пишется – я не знаю, потому что никогда не получаю писем.

– Вы уличный артист? – спросил я.

– Если вам так угодно, – отвечал Николас, – ибо до этих пор мои представления воистину ограничивались улицей. Но в такую студеную ночь я бы отнюдь не возражал против того, чтобы обратить свою деятельность вовнутрь. Если вы понимаете, о чем я, сквайр.

К лацкану его пиджака был пришпилен значок – оловянный скелетик, застывший в прыжке. Я подумал, что это чересчур готично для оборванного трюкача из подворотни, но Лондон – всемирная сборная солянка, здесь чего только не встретишь.

«Уличный артист», записал я в блокнот.

– Теперь, сэр, расскажите мне, что именно вы видели, – попросил я.

– Многое, сквайр, многое.

– Вы что же, давно здесь?

Насчет опроса свидетелей я также получил четкие инструкции: никаких намеков. Они всегда должны сами выдавать информацию

– Да-да, я здесь и утром, и днем, и ночью, – закивал Николас. Лекций в Хендоне он явно не посещал.

– Ну, если вы действительно что-то видели, – сказал я, – вам стоит поехать со мной и дать показания.

– Это будет несколько затруднительно, – ответил Николас, – учитывая, что я мертв.

Я подумал, что не расслышал.

– Если вас волнует ваша безопасность…

– Меня ничто уже не волнует, сквайр, – сказал Николас, – с тех пор, как я умер, то есть последние сто двадцать лет.

– Но мы же разговариваем! – вырвалось у меня. – Как это возможно, если вы мертвы?

– Должно быть, у вас особое зрение, – ответил Николас. – Как у старушки Палладино [1].

Он пристально на меня посмотрел.

– Это у вас, верно, от отца. Кто он, моряк? Или работал на верфи? Вот и губы у вас его, и этими славными кудряшками тоже наверняка он вас наградил.

– Докажите, что вы мертвы, – попросил я.

– Как пожелаете, сквайр, – проговорил Николас и шагнул в круг света от фонаря.

Он был прозрачный, как голографическая картинка. Трехмерный, абсолютно реальный – но прозрачный, черт его дери! Сквозь него я ясно видел белый полог, растянутый криминалистами над местом, где нашли труп.

«Ну ладно, – подумал я. – Поехавшая крыша еще не повод пренебрегать служебными обязанностями».

– Расскажите, что вы видели, – попросил я.

– Я видел, как первый господин – тот, которого убили, – шел от Джеймс-стрит. Видный такой, бравый, с военной выправкой, элегантный весь – этакий щеголь. Во времена моей телесности я бы сказал «первого сорта».

Николас сплюнул – но на асфальт под ногами не упало ни капли. Он продолжал:

– Потом гляжу – идет второй, со стороны Генриетта-стрит. Не такой разряженный: штаны на нем самые простецкие были да клеенчатая рыбацкая накидка. Вон там они встретились. – Николас указал на пятачок метрах в десяти от портика. – И я вот что думаю: эти двое друг друга знали. Они кивнули друг другу, но чтобы остановиться и поболтать – это нет. И неудивительно: в такую погоду не дело на улице лясы точить.

– Так, значит, они просто разминулись, и все? – переспросил я, отчасти для ясности, но в основном чтобы успеть все записать. – И вы думаете, они знакомы?

– Да, но не более, – ответил Николас. – Вряд ли они были приятели, особенно если учесть случившееся потом.

Я спросил, что же именно случилось потом.

– Так вот, тот, второй, который убийца, вдруг надел колпак и красный сюртук, поднял свою трость и тихо, незаметно, очень быстро – так сон смежает веки – оказался за спиной у первого и одним ударом снес ему голову с плеч.

– Вы издеваетесь? – не поверил я.

– Нет, что вы, как можно! – Николас перекрестился. – Клянусь собственной смертью – а это самое сокровенное, чем может поклясться бедный бесплотный дух. Ужасное было зрелище. Голова слетела с плеч, и кровь хлынула рекой.

– А убийца?

– Он, сделав свое дело, исчез в Нью-Роуд, растворился, словно гончая в лесу, – ответил Николас.

«Нью-роуд, – подумал я, – ведет прямиком к Черинг-Кросс-роуд, а это идеальное место, чтобы поймать такси или мини-кеб, или даже сесть в ночной автобус, если повезет. Стало быть, убийца мог проскочить центр города меньше чем за четверть часа».

– Но это еще не самое страшное, – продолжал Николас, отнюдь не собираясь убавлять градус драматизма. – Этот, который убил, – в нем было что-то сверхъестественное.

– Сверхъестественное? – переспросил я. – И это говорите вы, призрак?

– Я дух, да, – заявил Николас, – потому и могу распознать сверхъестественное с первого взгляда.

– И как же вы его распознали?

– Убийца не стал снимать свой колпак и сюртук. Вместо этого он взял и сменил лицо, – проговорил Николас. – По-вашему, это естественно?

Тут меня окликнули – это Лесли шла обратно с двумя стаканами кофе.

Я на секунду обернулся на нее, и Николас мгновенно исчез.

А я все пялился на пустое место как идиот, пока Лесли не позвала меня снова.

– Ну ты будешь кофе или как?

Я направился к ней по брусчатке храмового дворика – Лесли, добрая душа, ждала меня, держа по стаканчику в каждой руке.

– Что-то случилось, пока меня не было? – спросила она.

Я отхлебнул, промолчав. Потому что сказать «я только что говорил с призраком,

Назавтра я проснулся в одиннадцать – гораздо раньше, чем планировал. Мы с Лесли сменились в восемь, доползли до общежития и немедленно завалились спать. В разные кровати, что печально.

Главные плюсы общежития – дешевизна, близость к работе и то, что живешь отдельно от родителей. А минусы в том, что под одной крышей с вами живут личности, настолько лишенные навыков быта, что не способны делить жилплощадь с нормальными людьми. А еще они всегда ходят в тяжелых ботинках. Первое превращает открывание холодильника в увлекательный микробиологический эксперимент, а второе во время пересменки дает полное ощущение горного камнепада.

Я лежал на узкой казенной кровати, уставившись на плакат с певичкой Эстелью на противоположной стене. И плевать, что там говорят, – нельзя стать слишком взрослым, чтобы не радоваться при виде красивой женщины с утра пораньше.

Я провалялся в постели минут десять в надежде, что воспоминания о встрече с привидением развеются вместе с остатками сна. Надежда эта не оправдалась, а потому я встал и направился в душ. Мне предстоял важный день, и требовалась свежая голова.

Полиция Лондона, вопреки мнению большинства, все еще состоит в основном из рабочего класса. И идею белых воротничков не приемлет. Вот почему каждый свежеиспеченный полицейский, независимо от полученной квалификации, обязан пройти стажировку – отпахать два года на улицах города простым постовым. Ибо ничто так не закаляет характер, как работа с гражданским населением, которое вас оскорбляет, плюет в лицо и поливает рвотными массами.

Ближе к концу стажировки вы уже можете подать заявление на вступление в какое-то подразделение, управление или оперативный отдел. Но большинство стажеров продолжают службу в качестве патрульных в своем округе. Управление всегда дает им понять, что решение остаться постовым и нести неоценимую службу на улицах города – это самый что ни на есть правильный выбор. Потому что кто-то должен принимать на себя оскорбления, плевки и рвотные массы, и лично я снимаю шляпу перед храбрыми леди и джентльменами, которые выбрали для себя такую службу.

Именно таково было благородное призвание моего начальника, инспектора Френсиса Неблетта. Он пришел в полицию в незапамятные времена, быстро дослужился до инспектора и остается им уже тридцать лет, чему вполне рад. Инспектор Неблетт – невозмутимый флегматик с прямыми темными волосами и таким плоским лицом, словно по нему ударили лопатой. Он настолько старомоден, что всегда надевает форменный китель поверх положенной белой рубашки – даже когда выезжает патрулировать улицы со «своими парнями».

На сегодня у меня было назначено собеседование с ним – нам предстояло «обсудить» мои дальнейшие карьерные перспективы. Номинально этот шаг в карьерном развитии должен был привести к результату, выгодному как для меня, так и для всего управления. После собеседования будет принято окончательное решение по моему распределению – и я сильно подозревал, что оно вряд ли совпадет с моими желаниями.

В зачуханной общей кухне нашего этажа я встретил Лесли, она выглядела прямо-таки неуместно свежей. В шкафу на полке я нашел парацетамол – в полицейской общаге без него никак. Я съел пару таблеток, запив их водой из-под крана.

– У мистера Безголового появилось имя, – сказала Лесли, пока я варил кофе. – Некий Уильям Скермиш, журналист. Жил где-то в Хайгейте.

– Какие еще новости?

– Да никаких. Зверское убийство, бла-бла-бла. В самом центре города, куда только катится Лондон – и все такое прочее.

– Понятно.

– А ты чего встал в такую рань? – спросила Лесли.

– У меня в двенадцать собеседование с Неблеттом насчет дальнейшей карьеры.

– Ни пуха ни пера, – сказала она.

Инспектор Неблетт назвал меня по имени, и я сразу заподозрил неладное.

– Скажите, Питер, – спросил он, – как вы себе представляете вашу будущую карьеру?

Я поерзал на стуле.

– Ну, вообще-то, – проговорил я, – я подумывал о Департаменте уголовного розыска, сэр.

– Вы хотите стать следователем?

Неблетт всю жизнь носил форму и поэтому воспринимает следователей в штатском так же, как рядовой гражданин – налоговых инспекторов. То есть готов их терпеть как неизбежное зло, но дочку свою замуж за такого не отдал бы.

– Да, сэр.

– Но зачем же так ограничивать себя? Почему не выбрать какое-то спецподразделение?

Потому что стажеру не положено говорить «я хочу работать в Суини [2] или отделе расследования убийств, разъезжать в большой красивой машине и носить ботинки ручной работы».

– Думаю, сэр, мне стоит начать с этого, а потом уже развиваться дальше, – ответил я.

– Что ж, разумный подход, – согласился Неблетт.

В голове вдруг пронеслась страшная мысль: а что, если меня хотят направить в Трайдент? Это спецподразделение по расследованию преступлений с применением огнестрела, совершенных чернокожими. Поэтому туда всегда стараются привлечь черных полицейских, для невероятно опасной работы под прикрытием. Нет, я вовсе не считаю эту деятельность ненужной, просто слабо подхожу для нее. Каждый должен знать свой предел – мне в свое время через край хватило переехать в Пекхэм и пообщаться там с ямайскими торговцами дурью, будущими уголовниками и странноватыми белыми пацанами, совершенно не понимающими глубин творчества Эминема.

– Я не люблю рэп, сэр.

– Спасибо, – неторопливо кивнул Неблетт, – буду знать.

Надо следить за языком, подумал я.

– Питер, – проговорил он, – за последние два месяца у меня сложилось крайне положительное мнение о вашей компетенции и способности справляться с трудными задачами.

– Спасибо, сэр.

– Кроме того, у вас глубокие научные познания.

В колледже на выпускных экзаменах я набрал балл С по математике, физике и химии [3]. Такие познания могут считаться научными исключительно в ненаучных кругах. И уж точно они не обеспечили бы мне вожделенного студенческого билета.

– У вас очень хорошо получается переносить свои мысли на бумагу, – добавил Неблетт.

Разочарование тяжелым холодным комком свалилось куда-то в желудок. Я вдруг понял, какую ужасную миссию собралось на меня возложить Управление столичной полиции.

– Нам бы хотелось, чтобы вы подумали насчет вспомогательного отдела, – сказал Неблетт.

Вообще концепция существования этого отдела очень логична. Офицеры полиции, как гласит молва, буквально погрязли в бумажной работе: то подозреваемых надо зарегистрировать, то показания правильно оформить, то требования властей и Закона о полиции неукоснительно соблюсти. Вспомогательный отдел как раз и призван выполнять за констеблей всю бумажную работу, чтобы они, сняв со своих плеч этот груз, могли спокойно возвращаться на улицы и вновь принимать на себя оскорбления, плевки и рвотные массы. Тогда в городе всегда будет достаточно патрульных, преступность будет повержена и добрые жители нашей славной страны станут читать свою «Дейли Мейл» в мире и покое.

По правде говоря, сама работа с документами не так уж утомляет – любой новичок легко

– Сэр, я надеялся на что-то более продуктивное, – проговорил я.

– Это очень продуктивная работа, – ответил Неблетт. – Ваша служба принесет управлению большую пользу.

Как правило, офицеры полиции могут ходить в паб когда захотят. Но в одном случае они делают это обязательно: по окончании стажировки происходит традиционная попойка, где патруль накачивает своих свежеиспеченных констеблей до непотребного состояния. В связи с этим нас с Лесли притащили на Стрэнд, в «Рузвельт Тоад», и принялись поить так, чтобы мы легли и не встали. По крайней мере, задумка была именно такая.

– Как прошло? – прокричала мне Лесли, пытаясь перекрыть гомон паба.

– Отвратно! – крикнул я в ответ. – Вспомогательный!

Лесли скривилась.

– А у тебя как?

– Даже говорить не хочу. Ты взбесишься.

– Ну давай уже, – сказал я, – как-нибудь выдержу.

– Меня временно направили в отдел расследования убийств.

На моей памяти такого еще не случалось.

– Следователем будешь?

– Нет, констеблем в штатском, – ответила она. – У них сейчас много работы, а людей не хватает.

Она была права: это меня выбесило.

Вечер был испорчен. Пару часов я сознательно страдал, но терпеть не могу, когда кто-то начинает себя жалеть, в особенности я сам. Поэтому вышел на улицу, надеясь охолонуть под дождем, который до того лил как из ведра

Не повезло: пока мы сидели в пабе, он кончился. «Ладно, – подумал я, – хоть ветер холодный, может, протрезвею».

Минут через двадцать ко мне присоединилась Лесли.

– Надень пальто, черт побери! – проворчала она. – Простынешь же насмерть!

– Да разве тут холодно?

– Так и знала, что ты расстроишься.

Я надел пальто.

– Твой клан уже знает? – спросил я.

У Лесли, помимо папы, мамы и бабушки, есть еще пять старших сестер. Все они до сих пор живут в Брайтлинси, на ста квадратных метрах родительского дома. Я их видел раз или два, когда они всей толпой совершали вылазку в Лондон, пройтись по магазинам. И шумели при этом так, что вполне могли сойти за банду (то есть семью) нарушителей спокойствия, и нуждались бы в полицейском эскорте, если бы он в лице Лесли и меня уже не сопровождал их.

– Да, сказала днем, – ответила Лесли. – Все очень обрадовались, даже Таня, а она толком и не понимает, что это значит. А ты своим рассказал?

– О чем? – спросил я. – Что буду сидеть в офисе?

– Ничего плохого в этом нет.

– Да, но я хотел быть настоящим копом.

– Я знаю, – сказала Лесли. – Но почему?

– Потому что хочу приносить пользу обществу, – ответил я. – Ловить злодеев.

– А может, носить китель с блестящими пуговицами, а? Застегивать наручники и говорить: «Вот ты и попался, приятель»?

– Хранить и поддерживать общественный порядок, – возразил я. – И возрождать его из хаоса.

Лесли грустно покачала головой.

– А кто тебе сказал, что он есть, этот порядок? Вот мы дежурили в субботу ночью – много ты видел порядка?

Я собирался небрежно облокотиться о фонарный столб, но не вышло – меня слегка повело в сторону. Лесли это позабавило гораздо больше, чем мне хотелось. Она так хохотала, что даже присела на ступеньку входа в книжный «Уотерстон», чтобы перевести дух.

– Ну ладно, – сказал я, – аты-топочему выбрала эту профессию?

– Потому что это я действительно умею, – ответила Лесли.

– Скажешь, ты такой уж хороший коп?

– Еще какой! Давай будем объективными, я офигенный коп.

– А я?

– А ты слишком рассеянный.

– Вовсе нет.

– Канун Нового года, Трафальгар-сквер, толпа народу, кучка недоумков мочится в фонтан – помнишь? Ситуация начала выходить из-под контроля, недоумки стали бузить – и что же поделывал ты?

– Я всего-то на пару секунд отлучился.

– Ты изучал надпись у льва на заднице, – припечатала Лесли. – Я пыталась скрутить пьяных гопников, а ты тем временем занимался историческими исследованиями.

– А хочешь узнать, что там было написано? – спросил я.

– Нет, – ответила Лесли, – не хочу. Ни про надпись на львиной заднице, ни про принцип работы сообщающихся сосудов, ни про то, почему одна сторона Флорал-стрит на сто лет старше другой.

– Тебе это неинтересно?

– Да пойми, мне просто не до того, когда я скручиваю гопников, ловлю угонщиков или приезжаю на смертельные аварии. Ты мне нравишься, ты хороший парень – но ты видишь мир вокруг не так, как его должен видеть коп. Ты как будто видишь что-то, чего нет на самом деле.

– Например?

– Не знаю, – пожала плечами Лесли, – я ж не вижу того, чего нет.

– А между прочим, полезный был бы навык для копа, – сказал я.

Лесли фыркнула.

– Нет, ну правда, – продолжал я, – вчера ночью, пока ты потакала своей кофеиновой зависимости, я нашел свидетеля, которого на самом деле нет.

– Вот именно, – сказала Лесли.

– Но как свидетель мог что-то увидеть, если его не существует, спросишь ты?

– Спрошу.

– Мог, если он – призрак.

Лесли уставилась на меня и пару секунд молчала.

– Моя версия – это был ответственный за камеры наружного наблюдения, – наконец выдала она.

– Что? – не понял я.

– Ну, чувак, который просматривал запись с камеры наружного наблюдения. Это и есть свидетель, которого там не было. Но мне нравится эта выдумка про призрак.

– Это не выдумка, я действительно его допрашивал, – сказал я.

– Какая чушь.

Тогда я рассказал ей о Николасе Уоллпенни и об убийце, который прошел мимо жертвы, развернулся, сменил костюм и снес несчастному…

– Напомни-ка, как звали жертву?

– Уильям Скермиш, – ответила Лесли, – так сказали в новостях.

– …и снес несчастному Уильяму Скермишу голову с плеч.

– А вот этого в новостях не было.

– Отдел расследования не хочет афишировать такие детали, – сказал я. – Для проверки свидетеля.

– Это того, который призрак? – уточнила Лесли.

– Именно.

Она поднялась со ступеньки, слегка пошатываясь, но потом снова обрела устойчивость и сфокусировала взгляд.

– А вдруг он и сейчас там?

Холодный воздух наконец начал оказывать на меня отрезвляющее действие.

– Кто?

– Ну, этот твой призрак, как его – Николас Никлби

– Откуда же мне знать, – ответил я. – Я вообще в призраков не верю.

– Тогда пошли поищем, – предложила Лесли. – И если я тоже увижу его, это будет подтверд… тверж… довод, в общем.

– Ладно, – сказал я, – пойдем.

И мы с ней рука об руку пошли по Кинг-стрит в сторону Ковент-Гардена.

Тем вечером у храма наблюдалось полнейшее отсутствие призрака по имени Николас. Мы взяли за исходную точку портик, где я его встретил. И поскольку Лесли, даже в стельку пьяная, не растеряла ни капли полицейской дотошности, мы принялись методично прочесывать территорию храмовой площади, следуя по ее периметру.

– Нужна картошка, – проговорила Лесли, когда мы пошли по второму кругу. – Или кебаб.

– Может, он не появляется, потому что я не один? – предположил я.

– А может, сегодня просто не его смена, – отозвалась Лесли.

– Ну и хрен с ним, – сказал я. – Пошли возьмем по кебабу.

– Во вспомогательном отделе ты добьешься успеха, – проговорила Лесли. – И кроме того, ты…

– Только попробуй сказать «принесешь большую пользу» – и я за себя не отвечаю.

– Я хотела сказать «внесешь разнообразие», – сказала Лесли. – Сможешь, например, поехать в Штаты. Уверена, тебя возьмут в ФБР.

– В качестве кого?

– Ну, вдруг им нужен двойник Обамы.

– А вот за это ты угостишь меня кебабом, – сказал я.

Но в итоге у нас просто не хватило сил дойти до кебаб-хауса, и мы направились обратно в общежитие. Лесли была не в том состоянии, чтобы приглашать меня к себе. Я же находился в той стадии алкогольного опьянения, когда лежишь, уставившись в потолок, а комната кружится перед глазами. А ты размышляешь то о природе Вселенной, то о раковине – успеешь ли добежать до нее прежде, чем тебя вывернет наизнанку.

Назавтра был мой последний выходной, последняя возможность доказать, что способность видеть невидимое жизненно необходима современному офицеру полиции. Иначе – здравствуй, вспомогательный отдел.

– Извини за вчерашний вечер, – сказала Лесли.

Нынче утром мы с ней оказались одинаково неспособны вынести ужасы общажной кухни – а потому предпочли рабочую столовку. Несмотря на то что половину ее персонала составляют пухленькие полячки, а другую половину – тощие сомалийцы, меню здесь (как и во всех, наверно, казенных учреждениях) представляет собой стандартную кухню английской забегаловки. Кофе был дрянным, чай – горячим, сладким и подавался в кружках. Им я и ограничился. Лесли, напротив, выбрала полновесный английский завтрак.

– Да ладно, – ответил я, – но ты много потеряла.

– Да не за это! – Она шлепнула меня по руке плоской стороной ножа. – За то, что я сказала, какой из тебя коп.

– Ничего, – сказал я. – Я принял к сведению твое мнение и, конструктивно обдумав его сегодня утром, нашел изящный, действенный, а главное, творческий способ добиться карьерного роста.

– И что же ты собираешься делать?

– Взломать архив ХОЛМС, чтобы проверить показания того призрака, – ответил я.

В каждом полицейском участке есть хотя бы один кабинет с компьютером, подключенным к системе ХОЛМС. Это единая информационная система Министерства внутренних дел [5], благодаря которой копы, слабо подкованные в компьютерных технологиях, приобщаются к инновациям конца двадцатого века. Однако пока рано говорить о том, чтобы они в этом смысле шагнули в век двадцать первый.

В системе хранится вся информация, имеющая отношение к крупным преступлениям. Это позволяет следователям из разных отделов сопоставлять данные и избегать ошибок, ведущих к громкому конфузу, как случилось с долгой охотой на Йоркширского потрошителя. Новую версию этой системы хотели назвать ШЕРЛОК, но не смогли подобрать слова для расшифровки этой аббревиатуры. Поэтому назвали просто ХОЛМС‐2.

Теоретически в ХОЛМС‐2 можно зайти и с ноутбука, но в управлении предпочитают, чтобы сотрудники заходили туда со стационарных компьютеров: их нельзя, например, забыть в поезде или заложить в ломбарде. Когда расследуется крупное преступление, такие компьютеры, бывает, переносят в диспетчерские для большего удобства. Мы с Лесли могли бы пробраться непосредственно к компьютеру, но рисковали попасть кому-нибудь на глаза. И я решил просто подключиться с ноутбука к локальной сети в одной из свободных диспетчерских – так гораздо проще и спокойнее.

Три месяца назад я проходил ознакомительный тренинг по системе ХОЛМС‐2 и был полон энтузиазма: надеялся, что меня возьмут в отдел по расследованию крупных преступлений. Теперь-то стало ясно: меня просто натаскивали на вбивание данных в систему. Дело по убийству в Ковент-Гардене я нашел меньше чем за полчаса. Некоторые очень несерьезно относятся к безопасности паролей. Вот и инспектор Неблетт для входа в систему вбил имя и дату рождения своей младшей дочери – просто вопиющее легкомыслие. Под его паролем нужные нам документы открылись для чтения.

В старой системе было слишком мало памяти для тяжелых файлов, но ХОЛМС‐2, созданная всего десять лет назад, пока не очень отстала от технического прогресса. Следователи могут загружать туда фотографии улик, сканы документов и даже записи с камер видеонаблюдения. Для этих целей есть специальная папка «Видеоматериалы по делу». Это как YouTube для копов.

Следователи из отдела расследования убийств, работающие с делом Уильяма Скермиша, первым делом загрузили туда запись с камеры наружного наблюдения. Это был большой и тяжелый файл, и я немедленно приступил к его изучению.

Согласно протоколу, камера висела на углу Джеймс-стрит и была направлена на запад. Запись оставляла желать лучшего: очень темная и с частотой один кадр в секунду. Но даже на ней легко было узнать Уильяма Скермиша – он шел по направлению к Генриетта-стрит.

– А вот и подозреваемый, – показала пальцем Лесли.

На экране появился еще один силуэт – насколько я разобрал, мужчина в джинсах и кожаной куртке. Он прошел мимо Уильяма Скермиша и исчез за нижней гранью экрана. В комментариях он был обозначен как свидетель А.

На экране появился третий человек – он шел в обратную сторону, удаляясь от камеры. Я нажал на паузу.

– Это вроде бы не он, – сказала Лесли.

Однозначно – у этого второго на голове был колпак, как в мультике про смурфиков, а одет он был во что-то вроде смокинга времен короля Эдуарда. И не спрашивайте, откуда я знаю, как это выглядит. Допустим, просто люблю сериал «Доктор Кто». Николас сказал, смокинг был красный, но черно-белая запись не позволяла убедиться. Я отмотал пару кадров назад, потом снова вперед. Первый, свидетель А, исчез из поля зрения – и через два кадра на экране уже появился второй, в смурфошляпе.

– Он переоделся за две секунды, – сказала Лесли. – Это физически невозможно.

Я кликнул на следующий кадр. Человек в смурфошляпе достал бейсбольную биту и осторожно зашел в тыл Уильяму Скермишу. Момент занесения биты пришелся

– Боже мой, – охнула Лесли. – Он реально снес ему голову с плеч.

В точности как сказал Николас.

– Скорей уж это физически невозможно, – сказал я.

– Ты уже видел, как человеку сносит голову, – сказала Лесли. – И я тоже, помнишь?

– Автокатастрофа, – припомнил я. – Но там было две тонны железа, а здесь – бейсбольная бита.

– Да, но факт остается фактом, – сказала Лесли, постучав пальцем по экрану.

– Тут что-то не так.

– Помимо того, что убийство зверское?

Я кликнул обратно – на экране снова появился Смурфошляпа.

– Ты видишь тут биту?

– Нет, – призналась Лесли. – Обе руки у него свободны – может, он повесил ее за спину?

Я кликнул вперед. На третьем кадре бита возникла в руках у Смурфоршляпы из ниоткуда, как по волшебству, – но это мог быть просто визуальный эффект, вызванный секундным разрывом между кадрами. И все равно что-то тут не вязалось.

– Эта штука гораздо больше любой бейсбольной биты, – понял я.

Она лишь на треть уступала в высоте человеку, который ее держал. Я пару раз щелкнул клавишей туда-сюда, но так и не понял, откуда он ее извлек.

– Да, похоже, этот парень любит говорить очень тихо [6], – заметила Лесли.

– И где же продаются биты такого размера?

– «Биг Бэт Шоп»? – предположила Лесли. – Или «Бэтс Ар Юэс»?

– Давай-ка глянем, может, где-нибудь видно его лицо?

– Или в «Плюс Сайз Бэтс»? – не унималась Лесли.

Не удостоив ее ответом, я снова кликнул вперед. Все убийство заняло три секунды, уложившись, соответственно, в три кадра записи: замах, удар и падение. На четвертом кадре было видно лицо Смурфошляпы. Он стоял почти в профиль, можно было различить выступающий подбородок и крупный крючковатый нос. На следующем кадре он уже двинулся обратно, и гораздо медленнее, чем шел к месту убийства. Изображение было нечетким и слегка дрожало, но мне показалось, что шел он абсолютно спокойно. Бита исчезла из его рук спустя два кадра после убийства – и я опять-таки не понял, куда и каким образом.

Я решил увеличить картинку с лицом и стал искать, как это можно сделать.

– Идиот, – проговорила Лесли. – Отдел убийств наверняка уже все сделал сам.

Она оказалась права. Файл с видеозаписью содержал ссылки на увеличенные изображения Уильяма Скермиша, свидетеля А и Смурфошляпы. В отличие от телевидения у видеозаписи есть четкий предел, до которого можно увеличить кадр. Не важно, цифровая запись или нет – если там чего-то нет, ты этого не увидишь. Но ребята из фотолаборатории постарались на совесть. Лица на кадрах расплывались, и все равно было понятно, что это три разных человека.

– Получается, он был в маске, – сказал я.

– Ты начинаешь выдумывать, – отозвалась Лесли.

– Нет, ты глянь на его нос, – возразил я. – И на подбородок – разве у человека может быть такое лицо?

– Похоже, в отделе убийств с тобой согласны. – Лесли указала на примечание к увеличенным кадрам. Оно содержало список «шагов» по проработке улик, одним из них была проверка масок в театральных костюмерных, ателье и карнавальных магазинах. Правда, этот пункт значился как второстепенный.

– Ага! – воскликнул я. – Значит, это таки мог быть один и тот же человек?

– Но скажи на милость, как можно успеть переодеться за две секунды? – спросила Лесли.

Поскольку все файлы с материалами взаимосвязаны, я быстренько проверил, удалось ли отделу убийств найти свидетеля А. Оказалось, что нет, не удалось, и в списке дальнейших шагов его поиски были на первом месте. Я не сомневался – будет пресс-конференция, объявят о поиске свидетелей. Прямо-таки в ушах звучала первая фраза:Полиция крайне заинтересована в том, чтобы опросить…

Что касается Смурфоршляпы, камера отследила его перемещение по Нью-Роуд, что опять же совпадает со словами Николаса. Но потом, перед камерой на Сент-Мартинс-лейн, он исчез. Согласно плану, половина отдела расследования убийств сейчас прочесывала этот район, ища улики и потенциальных свидетелей.

Лесли поглядела на меня и поняла, что я собираюсь сделать.

– Нет, – проговорила она.

– Николас…

– Николас-призрак, – вставила Лесли.

– Материально неполноценная сущность по имени Николас, – поправил я, – дала верные показания о появлении убийцы, точно описала само убийство, назвала причину смерти. Он также был прав насчет того, куда убийца скрылся, а между тем у нас нет ни одного кадра, на котором были бы одновременно Смурфошляпа и свидетель А.

– Смурфошляпа?

– Подозреваемый, – сказал я. – Я должен сообщить об этом в отдел расследования убийств.

– И что же ты скажешь старшему следователю? – спросила Лесли. – Типа, я видел призрак, который утверждает, что убийца – свидетель А, надевший маску?

– Нет. Скажу, что со мной связался предполагаемый свидетель, который, хотя и не смог сообщить свое имя и адрес, тем не менее выдал потенциально интересную версию, способную ускорить раскрытие данного преступления.

После моей тирады Лесли немного помолчала. Потом спросила:

– И ты надеешься, это поможет тебе не попасть во вспомогательный отдел?

– Попытка не пытка.

– Но погоди, этого же недостаточно, – возразила Лесли. – Во-первых, они уже отрабатывают версии по свидетелю А, включая вариант с маской. Во-вторых, ты мог узнать все это, просто-напросто просмотрев видеоматериалы.

– Но они же не знают, что я подобрал пароль.

– Питер, – проговорила Лесли, – на записи один человек снес другому голову. К концу дня это видео расползется по всему интернету, если только не попадет еще раньше в вечерние новости.

– Тогда, – ответил я, – я найду новые зацепки.

– Ты опять собрался искать того призрака?

– Составишь компанию?

– Нет уж, – сказала Лесли. – Завтра самый важный день в моей карьере, и я собираюсь сегодня пораньше отправиться в постель, с чашкой горячего шоколада и Блэкстоновским«Справочником полицейского следователя».

– Ну и ладно, – сказал я. – По-моему, это ты его в прошлый раз спугнула.

Итак, экипировка охотника за призраками должна включать в себя: термобелье (важнее всего!), теплую куртку, термос, запас терпения. Ах да, еще нужен призрак.

Достаточно быстро я осознал, что большей глупости не совершал, наверно, за всю жизнь. Около десяти я занял наблюдательный пункт номер один – сел за столик в кафе и стал ждать, пока посетители разойдутся. Когда кафе закрылось, я неспешно подошел к портику храма и стал ждать там. Снова было очень холодно, а значит, подумал я, нетрезвые граждане, вываливаясь из пабов, не станут бить друг другу морды на улице. Мимо прошла компания подвыпивших девиц – человек двенадцать, все в огромных розовых футболках, в заячьих ушах и на высоких каблуках. Их бледные ноги пошли пятнами от холода. Одна, оглянувшись, заметила меня.

– Шел бы

Ее подруги визгливо захохотали.

– Все симпотные парни – голубые, – пожаловалась одна другой.

Эта мысль посетила и меня, когда я увидел человека на другой стороне храмовой площади. Он внимательно наблюдал за мной. С появлением большого количества гей-клубов, пабов и тематических чатов одиноким мужчинам больше незачем холодными темными вечерами бродить возле общественных туалетов и кладбищ в поисках парня на ночь. Но некоторым все равно нравится, несмотря на риск отморозить себе нижний этаж. Кто их знает почему.

Ростом он был примерно метр восемьдесят (то есть шесть футов по-старому), одет в великолепный костюм, подчеркивающий широкие плечи и тонкую талию. На вид лет сорок с небольшим, овальное лицо с правильными чертами, темные волосы, старомодно зачесанные на косой пробор. Мне показалось, что глаза у него серые, но тусклый свет фонарей не давал разглядеть как следует. В руке он держал трость с серебряным навершием, и можно было не глядя сказать, что ботинки на нем ручной работы. Единственное, чего ему не хватало, – это молодого цветного бойфренда, и я в случае чего был готов банальнейшим образом позвать полицию.

Незнакомец двинулся в мою сторону, и я решил, что не ошибся насчет молодого цветного бойфренда.

– Добрый вечер, – сказал он. Выговор у него был самый что ни на есть классический, как у английских злодеев в голливудских фильмах. – Чем вы тут занимаетесь?

Я решил не врать.

– Охочусь на призрака.

– Занятно. На какого-то определенного?

– Да, его имя Николас Уоллпенни.

– Ваше имя и адрес?

Ни один нормальный лондонец не станет за просто так отвечать первому встречному на такой вопрос.

– Простите?

Незнакомец достал из кармана пиджака визитницу.

– Томас Найтингейл, шеф-инспектор отдела расследования убийств, – представился он, протягивая удостоверение.

– Констебль Питер Грант, – ошалело произнес я в ответ.

– Участок Черинг-Кросс?

– Да, сэр.

Он улыбнулся странной улыбкой.

– Работайте дальше, констебль, – сказал он и, развернувшись, неспешно направился в сторону Джеймс-стрит.

Ура. Я только что сообщил шеф-инспектору отдела расследования убийств, что ловлю призраков. Соответственно, если он поверил, то решил, что у меня поехала крыша. А если нет – подумал, что я тут пытаюсь снять какого-нибудь парня, дабы предаться непристойным действиям в нарушение общественного порядка.

Между тем искомый призрак так и не соизволил явиться.

Вам когда-нибудь случалось убегать из дома? Я за свою жизнь проделал это дважды. В первый раз в девятилетнем возрасте, тогда я дошел лишь до «Аргоса» на Кэмден Хай-стрит. А второй раз, в четырнадцать, – аж до железнодорожной станции Истон, и уже просматривал расписание, как вдруг решил вернуться. Ни в первый, ни во второй раз меня не искали, чтобы отвести домой, – и в обоих случаях мама вряд ли успевала заметить мое отсутствие. Папа так уж точно не успевал.

Оба этих приключения закончились одинаково – я просто в какой-то момент понимал, что мне так или иначе придется вернуться домой. Для меня, девятилетнего пацана, «Аргос» был границей изведанного мира. Дальше, за этой гранью, были станция метро и большое здание со статуями кошек, а еще дальше – другие улицы, по которым катили автобусы, везущие людей в унылые и пустые, пропахшие пивом клубы в подвальных этажах.

В четырнадцать я стал более сознательным. У меня не было знакомых ни в одном городе из железнодорожного расписания, и я сомневался, что, если уеду куда-нибудь, мне там будет лучше, чем в Лондоне. Денег у меня, вероятно, хватило бы только на билет до Поттерс-Бара, и даже если бы я умудрился проехать зайцем – на что бы я купил себе еды? Строго говоря, денег было достаточно, чтобы поесть раза три, но потом все равно пришлось бы возвращаться к маме с папой. Таким образом, я просто медлил, не спеша садиться в автобус, оттягивая момент возращения домой.

Вот и сейчас, в три часа ночи в Ковент-Гардене, на меня накатило сходное ощущение. Все возможные варианты развития событий сводились назад, к одному-единственному. Неизбежному. Не судьба мне разъезжать на красивой дорогой машине и говорить злоумышленникам: «Вот ты и попался, приятель». Я отправлюсь во вспомогательный отдел приносить «большую пользу».

Развернувшись, я поплелся назад, в участок.

За спиной у меня вроде бы кто-то тихонько засмеялся.

Глава 2

С собакой за призраком

Наутро Лесли поинтересовалась, как прошла моя охота за призраком. Мы с ней околачивались возле кабинета Неблетта – места, откуда должен был последовать решающий удар судьбы. Вообще-то нас туда никто не звал, но дольше мучиться неопределенностью было невыносимо.

– А знаешь, в жизни есть вещи и похуже вспомогательного отдела, – заметил я.

Пару минут мы молчали, обдумывая эту мысль.

– Пробки, – сказала Лесли. – Они точно хуже.

– Да, зато ты будешь кататься на хороших машинах, – возразил я, – на «БМВ‐5» или на «Мерседесе» премиум-класса.

– Какой же ты все-таки меркантильный, Питер, – поморщилась Лесли.

Я хотел было возмутиться в ответ, но тут дверь кабинета открылась, и на пороге возник Неблетт. Похоже, он ничуть не удивился, увидев нас. Протянул Лесли письмо, но она почему-то не торопилась его распечатывать.

– Вас ждут в Белгравии [7], – сказал Неблетт, – давайте-ка, ноги в руки!

В Белгравии находится офис Вестминстерского отдела по расследованию убийств. Лесли нервно помахала мне и унеслась по коридору.

– Вот настоящая гроза воров, – сказал Неблетт, проводив ее взглядом. Повернулся ко мне и нахмурился.

– А вас, – сказал он, – я даже не знаю, как и назвать.

– Я инициативный сотрудник, который принесет управлению большую пользу, сэр, – напомнил я.

– Пройдоха вы редкостный, только и всего, – буркнул Неблетт и протянул мне вместо конверта листок бумаги.

– Будете работать с шеф-инспектором Томасом Найтингейлом.

На листке было название и адрес суши-бара на Нью-Роуд.

– А на какое подразделение, сэр? – спросил я.

– Насколько я понял, на отдел расследования экономических и профессиональных преступлений, – ответил Неблетт. – Им нужен сотрудник в штатском, и советую поторопиться.

Отдел расследования экономических и профессиональных преступлений – это такая «корзина для бумаг», куда попадают дела из самых разных спецподразделений, от связанных с искусством и антиквариатом до иммиграционных и «компьютерных». Но главное, не из вспомогательного отдела! Я решил и впрямь поторопиться, пока он не передумал, – но прошу заметить, удалился с достоинством, а не вприпрыжку, как некоторые.

Нью-Роуд, узкая пешеходная улица между Ковент-Гарденом и Сент-Мартинс-лейн, пролегает от супермаркета «Теско» до театров. Где-то в ее середине, между частной художественной галереей и магазином женской спортивной одежды, втиснулся ресторанчик «Токио Гоу-Гоу». В его узком и тесном зале едва хватает места для столиков в два ряда. Оформлен он в стиле традиционного японского минимализма – полированный деревянный

Найтингейл обнаружился за дальним столиком, перед ним стоял коричневый лакированный поднос-бенто. Я подошел, инспектор поднялся и протянул мне руку. Я сел напротив, и он спросил, присоединюсь ли я к трапезе. Я вежливо отказался, поскольку взял за правило никогда не есть холодный рис, будучи на нервах. Найтингейл заказал чай и спросил, не возражаю ли я, если он закончит обедать.

Я сказал «конечно нет», и он вновь принялся ловкими движениями палочек извлекать еду из своего бенто.

– Вы его дождались? – внезапно спросил инспектор.

– Кого?

– Этого вашего призрака, – сказал он, – Николаса Уоллпенни. Он попрошайка, вор и плут. Покойный прихожанин святого Джайлса. Рискнете предположить, где его могила?

– На кладбище Церкви актеров?

– Точно, – сказал Найтингейл и ловко подцепил палочками ролл с уткой. – Так он вернулся?

– Нет, – ответил я.

– Призраки такие непредсказуемые, – вздохнул он. – Как свидетели они очень ненадежны.

– Хотите сказать, они действительно существуют?

Найтингейл аккуратно вытер губы салфеткой.

– Вы сами разговаривали с одним из них – так как, по-вашему?

– Я бы хотел услышать мнение старшего по званию.

Он отложил салфетку и взял с подноса свою чашку.

– Призраки существуют, – кивнул он и отхлебнул чай.

Я вытаращил глаза. Нет, сам я никогда не верил ни в призраков, ни в фей, ни в богов, но последние пару дней я как будто смотрел шоу иллюзионистов и ждал, что вот-вот откуда-нибудь из-за занавески появится волшебник и предложит мне вытянуть карту из колоды. Скажу больше, я и не готов был поверить в призраков, но, если сталкиваешься с чем-то нос к носу, приходится признать, что оно есть на самом деле.

А если призраки и вправду есть?

– То есть вы сейчас скажете, что у нас в столичной полиции есть некое секретное подразделение, которое занимается призраками, вурдалаками, феями, демонами, ведьмами и колдунами, эльфами и гоблинами? Прервите меня, пока я еще не всех сказочных существ перебрал.

– Вы даже еще толком не начали, – ответил он.

– Стоит добавить пришельцев? – предположил я, чтобы хоть что-то сказать.

– Нет, пока нет.

– А секретное подразделение все-таки есть?

– Боюсь, я его единственный сотрудник, – сказал инспектор.

– Но в чем же будет заключаться моя… служба?

– Будете мне помогать, – ответил он, – в расследовании этого дела.

– Так вы считаете, в этом убийстве было что-то сверхъестественное?

– Давайте вы расскажете мне о показаниях вашего свидетеля, – предложил Найтингейл, – а там посмотрим.

И я рассказал ему о Николасе, о том, как убийца переоделся перед нападением, о записи с камеры наблюдения и о версии отдела убийств насчет того, что это были два разных человека. Когда я умолк, Найтингейл жестом попросил у официантки счет.

– Жаль, я не знал этого всего вчера, – сказал он. – Можно было еще успеть найти следы.

– Какие следы, сэр? – удивился я.

– Следы сверхъестественного, – ответил он. – Они всегда остаются.

Ездил Найтингейл на самом настоящем «Ягуаре Марк 2», с двигателем XK6 на 3,8 литра. Мой папа ради возможности купить такую машину продал бы свою трубу – а тогда, в шестидесятые, это значило немало. Машина была уже не новая, на корпусе виднелось несколько вмятин, и через водительскую дверь тянулась здоровенная царапина. Кожа салона уже слегка потрескалась, но, когда Найтингейл завел мотор, шестицилиндровый двигатель издал совершенно идеальный звук, мягкий и мощный.

– Я знаю, вы сдали экзамены продвинутого уровня по естественным наукам, – сказал Найтингейл, выруливая с парковки, – так почему не пошли учиться дальше?

– Я отвлекся от занятий, сэр, – ответил я. – Мои баллы были слишком низкими, чтобы я мог поступить туда, куда хотел.

– Неужели? Что же вас отвлекло? – спросил он. – Не музыка ли? Возможно, вы играли в какой-то группе?

– Нет, сэр, все было гораздо прозаичнее, – ответил я.

Мы проехали Трафальгар-сквер и благодаря неброскому значку столичной полиции на лобовом стекле быстро проскочили через улицу Мэлл, мимо Букингемского дворца, и выехали на Виктория-стрит. Отсюда, если подумать, было только две дороги – либо в Белгравию, где отдел по расследованию убийств разместил свой временный штаб, либо в Вестминстерский морг, куда отвезли тело убитого. Я очень надеялся на первый вариант, но шеф-инспектор, конечно, выбрал второй.

– Но вы владеете научными методами, не так ли? – спросил Найтингейл.

– Разумеется, сэр, – ответил я. И отметил про себя: срочно почитать про методы Бэкона, Декарта и Ньютона. Наблюдения, гипотезы, эксперименты – все, что найду, когда доберусь до ноутбука.

– Отлично, – сказал Найтингейл. – Мне нужен кто-то, кто способен мыслить ясно и объективно.

«Ну точно, в морг», – подумал я.

Официально он называется «Центр судмедэкспертизы имени Иэна Веста» и представляет собой результат весьма удачной попытки Министерства внутренних дел превратить один из муниципальных моргов в пафосное заведение, как в американских фильмах. Здесь, чтобы не дать неряшливым копам случайно испортить следовые улики на телах, созданы специальные смотровые, в которых установлены телеэкраны. Изображение транслируется туда непосредственно из операционной, где проходит аутопсия. Таким образом, даже самые жуткие случаи воспринимаются не так тяжело, больше напоминая чернушный документальный фильм. Меня это более чем устраивало, но Найтингейл, напротив, сказал, что нам необходимо увидеть труп вблизи.

– Зачем? – спросил я.

– Затем, что кроме зрения есть и другие формы восприятия, – сказал Найтингейл.

– Имеете в виду экстрасенсорное восприятие?

– Просто будьте готовы ко всему.

Лаборанты заставили нас облачиться в специальные костюмы и надеть респираторы и только потом допустили в лабораторию. Мы не были родственниками погибшего, поэтому ради нас не стали прикрывать тканью место, где голова отделена от тела. И я вдруг очень порадовался, что не стал ничего есть в том ресторанчике.

Похоже, при жизни Уильям Скермиш ничем особо не выделялся. Средних лет, среднего роста, рыхлый, но без лишнего веса. Я с удивлением понял, что не боюсь смотреть на отрезанную голову и рваный край мышц и кожи на месте шеи. Люди привыкли думать, что первый труп, который видит полицейский, – это жертва убийства, но обычно это бывают погибшие в автокатастрофах. Я впервые увидел труп на второй день своей работы, когда курьера, ехавшего на велосипеде, переехал грузовик, оторвав ему голову. После такого к трупам не то чтобы привыкаешь – просто сознаешь, что могло бы быть гораздо страшнее. Я смотрел на безголового мистера Скермиша без всякого удовольствия, но ожидаемого отвращения тоже не было.

Найтингейл склонился над телом так низко, что его лицо почти соприкоснулось с изуродованной шеей мертвеца. Покачал головой, оглянулся на меня.

– Помогите перевернуть.

Я совсем не хотел прикасаться к мертвому телу даже в стерильных перчатках, но трусить и отказываться было поздно. Тело оказалось тяжелее, чем я ожидал, – холодное, негнущееся.

– Мне нужно, чтобы вы как можно ближе наклонили голову к его шее, закрыли глаза и сказали, что чувствуете.

Я не двинулся с места.

– Обещаю, вы сразу все поймете, – сказал инспектор.

Если бы не респиратор и защитный экран для глаз, я бы точно поцеловался с этим мертвым типом. Я закрыл глаза, как было велено. Вначале просто пахло спиртом, медицинской сталью и свежевымытой кожей, но несколько секунд спустя я почувствовал что-то еще. Как будто рядом чесался, пыхтел и вилял хвостом кто-то маленький, лохматый, с мокрым носом

– Итак? – поинтересовался Найтингейл.

– Собака, – ответил я. – Маленькая брехливая собачонка.

Рычание, лай, крик, булыжники мостовой, мелькнувшие перед глазами, удары палки, смех – визгливый, сумасшедший хохот.

Я резко выпрямился.

– Нападение, потом смех? – спросил Найтингейл.

Я кивнул.

– Что это такое? – спросил я.

– Это и есть сверхъестественное, – ответил шеф-инспектор. – Оно оставляет некий след, воспоминание. Если вы посмотрите на яркий свет, а потом закроете глаза, – ощущение останется. Так и здесь. Мы называем этовестигием –следовым отпечатком.

– А как убедиться, что мне не показалось? – спросил я.

– Нужна практика, – сказал Найтингейл. – Со временем научитесь.

К счастью, на этом мы закончили и вышли из лаборатории.

– Но я очень смутно это почувствовал, – сказал я, пока мы переодевались. – Они всегда настолько слабые, эти следы?

– Тело пролежало в холодильной камере два дня, – ответил инспектор, – а трупы не очень хорошо держатвестигии.

– Значит, появление отпечатка было вызвано чем-то очень мощным? – предположил я.

– Именно, – согласился Найтингейл. – Из этого следует, что собака играет здесь какую-то важную роль, и нам необходимо выяснить какую.

– Возможно, это была собака мистера Скермиша?

– Возможно, – сказал Найтингейл. – Давайте с этого и начнем.

Переодевшись, мы направились к выходу из морга, но тут нас подстерегло несчастье.

– Говорят, тут здорово воняет, – прогремело позади нас. – И чтоб я сдох, если это не так!

Мы замедлили шаг и развернулись.

Шеф-инспектор Александер Сивелл ростом два метра, у него грудь колесом, пивной живот и голос, от которого дребезжат стекла. Родом он вроде бы откуда-то из Йоркшира, и, как для многих чокнутых северян, переезд в Лондон был для него более дешевой альтернативой психиатрической лечебнице. Я его знал только по слухам, которые призывали никогда, ни при каких обстоятельствах не злить его. Он несся на нас как племенной бык, и, глядя на него, я с трудом подавил желание спрятаться за Найтингейла.

– Найтингейл, это гребаное дело расследую я! – взревел Сивелл. – Мне плевать, что вы там мутите, но я не позволю вам со своей потусторонней херней лезть в работу нормальных полицейских

– Уверяю вас, инспектор, – спокойно ответил Найтингейл, – я не собираюсь вмешиваться в ваше расследование.

Тут Сивелл заметил меня.

– А это еще кто, черт возьми? – спросил он.

– Это констебль Питер Грант, – сказал Найтингейл. – Мой подчиненный.

Эти слова явно ошарашили Сивелла. Он очень внимательно посмотрел на меня, потом снова повернулся к Найтингейлу.

– Вы что, взяли ученика?

– В ближайшее время будет окончательное решение.

– Еще посмотрим, – бросил Сивелл. – Было соглашение, не забывайте!

– Было, не спорю, – кивнул Найтингейл, – но обстоятельства меняются.

– Меняются они, хрена с два, – буркнул Сивелл. Как мне показалось, уже не так уверенно.

Он снова повернулся ко мне.

– Послушай совета, сынок, – тихо сказал он. – Сваливай-ка подальше от этого типа, пока не поздно.

– У вас все, инспектор? – поинтересовался Найтингейл.

– Просто не лезьте в мое расследование, – бросил Сивелл.

– Если я где-то нужен, я подключаюсь, – сказал Найтингейл. – Таковы условия соглашения.

– Обстоятельства, черт их возьми,могутизмениться, – сказал Сивелл. – А теперь прошу прощения, джентльмены, я спешу на промывание прямой кишки.

Сказав это, он развернулся, пронесся по коридору и вышел вон, оглушительно хлопнув створчатыми дверьми.

– Какое соглашение? – спросил я.

– Не берите в голову, – уклонился от ответа Найтингейл. – Давайте лучше попробуем отыскать ту собачку.

Над районом Кэмден возвышаются два холма: Хэмпстед – на востоке, а Хайгейт – на западе. Между ними гигантской зеленой седловиной пролегает Хит, один из самых больших парков Лондона. Склоны обоих холмов спускаются к Темзе и к пойме, над которой высится центр Лондона.

Дартмут-парк, где проживал Уильям Скермиш, находится на самом пологом склоне Хайгейта, в шаговой доступности от Хита. Скермиш жил на усаженной деревьями тихой улице, по которой почти не ездили машины, на первом этаже многоквартирного углового дома, перестроенного из здания Викторианской эпохи.

Ниже по склону Хайгейта находятся Кентиш-Таун, Лейтон-роуд и жилой комплекс, где я вырос. Кое-кто из моих одноклассников жил в двух шагах от дома Скермиша, так что этот район я знал отлично.

Мы показали удостоверения дежурному копу, охранявшему вход, и тут за занавеской в окне второго этажа мелькнуло чье-то лицо. Как и во многих перестроенных домах, стены когда-то элегантного холла залепили гипсокартоном, что дало эффект тесноты и скудного освещения. В дальнем конце холла втиснули вплотную друг к другу две дополнительные входные двери. Правая была приоткрыта, хоть и перетянута полицейской оградительной лентой. А левая, очевидно, вела в ту квартиру, где при виде нас дернули занавеску.

У Скермиша была чистое, аккуратное жилище. Мебель представляла собой причудливое смешение стилей – так обставляют свое жилище люди простые, лишенные чрезмерных амбиций. Книжных стеллажей было меньше, чем я ожидал увидеть в доме журналиста. Фотографий, наоборот, было много, но все детские портреты были черно-белые либо абсолютно выцветшие, сделанные допотопным «Поляроидом».

– Так выглядит жизнь в тихом отчаянии, – сказал Найтингейл. Я знал, что это сказал кто-то умный, но не собирался доставлять ему удовольствие вопросом, кто именно.

Шеф-инспектор Сивелл при всех своих недостатках дураком не был. Отдел расследования убийств явно провел здесь большую работу. На телефоне, на рамках с фотографиями и ручках дверей остались следы дактилоскопического порошка. Книги, вынутые из стеллажей, были поставлены обратно вверх ногами. Последнее почему-то вызвало у Найтингейла неожиданно сильное раздражение.

– Какая небрежность, – покачал он головой.

Ящики стола были выдвинуты – их исследовали и оставили чуть приоткрытыми, чтобы не спутать, какие осмотрены, а какие еще нет. Все стоящее внимания обязательно бы зафиксировали и вбили в ХОЛМС (наверняка силами несчастных молокососов вроде Лесли), но в отделе убийств ничего не знали о моих экстрасенсорных способностях ивестигиилающей собаки.

А собака-то была. Либо Скермиш питал слабость к корму «Пол Мити Чанкс» в аппетитном соусе – но сомневаюсь, что градус его тихого отчаяния былнастольковысок.

Я набрал Лесли.

– Ты сейчас можешь зайти в ХОЛМС?

– Да я, блин, отсюда не вылезаю с тех пор, как пришла! –

– О как, – проговорил я, стараясь не слишком злорадствовать, – а угадай, где я?

– В квартире Скермиша, в долбаном Дартмут-парке, – проворчала Лесли.

– Откуда знаешь?

– Оттуда. Шеф-инспектор Сивелл у себя в кабинете орет об этом так, что сквозь стену слышно, – ответила она. – Кто такой инспектор Найтингейл?

Я скосил глаза на Найтингейла, который выжидающе смотрел на меня.

– Потом расскажу, – пообещал я. – Нам тут нужна кое-какая информация, ты можешь посмотреть?

– Конечно, – сказала Лесли, – что тебя интересует?

– Отдел убийств при обыске случайно не обнаружил тут собаку?

Я услышал в трубке щелканье клавиш – Лесли просматривала нужные файлы.

– Никакая собака в отчете не упоминается, – ответила она наконец.

– Спасибо, – сказал я. – Мы очень ценим твой вклад.

– А вот за это ты сегодня угостишь меня выпивкой, – буркнула она и положила трубку.

Я сообщил Найтингейлу, что никакой собаки не было.

– Ну тогда пойдемте навестим любознательную соседку, – предложил он. Очевидно, тоже заметил лицо в окне, когда мы заходили.

У входной двери над звонками был установлен домофон. Не успел Найтингейл нажать кнопку, как раздался писк, дверь открылась, и голос в динамике домофона произнес: «Заходите, пожалуйста». Еще звонок, и вторая дверь тоже открылась. За ней обнаружилась лестница – пыльная, но в целом довольно чистая. Мы стали подниматься и тут услышали тявканье маленькой собачки. Дама, встретившая нас наверху, не закрашивала седину фиолетовой краской. Откровенно говоря, я плохо себе представляю, как выглядят волосы, выкрашенные фиолетовой краской, и почему некоторым вообще приходит в голову это делать. У нее не было ни перчаток без пальцев, ни стада кошек – но что-то в ее облике подсказывало: в недалеком будущем, возможно, появится и то и другое. Однако пока она выглядела очень стройной и подтянутой для пожилой леди и ничуть не казалась дряхлой. Звали ее миссис Ширли Пэлмарон.

Она тут же пригласила нас в гостиную с мебелью, оставшейся, наверное, аж с семидесятых, и предложила нам чаю с печеньем. Потом отправилась хлопотать на кухню, а пес, короткошерстный белый с рыжим метис терьера, вилял хвостом и без конца лаял. Похоже, никак не мог понять, кто из нас двоих страшнее, а потому вертел головой, глядя то на меня, то на Найтингейла, и не умолкал ни на секунду. В конце концов инспектор направил на него указательный палец и что-то прошептал себе под нос. Пес тут же улегся на бок и уснул.

Я глянул на Найтингейла, но тот только молча приподнял бровь.

– Тоби заснул? – спросила миссис Пэлмарон, заходя в гостиную. В руках у нее был поднос с чаем. Найтингейл тут же вскочил, помог примостить его на журнальном столике. Подождал, пока хозяйка сядет, только потом уселся обратно.

Тоби дернул лапой и заворчал во сне. Похоже, этот пес просто не способен лежать неподвижно, пока жив.

– Такой маленький, а столько шума, – проговорила миссис Пэлмарон, разливая чай.

Теперь, когда Тоби лежал относительно тихо, я огляделся вокруг. Вообще-то квартира мало походила на жилье собачницы. На камине в рамках стояли фотографии – очевидно, мистера Пэлмарона и детей, но никаких кружевных салфеток и веселенького ситца. И ни тебе шерсти на обивке дивана, ни собачьей корзины у камина. Я достал блокнот и ручку и спросил:

– Это ваш пес?

– Упаси бог, – сказала миссис Пэлмарон. – Его хозяином был несчастный мистер Скермиш, но я-то уж давненько за ним присматриваю. Славный малый, если к нему привыкнуть.

– Значит, он у вас оказался еще до гибели мистера Скермиша? – спросил Найтингейл.

– А как же, – с удовольствием сообщила миссис Пэлмарон, – видите ли, Тоби у нас скрывается от правосудия. У него тут политическое убежище.

– И в чем же он провинился? – спросил Найтингейл.

– Его разыскивают за нанесение тяжких телесных повреждений, – ответила миссис Пэлмарон. – Он укусил человека. Прямо за нос! Даже полицию вызывали.

Она глянула на Тоби. Тот во сне увлеченно гонялся за крысами.

– Так-то, дружок, – сказала она, – если б я тебя не приютила, светила бы тебе тюрьма, а потом и усыпление.

Я связался с участком в Кентиш-Тауне, они меня переключили на Хэмпстед, и там я узнал, что да, действительно, был такой вызов – перед самым Рождеством в парке Хит собака напала на человека. В отчете говорилось только, что потерпевший не стал писать заявление, но мне сообщили имя и адрес пострадавшего: Брендон Купертаун, Дауншир-хилл, Хэмпстед.

– Вы заколдовали эту собаку, – сказал я, как только мы вышли на улицу.

– Совсем немного, – ответил Найтингейл.

– Так, значит, магия существует. Получается, вы… кто?

– Маг.

– Как Гарри Поттер?

Найтингейл вздохнул.

– Нет, – проговорил он. – Не как Гарри Поттер.

– В каком смысле?

– Я, в отличие от него, не сказочный персонаж, – сказал Найтингейл.

Сев обратно в «Ягуар», мы направились на запад. Объехали по южной окраине Хит, потом свернули на север и стали подниматься на Хэмпстед. Верхняя часть его склона представляет собой лабиринт узких улочек, сплошь забитых «БМВ» и крутыми джипами. Стоимость домов исчисляется в семизначных цифрах. Если здесь и есть место тихому отчаянию, то оно, скорее всего, связано с вещами, которые нельзя купить за деньги.

Найтингейл оставил машину на парковке для жильцов, и мы принялись подниматься по Дауншир-хилл в поисках нужного дома. Им оказался один из величественных викторианских особняков, расположенных на северной стороне дороги. Очень красивый дом, в готическом стиле, с эркерами и ухоженным садом вокруг. Дом был рассчитан на двух хозяев, но, судя по отсутствию домофона, целиком принадлежал Купертаунам.

Подойдя к двери, мы услышали детский плач – монотонный писклявый вой, какой учиняет младенец, твердо вознамерившийся пореветь как следует и способный заниматься этим целый день напролет. В таком шикарном доме я ожидал увидеть няню или, по крайней мере, экономку – но женщина, открывшая нам дверь, выглядела слишком измученной, и я понял: хозяйка.

Августа Купертаун, лет тридцати или около того, была высокая, светловолосая и родом из Дании. Про свою национальность она объявила практически сразу. До появления ребенка у нее была подтянутая, спортивная фигура, но роды сделали свое дело: бедра раздались вширь, на ляжках отложился жир. Эти обстоятельства она тоже упомянула, и тоже почти сразу. Виноваты же, по ее глубокому убеждению, были англичане, не способные поддерживать в своей стране высокие стандарты сервиса, достойные уважающей себя скандинавской женщины. Не знаю, что она имела в виду – может, датские роддома все как один оборудованы спортзалами?

Для беседы с нами была выбрана проходная гостиная, она же столовая, с некрашеным деревянным полом и отделанными вагонкой стенами. Честно говоря, такое количество сосновой доски радует мой

Младенец лежал в своей кроватке за четыре сотни фунтов и орал без умолку.

Над аккуратным гранитным камином, выполненным в минималистичном стиле, группами висели семейные фотографии. Брендон Купертаун был приятным мужчиной сорока с небольшим лет, с тонкими, изящными чертами лица. Как только миссис Купертаун отлучилась на минутку, я тайком сфотографировал этот портрет на мобильный.

– Я и забыл, что так можно, – шепнул Найтингейл.

– Добро пожаловать в двадцать первый век, – отозвался я и добавил: – Сэр.

Миссис Купертаун вернулась в гостиную, и инспектор вежливо встал. На этот раз я не замедлил последовать его примеру.

– Могу я узнать, кем работает ваш супруг? – поинтересовался он.

Супруг ее был телепродюсер, и довольно известный: получал премии Британской академии кино и телевидения, сотрудничал с американскими компаниями. Это объясняло возможность выложить семизначную сумму за дом. Он мог бы достичь и большего, но отсталость британского телевидения безжалостно перекрыла ему путь к высотам мирового продюсирования. Опять эти британцы в своем репертуаре – нет бы снимать передачи не только для своих сограждан или хотя бы подбирать более-менее привлекательных актеров.

Комментарии миссис Купертаун насчет закоснелости английского телевидения весьма впечатляли, однако нам пришлось перейти к инциденту с собакой.

– Это тоже в вашем духе, – сказала миссис Купертаун. – Разумеется, Брендон не стал писать заявление в полицию – он жеангличанин, вот и предпочел все замять. Но тем не менее полиция должна была привлечь к ответу хозяина собаки. Животное опасно для общества, это же очевидно – оно вцепилось бедному Брендону прямо в нос.

Ребенок внезапно умолк, и мы вздохнули с облегчением – но оказалось, он прервался, только чтобы срыгнуть, после чего продолжил вопить. Я повернулся к Найтингейлу и взглядом указал на кроватку. Может, ребенка можно унять тем же заклинанием, что и Тоби? Но инспектор в ответ только нахмурился. Возможно, детей заколдовывать нельзя по этическим соображениям.

По словам миссис Купертаун, до инцидента с собакой ребенок вел себя идеально. А сейчас – ну, сейчас у него, должно быть, зубки режутся, а может, колики или отрыжка мучает. Педиатр в клинике не смог назвать причину и вообще был не очень любезен. Наверно, лучше будет подыскать частного доктора.

– Но как же пес умудрился укусить вашего мужа за нос? – спросил я.

– Что вы имеете в виду?

– Вы сказали, что собака укусила его за нос, – повторил я, – но она же очень маленькая. Как это могло произойти?

– Мой муж по глупости к ней наклонился, – сказала мисс Купертаун. – Мы пошли гулять в Хит, все втроем, и тут навстречу бежит эта собака. Мой муж наклонился ее погладить – а она цап его за нос, вот так, без предупреждения. Сначала это показалось мне забавным, но Брендон принялся кричать от боли, и тут прибежал маленький противный человечек и давай орать: «Ой, что вы делаете с моим бедным песиком, отпустите его немедленно!»

– «Маленький противный человечек» – это хозяин пса? – спросил Найтингейл.

– Да, он очень противный, и собачонка у него такая же.

– Ваш супруг, надо полагать, расстроился?

– Кто же вас, англичан, поймет? – пожала плечами миссис Купертаун. – Я побежала искать кровоостанавливающее, а когда вернулась, Брендон смеялся. Вам бы, англичанам, только смеяться надо всем без разбора. Мне пришлось самостоятельно вызывать полицию. Полиция приехала, Брендон показал свой нос, и они дружно покатились со смеху. Всем было весело, даже противной собачонке было весело.

– Только вам было не до смеха, – предположил я.

– Дело не в этом, – поджала губы миссис Купертаун. – А в том, что если собака кусает взрослого мужчину, что помешает ей укусить ребенка или, еще хуже, младенца?

– Могу я узнать, где вы были ночью во вторник? – спросил Найтингейл.

– Там же, где и в любую другую ночь, – сказала она, – здесь, рядом с сыном.

– А ваш супруг?

Августа Купертаун, блондинка, стерва, но далеко не дура, спросила в ответ:

– Почему это вас интересует?

– Неважно, – проговорил Найтингейл.

– Я думала, вы пришли из-за той собаки.

– Так и есть, – сказал инспектор, – но нам необходимо, чтобы кое-какие подробности ваш муж подтвердил лично.

– По-вашему, я все это выдумала? – спросила женщина. Теперь у нее был вид испуганного кролика – после пяти минут беседы со следователем так выглядит любой среднестатистический гражданин. А тот, кто сохраняет спокойствие дольше, либо опытный злоумышленник, либо иностранец, либо просто идиот. Все три варианта могут запросто привести за решетку, если вести себя неосторожно. Так что, если уж вам выпало пообщаться с полицейскими, мой совет – держитесь спокойно, но вид сделайте слегка виноватый, это самый надежный вариант.

– Что вы, разумеется, нет, – успокоил ее Найтингейл. – Но поскольку он потерпевший, нам необходимо получить его показания.

– Он сейчас в Лос-Анджелесе, – сказала Августа. – Вернется сегодня, очень поздно.

Найтингейл оставил ей свою визитку и заверил, что он, как и все добропорядочные полицейские, крайне серьезно относится к нападениям маленьких противных собак на людей, и этот случай он так не оставит.

– Вы что-нибудь ощутили в доме? – спросил инспектор, когда мы вышли.

– Вы имеете в видувестигий?

–Вестигии, – поправил он. – Во множественном числе –вестигии,отпечатки. Вы почувствовали там какие-либо отпечатки?

– Честно говоря, нет, – ответил я. – Даже отпечатков не уловил.

– Без конца рыдающий младенец, измученная мать, а отца нет дома, – задумчиво проговорил инспектор. – Я уж молчу о возрасте этого самого дома. Нет, что-то там точно должно было быть.

– Она же помешана на чистоте, – сказал я. – Возможно, пылесос поглотил всю магию?

– Что-то ее поглотило, это факт, – согласился Найтингейл. – Что ж, завтра пообщаемся с ее мужем. А сейчас давайте вернемся в Ковент-Гарден и попробуем взять след там.

– Но прошло уже три дня, – возразил я. – Развевестигиидержатся так долго?

– Камень очень хорошо сохраняет их. Именно поэтому у старых зданий такая атмосфера. С другой стороны, там такой поток людей и столько своих собственных бесплотных черт, что выявить что-то новое будет непросто.

Мы дошли до «Ягуара», и тут я спросил:

– А животные способны чувствоватьвестигии?

– Зависит от животного.

– Как насчет того, которое все равно уже замешано в этом деле?

– А чего это мы пьем у тебя? – поинтересовалась Лесли.

– Потому что с собаками в паб не пускают, – ответил я.

Лесли сидела на моей кровати. Она наклонилась почесать Тоби за ушами – тот заскулил от удовольствия и стал тыкаться ей лбом в коленку.

– А ты

– Мы не охотимся на призраков, а ищем следы сверхъестественной энергетики, – уточнил я.

– Он что, правда волшебник? – спросила Лесли. – Так и сказал?

Я начинал жалеть, что рассказал ей.

– Правда. Я видел, как он колдовал и все такое.

Мы пили «Гролш» – Лесли умыкнула один ящик с общей рождественской вечеринки и припрятала в кухне под стенкой, за оторванным куском гипсокартона.

– Помнишь типа, которого мы на прошлой неделе задержали за разбойное нападение?

– Забудешь такое, как же.

Истинная правда – меня в тот раз крепко приложили о стену

– Так вот, похоже, ты тогда слишком сильно ударился головой, – сказала Лесли.

– Да нет же! – сказал я. – Все это существует на самом деле – и призраки, и магия.

– А почему же тогда я не чувствую, чтобы что-то изменилось? – спросила она.

– Потому что все это было и есть вокруг тебя, просто ты никогда не замечала. Ничего не изменилось, вот ты ничего и не чувствуешь. Прикинь? – сказал я и допил бутылку.

– А я думала, ты рационалист, – буркнула Лесли, – и веришь в научный подход.

Она протянула мне новую бутылку, я приподнял – мол, твое здоровье!

– Слушай, – стал я объяснять, – вот мой папа всю жизнь играл джаз – знаешь, да?

– Конечно, – ответила Лесли. – Помнишь, ты меня с ним даже знакомил? Он мне очень понравился.

От этих воспоминаний меня чуть не передернуло.

– А ты знаешь, что главное в джазе – это импровизация?

– Нет, – ответила она, – я думала, главное – петь про большие бабки и деревянные смокинги.

– Забавно, – усмехнулся я. – А вот я как-то раз застал папу трезвым да и спросил, как он понимает, что именно надо играть. И он сказал: «Свою». Идеальную сольную линию просто сразу чувствуешь. Надо только ее нащупать – и все, дальше она сама тебя ведет.

– Ну и к чему ты это?

– А к тому, что способности Найтингейла укладываются в мою картину мира. Это мое, моя «сольная линия».

Лесли расхохоталась.

– Так ты у нас волшебником стать решил?

– Не знаю.

– Врешь, – сказала она, – тебе хочется стать его учеником, овладеть магией и научиться летать на метле.

– Вряд ли настоящие маги летают на метлах.

– Сам-то понимаешь, что несешь? – спросила Лесли. – Ну откуда тебе знать? Вот мы тут сидим, а он, может, как раз носится где-то неподалеку.

– Ну когда у тебя есть такая машина, как «Ягуар», ты вряд ли будешь страдать фигней типа полетов на метле.

– Тоже верно, – согласилась Лесли, и мы чокнулись бутылками.

* * *

Снова ночь, снова Ковент-Гарден, снова я. На этот раз с собакой.

Плюс ко всему сегодня еще и пятница, то есть вокруг полно вдрызг пьяной молодежи, говорящей на дюжине разных языков. Тоби мне пришлось взять на руки, иначе он тут же потерялся бы в толпе. Пес был в восторге от прогулки – он то рычал на туристов, то вылизывал мне лицо, то пытался засунуть нос под мышку проходящим мимо людям.

Я предложил Лесли присоединиться ко мне в формате бесплатной переработки, но она почему-то отказалась. Переслал ей фото Брендона Купертауна, и она пообещала внести его данные в ХОЛМС. Было чуть больше одиннадцати, когда мы с Тоби добрались наконец до площади у Церкви актеров. Найтингейл поставил свой «Ягуар» максимально близко от храма, но вне зоны досягаемости эвакуатора.

Я подошел, как раз когда он выходил из машины. При нем была та же самая трость с серебряным навершием, с которой я его впервые увидел. «Интересно, – подумал я, – есть ли у этой штуки какое-то особое назначение, помимо того что она может послужить весомым и ухватистым аргументом, если возникнут трудности».

– Как планируете действовать? – поинтересовался Найтингейл.

– Вам виднее, сэр, – ответил я, – вы ведь эксперт.

– Я просмотрел справочную литературу на эту тему, – сказал он, – но безрезультатно.

– А что, об этом есть справочная литература?

– О чем только ее нет, констебль, вы себе просто не представляете.

– У нас есть два варианта, – сказал я. – Один из нас проведет пса по периметру места преступления, либо мы его отпускаем и смотрим, куда он направится.

– Думаю, оба варианта и именно в таком порядке, – решил Найтингейл.

– Хотите сказать, управляемый прогон будет результативнее?

– Нет, – ответил Найтингейл, – но если мы его отпустим с поводка, он тут же сбежит, и конец эксперименту. Оставайтесь здесь и наблюдайте.

За чем именно наблюдать, он не сказал, но что-то мне подсказывало, что я и так знаю. И точно – как только Найтингейл и Тоби скрылись за углом рынка, я услышал чье-то призывное«псст».Повернулся и увидел за одной из колонн Николаса. Он поманил меня к себе.

– Сюда, сквайр, сюда, – сипел он, – быстрее, пока он не вернулся.

Он завел меня за колонну – здесь, среди теней, его бестелесная фигура выглядела внушительней и уверенней.

– Известна ли вам природа того, в чьем обществе вы обретаетесь? – спросил он.

– Конечно, – ответил я, – вы призрак.

– Я не о себе – прошептал Николас, – а о том, другом. В славном костюме и с серебряной колотушкой.

– А, инспектор Найтингейл? Он мой начальник, – ответил я.

– Не подумайте, я не хочу вам указывать, – сказал Николас, – но если бы я выбирал себе начальника, то предпочел бы кого-то другого. С мозгами не набекрень.

– В каком смысле?

– Вот попробуйте-ка его спросить, в каком году он родился, – посоветовал Николас.

Послышался лай Тоби, и мой собеседник в тот же миг исчез.

– Вы, Николас, явно ищете себе проблем, – проворчал я.

Вернулся Найтингейл, с Тоби, но без новостей. Я не стал рассказывать ему ни о призраке, ни о том, что он про него наболтал. Почему-то мне кажется очень важным не нагружать начальство лишней информацией.

Я взял Тоби на руки, так что его придурковатая мордочка оказалась вровень с моим лицом. И сказал, стараясь не обращать внимания на запах «Мясных ломтиков в соусе»:

– Вот что, Тоби, твой хозяин умер. Я собак не люблю, а мой начальник может одним взглядом превратить тебя в пару варежек. Тебе светит билет в один конец в приют «Баттерси» и, соответственно, вечный сон. Единственный твой шанс не переселиться в небесную конуру – это напрячь все свои суперспособности и помочь нам выяснить, кто… или что убило твоего хозяина. Ты меня понимаешь?

Тоби шумно пыхтел, высунув язык. Потом коротко тявкнул.

– Вот и ладненько, – сказал я и спустил его наземь. Он тут же отбежал к колонне, чтобы задрать лапку.

– Я бы не стал превращать его в варежки, – проговорил Найтингейл.

– В самом деле?

– Он короткошерстный, так что эти варежки выглядели бы

На месте, где лежало тело Скермиша, Тоби вдруг приник носом к асфальту. Потом поднял голову, снова гавкнул и бросился бежать в сторону Кинг-стрит.

– Вот черт, – расстроился я. – Это не входило в план.

– Давайте за ним, – скомандовал Найтингейл.

Это я услышал уже на бегу. Шеф-инспекторам бегать не пристало, на это у них есть констебли. Я устремился за Тоби – а он, как и все мелкие крысоподобные собаки, мог, если хотел, лететь пулей. Прошмыгнул мимо «Теско» и понесся по Нью-роуд. Его короткие лапки мелькали, словно в плохо прорисованном мультфильме. Но я за те два года, что гонялся за пьяными идиотами на Лестер-сквер, все-таки выработал и скорость, и выносливость. На Сент-Мартинс-лейн я его почти догнал, но он успел скрыться в Сент-Мартинс-корт, а мне пришлось огибать длинный хвост голландских туристов, выходящих из театра Ноэля Кауарда.

– Полиция! – заорал я. – Дайте дорогу!

Кричать: «Хватайте собаку!» – постеснялся, я же профессионал все-таки.

Тоби пролетел мимо рыбного ресторана «Джей Сикей», мимо арабской закусочной на углу, молнией метнулся через Черинг-Кросс-роуд – одну из самых оживленных улиц Лондона. Чтобы ее перейти, надо было остановиться и посмотреть по сторонам, но Тоби, к счастью, тоже тормознулся – задрал лапу на автобусной остановке, возле билетного автомата. Он самодовольно глянул на меня. Такой вид бывает у всех маленьких собак, когда они полностью обманули ваши ожидания – например, набезобразили в палисаднике. Я посмотрел, какие автобусы здесь останавливаются. Одним из них был 24-й номер, маршрут Кэмден-Таун, Чок Фарм, Хэмпстед.

Подъехал Найтингейл, и мы вместе пересчитали камеры наблюдения. Пять из них были направлены точно на остановку, на них она просматривалась полностью. Плюс еще камеры, которые Лондонская транспортная служба вешает непосредственно в автобусах. Я отправил Лесли эсэмэску с просьбой срочно просмотреть запись камеры 24-го автобуса. Не сомневаюсь, она была в восторге, учитывая время суток.

Но отплатила тем же довольно быстро – позвонила уже в восемь утра.

Ненавижу зиму. Просыпаешься – а на улице темно.

– Ты вообще когда-нибудь спишь? – проворчал я.

– Кто рано встает, тому бог подает, – ответила она. – Помнишь, ты мне прислал фото Брендона Купертауна? Так вот, он сел в 24-й автобус на Лестер-сквер меньше чем через десять минут после убийства.

– Сивеллу уже сообщила?

– Разумеется, – ответила она. – Я тебя люблю, ценю и уважаю, но не настолько, чтобы похерить ради тебя карьеру.

– А что именно ты ему сказала?

– Что у меня появилась зацепка по свидетелю А, но вообще их за последние пару дней несколько сотен набралось.

– А он что?

– Велел проработать ее.

– По словам миссис Купертаун, ее муж должен был вернуться сегодня.

– Совсем хорошо.

– Заедешь за мной?

– Конечно, – согласилась Лесли. – А как же твой Волдеморт?

– У него есть мой номер.

Я успел принять душ и хлебнуть кофе, а потом вышел на улицу. Лесли прикатила на «Хонде Аккорд» десятилетней давности. На этой машине, судя по ее виду, частенько устраивали облавы на наркоторговцев. Тоби запрыгнул на заднее сиденье. Лесли скривилась:

– Если что, это чужая машина.

– Мне не хотелось оставлять его у себя в комнате, – сказал я, глядя, как Тоби вынюхивает что-то между сиденьями. – А это точно был Купертаун?

Лесли протянула мне пару распечатанных кадров. Угол, под которым висела камера в автобусе, позволял четко рассмотреть лица входящих пассажиров. Ошибка исключалась, это был именно он.

– А это у него что, синяки? – спросил я. На щеках и шее Купертауна были вроде какие-то пятна. Лесли не знала, но я подумал – ночь была промозглая, он мог выпить немного, вот и пошел пятнами на холоде.

По случаю субботы пробки были просто жуткие, и мы ехали через Хэмпстед целых полчаса. Увы, когда мы добрались до Дауншир-хилл, я увидел среди «БМВ» и «Рендж Роверов» знакомый обтекаемый силуэт «Ягуара». Тоби принялся тявкать.

– А он когда-нибудь спит? – спросила Лесли.

– Думаю, всю ночь работал, – сказал я.

– Ну ладно, мне он не начальник, – пожала плечами Лесли, – поэтому я намерена выполнить свою работу. Ты со мной?

Оставив Тоби в машине, мы направились к дому. Инспектор Найтингейл вышел из машины и перехватил нас у самых ворот. Я обратил внимание, что на нем снова вчерашний костюм.

– Добрый день, Питер. Констебль Мэй, – кивнул он Лесли. – Я так понимаю, ваше расследование принесло плоды?

Старшему по званию перечить нельзя, будь ты хоть сто раз королева бюста. Лесли это знала и потому рассказала Найтингейлу о записи камеры в автобусе. И о том, что благодаря собаке, работающей по призракам, мы на девяносто процентов уверены, что Брендон Купертаун если не убийца, то как минимум свидетель А.

– Вы запросили у аэропорта его полетные данные? – спросил инспектор.

Я глянул на Лесли, та пожала плечами.

– Нет, сэр, – ответил я.

– Следовательно, в момент убийства он мог еще быть в Лос-Анджелесе.

– Мы хотели спросить его самого, сэр.

Тоби внезапно начал лаять – не подтявкивать, как обычно, а именно лаять, громко и сердито. А меня на миг накрыло странное ощущение – как будто я на футбольном поле и вокруг шумит толпа болельщиков, радуясь забитому голу. Ощущение мелькнуло и исчезло.

Найтингейл вдруг резко развернулся лицом к особняку Купертаунов.

До нас донесся звон разбитого стекла, потом женский крик.

– Констебль, стойте! – крикнул Найтингейл, но Лесли уже бросилась к дому. Влетела через ворота в сад – и замерла так резко, что мы чуть не врезались в нее. На газоне перед домом что-то лежало, Лесли в ужасе смотрела туда.

– Боже милостивый, – прошептала она.

Я тоже посмотрел. В голове не укладывалось, что кто-то способен выбросить грудного ребенка из окна второго этажа. Нет, в ней метались шальные мысли, что там просто тряпка или, может, кукла. Но ни тряпкой, ни куклой это не было.

– Вызывайте «Скорую», – велел Найтингейл и бросился вверх по ступенькам. Я судорожно схватился за телефон, Лесли кинулась к лежащему ребенку, с разбегу упала на колени. Я на автомате набрал «Скорую», сообщил адрес. Лесли пыталась реанимировать младенца, вдувая ему воздух в нос и рот, как нас учили.

– Грант, сюда, – скомандовал Найтингейл. Голос его звучал спокойно, по-деловому. Я поднялся по ступенькам на крыльцо. Очевидно, он успел вышибить дверь – сорванная с петель, она лежала внутри на полу. Я прошел по ней в холл. Тут пришлось остановиться: мы никак не могли понять, откуда доносится шум.

Женщина снова закричала – без сомнения, на втором этаже. Потом послышались глухие удары, словно ковер выбивали. А затем раздался голос, явно мужской, но высокий и какой-то писклявый.

– Что, теперь

Я не помню, как взбежал наверх. Помню, что внезапно оказался на площадке перед дверью, рядом с Найтингейлом. Увидел Августу Купертаун – она лежала вниз лицом, одна рука свешивалась вниз, в проем балюстрады. Волосы намокли от крови, из-под щеки стремительно растекалась красная лужа. Над ней стоял мужчина. В руках у него была деревянная дубинка длиной метра полтора, не меньше. Он тяжело дышал.

Найтингейл не колебался ни секунды. Выставив плечо, он ринулся вперед, намереваясь, очевидно, остановить его захватом, как в регби. Я бросился следом, готовясь заломить злоумышленнику руки, как только он окажется на полу. Но он вдруг повернулся вокруг своей оси и легко, играючи ударил Найтингейла с такой силой, что тот отлетел назад, впечатавшись спиной в балюстраду.

Я изумленно пялился на лицо преступника. Умом я понимал, что это Брендон Купертаун, но опознать его не мог, хоть тресни. Один глаз было видно, второй залеплял кусок кожи, сорванный вкруговую с носа. На месте рта была кровавая яма, полная осколков костей и зубов. Я был так потрясен, что оступился и упал. Это и спасло мне жизнь – Купертаун как раз взмахнул дубинкой, и она просвистела прямо у меня над головой.

Как только я грохнулся, этот ублюдок рванул к выходу, прямо по мне. Удар тяжелого ботинка по спине вышиб воздух из легких. Было слышно, как грохочут по лестнице его шаги. Я перевернулся, встал на колени, опираясь на руки. Под пальцами было мокро и скользко. Я только сейчас увидел широкую кровавую полосу, которая тянулась через всю площадку и лестницу.

Потом снизу раздались грохот и несколько глухих ударов.

– Надо встать, констебль, – проговорил Найтингейл.

– Что это за хрень? – спросил я. Инспектор поддерживал меня под руку. Я глянул вниз. На полу холла лежал Купертаун – или черт его знает кто. Лицом вниз, к счастью.

– Понятия не имею, – ответил инспектор. – Пожалуйста, постарайтесь не наступать на кровь.

Я спускался по возможности быстро. Кровь на ступеньках была ярко-алая, артериальная. Я представил, как она фонтаном била из развороченного лица. Я наклонился и с опаской коснулся его шеи, ища пульс. Не нашел.

– Что тут случилось? – спросил я.

– Питер, – сказал инспектор Найтингейл, – я прошу вас отойти от тела и со всей осторожностью выйти наружу. Мы и так засорили место преступления, не нужно усугублять.

Вот зачем нужны инструктаж, тренинги и бесконечная практика – чтобы, если мозг не в состоянии соображать, тело сделало все само. Любой солдат вам это подтвердит.

Я вышел наружу, на свет.

Где-то далеко уже визжали сирены.

Глава 3

Безумство

Инспектор Найтингейл велел нам с Лесли ждать в саду, а сам вновь скрылся в особняке, проверить, нет ли там кого-то еще. Своей курткой Лесли накрыла тело младенца и теперь дрожала от холода. Я принялся было снимать пиджак, чтобы отдать ей, но она остановила меня:

– Он у тебя весь в крови.

И точно, рукава по самые плечи были заляпаны кровью. Брюки испачкались еще сильнее, на коленях пропитались насквозь. Мокрая ткань липла к коже.

У Лесли вокруг губ тоже осталась кровь после попытки реанимировать младенца.

– Я знаю, – сказала она, заметив мой взгляд. – До сих пор чувствую этот вкус.

Нас обоих трясло. Мне хотелось заорать, но я понимал, что ради Лесли должен быть сильным. И старался абстрагироваться, но кровавое месиво, оставшееся от лица Брендона Купертауна, все равно стояло перед глазами.

– Эй, – сказала Лесли, – давай, соберись.

Вид у нее был озабоченный, а когда я вдруг захихикал, она еще больше встревожилась. Но сдержаться я не мог.

– Питер?

– Прости, – выдохнул я. – Вот ты стараешься крепиться из-за меня – а я из-за тебя! Понимаешь? Так мы и сдюжим!

Я наконец успокоился, и Лесли едва заметно улыбнулась.

– Ладно, – сказала она, – если ты не будешь психовать, то и я не буду.

Она взяла мою ладонь, ободряюще сжала.

– Я не понял, они что, пешком сюда из Хэмпстеда идут? – возмутился я.

Первой приехала «Скорая», санитары бегом вбежали в сад и минут двадцать тщетно пытались вернуть ребенка к жизни. Они всегда пытаются реанимировать детей, невзирая на то, как сильно портят при этом картину улик. Повлиять на них нельзя, можно только смириться.

Не успели медики приступить к работе, как подъехал полный фургон полицейских. Они бестолково топились вокруг, а сержант подошел к нам, подозрительно поглядывая. Мы были в штатском, к тому же вымазаны в крови, вот он и принял нас за обывателей, которые могут оказаться подозреваемыми.

– Вы в порядке? – спросил он.

На такой идиотский вопрос я даже и не знал, что ответить.

Сержант покосился на врачей «Скорой», все еще возившихся с младенцем.

– Можете сообщить, что здесь произошло? – спросил он.

– Тяжкое преступление, – ответил Найтингейл, выходя из дома. – Вы, – обратился он к первому попавшемуся констеблю, – возьмите напарника и отправляйтесь на задний двор. Проследите, чтобы там никто не попытался войти или выйти.

Констебль вместе с напарником бросились исполнять. Сержант вроде хотел спросить у Найтингейла удостоверение, но тот не дал ему такой возможности.

– Перекройте улицу на десять ярдов в обе стороны от дома, – распорядился он. – С минуты на минуту здесь будут журналисты, проверьте, хватит ли у вас людей, чтобы не пустить их сюда.

Сержант не стал отдавать честь, у нас в лондонской полиции это не принято. Но развернулся он как на плацу, только что каблуками не щелкнул, и тоже отправился исполнять приказ. Взгляд Найтингейла упал на нас, все еще дрожащих от холода. Ободряюще кивнув нам, инспектор обернулся к одному из констеблей и принялся коротко, отрывисто давать указания.

Вскоре откуда-то появились пледы, для нас нашлись места в фургоне, в руках словно сами собой появились чашки с чаем и пара блюдец – по три кусочка сахара на каждом. Мы молча пили чай и ждали дальнейших неприятностей.

Инспектор Сивелл добрался сюда меньше чем через сорок минут. Учитывая субботние пробки, это означало, что он всю дорогу, от самой Белгравии, гнал с мигалками и сиреной. Открыв дверцу фургона, он хмуро глянул на нас.

– Вы в порядке?

Мы синхронно кивнули.

– Сидите тут, черт побери, и никуда не высовывайтесь, – распорядился он.

Ага, держите карман шире. Когда расследование крупного дела набирает обороты, по увлекательности это примерно как «Большой брат» [8], только с меньшим количеством сцен секса и насилия. Не гениальная дедукция помогает обезвредить преступника. Нет, это обычно заслуга какого-нибудь бедолаги, который, например, целую неделю где-нибудь в Хакни искал магазины, где продаются кроссовки определенной марки,

Сивелл был одним из лучших следователей. Поэтому нас первым делом поочередно сопроводили в палатку, которую криминалисты поставили у передних ворот. Там, сняв с себя все, кроме белья, и распрощавшись со своей одеждой, мы облачились в весьма изящные защитные комбинезоны. Глядя, как мой любимый пиджак упаковывают в пакет для вещдоков, я впервые задумался: а возвращают ли улики такого рода их владельцам? И если да, отдают ли перед этим в химчистку?

Потом с наших лиц и рук осторожно сняли тампонами образцы крови. И только после этого сподобились выдать влажные салфетки, чтобы мы могли наконец вытереться как следует.

Закончив, мы вернулись в фургон, где нас ждал обед. Он состоял из покупных бутербродов – впрочем, хороших и дорогих, поскольку дело происходило в Хэмпстеде. Я внезапно понял, что очень проголодался, и как раз думал попросить добавки, когда к нам снова заявился инспектор Сивелл. Фургон качнулся и слегка просел, а мы с Лесли рефлекторно вжались в спинки сидений.

– Ну что, как вы? – спросил он.

Мы дружно заверили его, что все замечательно, мы в полном порядке и рвемся в бой.

– Брехня, – заключил он. – Однако вполне убедительная. Через пару минут мы с вами отправимся в Хэмпстедский участок, где одна милая дама из Скотленд-Ярда по очереди выслушает ваши показания. И поскольку мой главный принцип – абсолютная достоверность, хочу сразу предупредить: чтобы ни в одном протоколе никакой хренотени про ваше гребаное вуду, колдовство и прочие секретные материалы. Я понятно объясняю?

Мы дружно заявили, что да, он очень доходчиво обрисовал свою точку зрения.

– Чтобы все знали: нормальная полиция взялась разгребать это дерьмо, нормальная полиция и закончит.

С этими словами он вылез из фургона. Тот снова жалобно скрипнул подвеской.

– Это нам сейчас приказали врать старшему по званию? – уточнил я.

– Угу, – кивнула Лесли.

– Я чисто так, на всякий случай спрашиваю.

И вот мы полдня лжесвидетельствовали, каждый в отдельной комнате. При этом постарались, чтобы в общих чертах наши показания совпадали, но во многих мелочах различались – для достоверности. Мы, полицейские, очень хорошо знаем, как это делается.

Закончив врать, мы позаимствовали в общежитии участка кое-какие шмотки, переоделись и поехали обратно в Дауншир-хилл. Тяжкое преступление всегда вызывает большой переполох, особенно в таком районе, как Хэмпстед. Журналистов было море – в основном потому, что половина из них могла пешком дойти до места происшествия.

Приехав, мы выпустили из «Хонды» подозрительно тихого Тоби. Потом еще час отмывали заднее сиденье. А затем поехали к себе, в Черинг-кросс. С опущенными стеклами. Но ругать Тоби было нельзя: мы сами оставили его в машине на целый день. Мы заехали в «Макдоналдс» и купили ему «Хеппи Мил», так что пес, надеюсь, простил нас.

Потом мы пошли ко мне и допили «Гролш». Лесли скинула одежду и залезла ко мне в кровать. Я лег сзади и обнял ее. Лесли вздохнула и уютно прижалась ко мне, тактично «не заметив» моей эрекции. Тоби свернулся у нас в ногах – точнее, улегся на них как на подушку. Вот так мы все втроем и заснули.

Когда я проснулся, Лесли уже ушла, а у меня звонил телефон. Я поднял трубку и услышал голос Найтингейла.

– Вы готовы вернуться к работе? – спросил инспектор.

Я сказал «да».

Вернуться к работе. Снова посетить гриль-бар имени Иэна Веста, где мы с инспектором Найтингейлом были записаны на ознакомительную программу по осмотру жутких ран Брендона Купертауна. Меня представили Абдулу Хак Валиду – подвижному энергичному человеку лет пятидесяти с легким шотландским акцентом.

– Доктор Валид занимается особыми случаями, – сообщил Найтингейл.

– Моя специальность – криптопатология, – добавил доктор Валид.

– Салям, – сказал я.

– Al salam alaikum, – отозвался он, пожав мне руку.

Я очень надеялся, что сейчас-то уж точно будет дистанционная смотровая. Но, увы, Найтингейл не желал довольствоваться трансляцией вскрытия. Поэтому мы снова надели фартуки, защитные экраны для глаз, респираторы и вошли в операционную. Обнаженное тело Брендона Купертауна – или того, кого мы за него принимали, – лежало на столе. Доктор Валид уже вскрыл грудную клетку, сделав стандартный Y-образный разрез. И успел даже зашить снова, порывшись там предварительно в поисках того, что обычно ищут патологоанатомы. Личность погибшего мы подтвердили, сверившись с биометрическими данными в его паспорте.

– Если рассматривать все, что ниже шеи, – начал доктор Валид, – можно утверждать, что это физически здоровый мужчина лет сорока пяти – пятидесяти. Наш же интерес вызывает его лицо.

Точнее, то, что от него осталось. При помощи зажимов доктор Валид растянул и закрепил оторванные лоскутья кожи, отчего лицо Купертауна приобрело жутковатое сходство с огромной красно-розовой маргариткой.

– Начнем с черепа.

Взяв в руки указку, доктор Валид подошел и слегка склонился над телом. Найтингейл сделал то же самое, но я предпочел смотреть из-за его плеча.

– Как видите, имеет место обширное повреждение лицевых костей. Верхняя и нижняя челюсть, скуловые кости практически стерты в порошок, а зубы, которые обычно сохраняются целыми при тяжелых травмах, раздроблены на мелкие осколки.

– Сильный удар тяжелым предметом? – предположил Найтингейл.

– Да, такова была бы моя основная версия, – сказал доктор Валид, – если бы не это.

Он приподнял пинцетом один из лоскутков кожи – со щеки, насколько я мог судить, – и оттянул в сторону. Его длины хватило, чтобы прикрыть череп по всей ширине и еще ухо с противоположной стороны.

– Кожа лица растянута гораздо сильнее, чем ей положено по природе. Мышечная ткань почти отсутствует, что также свидетельствует об односторонней атрофии. Судя по линиям разрыва, можно утверждать, что что-то заставило его лицо вытянуться в районе между носом и подбородком, растянуло кожу и мышцы, раздробило кости и зафиксировало все в таком положении. Затем фактор, который это все удерживал, исчез, кости и мягкие ткани потеряли опору, и, как следствие, лицо фактически распалось на части.

– Вы полагаете, диссимуло? – спросил Найтингейл.

– Да, либо какая-то сходная практика, – кивнул доктор Валид.

Для меня Найтингейл пояснил, что диссимуло – это заклинание, с помощью которого можно менять внешность. Само слово «заклинание» не прозвучало, но подразумевалось.

– К сожалению, – прокомментировал доктор Валид, – это фактически смещает мышцы и кожу в неестественное положение, что может привести к необратимым повреждениям.

– Эта техника никогда не была особенно популярной, – сказал Найтингейл.

– Что вполне понятно, – добавил доктор Валид, указывая на

– А есть признаки того, что он занимался магией? – спросил Найтингейл.

Доктор Валид достал закрытый стальной контейнер.

– Я предвидел этот вопрос, – сказал он, – и успел подготовиться.

Он поднял крышку контейнера, в котором обнаружился человеческий мозг. Я, конечно, не специалист, но мне показалось, что здоровый мозг не может так выглядеть: сморщенный, весь в пятнах, он как будто долго пролежал на солнце и совсем ссохся.

– Как можно заметить, – проговорил доктор Валид, – имеет место обширная атрофия коры головного мозга. Также есть симптомы внутричерепного кровоизлияния. Такое состояние мозга можно было бы связать с какими-то дегенеративными изменениями, если бы нам с инспектором не была известна его истинная причина.

Он сделал в мозге продольный разрез, чтобы показать нам его изнутри. На срезе мозг напоминал кочан цветной капусты, пораженный каким-то заболеванием.

– Вот так, – сказал доктор, – выглядит мозг, на который воздействовала магия.

– Магия так действует на мозг? – переспросил я. – Тогда неудивительно, что никто больше не пользуется ею.

– Так бывает, если не рассчитать свои возможности, – пояснил Найтингейл. – В его доме не обнаружено никаких следов практики. Ни книг, ни какого-либо инвентаря и ни одного вестигия.

– А возможно ли, чтобы кто-либо похитил у него магию? Высосал ее из мозга? – спросил я.

– Крайне маловероятно, – ответил Найтингейл. – Похитить чужую магию практически невозможно.

– Разве что в момент смерти, – добавил доктор Валид.

– Нет, гораздо больше шансов, что наш мистер Купертаун сам над собой такое сотворил, – сказал Найтингейл.

– В таком случае можно утверждать, что во время нападения маски на нем не было? – предположил я.

– Вероятнее всего, – кивнул инспектор.

– Значит, его лицо лопнуло во вторник, – принялся я развивать свою мысль. – Это объясняет пятна, которые мы видели на записи камеры в автобусе. Затем он летит в Америку, проводит там три дня и возвращается обратно. И все это – с практически разрушенным лицом?

Доктор Валид, помолчав, ответил:

– Да, это вполне возможно, учитывая характер повреждений и признаки начавшегося восстановления тканей вокруг осколков костей.

– Должно быть, он испытывал адскую боль, – сказал я.

– А вот это как раз не обязательно, – возразил Найтингейл. – Диссимуло не дает чувствовать боль, и это одна из главных его опасностей. Маг, использующий диссимуло, может вообще не знать, что наносит себе повреждения.

– Но до этого его лицо выглядело нормально только потому, что держалось на магии? – спросил я.

Доктор Валид посмотрел на Найтингейла.

– Да, – подтвердил тот.

– А что происходит с этими чарами, когда человек засыпает?

– Скорее всего, они разрушаются, – ответил инспектор.

– Но при таких жутких повреждениях лицо просто-напросто распадется на части, если чары перестанут действовать, так ведь? Тогда Купертаун должен был поддерживать их все время, пока был в Америке, – сказал я. – Получается, он не спал четыре дня?

– Вряд ли такое возможно.

– А могут чары работать по принципу программного обеспечения? – спросил я.

Найтингейл непонимающе поглядел на меня. Доктор Валид решил его выручить.

– То есть как? – спросил он.

– Можно ли заставить чей-либо разум, находящийся в бессознательном состоянии, удерживать чары? – спросил я. – Чтобы они продолжали действовать, пока человек спит.

– Теоретически это возможно, но даже если отбросить этику, я, например, не смог бы. И думаю, никто из магов-людей не смог бы.

Приехали. Магов-людей, значит. Найтингейл и доктор Валид молча смотрели на меня, и я понял: они давно свыклись с таким положением вещей и ждут от меня того же.

– Помните, я спрашивал про призраков, вампиров и оборотней, а вы сказали, что я еще толком никого не перечислил? Скажите, это была не шутка?

– Боюсь, что нет, – покачал головой Найтингейл. – Мне жаль.

– Вот ведь дрянь, – вздохнул я.

Доктор Валид улыбнулся.

– Ну прямо мои слова тридцать лет назад, – сообщил он.

– Значит, то, что погубило несчастного мистера Купертауна, возможно, имело нечеловеческую природу?

– Я не могу поручиться, – сказал доктор Валид, – но сделал бы ставку именно на это.

Потом мы с инспектором Найтингейлом поступили как все нормальные копы, когда у них выдается передышка среди дня: отправились на поиски ближайшего паба. Прямо за углом был дорогущий «Маркиз Квинсбери», под дождем, впрочем, довольно унылый. Найтингейл купил мне пива, и мы сели в уголке под плакатом в викторианском стиле, изображавшим боксерский поединок без перчаток.

– А как становятся магами? – поинтересовался я.

– Совсем иначе, нежели поступают на службу в Скотленд-Ярд, – покачал головой инспектор.

– Ну надо же, – сказал я. – А все-таки как?

– Сначала надо стать учеником, – ответил он. – Это означает преданность искусству, наставнику и отечеству.

– Должен ли я называть вас шифу [9]?

Найтингейл улыбнулся.

– Нет, – сказал он, – меня нужно называть мастером.

– Мастером?

– Да, такова традиция.

Я попробовал про себя – хоть тресни, получалось «маса».

– Может, можно инспектором?

– С чего вы решили, что я предлагаю вам должность?

Я глотнул пива, чтобы не отвечать. Найтингейл снова улыбнулся и тоже пригубил из своей кружки.

– Как только вы перейдете этот Рубикон, пути назад уже не будет, – сказал он. – И да, можете звать меня инспектором.

– У меня на глазах человек убил свою жену и ребенка, – сказал я. – Если существует разумное объяснение этому поступку, я хочу его знать. Если есть хоть малейшая вероятность, что он не сознавал, что творит, – я должен выяснить, так ли это. Потому что тогда, возможно, мы сможем предотвратить подобное в будущем.

– Не лучший повод, чтобы выбрать такую работу, – сказал Найтингейл.

– А разве для такой работы можно придумать хороший повод? – спросил я. – Я хочу служить, сэр, потому что просто обязан все об этом знать.

Найтингейл отсалютовал мне кружкой.

– Уже лучше.

– А теперь что будем делать? – спросил я.

– Ничего, – ответил Найтингейл, – сегодня воскресенье. Но завтра с утра мы отправимся на встречу с комиссаром.

– Отлично! – обрадовался я.

– Не торопитесь радоваться, – сказал Найтингейл. – Только он уполномочен принять окончательное решение.

Новый Скотленд-Ярд когда-то был обычным офисным зданием, столичная полиция занимает его с 1960 года. С тех пор в кабинетах старшего руководства несколько раз делали ремонт. Последний раз это было где-то в девяностых. С точки зрения дизайна муниципальных учреждений это самый бездарный период после семидесятых. Наверно, поэтому приемная комиссара представляла собой унылое пустоватое помещение с отделкой ламинированной фанерой. Мебель была представлена цельными пластиковыми стульями. Чтобы добить посетителей «расслабляющей обстановкой», со стен на них взирали портреты шести предыдущих комиссаров. Сэр Роберт Марк (1972–1977) глядел особенно неодобрительно. Сомневался, видимо, что я внесу значительный вклад в общее дело.

– Еще не поздно отказаться от принятого решения, – сообщил Найтингейл.

Да нет, было уже поздно – а вот мне как раз захотелось, чтобы не было. Вообще, если констебль попал в кабинет

Ждать нам пришлось всего минут десять, а потом секретарша комиссара пригласила нас в кабинет. Он был очень просторный, но такой же безвкусный и унылый, как остальная часть здания. Разве только стены были отделаны панелями из искусственного дерева цветом «под дуб». На одной стене висел портрет королевы, на другой – сэра Чарльза Рована, первого комиссара. Я худо-бедно изобразил парадную стойку «смирно» и чуть не покачнулся, когда комиссар протянул мне руку.

– Констебль Грант, – кивнул он. – Ваш отец – Ричард Грант, не так ли? У меня есть кое-какие его записи той поры, когда он играл с Табби Хейзом [10]. На виниле, разумеется.

Не дожидаясь моего ответа, комиссар пожал руку Найтингейлу и жестом пригласил нас сесть. Это был еще один северянин, чей путь к высокому посту оказался труден и извилист. В Северной Ирландии он отбыл повинность, обязательную, похоже, для всех будущих комиссаров лондонской полиции. Ибо считается, что борьба с религиозным экстремизмом очень закаляет характер. Комиссар с честью носил свой мундир и слыл среди подчиненных не совсем идиотом, что выгодно отличало его от многих предшественников.

– Дело приняло неожиданный оборот, инспектор, – сообщил комиссар. – Есть те, кто сочтет этот шаг неоправданным.

– Комиссар, – осторожно возразил Найтингейл, – я уверен, что обстоятельства требуют изменить условия соглашения.

– Когда меня вводили в курс относительно задач вашего отдела, то заверили, что он по большей части занимается остаточными явлениями, что… «магия» угасает и не несет серьезной угрозы общественному порядку. Я четко помню, что в Министерстве внутренних дел муссировалось слово «истощается». Еще я часто слышал, что магия «вытесняется наукой и техникой».

Слово «магия» давалось комиссару с видимым трудом, но он себя пересиливал.

– Сэр, в министерстве никогда по-настоящему не понимали, что наука и магия друг другу не противоречат. Основатель нашего сообщества в свое время сделал достаточно, чтобы это доказать. И я считаю, что сейчас налицо медленное, но неуклонное повышение магической активности.

– То есть магия восстанавливается? – спросил комиссар.

– Да, начиная с середины шестидесятых, – ответил Найтингейл.

– С шестидесятых, – повторил комиссар. – И почему я не удивлен? Это чертовски несвоевременно и неудобно. Есть догадки, почему она набирает силу?

– Нет, сэр, – ответил Найтингейл. – Но ведь нет и единого мнения насчет причины, по которой она однажды угасла.

– Я слышал, в связи с этим упоминали Эттерсберг, – проговорил комиссар.

Найтингейл поморщился, как от резкой боли.

– Эттерсберг, несомненно, сильно повлиял на этот процесс.

Комиссар вдохнул, надул щеки. Шумно выдохнул.

– Убийства в Ковент-Гардене и в Хэмпстеде связаны между собой? – спросил он.

– Да, сэр.

– И вы считаете, ситуация может измениться к худшему?

– Да, сэр.

– Настолько, что это оправдывает нарушение соглашения?

– Подготовка ученика занимает десять лет, сэр, – сказал Найтингейл. – Будет лучше, если останется второй человек, если вдруг со мной что-то произойдет.

Комиссар невесело усмехнулся.

– А он знает, на что подписывается?

– А разве кто-то знает, поступая на службу в полицию?

– Ну хорошо, – сказал комиссар. – Встань, сынок.

Мы встали. Найтингейл велел мне поднять руку и зачитал слова:

– Клянись же, Питер Грант из Кентиш-Тауна, хранить преданность нашей королеве и всем ее наследникам. Клянись верой и правдой служить своему мастеру, пока длится твое ученичество. Клянись почитать всех хранителей и облачение, принятое в сообществе. Чтобы соблюсти тайну сего сообщества, клянись молчать о нем за его пределами. Исполняй же все обеты с честью и достоинством и никогда не нарушай этой клятвы. И да поможет тебе в этом Господь Бог, королева и сила, которая движет вселенной.

И я поклялся, чуть не запнувшись на слове «облачение».

– Да поможет тебе Господь, – повторил комиссар.

Найтингейл сообщил, что, став его учеником, я должен переехать к нему в штаб-квартиру на Рассел-сквер. Назвал адрес, а потом подбросил меня до Черинг-Кросса.

Лесли помогала мне собирать вещи.

– Ты же сейчас должна быть в Белгравии, разве нет? – спросил я. – Как же твоя срочная работа в отделе убийств?

– Мне дали выходной, – ответила Лесли. – Посочувствовали, потом велели не попадаться журналистам, потом вообще отпустили.

Это как раз было понятно. Убийство семьи кого-то богатого и знаменитого наверняка голубая мечта редактора любой газеты. Газетчики соберут все самые жуткие подробности, но на этом не остановятся. Будут дальше нагнетать: что трагическая гибель семейства Купертаунов может поведать о состоянии нашего общества, да как эта трагедия связана с современной культурой / гуманизмом / уровнем политкорректности / ситуацией в Палестине, ненужное вычеркнуть. Если что и скрасит эту историю, то только присутствие симпатичной блондинки-констебля, которую совсем одну отправили на это опасное задание. Вопросов будет море, а ответы – да кому они нужны?

– А в Лос-Анджелес кто поедет? – спросил я. Кого-то же должны послать, чтобы проследить схему перемещений Брендона Купертауна в Штатах.

– Пара каких-то сержантов, – ответила Лесли. – Я их не знаю, я ведь всего ничего успела тут проработать, когда ты втравил меня в это дело.

– Ничего, ты вроде у Сивелла в любимчиках, – сказал я. – Он не будет к тебе придираться.

– Все равно за тобой должок, – пробурчала она, быстрыми, энергичными движениями сворачивая мое полотенце в компактный валик.

– И чего же ты хочешь? – спросил я.

Лесли спросила, могу ли я отпроситься на вечер. Я сказал, что попробую.

– Я не хочу торчать здесь, – сказала она, – хочу пойти куда-нибудь.

– Куда именно? – спросил я, глядя, как она разворачивает полотенце и складывает снова, на этот раз треугольником.

– Куда угодно, только не в паб, – ответила Лесли, протягивая мне полотенце. Я кое-как упихал его в рюкзак – правда, пришлось развернуть.

– Может, в кино? – предложил я.

– А давай. Но только на комедию.

Рассел-сквер находится в километре от Ковент-Гардена, по другую сторону от Британского музея. По словам Найтингейла, в начале прошлого века это место было культурным центром, оплотом литературы и философии. У меня же оно ассоциируется исключительно с ужастиком про каннибалов, живущих в метро.

Мне надо было на южную сторону площади. Там сохранился ряд старых георгианских особняков, каждый высотой в пять этажей, считая мансарды. За красивыми коваными оградами виднелись крутые ступеньки, ведущие в цокольные этажи. Нужный мне дом отличался гораздо более шикарной лестницей, которая вела к двойным дверям красного дерева с латунными ручками. Над дверями были высечены слова: SCIENTIA POTESTAS EST [11].

Я ничего не понял. «Снятие протестов»? Или, может, «специи для теста»? Или «селекция патиссонов»? Неужели я ненароком попал в подпольную контору, занимающуюся незаконными генетическими экспериментами над растениями?

Сгрузив рюкзак и оба чемодана на площадку перед дверью, я нажал на кнопку звонка. Однако

– Это совсем не страшно, – пробормотал я. – Ни капельки.

С этими словами я перешагнул порог, таща за собой чемоданы.

За дверью обнаружился вестибюль с полом из мозаичной плитки в романском стиле. В вестибюле была кабина со стенами из стекла и дерева. Она ничем не напоминала билетную кассу, но при виде нее как-то сразу становилось понятно, что есть прихожая и есть остальная часть дома. И чтобы пройти дальше, надо получить разрешение. «Это что угодно, – подумал я, – только не личный особняк Найтингейла».

Дальше, за кабиной, между двух неоклассических колонн, стояла мраморная статуя человека в академической мантии и бриджах. В одной руке он держал некий увесистый том, а в другой – секстант. На его квадратном лице застыла неукротимая жажда знаний. Я понял, кто это, еще до того, как прочел табличку, гласившую:

Природа жизни и ее закон

сокрыты были во мгле,

Но Бог сказал: «Да будет Ньютон»,

и свет настал на земле.

Возле статуи меня ждал Найтингейл.

– Добро пожаловать в Безумство, официальную штаб-квартиру английской магии начиная с 1775 года, – сказал он.

– А Исаак Ньютон – ваш святой-покровитель?

Найтингейл усмехнулся.

– Он основал наше сообщество, и он же первый систематизировал практическую магию.

– А нам в школе говорили, что это человек, который создал современную науку.

– Он успел и то и другое, – пояснил Найтингейл. – Такова природа истинного гения.

Открыв дверь, он провел меня в прямоугольный атриум, занимавший центральную часть здания. Над моей головой в два ряда располагались балконы, а вместо крыши был огромный стеклянно-металлический купол в викторианском стиле. Когти Тоби зацокали по полированному мраморному полу кремового цвета. Царила полная тишина, и, несмотря на идеальную чистоту и порядок, я ясно ощущал некое запустение.

– Там большая столовая – мы ею больше не пользуемся, дальше комната для отдыха и курительная. Их мы тоже уже не используем, – говорил Найтингейл, поочередно указывая на двери в стене атриума. – А там, – он показал на двери на другой стороне, – общая библиотека и лекторий. Внизу кухни, кладовые и винный погреб. Черная лестница – там, впереди. За задней дверью каретный сарай и конюшни.

– А сколько человек здесь живет? – спросил я.

– Только мы двое. И еще Молли.

Тоби внезапно припал к полу у моих ног и зарычал – громко, угрожающе, как истинный охотник, завидевший крысу в кухне. Я поднял глаза и увидел, что к нам, словно скользя над зеркально-гладким мрамором, приближается женщина. Тонкая, стройная, она была одета как горничная времен короля Эдуарда: в длинную черную юбку и белую рубашку, поверх которой был повязан крахмальный передник. Но лицо ее, длинное, костистое, с черными миндалевидными глазами, почему-то диссонировало с костюмом. Волосы под чепцом тоже не были стянуты, как полагается, в узел, а струились черным водопадом до самой талии. При виде этой женщины по коже у меня побежали мурашки, и не только оттого, что я пересмотрел в свое время японских ужастиков.

– Это Молли, – сказал Найтингейл. – Она нам помогает.

– В чем помогает?

– Во всем, что требует ее помощи, – пояснил инспектор.

Опустив глаза, Молли присела в неловком, едва заметном поклоне – видимо, это был реверанс. Тоби снова заворчал, и Молли вдруг огрызнулась в ответ, вздернув верхнюю губу и обнажив неприятно острые зубы.

– Молли, – строго одернул ее Найтингейл.

Застенчиво прикрыв рот ладонью, Молли развернулась и заскользила прочь, в ту же сторону, откуда явилась. Тоби коротко и самодовольно рыкнул ей вслед, чтобы хоть самому себе казаться храбрецом.

– А она… – начал было я.

– Незаменима, – безапелляционно заявил Найтингейл.

Перед тем как подняться наверх, мы подошли к нише в северной стене. Там, на постаменте, словно статуя домашнего бога, стоял закрытый музейный стеллаж. Внутри лежала книга в кожаном переплете, раскрытая на титульной странице. Слегка наклонившись, я прочел: Philosophiae Naturalis Principia Artes Magicis, Authore: I. S. Newton.

– Стало быть, не удовлетворившись запуском мировой научной революции, наш приятель Исаак решил изобрести магию? – спросил я.

– Не совсем, – поправил меня Найтингейл. – Он не изобрел магию, а лишь систематизировал ее основные принципы, как-то ее упорядочил.

– Итак, магия и наука, – резюмировал я. – Может, это еще не все?

– Да, еще он провел реформу Монетного двора и спас страну от банкротства.

Главных лестниц здесь, видимо, было две. Поднимаясь по восточной, мы добрались до одного из украшенных колоннами балконов. Здесь было много деревянных панелей и мебели, скрытой чехлами от пыли. Еще два пролета – и мы вышли в коридор на третьем этаже, с длинным рядом тяжелых дубовых дверей. Найтингейл открыл одну из них, похоже наугад, и жестом пригласил меня войти.

– Ваша комната, – сказал он.

Она была вдвое больше той, что я занимал в общаге, очень гармоничная и с высоким потолком. В одном углу стояла латунная двуспальная кровать, в другом – огромный платяной шкаф, как в «Хрониках Нарнии». Между ними был письменный стол, и свет равномерно падал на него из двух подъемных окон. Две стены полностью скрывались под книжными полками. Почти пустыми, если не считать нескольких книг. При ближайшем рассмотрении это оказалось полное собрание Encyclopaedia Britannica 1913 года, первое издание «О дивного нового мира» в потертом переплете, а также Библия.

Газовый камин, отделанный зеленой плиткой, был явно переделан из камина настоящего. Абажур настольной лампы был расписан под японскую гравюру, а рядом с лампой стоял дисковый телефон. Лет ему было, наверно, больше, чем моему папе. Пахло пылью и полиролью, которой, видимо, недавно натирали мебель. Было похоже, что эта комната тоже полвека спала под покровом пылезащитных чехлов и лишь недавно пробудилась.

– Спускайтесь вниз, когда будете готовы, – сказал Найтингейл. – И постарайтесь выглядеть презентабельно.

Я знал зачем – и нарочно медлил, пытаясь распаковывать вещи как можно дольше. Но их, к сожалению, было не так много.

Честно говоря, не наше это дело – встречать в аэропорту убитых горем родителей жертвы. Помимо того, что официально это дело ведет Вестминстерский отдел, эти люди вряд ли могут сообщить что-то важное по поводу убийства. Грубо, но правда: у следователей обычно есть дела поважнее, чем неумело утешать скорбящих родных жертвы. Для этого есть Служба психологической поддержки родственников. Но у Найтингейла был другой подход, вследствие чего мы теперь стояли в зале прилета Хитроу и ждали мистера и миссис Фишер, они уже прилетели и как раз проходили таможенный контроль. Я

Я представлял их совсем другими. А оказалось, что папа Фишер – лысеющий коротышка, а мама – толстушка с волосами неопределенного цвета. Найтингейл представился на непонятном языке, видимо датском, и попросил меня отнести багаж в «Ягуар», что я с облегчением и проделал.

Спросите любого офицера полиции, что самое тяжелое в его работе, и он ответит, что это момент, когда сообщаешь родным жертвы страшную новость. Но это неправда. Самое тяжелое – находиться рядом с теми, кому ты эту новость только что сообщил, и смотреть, как на твоих глазах рушится их жизнь.

Кто-то скажет, что их такие вещи не волнуют – так вот, не верьте.

Фишеры наверняка выбирали отель поближе к дому дочери. Это было кирпичное здание на Хэверсток-хилл, нечто среднее между тюремным корпусом и автозаправочной станцией. В его обшарпанном вестибюле, где бестолково толпились люди, было неуютно, как на бирже труда. Найтингейлу, судя по всему, тоже не слишком понравилось тут, и я даже стал опасаться, что он готов предложить Фишерам остановиться в Безумстве.

Но он только вздохнул и велел мне сложить багаж возле стойки ресепшен.

– Дальше я сам разберусь, – сказал он и отправил меня домой. Я попрощался с Фишерами и исчез из их жизни со всей возможной поспешностью.

* * *

После всего этого мне уже не хотелось никуда идти. Но Лесли чуть не силой заставила меня.

– Нельзя сидеть и киснуть «потому что все плохо», – сказала она. – Давай-давай, ты же обещал, помнишь?

Спорить я не стал. И потом, в Вест-Энде всегда есть куда сходить в кино, этим он и хорош. Сначала мы зашли в кинотеатр «Принц Чарльз», но в нижнем зале там показывали «Двенадцать обезьян», а в верхнем шла дилогия Куросавы. Поэтому мы прошли немного дальше, до Лестер-сквер, в «Вояж». Это карликовая, так сказать, версия мультиплекса с восемью экранами, из которых по крайней мере два уж точно больше стандартного плазменного телевизора. Обычно мне нравится, когда в фильмах есть чуть-чуть лишнего насилия. Но сегодня я позволил Лесли убедить меня, что популярная романтическая комедия «Лимонный щербет» с Элисон Тайк и Денисом Картером обязательно поднимет нам настроение. Наверное, так бы и было, если б нам удалось ее посмотреть.

Большую часть фойе по всей его ширине занимал ряд киосков. Там было восемь платежных терминалов с кассами, воткнутых между ларьков с попкорном и хот-догами и щитов с рекламой детских сувениров с картонными фигурками из свежих блокбастеров. Над каждым терминалом висел широкий LCD-дисплей, по которому транслировались расписание фильмов, ограничение по возрасту и время, которое осталось до ближайшего сеанса. Через равные промежутки времени начинался какой-нибудь трейлер либо реклама сомнительных наггетсов или же просто появлялась надпись, гласившая, что в сети кинотеатров «Вояж» нас ожидает прекрасный отдых. Тем вечером из восьми терминалов работал только один, и туда выстроилась очередь человек в пятнадцать. Мы встали за хорошо одетой женщиной среднего возраста. С ней были четыре девочки лет примерно от девяти до одиннадцати. Нас не раздражала очередь: чему учишься в полиции первым делом, так это терпеливо ждать.

При дальнейшем разбирательстве выяснилось, что тем вечером терминал обслуживал только один человек – Садун Ранатунга, двадцатитрехлетний эмигрант из Шри-Ланки. Всего же в кинотеатре находилось четверо членов обслуживающего персонала. В момент происшествия двое из них чистили экраны в первом и третьем залах, готовя их к следующему сеансу. Третий же занимался очень неприятной работой в мужском туалете – кто-то «не попал» в писсуар.

Мистер Ранатунга продавал и попкорн, и билеты, поэтому очередь женщины с девочками подошла только через четверть часа. Девочки до этого где-то резвились, но тут вдруг все прибежали обратно. Они галдели, поскольку каждая хотела первой потребовать сладости. Но дама строго и категорично дала понять, что каждой положено только по одному напитку, одной порции попкорна или пакету конфет: «По одному, я сказала, и мне все равно, что вам покупает мама Присциллы, когда гуляет с вами. Нет, никаких начос – какие-такие начос? Ведите себя прилично, или вообще ничего не получите».

Как позже выяснили следователи из участка Черинг-Кросс, точка невозврата наступила, когда двое стоявших перед женщиной попросили билеты со скидкой. Их личности были установлены: Николя Фаброни и Эугенио Турко, героиновые наркоманы, приехали в Лондон лечиться. У них при себе были рекламные брошюры школы английского языка Пикадилли, и, по мнению молодых людей, это позволяло им считаться самыми настоящими студентами. Еще неделю назад мистер Ранатунга спокойно пропустил бы их. Но днем начальник сообщил ему: в головном офисе сети «Вояж» решили, что в кинотеатре на Лестер-сквер продается слишком много льготных билетов. И, соответственно, персонал не должен их продавать, если хоть немного сомневается в том, что покупателю положена льгота. В соответствии с этим распоряжением Ранатунга и сказал Турко и Фаброни, что, к сожалению, они должны заплатить полную цену. Это не слишком понравилось приятелям, которые уже рассчитали свой бюджет на вечер исходя из того, что в кино удастся просочиться на халяву. Они стали протестовать, но Ранатунга был непоколебим в своем решении. И, поскольку обе стороны говорили по-английски не слишком хорошо, спор изрядно затянулся. В конце концов Турко и Фаброни очень неохотно заплатили полную цену парой затрепанных пятифунтовых купюр и пригоршней десятипенсовиков.

Лесли, наверно, с самого начала следила за итальянцами наметанным глазом хорошего копа. А я, поскольку «легко отвлекаюсь на ерунду», размышлял, получится ли затащить ее к себе в комнату в Безумстве. И поэтому малость удивился, когда почтенная респектабельная леди, стоявшая перед нами, вдруг перегнулась через стойку и принялась душить мистера Ранатунгу.

Выяснилось, что зовут ее Селия Манро, живет в Финчли, приехала в Вест-Энд с двумя дочерьми, Джорджиной и Антонией, и их подругами, Дженнифер и Алекс, чтобы побаловать девочек кино и сладостями. Спор разгорелся, когда миссис Манро попыталась частично расплатиться за билеты купонами зрителя «Вояж Филм». Мистер Ранатунга с сожалением сообщил, что в данном кинотеатре оплата этими купонами не действует. Миссис Манро поинтересовалась почему, однако мистер Ранатунга не смог объяснить – начальство не сподобилось рассказать ему, как работает система скидок. В итоге миссис Манро выразила свое недовольство так эффектно и мощно, что сильно удивила мистера Ранатунгу, меня, Лесли, да и сама была в шоке, как потом призналась.

Как раз в этот момент мы с Лесли решили вмешаться. Хотели подойти и узнать, в чем проблема, но не успели: миссис Манро бросилась на кассира. Все произошло очень быстро, и, как обычно при внезапных нападениях, понадобилось несколько секунд, чтобы сориентироваться. Но мы, закаленные патрулированием улиц, привыкли не стоять столбом в таких случаях. Ухватив женщину за плечи, мы вдвоем

Лесли резко надавила большим пальцем на чувствительную точку на запястье миссис Манро. Та тут же разжала руки, и по инерции мы с ней свалились на пол. Она упала на меня сверху, и я попытался зафиксировать ее руки, но она успела яростно вонзить локоть мне под ребра. Я использовал свое преимущество в весе и силе и, скинув ее с себя, уложил лицом вниз на пахнущий попкорном ковролин. Наручников у меня, разумеется, не было, поэтому я просто велел ей держать руки за спиной. Вообще, если вы схватили подозреваемого, то как бы обязаны его арестовать. После моего предупреждения женщина затихла. Я оглянулся. Лесли успела не только помочь пострадавшему, но и собрать в кучу детей, а также сообщить об инциденте в участок Черинг-Кросс.

– Обещаете вести себя смирно, если я позволю вам сесть? – спросил я.

Она кивнула. Я разрешил ей сесть и сам уселся рядом.

– Я просто хотела сходить в кино, – проговорила она. – В юности придешь, бывало, в «Одеон», скажешь: «Один билет, пожалуйста», заплатишь – и вот он, билетик! С каких пор появились такие сложности? Начос эти проклятые откуда-то взялись! Что такое начо, черт побери?

Одна из девочек, услышав это, украдкой хихикнула.

Лесли что-то писала в служебном блокноте. Ну, мы же не просто так предупреждаем: все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

– А с мальчиком все в порядке? – спросила дама, встревоженно глядя на меня. – Я не знаю, что на меня нашло. Надеялась поговорить с кем-то на нормальном английском языке. Ездила вот отдыхать в Баварию, и там все прекрасно говорили по-английски. А тут выберешься с детьми в Вест-Энд – а вокруг одни иностранцы. Ни слова не понятно, что говорят.

У меня мелькнула мысль, что какой-нибудь мерзавец в прокуратуре запросто может состряпать из этого преступление на почве расизма. Поймал взгляд Лесли – она поняла, вздохнула, но перестала писать.

– Я просто хотела сходить в кино, – повторила миссис Манро.

Помощь прибыла в лице инспектора Неблетта. Едва увидев нас, он заявил:

– Вот оставь вас двоих без присмотра – и на тебе!

Я был уверен – он всю дорогу предвкушал эту фразу.

Потом мы дружно отправились в участок оформлять арест и заполнять соответствующие бумаги.

Это были не самые радостные три часа в моей жизни. В итоге мы оказались там, где обычно оказываются наши собратья, задержавшись на работе: в столовой, с кружками чая и формами для отчетов.

– Ну и где, спрашивается, вспомогательный отдел, когда он нужен? – проворчала Лесли.

– А я тебе говорил, пойдем на «Семь самураев», – напомнил я.

– Послушай, тебе не кажется, что все это очень странно? – спросила она.

– В смысле?

– Ну сам подумай – солидная дама внезапно сходит с ума и начинает бросаться на людей посреди кинотеатра на глазах у собственных детей. Ты уверен, что не ощутил ничего… ну, такого?

– Да как-то не задумывался.

А вот если задуматься, что-то таки было. Та же вспышка дикой ярости, тот же отголосок смеха. Хотя ощущалось не как воспоминание, а просто как образ – может, я это все просто выдумал теперь, когда Лесли спросила.

Мистер Манро с кейсом в руках приехал около девяти, с ним были родители двух других детей. Задержанная дама была отпущена под залог меньше чем через час. То есть гораздо раньше, чем мы с Лесли закончили с бумагами. К этому моменту я настолько вымотался, что уже не способен был ни на какой хитрый план. Поэтому распрощался с Лесли и попросил группу быстрого реагирования подбросить меня до Рассел-сквер.

Мне дали собственные ключи от всех дверей, в том числе и от черного хода. Это избавило меня от необходимости красться через холл под неодобрительным взглядом сэра Исаака. Из-за тусклого освещения в атриуме было темновато, но, поднявшись на первый этаж, я краем глаза заметил внизу чей-то светлый силуэт, бесшумно скользящий по залу.

Знаете, когда завтрак подают не просто с другими приборами, а даже и не в той комнате, где вчера был ужин, сразу понимаешь, что поселился в реально пафосном месте. Окна утренней столовой выходили на юго-восток, ловя скудные лучи январского солнца. Из них было видно конюшни и каретный сарай. Завтракали мы с Найтингейлом вдвоем, однако абсолютно все столы были застелены белоснежными скатертями. Человек пятьдесят можно было бы рассадить, не меньше. Сервировочный столик тоже впечатлял: на нем выстроились рядами серебряные подносы с копченым лососем, вареными яйцами, ломтиками бекона и кровяной колбасы. Была там и супница, наполненная смесью риса, лука и кусочков трески. Найтингейл сказал, это называется кеджери. Похоже, он не меньше меня был ошарашен количеством еды.

– Похоже, Молли сегодня немного перестаралась, – сказал он, накладывая себе кеджери. Я взял всего понемногу, а Тоби получил порцию сосисок, кровяной колбасы и миску воды.

– Нам же это все ни за что не съесть, – сказал я. – Куда она денет остатки?

– Я привык не задавать подобных вопросов, – ответил Найтингейл.

– Почему же?

– Не уверен, что хочу знать ответы.

Мой первый настоящий урок магии состоялся в одной из лабораторий в недрах первого этажа. В остальных лабораториях иногда проводили какие-то исследования, но эта была предназначена именно для обучения и очень напоминала школьный кабинет химии. Здесь были стойки высотой примерно по пояс, с вентилями для горелок Бунзена, расположенными через одинаковые интервалы. В лакированные деревянные столешницы были вмонтированы белые фаянсовые раковины. Даже периодическая таблица химических элементов висела на стене, но, как я заметил, в ней не хватало элементов, открытых после Второй мировой войны.

– Итак, сначала наполним раковину водой, – сказал Найтингейл и открыл один из кранов, выполненный в виде длинной лебединой шеи. Послышался отдаленный перестук, лебединая шея затряслась. Внутри забулькало, и наконец кран выплюнул некоторое количество бурой жидкости.

Мы попятились.

– Как давно вы пользовались этой лабораторией? – поинтересовался я.

Перестук становился все быстрее и громче, и затем из крана наконец хлынула вода – сначала грязно-рыжая. Но через некоторое время она очистилась и стала прозрачной. Найтингейл заткнул сток и подождал, пока раковина наполнится на три четверти.

– При отработке этого заклинания, – пояснил он, – техника безопасности

– Мы зажжем с помощью магии огонь?

– Только если что-то пойдет не так, – сказал Найтингейл. – Я буду показывать, а вы должны предельно сосредоточиться – как тогда, при поиске вестигиев. Понимаете?

– Вестигиев, – повторил я. – Понял.

Найтингейл протянул руку ладонью вверх и сжал пальцы в кулак.

– Следите за моей рукой, – сказал он и медленно разжал пальцы. И я вдруг увидел шарик света в нескольких сантиметрах над его ладонью. Достаточно яркий, однако на него можно было смотреть, не щурясь и не мигая.

Найтингейл снова сжал пальцы, и шарик исчез.

– Еще?

Думаю, до этого момента некая часть моего сознания ждала все-таки рационального объяснения. Но когда я увидел, с какой легкостью Найтингейл создал волшебный световой шар, я понял, что рациональное объяснение только одно: магия работает. Но вот вопрос: как именно она работает?

– Еще, – сказал я.

Он раскрыл ладонь, и я снова увидел магический свет. Его источник был размером с мячик для гольфа, а гладкой, мягко сияющей поверхностью напоминал жемчужину. Я чуть подался вперед, чтобы рассмотреть получше, но так и не понял, исходит ли это сияние изнутри шара или же светится его поверхность.

Найтингейл сжал кулак.

– Осторожнее, – предупредил он, – берегите глаза.

Я моргнул, и перед глазами тут же поплыли фиолетовые пятна. Наставник был прав – я засмотрелся, купившись на обманчиво мягкий свет. Пришлось промыть глаза над раковиной.

– Готовы продолжать? – спросил Найтингейл. – Тогда попытайтесь сосредоточиться на ощущении, как я. Вы должны что-то почувствовать.

– Что-то? – не понял я.

– Магия подобна музыке, – пояснил Найтингейл. – Каждый ощущает ее по-своему, как по-своему слышит музыку. Мы используем термин «форма» – немногим лучше, чем «что-то», верно?

– А можно мне закрыть глаза? – спросил я.

– Безусловно.

«Что-то» я определенно ощутил. Как будто щелчок в сам момент возникновения шара. Мы повторили это упражнение несколько раз, пока я не удостоверился, что мне не кажется. Найтингейл спросил, есть ли у меня вопросы. Я спросил, как называется это заклинание.

– Между собой мы называем его «светлячком», – ответил он.

– А можете сделать то же самое под водой?

Найтингейл опустил руку в воду, согнул под неудобным углом, однако без всяких видимых усилий снова выпустил из ладони «светлячка».

– Значит, окисление здесь ни при чем, – заключил я.

– Сосредоточьтесь, – велел Найтингейл. – Сначала магия, а потом наука.

Я бы сосредоточился, но на чем именно?

– Через минуту, – сказал Найтингейл, – я попрошу вас протянуть руку ладонью вверх, как я показывал. Как только раскроете ладонь, попытайтесь мысленно создать образ, который у вас возник, когда я создавал «светлячка». Представьте, что образ – это ключ, который вы вставите в замок, чтобы открыть дверь. Поняли?

– Ладонь, – повторил я, – образ, ключ, замок, дверь.

– Верно, – сказал Найтингейл. – Начинайте.

Глубоко вздохнув, я вытянул руку ладонью вперед и разжал пальцы. Ничего не произошло. Найтингейл не стал смеяться, но от этого было не легче. Я вздохнул еще раз, попытался вызвать этот самый «образ» в сознании и снова раскрыл ладонь.

– Давайте еще раз покажу, – предложил Найтингейл, – потом попробуете сами.

Он снова засветил на ладони магический шарик, я попытался мысленно уловить, удержать форму и на этот раз вроде ощутил ее отголосок – так до слуха доносится музыка из проезжающей машины.

Мы повторили еще несколько раз, пока я не начал четко воспринимать «форму». Но все равно воссоздать ее в голове никак не получалось. Найтингейлу, похоже, было знакомо это состояние, ибо он четко определил, на какой стадии я нахожусь.

– Тренируйтесь еще часа два, – велел он. – Потом прервемся на обед, а затем поработайте еще два часа. Вечером можете быть свободны.

– Только это отрабатывать? – спросил я. – А древние языки, а теория магии?

– Это только первый шаг, – сказал Найтингейл. – Если не овладеете этой практикой, все остальное будет нецелесообразно.

– Значит, это такой тест?

– В этом суть ученичества, – ответил Найтингейл. – Овладеете этой формой, и я обещаю, вам будет чем заняться: латынь, греческий, арабский, технический немецкий. Это не считая беготни, которая вам предстоит в связи со всеми делами, которые я расследую.

– Отлично, – заявил я. – Вы меня замотивировали.

Найтингейл рассмеялся и вышел, оставив меня тренироваться.

Глава 4

У реки

Через десять минут после пробуждения некоторые вещи делать ну совершенно не хочется. Например, гнать как сумасшедший по Грейт-Вест-роуд. Даже в три часа ночи, с сиреной и мигалкой, по максимально свободной для Лондона дороге. Вцепившись в ремень пассажирской двери, я старался не думать о таких прискорбных недостатках шикарного раритетного «Ягуара», как отсутствие современной подушки безопасности и зоны деформации.

– Вы включили рацию? – спросил Найтингейл.

Когда-то давно в этой машине установили современный радиопередатчик. И Найтингейл, нисколько не смущаясь, сообщил мне, что не умеет им пользоваться. Я только-только его включил, как Найтингейл на полной скорости вылетел на развязку Хогарт, и я отвлекся – треснулся головой о стекло. Выждав, когда будет относительно прямой участок, я связался с группой округа Ричмонд – именно им, по словам Найтингейла, требовалась наша помощь. Мы услышали самый хвост оперативного доклада, и тот, кто его делал, судя по сдавленному голосу, отчаянно старался скрыть свою панику. Речь шла о каких-то гусях.

– Танго-Виски‐1 – Танго-Виски‐3, повторите.

ТВ‐1 – это, должно быть, дежурный инспектор в ричмондском участке, а ТВ‐3 – одна из тамошних групп быстрого реагирования.

– Танго-Виски‐3 – Танго-Виски‐1, мы у «Белого Лебедя», на нас напали чертовы гуси.

– У «Белого Лебедя»? – не понял я.

– Это паб в Туикенеме, – пояснил Найтингейл, – у моста на остров Ил-Пай.

Про Ил-Пай я знал, что это скопище лодочных мастерских и причалов на крохотном островке метров пятьсот длиной. Но однажды там даже играли «Роллинг Стоунз». Мой отец, кстати, тоже – от него я, собственно, и слышал про это место.

– А гуси при чем? – спросил я.

– Гуси лучшие сторожа в мире, – ответил наставник. – Не верите – спросите у римлян.

Но ТВ‐1 гуси не интересовали, она спросила, что произошло. За двадцать минут до этого поступило сразу несколько звонков в службу экстренной помощи. Речь шла о нарушении общественного порядка и предполагаемом конфликте между группами подростков. По опыту я знал: это могло означать все что угодно, начиная от драки на девичнике и заканчивая парой-тройкой лис, перевернувших мусорные баки.

ТВ‐3 сообщил, что на Риверсайд-роуд произошла драка между группой ИК1 мужского пола, в джинсах и спецовках, и группой ИК3 женского пола. На всякий случай поясняю: ИК – это идентификационный код, ИК1 обозначает белых, а ИК3 – чернокожих. Сам я в зависимости от загара балансирую где-то между ИК3 и ИК6, то бишь между арабами и североафриканцами. Драки между белыми и

– Женского пола, – повторил ТВ‐3, – определенно женского, причем одна из них абсолютно обнаженная.

– Вот этого я и опасался, – проговорил Найтингейл.

– Чего именно?

Ощущение пустоты снаружи мелькнуло и исчезло – это мы пролетели по мосту Чизик. После него Темза делает петлю вокруг Садов Кью, и мы теперь ехали через самое основание этой петли, к Ричмондскому мосту.

– Там неподалеку находится одно культовое место, – сказал Найтингейл. – И парни, возможно, на него покушаются.

«Вряд ли под «культовым местом» он имеет в виду поле для регби», – подумал я.

– Значит, девушки его защищают?

– Да, можно и так сказать, – ответил Найтингейл.

Машину он водил мастерски и так внимательно следил за дорогой, что даже на высокой скорости не о чем было беспокоиться. Но и ему пришлось сбавить скорость, когда улицы стали у2же. Центру Ричмонда, как и многим другим районам Лондона, похоже, не досталось сколько-нибудь грамотной планировки.

– Танго-Виски‐1 – от Танго-Виски‐4, я на Черч-лейн, у реки. Группа ИК1 мужского пола, пять или шесть человек, проникла на лодку. Следую за ними.

ТВ‐4 – еще одна ричмондская оперативная группа. То есть они вообще всех подняли на ноги.

ТВ‐3 сообщил, что ИК3 женского пола нигде не обнаружено – ни обнаженных, ни одетых. Но лодку они видят, она движется к противоположному берегу.

– Свяжитесь с ними и скажите, что мы скоро будем на месте, – велел Найтингейл.

– А какой у нас позывной? – спросил я.

– Зулус‐1.

Я вышел на связь.

– Зулус‐1 – Танго-Виски‐1, зафиксируйте – мы подключаемся.

Последовала небольшая пауза: ТВ‐1 переваривала услышанное. Я на миг усомнился, что дежурный инспектор знает, кто мы такие.

– Танго-Виски‐1 – Зулусу‐1, принято. – Голос был ровный и спокойный – очевидно, все же знает. – Внимание: подозреваемые, возможно, пересекли реку и находятся на южном берегу.

Я попытался осмыслить это, но получилось плохо – Найтингейл вдруг вильнул на одностороннюю Джордж-стрит, по которой даже с мигалкой и сиреной нельзя ехать не в ту сторону. Иначе есть немалый шанс лоб в лоб повстречаться с образчиком тяжелой техники, выкатившимся на улицы ради ночной уборки. Я со всех сил уперся ногами в пол, когда наши фары выхватили из темноты огромное сердце, помещенное в витрину магазина «Бутс» ко Дню святого Валентина.

В микрофоне раздался голос ТВ‐3:

– Внимание, внимание! Лодка, в которой находятся подозреваемые, загорелась. Люди прыгают с нее в воду.

Найтингейл снова дал по газам, но, к счастью, мы завернули за угол и теперь ехали по правильной стороне. Ричмондский мост был у нас справа, но Найтингейл, развернувшись на кругу, вырулил на дорогу, идущую параллельно Темзе. По рации мы слышали, как ТВ‐1 связывается с Лондонской противопожарной службой и вызывает пожарный катер. Досюда ему было идти минут двадцать, не меньше.

Найтингейл лихо завернул направо, а я даже не заметил, что там есть поворот. Теперь мы неслись в абсолютной темноте, и гравий летел из-под колес, стуча о днище автомобиля. Еще один внезапный поворот, теперь уже налево, – и мы снова гоним вплотную к воде, вслед за рекой поворачивая к северу. У противоположного берега на якоре стояло несколько прогулочных катеров. Их подсвечивало оранжевое зарево от горящей лодки. Это был даже не катер, а просто прогулочная моторка. Такие обычно покупают частники, катать туристов. Борта у таких лодок частенько бывают выкрашены вручную, а на крыше дрыхнет кот. Но на этой кот если и был, то, надеюсь, успел выпрыгнуть и уплыть, потому что сейчас посудина была охвачена огнем от носа до кормы.

– Вон там, видите? – проговорил Найтингейл.

Я глянул вперед и в свете фар разглядел на том берегу силуэты нескольких человек.

– Вижу подозреваемых, – сообщил я ТВ‐1, – на южном берегу в районе… вот черт, что у нас тут?

– Паромная переправа Хэммертон, – подсказал Найтингейл, и я повторил.

Найтингейл сбавил скорость, и мы затормозили прямо напротив горящей лодочки. В бардачке нашлись фонари, допотопные, страшненькие, с прорезиненными корпусами и лампами накаливания. Тяжесть такого фонаря в руке как-то даже успокаивала, когда мы с Найтингейлом вышли из машины и окунулись в непроглядную тьму.

Я посветил на тротуар, но подозреваемые, если они там и были, уже успели сбежать. Найтингейла же, похоже, больше интересовал не тротуар, а сама река. Я обшарил лучом фонарика пространство вокруг лодки, которую течение теперь медленно несло вперед, но в воде никого не было.

– Нужно проверить, не остался ли кто-нибудь на борту? – спросил я.

– Будет лучше, если там действительно никого нет, – громко объявил Найтингейл, обращаясь словно бы к реке, а не ко мне. – И я требую, чтобы пожар сейчас же потушили.

Из темноты долетел тихий смех. Я направил туда фонарик, но, кроме лодок у дальнего берега, не увидел ничего. Потом повернулся обратно – как раз чтобы увидеть, как горящая лодка исчезает под водой, словно кто-то там, внизу, схватил ее и потянул к себе. Угасли последние языки пламени, и в тот же миг лодка вынырнула обратно, словно резиновый утенок, и закачалась на воде. Гореть она, естественно, перестала.

– Кто это сделал? – спросил я.

– Духи реки, – ответил Найтингейл. – Оставайтесь здесь, я осмотрю берег.

От воды снова донесся смех. Потом, буквально метрах в трех от меня, послышалось: «О черт!» Голос был женский и, судя по выговору, принадлежал коренной жительнице Лондона. Затем я услышал скрежет, будто кто-то рвал пополам лист железа.

Я бросился вперед. Берег здесь был пологим и скользким и еще не обвалился в воду только благодаря корням деревьев и бетонным опорам. Подойдя к самой воде, я услышал всплеск и, направив фонарик на звук, как раз успел увидеть чей-то силуэт – гибкий, обтекаемый. Он мелькнул и исчез в глубине. Это могла быть выдра, но даже я знаю, что не бывает выдр без шерсти и размером с человека. Прямо у себя под ногами я заметил клетку из квадратной мелкоячеистой металлической сетки. Как потом выяснилось, такую сетку здесь кладут для борьбы с эрозией почвы. Одна стенка клетки была прорвана.

Найтингейл вернулся ни с чем. Он сказал, теперь остается только ждать пожарный катер, он возьмет сгоревшую лодку на буксир. Я спросил его, существуют ли, например, русалки.

– Это была не русалка, – ответил он.

– Значит, существуют, – заключил я.

– Сосредоточьтесь, Питер, – сказал наставник, – не все сразу.

– А что это было, дух реки? – не унимался я.

– Гений локорум, – ответил он. – Дух этого места, если хотите – богиня реки.

Но не сама богиня Темзы. Как он мне объяснил, ее прямое вмешательство в любой конфликт было бы

– Есть множество разных соглашений, – сказал Найтингейл. – И немалая часть нашей работы – следить, чтобы их никто не нарушал.

– Так, значит, еще богиня самой реки? – спросил я.

– Да, Мать Темза, – терпеливо пояснил наставник. – Еще есть бог реки – Отец Темза.

– Они родственники?

– Нет, – ответил Найтингейл, – отчасти в этом и проблема.

– А они правда боги?

– Теологическая сторона этого вопроса меня не волнует, – сказал Найтингейл. – Они существуют, обладают силой и способны нарушить общественный порядок – соответственно, попадают в поле зрения полиции.

Луч поискового прожектора вдруг прорезал темноту. Скользнул по темной реке раз, другой и в конце концов замер, остановившись на сгоревшем остове лодки. Это прибыла Лондонская пожарная служба. Запахло дизелем – пожарный катер медленно, осторожно подходил к сгоревшей лодке, люди в желтых шлемах ждали на палубе, держа наготове шланги и крюки. В свете прожектора стало видно, что верхняя часть моторки почти полностью выгорела, но еще можно было различить, что борта красные, с черной полосой по краю. Я слышал голоса пожарных, они перебрались на палубу, чтобы осмотреть судно. Обыденность этих действий странным образом успокоила меня и одновременно навела на мысль: я и Найтингейл вытряхнулись из постелей, сели в «Ягуар» и помчались на запад до того, как выяснилось, что это просто стандартные последствия вечера пятницы.

– Как вы узнали, что это происшествие по нашей части? – спросил я.

– У меня свои источники, – отозвался инспектор.

Вскоре приехала одна из ричмондских групп быстрого реагирования, а с ними и дежурный инспектор. Далее последовал чемпионат по формальностям, необходимым каждой стороне, чтобы показать свою добросовестность. Ричмонд выиграл по очкам, но только потому, что у них был термос с горячим кофе.

Найтингейл был краток. Он объяснил, что произошла драка между группами молодежи. Несколько подростков ИК1, разумеется пьяных, украли лодку, поплыли на ней от шлюза Теддингтон, а потом устроили драку с группой местных подростков ИК3, среди которых были и девушки. Потом ИК3 сбежали, но компания из Теддингтона случайно подожгла собственную лодку и, попрыгав за борт, тоже скрылась – по набережной, вдоль Темзы. Все согласно покивали: действительно, в пятницу ночью в городе такое действительно случается сплошь и рядом. Найтингейл заверил всех, что никто не утонул, но дежурный инспектор ричмондского участка все же решила на всякий случай вызвать поисково-спасательную группу.

Пометив таким образом каждый свое бюрократическое дерево, инспекторы распрощались.

Мы покатили обратно в сторону Ричмонда, но остановились, не доезжая до моста. До рассвета оставалось около часа, и, поднимаясь вслед за Найтингейлом к железным воротам, я глянул на дорогу, по которой нам предстояло проехать. Она тянулась через городские сады, спускавшиеся к самой реке. Впереди мерцал мягкий рыжеватый свет от фонаря-молнии, висевшего на одной из нижних веток огромного платана. Фонарь освещал ряд арок красного кирпича, прорезанных в насыпи, по которой шла дорога. Внутри этих рукотворных пещер я заметил спальные мешки, картонные коробки и ворох старых газет.

– Я должен побеседовать с этим троллем, – заявил Найтингейл.

– Сэр, – проговорил я, – я думал, мы называем таких субъектов бомжами.

– Этого – нет, – возразил инспектор. – Он действительно тролль.

Под одной из арок возникло какое-то движение. Мелькнуло бледное лицо, грязные взлохмаченные волосы, неопрятные многослойные лохмотья, призванные защищать от зимней стужи. На мой взгляд, самый натуральный бомж.

– Тролль? Настоящий? – уточнил я.

– Его зовут Натаниэль, – сказал Найтингейл, – раньше он спал под мостом Хангерфорд.

– А почему сюда перебрался?

– Очевидно, предпочитает пригород.

«Пригородный тролль, – подумал я, – что тут такого?»

– Вот он, ваш нюхач, верно? – спросил я. – Это была его наводка?

– Успехи полицейского – это успехи его осведомителей, – ответил Найтингейл. Я не стал пояснять, что в наши дни эта служба называется «Секретный информационный отдел».

– Не подходите слишком близко, – предупредил инспектор, – он вас пока не знает.

Натаниэль юркнул обратно в свое логово. Найтингейл подошел и вежливо остановился у самого входа в троллью арку. Я стал притопывать на месте и дышать на ладони. Надеть под пальто форменный джемпер я не додумался, но даже и в нем за три часа у реки февральской ночью задубел бы до смерти. И если б я не так мучительно пытался согреть ладони под мышками, то давно бы уже заметил, что меня разглядывают. Хотя, наверное, я вообще заметил это только потому, что целых две недели учился отличать вестигии от банальной паранойи.

Я вдруг почувствовал неловкость, неожиданное смущение. Как на дискотеке в восьмом классе, когда Рона Танг пересекла нейтральную зону танцпола, подошла ко мне и недвусмысленно дала понять, что Фанми Аджайи хочет потанцевать со мной. Но я наотрез отказался: еще бы, ведь целая шайка девчонок вовсю на меня глазела! Вот и теперь я кожей чувствовал чей-то взгляд – пристальный, насмешливый, дерзкий. Совсем как тогда. Я рефлекторно обернулся, но сзади никого не было. Только фонари все так же освещали пустое шоссе. Мне почудилось легкое теплое дуновение у щеки, словно чье-то дыхание. Пахнуло ароматом скошенной травы, запахом жженых волос. Развернувшись к реке лицом, я стал вглядываться, и на миг мне почудилось какое-то движение, вроде бы мелькнуло чье-то лицо…

– Что там? – раздался голос Найтингейла. Я вздрогнул от неожиданности.

– Господи Иисусе!

– Нет, только не на этой реке, – сказал инспектор. – Даже Блейка нет, хотя с него бы сталось.

Потом мы снова сели в «Ягуар», и его обогревательная система образца 1960 года раскрыла нам свои холодные объятия. Доехали до центра Ричмонда, на этот раз не нарушая правил, и я спросил Найтингейла, оправдал ли тролль Натаниэль его ожидания.

– Он подтвердил наши подозрения. Парни, что плыли на лодке, служат Отцу Темзе и спустились ниже по течению, чтобы проникнуть в место силы на острове Ил-Пай, а слуги Матери Темзы их там прихватили. Топлива у парней явно было достаточно, и они вполне могли поджечь собственную лодку, чтобы под шумок сбежать. В нижнем течении река принадлежит Матери Темзе, а верхнее – владения Отца Темзы. Граница проходит по шлюзу Теддингтон, а остров Ил-Пай находится в двух километрах ниже.

– Так вы считаете, Отец Темза решил устроить передел территории? – спросил я, словно речь шла не о богах, а о каких-то драгдилерах. Теперь, на обратном пути, машин стало гораздо больше: Лондон просыпался.

– Нет ничего странного, что духи места защищают свою территорию, – пояснил Найтингейл. – Так или иначе, у вас явно особое видение этой проблемы. Я хочу, чтобы вы отправились к Матери Темзе и переговорили с ней.

– А что мы с моим особым видением ей скажем?

– Вы должны выяснить причину конфликта и по возможности найти решение,

– А если у меня не получится?

– Тогда напомните ей, пожалуйста, что королевские законы и общественный порядок должны соблюдаться на всей территории страны и об этом не стоит забывать.

За руль «Ягуара» Найтингейл не пускал никого, что было вполне понятно. Будь у меня такая машина, я бы тоже ее никому не доверял. Но зато я мог взять ярко-голубой «Форд Эскорт» десятилетней давности, который раньше служил патрульной машиной, о чем красноречиво свидетельствовали надписи на боках. Найтингейл купил ее в том же салоне подержанных автомобилей, где Лесли взяла свою. Автомобиль, на котором ездили копы, ни с чем не спутаешь: как его ни мой, все равно пахнет копами.

Шордич, Уайтчепел, Уаппинг – Старый Ист-Энд смешался с новым благодаря деньгам и непримиримости, двум своим движущим силам. Мать Темза жила к востоку от Уайт Тауэр, в доме, перестроенном из склада, неподалеку от «Шедвелл Бэзин». Как раз напротив «Проспекта Уитби», знаменитого старинного паба. В свое время этот паб был настоящей джазовой Меккой. Отец иногда играл там с Джонни Китингом [12], но однажды, благодаря отлично развитой способности гробить собственную карьеру, он умудрился пропустить свое выступление с Литой Роса [13]. Думаю, вместо него пригласили Ронни Хьюза.

Одна стена бывшего склада была облицована декоративным камнем. Современные окна, прорезанные в ней, выходили на шоссе. С другой стороны, у реки, раньше был грузовой причал, но его переделали в автостоянку. Я втиснул свою машину между оранжевым «Ситроеном Пикассо» и ярко-красным «Ягуаром XF». На лобовом стекле последнего красовался стикер Urban Dance FM.

Выйдя из машины, я тут же ощутил вестигии, наверное, самые сильные за все время. Внезапно почувствовал запах перца и морской воды – резкий, пронзительный, словно крик чайки. Неудивительно, ведь раньше этот склад был частью Лондонского порта, одного из самых крупных и оживленных портов мира.

С реки дул пронизывающий ледяной ветер, и я поспешил ко входу. Где-то неподалеку звучала музыка, причем басы по громкости перекрывали уровень, безопасный для слуха. Мелодию, если она и была, я различить не мог, зато низкие частоты вибрировали, казалось, прямо в груди. Грохот музыки вдруг прорезал женский смех, стервозный и визгливый.

У входа, оформленного в неовикторианском стиле, висел современный домофон. Я набрал номер, который дал Найтингейл, и стал ждать. И уже хотел позвонить снова, как внутри раздались шаги: кто-то в шлепанцах шел по плитке. Дверь открылась, и я увидел юную чернокожую девушку с кошачьим разрезом темных глаз. Черная футболка с надписью «МЫ РУЛИМ ЖЫЗНЬЮ» на груди была ей на несколько размеров велика.

– Здрасте, – сказала она, – чего надо?

– Я констебль Грант из отдела расследования убийств, – представился я. – Мне нужно переговорить с миссис Темзой.

Девушка скользнула по мне оценивающим взглядом. Я, видимо, не соответствовал неким критериям.

– И что дальше? – спросила она, сложив руки на груди и сурово глядя на меня.

– Меня прислал Найтингейл.

Тяжко вздохнув, девушка развернулась ко мне спиной и прокричала куда-то в коридор:

– Тут какой-то чувак! Говорит, он от мага.

Сзади на ее футболке было написано «А НЕ ЖЫЗНЬ НАМИ».

– Пусть войдет, – ответил голос откуда-то из недр здания. В нем слышался несильный, но четкий нигерийский акцент.

– Давайте, заходите, – проговорила девушка.

– Как вас зовут?

– Беверли Брук, – сказала она. Я переступил порог. Она наблюдала за мной, склонив голову набок.

– Рад познакомиться, Беверли.

Внутри было жарко, влажно, почти как в тропиках. По лицу и спине сразу потек пот. Дверь в конце общего коридора была распахнута настежь, низкочастотные звуки неслись именно оттуда, текли вверх по кованой лестнице, соединявшей этажи. Дом, видимо, целиком принадлежал Матери Темзе – либо же в нем обитали самые терпеливые соседи за всю историю Англии.

Беверли вела меня в квартиру на первом этаже. Я шел за ней и старался не слишком пялиться на длинные стройные коричневые ноги, которые почти не скрывал подол футболки. В квартире было даже еще жарче, пахло пальмовым маслом и листом маниоки. Все здесь, от бледно-персиковых стен до запаха курицы с рисом и ванильного печенья «Моррисон» на столе, было мне знакомо, ибо я много раз бывал в таких квартирах.

У входа в гостиную мы остановились. Беверли заставила меня наклониться и прошептала на ухо:

– Будьте повежливее.

Я вдохнул аромат масла какао и средства для укладки волос. Как будто вернулся в прошлое и мне снова было шестнадцать.

Еще в девяностые, когда проектировщика этого дома нанимали на работу, ему наверняка объяснили, что он будет создавать роскошные апартаменты для молодых специалистов, с головой погруженных в свое дело. И он, естественно, тут же вообразил себе людей в пиджаках и брюках с подтяжками, предпочитающих жилье в стиле строгого минимализма из скандинавских детективов. Ему и в страшном сне не могло присниться, что благородные пропорции гостиной наведут кого-то на мысль запихнуть сюда аж четыре мебельных гарнитура, по дивану и паре кресел в каждом. Не говоря уж о плазменном телевизоре, по которому сейчас шел футбол (правда, без звука), а также огромном растении в кадке. Я с удивлением понял, что это мангровое дерево. Именно дерево, с шишковатыми, изогнутыми корнями, которые оплели края кадки, свесились вниз и проросли сквозь толстый ковер. Подняв глаза, я увидел, что верхние его ветви вросли в потолок. В тех местах, где отвалились куски штукатурки, видны были коричневые сосновые балки.

На одном из кожаных диванов, напоминая собрание в пятидесятнической церкви, уютно расположилась компания темнокожих женщин средних лет. Все они, подобно Беверли, окинули меня беглыми оценивающими взглядами. Непонятно как среди них затесалась худая белая дама в розовом кашемировом костюме и с жемчугом на шее, но она явно чувствовала себя свободно, словно по пути забежала в гости да так и осталась. От жары дама, похоже, ничуть не страдала. Она дружески кивнула мне.

Но все это было не важно. Потому что здесь присутствовала богиня реки Темзы.

Она восседала на самом роскошном из всех кресел. Ее волосы, переплетенные черной позолоченной лентой, венчали голову подобно короне. На круглом лице без единой морщинки, гладком и нежном, как у ребенка, выделялись полные, очень темные губы. У нее был тот же кошачий разрез глаз, что и у Беверли. Ее блузку и юбку с запахом украшало тончайшее австрийское кружево. Воротник блузки, расшитый серебряным и алым, был достаточно широк, чтобы являть миру покатое плечо и верхнюю часть роскошного бюста.

Одну идеально ухоженную руку она опустила на столик рядом с креслом. Под столиком виднелись мешки из грубой холстины и небольшие деревянные ящички. Я подошел ближе и ощутил запахи соленой воды

– Так вы, значит, ученик мага, – проговорила Матушка Темза. – Но разве это было в соглашении?

– Думаю, его дополнили, – с трудом пролепетал я.

Стремление немедленно броситься перед ней на колени, зарыться лицом в пышную грудь и биться в конвульсиях от восторга было почти непреодолимым. Она предложила мне сесть, и я сел, но в штанах стало так тесно, что я поморщился от боли.

Беверли тихо хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Матушка Темза тоже улыбнулась, а затем отправила девчонку хозяйничать на кухню. Африканские женщины заводят детей, чтобы те помогали по дому, уж это я точно знаю.

– Хотите чашечку чая? – спросила Матушка Темза.

Я вежливо отказался. Найтингейл очень четко дал понять: в ее доме нельзя ничего есть или пить. «Стоит вам это сделать, – сказал он, – и все, вы в ее лапах».

Мою маму отказ от угощения оскорбил бы до глубины души, но Матушка Темза лишь милостиво кивнула. Возможно, это тоже было частью соглашения.

– Как там ваш мастер? Все хорошо? – спросила она.

– Да, мэм.

– С возрастом он вроде бы становится лучше, наш мастер Найтингейл, – заметила богиня.

Я не успел спросить, о чем речь. Она вдруг почему-то начала задавать вопросы о моих родителях:

– Ваша мама из Западной Африки, верно?

– Из Сьерра-Леоне.

– А ваш отец – он, наверно, уже не играет джаз?

– Вы знаете моего отца?

– Нет, – ответила она и многозначительно улыбнулась. – Просто все музыканты Лондона сродни мне, особенно те, что играют джаз и блюз. Таковы уж мы, реки.

– Может быть, вы и с Миссисипи знакомы? – спросил я.

Папа всю жизнь божился, что джаз, как и блюз, вышел из мутных вод Миссисипи. Мама же клялась, что он родом из бутылки, как и все, что придумал дьявол. Я временами подтрунивал над этим, но тут вдруг подумалось: если существует Мать Темза, может, есть и Старик Миссисипи? И если есть, общаются ли они между собой? Ведут ли долгие беседы по телефону о заиливании и водоразделах, обсуждают ли необходимость борьбы с последствиями наводнений в зонах прилива? А может, они по-современному пользуются электронной почтой, шлют друг другу эсэмэски или даже сидят в «Твиттере»?

Задумавшись об этом, я вдруг понял, что колдовское обаяние начинает рассеиваться. Матушка Темза, видимо, это почувствовала.

– Да уж, – кивнула она, бросив на меня проницательный взгляд, – теперь понятно. Вижу, ваш мастер поступил очень разумно, выбрав вас. А еще говорят, старую собаку новым трюкам не выучишь.

На протяжении последних двух недель я выслушивал столь же непонятные комментарии от Найтингейла. Поэтому успел разработать хитрый прием: услышав очередной туманный афоризм, сразу же менял тему.

– Как вы стали богиней Темзы? – поинтересовался я.

– Вы уверены, что хотите знать? – переспросила она, но было заметно, что ей льстил мой интерес. Все любят говорить о себе, это факт. Девять из десяти чистосердечных признаний происходят оттого, что человек по природе своей стремится рассказать внимательному слушателю о себе. В том числе и о том, как дошел до такой жизни, что укокошил своего партнера по гольфу клюшкой.

Матушка Темза в этом плане ничем не отличалась от других. Более того, боги, как я потом понял, даже больше людей любят поговорить о себе.

– Я приехала в Лондон в 1957 году, – начала она, – но тогда я не была богиней. А была просто глупой деревенской девчонкой, которую не помню как звали. Я приехала учиться на медсестру, но, сказать по чести, медсестра из меня получилась бы никудышная. Мне никогда не нравилось возиться с больными, и к тому же среди них было слишком уж много игбо [14]. Из-за этих идиотов я провалила все экзамены, и меня выгнали.

Матушка Темза досадливо цыкнула зубом.

– Да, выкинули прямо на улицу. А мой прекрасный Роберт, с которым мы гуляли целых три года, вдруг возьми да и скажи: «Я не могу больше ждать, пока ты решишься, и поэтому женюсь на белой сучке из Ирландии».

Она снова цыкнула, и по комнате словно прокатилось эхо: остальные женщины сделали то же самое.

– Мне было так плохо, – продолжала Матушка Темза, – что я решила покончить с собой. О да, тот парень напрочь разбил мне сердце. И вот я отправилась на мост Хангерфорд, чтобы броситься с него в реку. Но под ним вовсе не река, а железная дорога, и сбоку еще была пешеходная часть, очень грязная. Кто только не жил на том мосту – и бомжи, и тролли, и прочие гоблины! Не годится порядочной нигерийской девушке совершать самоубийство в таком месте. Мало ли кто может увидеть? И я пошла оттуда на мост Ватерлоо, но, когда дошла, солнце уже заходило и так красиво освещало все вокруг, что я просто не смогла заставить себя прыгнуть вниз. Потом стемнело, и я пошла домой ужинать. На другой день встала пораньше, села в автобус и поехала на мост Блэкфрайерс. Но там стоит эта проклятая статуя королевы Виктории. Стоит спиной к реке, да – но подумайте, какой был бы конфуз, если бы она вдруг повернулась и увидела меня на парапете?

Остальные женщины покивали, выражая полное согласие.

– С моста Саутворк я броситься уж никак не могла, – проговорила Матушка Темза. – И вот после долгих скитаний я оказалась – как вы думаете где?

– На Лондонском мосту?

Протянув руку, Матушка Темза потрепала меня по коленке.

– Да, это был старый Лондонский мост, который потом продали тому милому джентльмену из Америки [15]. Есть же люди, которые знают, как ублажить реку. Два барреля «Гиннеса» и ящик рома «Барбанкур» – вот это я понимаю!

Умолкнув, Матушка Темза отхлебнула чай. Вошла Беверли с тарелкой кремовых пирожных и поставила ее на самое видное место. Я и сам не заметил, как взял одно, но тут же положил обратно. Беверли хихикнула.

– Посреди старого Лондонского моста была маленькая часовня святого Бирина, и я, будучи доброй христианкой, решила, что это как раз самое подходящее место. И вот я встала там лицом к западу. Начинался прилив. Лондон тогда еще был портом, но порт этот уже умирал, подобно старому человеку, который прожил долгую, интересную жизнь и сохранил в памяти множество разных историй. И теперь боялся слабости, боялся, что никто о нем не позаботится, потому что в реке уже никого не осталось – ни Ориша [16],

И я ответила:

– О река, мой путь сюда был так долог, из меня не вышло ни медсестры, ни нормальной женщины, и поэтому мой мужчина меня не любит.

И сказала река: «Мы можем унять твою боль, сделать тебя счастливой, подарить тебе много-много детей и внуков. Весь мир будет принадлежать тебе и положит к твоим ногам свои дары».

– Что ж, звучало заманчиво, – сказала Матушка Темза, – и я спросила: «Что я должна сделать? Чего вы хотите?»

«Ничего, – ответила река, – кроме того, что ты и так собиралась сделать».

И я прыгнула в воду – плюх! Опустилась на самое дно. И знаете что? Там, на дне реки, такое можно найти, вы просто не поверите! Скажу только одно: почистить бы ее, вот что.

Она томно повела рукой в сторону реки.

– Я вышла из воды у причала Уоппинга, там, где раньше казнили пиратов. И с тех пор не покидаю этого места. Темза – самая чистая из промышленных рек Европы. Думаете, это так от природы? Вспомните «свингующий» Лондон [17], «клевую Британию»[18], Барьер на Темзе [19] – думаете, это все случайные совпадения?

– А Купол тысячелетия? – спросил я.

– Да, сейчас это самая популярная концертная площадка в Европе, – кивнула Матушка Темза. – Девы Рейна специально навестили меня, чтобы посмотреть, как он устроен.

Она многозначительно глянула на меня. «Интересно, что это за девы Рейна?» – подумал я. Но вслух сказал другое:

– Возможно, Отец Темза видит все это несколько иначе.

– Папаша Темза! – фыркнула Матушка. – В молодости, стоя на том же мосту, где стояла я, он дал ту же самую клятву. А сам так и не появился ниже Теддингтонского шлюза ни разу после Великого зловония 1858 года [20]. Даже после того, как Базалгетт [21] установил свои коллекторы. Даже когда начался «Лондонский блиц» [22] и весь город был в огне. И он еще смеет заявлять, что это его река!

Богиня горделиво выпрямилась в кресле, словно позируя для парадного портрета.

– Я вовсе не жадная, – сказала она, – пусть забирает себе Хенли, Оксфорд и Стейнз. Но Лондон будет моим, и все дары мира лягут к моим ногам.

– Мы не можем допустить, чтобы ваши слуги конфликтовали друг с другом, – сказал я.

Королевское «мы» – очень важный фактор в работе полиции. Оно как бы напоминает людям, что за спиной у вас стоит могущественный Скотленд-Ярд – организация, облеченная огромной властью и располагающая таким штатом, что может, если надо, захватить небольшое государство. Главное, чтобы она и правда одобряла наши действия каждый раз, когда мы на нее ссылаемся.

– Папаша Темза сам нарушает границы, – заявила Матушка Темза, – это он должен отступить, а не я.

– Мы переговорим и с ним тоже, – сказал я. – А вас просим призвать к порядку ваших слуг.

Матушка Темза, склонив голову набок, поглядела на меня долгим, задумчивым взглядом.

– Вот что, – сказала она наконец, – даю вам срок до фестиваля цветов Челси. Если к этому времени вы не урезоните Папашу, мы сами возьмемся за дело.

В ее королевском «мы» слышалось гораздо меньше условности, нежели в моем.

Переговоры были окончены, мы обменялись любезностями на прощание, и Беверли Брук повела меня к выходу. Выходя в прихожую, она намеренно задела бедром мое бедро. Меня бросило в жар, но на сей раз центральное отопление было ни при чем. Лукаво глянув на меня, Беверли открыла дверь.

– Пока-пока, Питер, – улыбнулась она. – Увидимся.

Вернувшись в Безумство, я застал Найтингейла в читальном зале. Здесь в беспорядке стояли кресла, обитые зеленой кожей, подставки для ног и приставные столики. Вдоль стен два ряда книжных шкафов красного дерева смотрели друг на друга огромными стеклянными витринами. Найтингейл честно признался, что в прежние времена сюда в основном заходили с целью вздремнуть после обеда. Он же в данный момент разгадывал кроссворд в «Дейли Телеграф».

Я сел напротив, и он поднял на меня глаза.

– Что скажете?

– Она правда считает себя богиней Темзы, – сказал я. – Неужели это действительно так?

– Не слишком умный вопрос, – заметил наставник.

Молли появилась, как всегда, бесшумно, неся кофе и печенье с кремом. Я подозрительно глянул сначала на печенье, затем на экономку, но лицо у нее, как обычно, было совершенно непроницаемое.

– Но где же, – спросил я, – они черпают свою силу?

– Этот вопрос уже гораздо лучше, – сказал Найтингейл. – Существует несколько взаимоисключающих теорий: что боги черпают силу в вере своих последователей, что силой обладает место, к которому они привязаны, либо что они берут ее из некоего высшего источника, существующего вне мира смертных.

– А что об этом думал сэр Исаак?

– Сэр Исаак в вопросах божественности не очень разбирался, – ответил Найтингейл. – Он даже ставил под сомнение божественную природу Христа. Отрицал Святую Троицу.

– Почему?

– Он обладал слишком прагматичным умом.

– А сила? Она исходит из того же источника, что и магия? – спросил я.

– Вам будет гораздо легче все это понять, когда вы овладеете своим первым заклинанием, – сказал наставник. – Думаю, сейчас вам как раз не помешает потренироваться пару часов перед обедом.

И я, соответственно, устремился в лабораторию.

Мне снилось, что я в постели с Беверли и Лесли. Обе обнаженные, стройные, гибкие, и я посередине между ними. Но сон был не столь эротическим, как хотелось бы, – дело в том, что я боялся обнять одну из них и смертельно оскорбить тем самым другую. Наконец я придумал, как исхитриться и обнять одновременно обеих, но тут Беверли вдруг вонзила острые зубы мне в запястье, и я проснулся. Оказывается, я жутко отлежал правую руку. Она болела так, что я вскочил с кровати и пару минут бесцельно метался по комнате. Мучительная боль, как ничто другое, способствует пробуждению. И я, поняв, что уснуть уже не удастся, решил пойти чего-нибудь пожевать.

На цокольном этаже особняка есть множество комнат, оставшихся еще с тех времен, когда он мог похвастаться целой армией прислуги. Но я точно знал, что черная лестница ведет почти в самую кухню. На цыпочках, чтобы не потревожить Молли, я прокрался вниз по ступенькам. Но, спустившись, увидел, что в кухне горит свет. А подойдя ближе, услышал, как Тоби зарычал, потом тявкнул. Потом раздался странный ритмичный звук, напоминавший шипение. Хороший коп всегда чувствует, когда не надо себя обнаруживать. Я подкрался к двери и осторожно заглянул внутрь.

Молли, все еще в форменном платье, сидела на краешке громадного, во всю длину стены, исчерченного царапинами

Тоби тявкнул от нетерпения. Молли слегка подразнила пса, помахав в воздухе кусочком мяса, а потом кинула ему этот кусочек, едва заметно шевельнув кистью. Тоби, исполнив впечатляющий прыжок из положения сидя, поймал мясо на лету. Глядя, как пес нарезает небольшие круги, методично пережевывая угощение, Молли рассмеялась. Ее смех и был тем ритмичным шипением, что я услышал на лестнице.

Потом она взяла из миски еще кусочек и помахала у Тоби перед носом. Пес, воодушевленно облизываясь, затанцевал на задних лапках. Но на этот раз Молли обманула его – зашипев, она положила кубик мяса себе в рот. Нарочно медленно, чтобы Тоби это увидел. Он сердито и обиженно залаял. Молли в ответ показала ему язык, неестественно длинный и гибкий.

Должно быть, я неловко шевельнулся или слишком громко вздохнул. Молли соскочила со стола и резко развернулась к двери. Ее глаза были широко распахнуты, открытый рот позволял видеть длинные острые зубы. С подбородка капала кровь, очень яркая на бледном лице. Молли прикрыла рот ладонями и со смущенным видом стремительно выбежала из кухни. Тоби раздраженно заворчал на меня.

– А чего сразу я-то виноват? – не понял я. – Уже зайти перекусить нельзя?

Нет, ему было грех жаловаться. Он получил остатки мяса, а я удовольствовался стаканом воды.

Глава 5

Действие на расстоянии

Мои попытки создать шар-светлячок до сих пор не дали другого результата, кроме периодических судорог и окрепших мышц руки. Каждый божий день Найтингейл с утра показывал мне, как это делается, а затем я тренировался сам по четыре часа кряду, целеустремленно раскрывая и закрывая ладонь. К счастью, в конце февраля мне выпала небольшая передышка: мы с Лесли Мэй должны были выступать в суде на процессе против Селии Манро, виновницы происшествия в кинотеатре на Лестер-сквер.

В то утро мы оба чинно явились в суд в форме – судейским нравится, когда констебли надевают форму. В положенные десять часов мы были на месте, но нисколько не сомневались, что слушание отложат самое раннее на два часа дня. А потому, будучи честолюбивыми и дальновидными констеблями, захватили с собой что почитать. У Лесли это было «Блэкстоновское руководство для следователей»,а у меня – «Легенды долины Темзы»авторства Горация Питмана, 1897 года издания.

Здание Вестминстерского суда расположено на Хорсферри-роуд, за станцией метро «Виктория». Это унылое серое строение, возведенное в середине семидесятых. Оно считается настолько неудачным с точки зрения архитектуры, что были даже планы внести его в список охраняемых памятников – чтобы потомки знали, как не надо строить. Его залы ожидания – причудливая смесь суетной тесноты и холодной бесприютности, характерной для британской архитектуры второй половины двадцатого века.

У входа в зал суда стояли две скамьи. На одной из них разместились мы, на другой – обвиняемая Селия Манро, ее подруга, пришедшая ее поддержать, а также адвокат. Там же сидел мистер Ранатунга вместе со своим братом. Все они были очень недовольны тем, что оказались здесь, и каждый винил в этом нас.

– Есть новости из Лос-Анджелеса? – спросил я.

– Брендон Купертаун был на грани нервного срыва, – сказала Лесли. – Почти все его дела в Лос-Анджелесе пошли прахом, а продюсерский центр, которым он руководил, практически обанкротился.

– А дом как же?

– С ним бы они тоже скоро распрощались, – ответила Лесли. Я непонимающе посмотрел на нее. – Ипотека уже полгода как не плачена, – пояснила она, – а доход Купертауна в этом году даже до тридцати пяти тысяч не дотягивал.

Тут я к Купертауну особого сострадания не испытывал, поскольку сам получал минимум в десять раз меньше.

– Вообще все это похоже на классическую семейную трагедию, – сказала Лесли, которая начиталась книжек по судебной психологии. – Отец семейства разом теряет свой социальный статус и благосостояние. Он не в силах перенести этого позора и к тому же решает, что жена и ребенок жить без него не смогут. И вот он срывается, сносит голову знакомому журналисту, убивает семью и кончает с собой.

– То есть сам разрывает себе лицо?

– Ну, точной-то версии у нас нет, – не смутилась Лесли. – Мы ведь так и не установили, что привело Уильяма Скермиша в Вест-Энд в ту ночь.

– Может, он хотел снять кого-нибудь? – предположил я.

– Не хотел, – возразила Лесли, – я бы знала.

Поскольку данные об Уильяме Скермише несколько потеряли свое значение для дела по убийству Купертауна, их сбор поручили самому неопытному сотруднику отдела убийств. То есть Лесли. Она так много времени потратила на то, чтобы восстановить события последних часов его жизни, что охотно и даже с радостью делилась со мной их мельчайшими подробностями. Исследовав детали личной жизни Скермиша, Лесли выяснила, что он никогда не искал в Вест-Энде приключений на ночь. Наш бедняга Уильям был безнадежно моногамен, и с каждым из своих бойфрендов он знакомился либо на работе, либо через общих друзей. Лесли также отсмотрела записи со всех камер, мимо которых Скермиш проходил той ночью. Получалось, что он вышел из дома и направился к станции метро «Тафнелл Парк». Доехал до Тоттенхэм-Корт-роуд и оттуда по Мерсер-стрит пошел прямиком к Ковент-Гардену, навстречу Купертауну и своей смерти. Уверенно, никуда не сворачивая, словно его там ждали.

– Как будто что-то его заставило туда пойти, да? – спросила Лесли.

И я рассказал ей о заклятиидиссимулои о нашей гипотезе, по которой нечто проникло в сознание Купертауна, заставив его изменить собственное лицо, а потом убить Уильяма Скермиша и своих близких. Этот рассказ сам собой перетек в повествование о встрече с Мамой Темзой, о первых уроках магии и об экономке Молли, природа которой известна одному богу.

– А ты уверен, что имеешь право рассказывать это мне? – спросила Лесли.

– Почему бы и нет? Найтингейл мне не запрещал. И потом, твой шеф знает, что все это существует, правда, он от этого не в восторге.

– Так, выходит, что-то проникло в сознание Купертауна, верно? – не унималась Лесли.

– Верно, – согласился я.

– Это «что-то», – продолжила она развивать мысль, – могло точно так же просочиться в мозг Уильяму Скермишу. И, соответственно, заставить его появиться ночью в Вест-Энде, чтобы ему там снесли голову с плеч. То есть если оно влезло в голову одному человеку, то сможет проделать это с кем угодно, например со мной или с тобой?

Мне снова вспомнилось жуткое, развороченное лицо Купертауна, когда он бросился на меня

– Спасибо тебе за идею, – проворчал я. – Век не забуду, особенно по ночам, пытаясь уснуть.

Лесли взглядом указала на Селию Манро – та все так же смиренно сидела на скамье.

– У нее ведь тоже был внезапный приступ буйного помешательства, помнишь? – сказала она. – А если иейв голову влезли?

– Но лицо-то у нее не развалилось.

Заметив наши взгляды, Селия Манро вздрогнула.

– А что, если случай с Купертауном – это как камень, брошенный в воду, а ее помешательство – как круги от него? Тогда, возможно, были еще такие случаи, просто мы увидели только один.

– Надо проверить криминальную сводку, может, найдем что-то похожее, – сказал я. – Вдруг их действительно было много?

– Думаю, проверим Вестминстер и Кэмден, – сказала Лесли, – там всегда много чего происходит.

– Забей в поиске «нападения» и «арестован впервые», – посоветовал я. – Так будет проще, система быстрее найдет.

– А ты что будешь делать? – спросила Лесли.

– Учиться создавать магический свет, – гордо ответствовал я.

Два дня спустя Найтингейл вызвал меня вниз рано утром, я только вышел из ванной. Тренировка отменялась, завтрак, видимо, тоже. Мой наставник был одет в «рабочую форму», как я мысленно прозвал твидовый двубортный пиджак в тонкую косую полоску, с кожаными вставками на локтях. Фирменное пальто Burberry он перекинул через локоть, в руке держал уже знакомую трость с серебряным навершием. Я, кстати, ни разу не видел, чтобы он ее носил в дневное время.

– Мы едем в Пэрли, – сказал он и, к моему изумлению, бросил мне ключи от «Ягуара».

– А что там? – поинтересовался я.

– Я вам не скажу. Будет лучше, если вы составите собственное мнение.

– А это по полицейской части или по магической? – поинтересовался я.

– И то и другое.

Сев за руль «Ягуара», я повернул ключ зажигания и несколько секунд с наслаждением слушал ровный, мощный гул мотора. Не стоит торопиться, когда в жизни наступают по-настоящему приятные моменты.

– Жмите на газ, как будете готовы, – сказал Найтингейл.

Управлять этой машиной оказалось тяжелее, чем я ожидал. Но то, как двигатель реагировал на нажатие педали газа, искупало абсолютно все – в том числе заносы на повороте и горячий, сухой воздух, который периодически бил мне в лицо из обогревательной системы.

Мы проехали по мосту Ламбет. В будни в Лондоне всегда пробки, и мы медленно тащились мимо Овала и через Брикстон к Стритхэму. Дальше была уже южная окраина, и мимо неслись десятки двухэтажных террасных домов эпохи короля Эдуарда, прорезанные одинаковыми улицами. Время от времени в навигаторе мелькали неровные зеленые прямоугольники – все, что осталось от старинных деревень, сросшихся вместе, словно пятна плесени на чашке Петри.

Трасса А23 плавно перешла в Пэрли-вэй, мы проехали мимо опор, увенчанных огромным логотипом «Икеа». Следующий пункт – Пэрли, тот самый знаменитый Пэрли.

На парковке возле железнодорожной станции нас уже ждал красный «Фольксваген Транспортер» с маркировкой Лондонской противопожарной службы. Мы припарковались рядом, и из микроавтобуса вышел пухлый человек. Он приветственно помахал нам. Лет ему было, наверно, сорок с небольшим, нос у него был сломан, а коротко подстриженные темные волосы топорщились. Найтингейл представил его: Фрэнк Кэффри.

– Фрэнк служит в пожарной части Нью-Кросс, – пояснил Найтингейл. – Он наш агент в противопожарной службе.

– По какой части агент? – спросил я.

– А вот по какой, – ответил Фрэнк, протягивая мне холщовую сумку. Она оказалась такой тяжелой, что я ее чуть не выронил. Внутри приглушенно звякнуло: металл стукнулся о металл.

– Осторожнее, – предупредил Найтингейл.

Расстегнув сумку, я заглянул внутрь. Внутри лежали два металлических цилиндра размером с газовый баллончик, но гораздо тяжелее. Они были выкрашены в белый цвет и с маркировкой № 80 WP Gren. по кругу. Сверху у них были кольца, удерживаемые на месте мощной металлической чекой. Я в боеприпасах не сильно разбираюсь, но ручную гранату распознать могу. Я поднял глаза на Найтингейла.

– Спрячьте их, спрячьте, – проговорил он, раздраженно махнув рукой.

Я застегнул сумку и осторожно повесил на плечо.

Найтингейл повернулся к Фрэнку.

– Ваши люди готовы? – спросил он.

– Два расчета в полной готовности – на всякий случай.

– Отлично. Думаю, за полчаса управимся.

Мы сели обратно в «Ягуар». Внимая указаниям Найтингейла, я проехал по железнодорожному мосту, паре абсолютно одинаковых улиц, и тут инспектор попросил остановить машину.

– Приехали.

Мы нашли местечко на углу, припарковались и дальше пошли пешком.

Грасмир-роуд идет параллельно железнодорожному полотну и выглядит вполне заурядно: по обе ее стороны тянутся отдельные и смежные коттеджи двадцатых годов, с фахверковыми фасадами и эркерными окнами. Вокруг не было ни души: дети – в школе, родители – на работе. Мы шли вперед, я старался двигаться спокойно и непринужденно, насколько это возможно с мешком гранат, колотящим по бедру при каждом шаге. Если бы кто-нибудь нас увидел, наверняка принял бы за злобных агентов по недвижимости, вышедших на промысел.

Найтингейл вдруг резко свернул налево, в ворота одного из коттеджей, и направился к маленькой калитке, ведущей во внутренний дворик. Не замедляя шага, он протянул правую руку в сторону калитки и раскрыл ладонь. Раздался тихий щелчок, замок сам собой вылетел из пазухи и, звякнув, упал на плитку дорожки.

Мы вошли внутрь и остановились. Найтингейл кивнул на калитку, я прикрыл ее и подпер большим керамическим цветочным горшком. В горшке была земля, из которой торчал почерневший сухой стебель. Я оглядел другие горшки, расставленные вдоль дорожки по солнечной стороне, – во всех растения высохли. Найтингейл наклонился, взял из одного горшка щепотку земли и поднес ее к носу. Я последовал его примеру. Однако земля не пахла ничем, словно горшок долго-долго стоял в доме и все природные запахи выветрились.

– Да, они здесь уже давно, – задумчиво проговорил Найтингейл.

– Кто «они»? – спросил я, но ответа не дождался.

Сразу за домом проходила железная дорога, так что увидеть нас могли только соседи справа или слева. Сад не то чтобы совсем зарос, но газон явно не стригли уже несколько месяцев. Цветы на клумбах, когда-то ровных и аккуратных, высохли, как и те, что в горшках. Створчатые двери на террасу были заперты, занавески задернуты. Мы двинулись вокруг дома, к кухонному входу. Жалюзи в кухне были опущены, входная дверь заперта изнутри. Ожидая, что Найтингейл снова проделает свой фокус с выламыванием замка, я внимательно наблюдал, однако на сей раз он ограничился тем, что выбил стекло навершием трости. Просунул руку в получившуюся дыру, повернул ключ. Я вошел вслед за ним.

Если не считать неприятного полумрака, это была самая обыкновенная кухня загородного коттеджа. Деревянные столешницы из «Икеи», газовая плита с духовкой, микроволновая печь. На полках пластиковые емкости «под керамику»

– Здесь есть дети, – заметил я.

– Уже нет, – с мрачным видом ответил Найтингейл. – Это в числе прочего нас и встревожило.

– То есть ничем хорошим это не кончится?

– Для семьи, которая здесь жила, – точно нет, – сказал наставник.

Мы осторожно вышли в коридор. Найтингейл велел мне осмотреть второй этаж. Держа наготове телескопическую дубинку, я начал подниматься по лестнице. Окно над ней было кое-как залеплено листами черной рисовальной бумаги, приклеенной к стеклу лентами скотча, чтобы внутрь не попадал свет. На одном листе был детский рисунок – домик с квадратиками окон, дым из кривоватой трубы поднимается к небу, завиваясь поросячьим хвостиком, а рядом с гордым видом стоят два человечка – мама и папа.

Я шагнул на окутанную мраком лестничную площадку, и вдруг меня в голове само собой всплыло слово. Оно состояло из двух слогов, начиналось на «в» и рифмовалось со словом «пир». Я застыл. Найтингейл сказал, всякие разные сверхъестественные сущности действительно существуют. И вампиры наверняка входят в их число. Вряд ли они похожи на книжных или киношных, но в одном я был абсолютно уверен – на солнце они не блестят.

По левую руку от меня была дверь. Я заставил себя открыть ее и войти.

Это была спальня, принадлежавшая мальчику. Маленькому мальчику, судя по конструктору лего и игрушкам-трансформерам на полу. Кровать была опрятно застелена одеялом в пододеяльнике практичного лилово-синего цвета, в изголовье лежала пара подушек в таких же наволочках. Мальчик, видно, увлекался мультиком «Бен 10» и футбольной командой «Челси»: на стене висели соответствующие постеры. В комнате пахло пылью, но затхлости и сырости, характерных для давно покинутого дома, не чувствовалось. В спальне взрослых все было точно так же: аккуратно заправленная кровать, запах пыли в сухом воздухе, однако никакой паутины под потолком. Электронный будильник на прикроватном столике был включен в сеть, но не работал. Я взял его в руку, и из корпуса посыпалось что-то вроде белого песка. Я осторожно поставил будильник на место и отметил про себя попозже осмотреть его более внимательно.

Детская была самой большой комнатой в этой части дома. Здесь стояли детская кроватка и манеж, на стенах – обои с персонажами из книг Беатрикс Поттер. Над кроваткой висел гипоаллергенный фанерный мобиль из «Развивающих игр Галтс», он слегка колыхался от сквозняка. Как и в других комнатах, здесь не было ни малейшего следа борьбы или поспешного бегства, все вещи были аккуратно расставлены по местам. Это было странно для детской. Так же странно, как отсутствие известкового налета в ванной и какого-либо запаха у воды в бачке унитаза.

На втором этаже осталось осмотреть всего одну комнату. Риелтор бы наверняка назвал ее мини-спальней для маленьких детей – или карликов, страдающих агорафобией. Хозяева превратили ее в миниатюрный кабинет: здесь стоял компьютер «Делл» двухлетней давности выпуска, шкафчик для документов и настольная лампа из «Икеи». Я прикоснулся к компьютеру, и на меня вдруг нахлынули запахи пыли и озона. Это былвестигий, тот же, что я почувствовал еще в главной спальне. Сняв боковую панель системного блока, я обнаружил тот же белый порошок, что и в будильнике. Растер между пальцами. Порошок был мелкий-мелкий, почти как пудра, но с четкими твердыми фракциями и имел золотистый блеск. Я уже собрался было вытащить материнскую плату, но тут на пороге появился Найтингейл.

– Какого черта вы так долго возитесь? – прошипел он.

– Решил осмотреть компьютер, – ответил я.

Найтингейл на миг задумался, прошелся пятерней по волосам.

– Бросьте, – сказал он, – нужно проверить еще одно помещение.

Я подумал: надо не забыть потом вернуться с пакетом для улик и просто забрать компьютер с собой.

В коридоре была дверь, а за ней – узкая лестница, ведущая вниз. Сложили ее тогда же, когда строили дом, об этом говорили стертые, потрескавшиеся ступеньки. Сразу за дверью на потолке висела лампа без плафона. Ее яркий свет неприятно бил в глаза, и мрак у подножия лестницы казался еще гуще.

«Подвал, – подумал я. – Почему я не удивлен?»

– Ну что ж, – сказал Найтингейл, – чему быть, того не миновать.

Я был рад, что он пошел первым.

Спускаясь по узким ступенькам, я начал дрожать. Холодно было, как в морозилке, но дыхание не застывало в воздухе паром. Я засунул руку под мышку, но разницы в температуре не почувствовал. Это наверняка был не настоящий, не физический холод, а еще одинвестигий.

Найтингейл остановился. Переступил с ноги на ногу, распределяя вес, сгорбившись, как боксер перед поединком.

– Вы чувствуете? – спросил он.

– Да, – шепнул я. – Что это?

–Тактус дисвите, – ответил он, – запах не-жизни. Должно быть, они здесь.

Он не стал объяснять, кто «они», а я не стал спрашивать. Мы снова двинулись вниз. Подвал оказался довольно узким. К моему удивлению, его ярко освещала огромная люминесцентная лампа, длиной почти в половину потолка. Кто-то когда-то повесил на стенку несколько полок, а под ними в надежде на будущие труды установил верстак. Совсем недавно на бетонный пол бросили старый матрас. И вот сейчас на нем лежали два вампира. Больше всего они напоминали бродяг старой закалки – тех, что носили многослойные лохмотья и огрызались на вас из темных подворотен. Когда мы с Найтингейлом подошли ближе, холод усилился. Вампиры как будто спали, однако дыхания я не слышал, и воздух был вовсе не спертый, как бывает в замкнутом помещения, где спят люди.

Найтингейл протянул мне фото в рамке – семейный портрет, взятый, очевидно, с камина в гостиной. Переложил свою трость в правую руку.

– Я попрошу вас сделать две вещи, – сказал он. – Подтвердить их личности и проверить пульс. Справитесь?

– А вы что будете делать?

– А я вас прикрою, – ответил наставник, – если они проснутся.

Я замялся.

– А они могут?

– Такое бывало, – ответил Найтингейл.

– Как часто?

– Чем дольше мы будем тут стоять, тем больше рискуем дождаться.

Я нагнулся, протянул руку и осторожно отвел в сторону воротник с шеи ближайшего ко мне вампира, стараясь не коснуться кожи. Вампир выглядел как обычный мужчина средних лет, только кожа была неестественно гладкая, а губы очень бледные. Я сверился с фотографией в рамке. Черты лица совпадали, но и только – больше в нем ничего не было от счастливого отца семейства, улыбающегося на фото. Я повернулся и оглядел второе тело. Это была женщина, и ее внешность соответствовала лицу матери. К счастью, Найтингейл взял

– На этих телах нет живых организмов, – сказал Найтингейл. – Ни микробов, ни бактерий.

Я прикоснулся к шее мужчины и слегка надавил. Кожа была холодной, пульс отсутствовал. С женщиной было то же самое. Я выпрямился и сделал пару шагов назад.

– Ничего.

– Теперь быстро наверх, – скомандовал Найтингейл.

Я, конечно, не бросился бежать, но не сказать чтобы поднимался совершенно спокойно. Найтингейл шел следом, держа трость наготове.

– Доставайте гранаты, – приказал он.

Я вынул гранаты из сумки. Найтингейл взял одну и показал, что нужно делать. Руки у меня слегка дрожали, и чеку оказалось выдернуть тяжелее, чем я ожидал, – наверное, так и задумано по технике безопасности. Найтингейл выдернул чеку из своей гранаты и жестом указал на подвальную лестницу.

– На счет «три», – сказал он. – Бросайте так, чтобы упала точно вниз.

Он сосчитал до трех. Мы бросили гранаты в лестничный колодец. Я тупо стоял и смотрел, как они отскакивают от ступенек, пока Найтингейл не потащил меня к выходу, ухватив за локоть.

Еще до того, как мы оказались у двери, я скорее ощутил, нежели услышал, два тяжелых удара где-то под нами. Выйдя из дома в сад, я увидел, как из подвала поднимаются клубы белесого дыма.

– Белый фосфор, – пояснил Найтингейл.

В доме вдруг закричали тонким, высоким голосом. Почти человеческим.

– Вы слышали? – спросил я.

– Нет, – отрезал Найтингейл. – И вы тоже не слышали.

Обеспокоенные соседи сбежались посмотреть, не чинится ли какого ущерба их собственности, но Найтингейл показал удостоверение:

– Не волнуйтесь, в доме никого не было, мы проверили, – сообщил он и добавил: – Хорошо, что мы здесь оказались.

Первая пожарная машина подъехала уже минуты через три; нас попросили отойти подальше от дома. Когда что-то горит, для пожарных существуют только два типа людей: жертвы и те, кто мешает работать. Если не хотите оказаться среди тех или других, лучше отойти в сторону.

Приехал Фрэнк Кэффри, они с Найтингейлом кивнули друг другу. Потом он ушел принимать рапорт у старшего расчета. Найтингейл не стал объяснять мне, что напишут в протоколе: когда пожар потушат, Фрэнк, как пожарный эксперт, осмотрит место происшествия, найдет какую-нибудь правдоподобную причину возгорания и исключит все лишние улики. Насчет останков в подвале наверняка имелись не менее секретные распоряжения, и в итоге данный инцидент внесут в базу как обычное бытовое возгорание. Возможно, какой-то электроприбор вышел из строя, слава богу, что в доме не было людей, не забывайте ставить дома пожарную сигнализацию.

Вот так, леди и джентльмены, мы в славном городе Лондоне поступаем с вампирами.

* * *

Сложно описать, что я почувствовал, когда у меня получилось. Еще до того, как мое первое в жизни заклинание сработало, я почувствовал, что вот-вот получится. Как автомобильный мотор на холоде начинает после долгих попыток все-таки заводиться, так и у меня в сознании словно что-то сдвинулось. На втором часу тренировки я замер, глубоко вдохнул и раскрыл ладонь.

И вот он – размером с мячик для гольфа, золотистый, сияющий, как утренний луч солнца. Мой шарик света.

Именно тогда я и понял, почему Найтингейл требовал, чтобы во время занятий раковина всегда была наполнена. В отличие от его шара мой получился золотисто-желтым и выделял тепло. Очень много тепла. Я обжег ладонь и, вскрикнув от боли, скорее сунул руку в воду. Шар зашипел и погас.

– Обожглись? – спросил Найтингейл. Я не слышал, как он вошел.

Вытащив руку из воды, я осмотрел ее. Ерунда – на ладони розовело небольшое пятнышко.

– У меня получилось, – похвастался я. Поверить не мог: я только что колдовал. Не Найтингейл, а я!

– Повторите, – велел наставник.

На этот раз я превентивно вытянул руку над раковиной. Вызвал в сознании «ключ» и раскрыл ладонь.

Ничего не произошло.

– Не думайте о боли, – посоветовал Найтингейл. – Попробуйте снова нащупать «ключ».

Я нащупал «ключ», ощутил, как заводится «мотор», и отпустил «сцепление» – раскрыл ладонь.

Снова обжегся, но меньше, чем в первый раз, к тому же я держал ладонь над самой водой. Но глянул на нее и понял: теперь-то кожа точно вздуется пузырями.

– И еще раз, – велел Найтингейл. – Уменьшите жар, дайте больше света.

Я послушался. И с удивлением ощутил, как это легко: найти ключ, приложить силу, потом отпустить – больше света, меньше жара.

Новый шар получился уже не горячим, а теплым, и светился мягким золотистым светом, как лампочка в 40 Вт.

Дальше я уже не стал дожидаться команды.

Разжал пальцы – и у меня на ладони оказался совершенно идеальный шар света.

– Теперь попробуйте удержать, – сказал наставник.

Это удерживать палочку стоймя на ладони – кажется, что просто, а на деле дольше пяти секунд не получается. И мой идеальный шар лопнул, как мыльный пузырь.

– Хорошо, – заключил Найтингейл. – Сейчас я скажу вам слово, которое вы будете говорить каждый раз в момент заклинания. Очень важно, чтобы его результат не исчезал сразу

– Почему?

– Сейчас объясню, – сказал Найтингейл. – Внимание, слово«люкс».

Я снова вызвал в сознании ключ и мотор, и, отпуская «сцепление», произнес услышанное слово. Шар продержался чуть дольше. Со словом, стало быть, заклинание сильней.

– Я попрошу вас повторять это заклинание, – сказал Найтингейл, – и только его, в течение как минимум недели. Вам захочется поэкспериментировать: сделать его поярче, заставить перемещаться…

– А что, так можно? – спросил я.

Найтингейл тяжело вздохнул.

– В течение следующей недели – нельзя. Вы будете повторять только это действие, пока заклинание не станет словом, а слово – заклинанием. Чтобы при слове«люкс»у вас возникал шар света.

– А«люкс» – это на каком языке? – спросил я

Найтингейл удивленно посмотрел на меня.

– Это «свет» по-латыни, – проговорил он. – Неужели в средних школах теперь не учат латыни?

– У нас не учили.

– Не страшно, – сказал Найтингейл. – Я могу научить вас и латыни тоже.

«Вот счастье-то привалило», – подумал я.

– А почему именно латынь? – спросил я. – Почему нельзя использовать английские слова или придумать свои собственные?

–Люкс, заклинание, которое вы только что освоили, мы называем формой. Все базовые формы имеют названия:Люкс, Импелло, Скиндере и другие.Как только эти формы у вас будут получаться на автомате, вы сможете строить из них комплексные заклинания – как предложения из слов.

– Как музыкальную фразу из нот?

– Именно, – улыбнулся Найтингейл. – Как музыкальную фразу из нот.

– А почему бы в таком случае не использовать ноты?

– Потому, – объяснил наставник, – что в общей библиотеке собраны тысячи книг о том, как творить магию. И все они содержат общепринятые формы с названиями на латыни.

– Очевидно, все формы сочинил сэр Исаак?

– Первоначальные формы собраны

– А кто изменял их?

– Люди, которым непременно надо так и эдак повертеть все, что попадает к ним в руки, – сказал Найтингел. – Такие, как вы, Питер.

Стало быть, Ньютон, как и любой уважающий себя ученый в семнадцатом веке, писал на латыни, международном языке науки, философии и, как я выяснил позже, эксклюзивной порнографии. Я спросил, есть ли перевод.

– Нет,Artes Magicisникто никогда не переводил, – ответил Найтингейл.

– Это для того, чтобы магия не пошла в народ, верно?

– Абсолютно.

– Дайте-ка я угадаю, – сказал я. – В других книгах не только формы, а весь текст на латыни, так?

– Да, кроме тех, что на греческом и арабском.

– А сколько времени уйдет на то, чтобы выучить все формы?

– Десять лет, – ответил Найтингейл, – если как следует постараетесь.

– Тогда я, пожалуй, приступлю.

– Тренируйтесь в течение двух часов, затем сделайте перерыв, – велел наставник. – Следующий подход сделаете через шесть часов, не раньше.

– Но я же совсем не устал, – возразил я, – я весь день могу тренироваться.

– Если перестараетесь, могут быть последствия, – предупредил Найтингейл.

Что-то мне не понравилось, как он это сказал.

– Какого рода последствия?

– Инсульты, апоплексические удары, аневризмы…

– А как понять, что перестарался?

– Вы это сразу поймете, как только у вас случится инсульт, апоплексический удар или аневризма.

Я вспомнил сморщенный мозг Брендона Купертауна, похожий на иссохший кочан цветной капусты. И слова доктора Валида: «Так выглядит мозг, на который воздействовала магия».

– Спасибо за инструктаж по технике безопасности, – сказал я.

– Два часа, – напомнил Найтингейл, обернувшись в дверях. – Потом встречаемся в моем кабинете, будет урок латыни.

Я подождал, пока он закроет дверь. Потом раскрыл ладонь и одновременно прошептал:«Люкс!»

На этот раз шар засиял ровно и мягко, а грел не больше, чем солнце в летний день.

«Охренеть можно, – подумал я. – Я умею колдовать!»

Глава 6

Каретный сарай

В дневные часы, если я был дома и при этом не занимался в лаборатории или библиотеке, я должен был открывать парадную дверь, когда в нее звонили. Однако это случалось так редко, что в первый раз я даже не сразу понял, что это за звук.

Открыв дверь, я обнаружил на пороге Беверли Брук в ярко-голубом пуховике с поднятым капюшоном.

– Что ж так долго-то? – проворчала она. – Холод же собачий.

Я жестом пригласил ее войти, но она, переминаясь на месте, сказала, что не может.

– Мама не велела, она сказала, это место враждебно для таких, как мы.

– Враждебно?

– Ну, там защитные магические поля и все такое прочее.

«Вполне может быть, – подумал я. – Тогда понятно, почему у Найтингейла здесь нет никакой охраны».

– Но откуда ты взялась?

– Ну, – начала Беверли, – понимаешь, когда мама-река и папа-река сильно-сильно полюбят друг друга…

– Очень смешно.

– Мама говорит, в университетский госпиталь привезли какую-то странную хрень, и вам надо бы взглянуть.

– Странную хрень?

– Она сказала, это было в новостях.

– У нас нет телевизора, – сказал я.

– Совсем? Что, и «Фривью» нету?

– Вообще никакого.

– Жуть, – сказала Беверли. – Так ты поедешь?

– Подожди, спрошу инспектора.

Найтингейла я нашел в библиотеке. Он делал пометки в каких-то записях – видимо, готовил мне на завтра задание по латыни. Я передал то, что рассказала Беверли, и он велел мне поехать и посмотреть. Я спустился обратно и увидел, что Беверли рискнула-таки переступить порог, правда, старалась держаться к нему как можно ближе. К моему удивлению, рядом с ней стояла Молли, они соприкасались головами, словно шушукаясь. Услышав мои шаги, они с подозрительной скоростью отскочили друг от друга. У меня почему-то начали гореть уши. Молли стремительно скользнула мимо меня и скрылась где-то в недрах особняка.

– Мы поедем на «Ягуаре»? – спросила Беверли, пока я надевал пальто.

– А ты что, тоже едешь?

– Придется, – сказала Беверли. – Мама велела оказывать содействие.

– В чем именно?

– Женщина, которая просит о помощи, поклоняется богам реки, без меня она не будет с тобой говорить.

– Ладно, – сказал я, – тогда пошли.

– Так мы поедем на «Ягуаре»?

– Не мели чепухи, – сказал я. – До университетского госпиталя пешком всего ничего.

– Ууу, – протянула Беверли. – А я так хотела на нем прокатиться.

В итоге мы поехали на «Ягуаре» и встряли в пробку на Юстон-роуд, а потом еще двадцать минут искали, где припарковаться. За это время, как я прикинул, можно было дойти пешком туда и обратно.

Университетский госпиталь занимает два корпуса между Тоттенхэм-Корт-роуд и Гауэр-стрит. Основанный в девятнадцатом веке, он знаменит тем, что стал клинической больницей при Университетском колледже Лондона, а также тем, что здесь на свет появился некий П. Грант, ученик мага. Со дня, когда произошло сие знаменательное событие, то есть с середины восьмидесятых, госпиталь сильно изменился. Один из корпусов снесли и выстроили вместо него сверкающую бело-голубую высотку. Как будто бразильский небоскреб воткнули посреди викторианского Лондона.

В приемном покое было просторно и очень чисто благодаря стеклу и ослепительно-белым стенам. Идиллию нарушали только больные, шаркая по коридорам туда и сюда. Мы, полицейские, довольно много времени проводим в приемных покоях: то надо расспросить пострадавшего, как он получил ножевое ранение, то утихомирить пьяного бузотера, а то и собственную шкуру залатать. Вот почему многие копы женятся на медсестрах. Плюс те хорошо понимают, что такое сумасшедший сменный график.

Женщина, о которой говорила Беверли, тоже оказалась медсестрой – бледной, тощей, с ярко-лиловыми волосами и австралийским акцентом. Она подозрительно уставилась на меня.

– Кто это? – спросила она Беверли.

– Он наш друг, – проговорила та, беря ее под руку. – Ему можно все рассказать.

Женщина заметно успокоилась и улыбнулась мне полной надежды улыбкой. Она напоминала подростков-пятидесятников из маминой предпоследней церкви.

– Здорово, наверно, быть частью чего-то настоящего? – спросила она.

Я ответил, что да, безусловно, частью чего-то настоящего быть и правда здорово, но будет вообще клево, если она расскажет мне, что конкретно видела. Я намеренно сказал «клево», но она даже не поморщилась, и это тревожило меня по нескольким причинам сразу.

Она сообщила, что «Скорая» привезла к ним велокурьера, которого сбила машина. Во время осмотра он вдруг ударил врача в глаз. Доктор не столько пострадал, сколько был шокирован, а курьер тут же сбежал из приемного покоя, и охрана не успела его задержать.

– Ну а нас-то зачем позвали? – не понял я.

– Из-за смеха, – сказала медсестра. – Я возвращалась в процедурную, как вдруг услышала писклявый хриплый смех – знаете, как будто говорящий скворец подражает человеку. Потом раздался голос Эрика, то есть доктора Фрамлина, который пострадал. Так вот, он бранился, а потом

– В каком смысле «не так»? – спросил я.

– Ну… просто не так, и все тут, – объяснила медсестра. Типичный ответ свидетеля, вот за это мы их и «любим». – Он так быстро проскочил мимо, что я толком не разглядела, но лицо у него было… странное.

Она провела меня в процедурную, где все произошло. Это была небольшая палата в бело-бежевых тонах, с койкой и ширмой. Как только я переступил порог,вестигий(заметьте, я научился употреблять это слово в единственном числе) просто-таки ударил мне в лицо. Нападение, ярость, смех, запах высохшего пота и чего-то кожаного. Все то же самое, что я ощутил тогда, в морге, над телом несчастного Уильяма Скермиша. За исключением маленькой брехливой собачонки.

Два месяца назад, войдя в эту палату, я бы вздрогнул, подумал: «Как-то тут неуютно», – и тут же вышел бы.

Дверь приоткрылась, в палату заглянула Беверли. Спросила, выяснил ли я что-нибудь.

– Одолжи, пожалуйста, свой телефон, – попросил я.

– А твой где?

– Взорвался, когда я колдовал, – объяснил я. – Не нужно лишних вопросов.

Насупившись, Беверли протянула мне непривычно громоздкий «Эриксон».

– Только денег положи, – сказала она.

На корпусе были резиновые клапаны, а здоровенные кнопки защищал слой прозрачного пластика.

– Это чтобы с ним можно было плавать и нырять, – пояснила Беверли. – И не нужно лишних вопросов.

– А можешь узнать у этой вашей почитательницы адрес доктора Фрамлина? – спросил я.

– Не вопрос, – кивнула Беверли. – Но не забудь: кто разговаривает, тот и платит!

Отправив Беверли «на задание», я вместе с телефоном вышел на Бомонт-плейс, тихую пешеходную улочку, которая соединяет старую и новую части госпиталя. Набрав Найтингейла, я доложил о происшествии и описалвестигий.Найтингейл согласился, что стоит начать поиски этого курьера.

– Я бы еще за доктором понаблюдал, – заметил я.

– Интересно, – сказал Найтингейл. – Зачем же?

– Я все думаю о цепочке событий, связанных с убийством Скермиша, – начал я. – Тоби кусает за нос Купертауна, но тот не сходит с ума прямо сразу. Только потом, в Ковент-Гардене, случайно встретив Уильяма Скермиша.

– Вы полагаете, эта случайная встреча его спровоцировала?

– Именно, – ответил я. – Лесли сказала, отдел убийств не смог выяснить, что привело Скермиша в Ковент-Гарден в ту ночь. Он садится в автобус в сторону Вест-Энда, встречает Купертауна, и тот сносит ему голову с плеч. Все. Раньше они не встречались, общих друзей у них тоже не было.

– Значит, вы считаете, обе стороны подверглись воздействию? – спросил Найтингейл. – И чья-то чужая воля заставила их встретиться?

– А что, такое может быть?

– В принципе, все может быть, – ответил Найтингейл. – Если оно затронуло вашу собаку вместе с ее хозяиномиКупертауном, то становится ясно, почему пес так восприимчив квестигиям.

Ну ничего себе, Тоби уже «моя собака».

– Так, значит, это действительно возможно?

– Да, – ответил Найтингейл, но я чувствовал, что он сомневается.

– А что, если теперь вместо Тоби – курьер, а доктор играет роль Купертауна? – спросил я. – В любом случае надо бы проследить за доктором, пока курьера не нашли.

– Возьметесь за это?

– Конечно.

– Хорошо, – сказал Найтингейл и предложил, со своей стороны, заняться поисками курьера. Я положил трубку в тот самый момент, когда Беверли Брук упругой, летящей походкой вышла из дверей госпиталя. Ее бедра покачивались туда-сюда, притягивая мой взгляд словно магнитом. Она, конечно, заметила мой взгляд и, ухмыльнувшись, протянула мне листочек бумаги с адресом доктора Фрамлина.

– Ну что, шеф, куда теперь? – спросила она.

– Куда тебя подбросить?

– Не-не-не, – запротестовала она. – Мама сказала, я должна оказывать содействие.

– Ты уже посодействовала, – сказал я, – и теперь можешь отправляться домой.

– Не хочу домой, – надулась она. – Они же там собрались всей толпой – и Тай, и Эффра, и Флит, не говоря уже о старухах. Ты даже не представляешь, что это такое.

Вообще-то я еще как представлял, но ей признаваться не собирался.

– Ну пожалуйста, я обещаю вести себя хорошо, – сказала она, сделав большие грустные глаза, – хочешь, телефон тебе одолжу?

Не став дожидаться, пока в ход будет пущена следующая уловка – дрожащие губы, я сдался.

– Но ты должна слушаться меня, поняла?

– Есть, шеф! – козырнула она.

Раритетный «Ягуар» мало подходит для слежки за объектом, поэтому, к великому разочарованию Беверли, мы вернулись в Безумство, чтобы пересесть на бывшее полицейское авто. Гараж находится позади самого особняка и занимает весь нижний этаж бывшего каретного сарая. Если смотреть из конюшни, видно частично заложенный кирпичами старый вход, достаточно широкий и высокий, чтобы пропустить карету, запряженную четверкой. Теперь его заменила более скромная раздвижная дверь. На площади, достаточной аж для четырех экипажей, «Ягуар» и полицейское авто смотрелись как-то сиротливо.

В отличие от особняка каретный сарай Беверли не пугал.

– А как же враждебные магические поля? – спросил я.

– Здесь их нет, – ответила девушка, – разве что слабенькое защитное заклинание на двери.

Найтингейла в особняке не оказалось, но в холле меня встретила Молли с пакетом из магазина «Теско», полным сэндвичей. Она завернула их в вощеную бумагу и перевязала веревочкой. Я не стал спрашивать, с чем бутерброды – и так понятно, что не с курицей карри. Вернувшись в каретный сарай, я закинул сумку и пакет с сэндвичами на заднее сиденье. Убедившись, что Беверли пристегнулась, я нажал на газ, и мы отправились кошмарить несчастного ординатора.

Доктор Фрамлин жил в Ньюхэме, в двухэтажном викторианском коттедже, чуть в стороне от Ромфорд-роуд. Не люблю забираться так далеко на восток, но этот район в целом неплохой.

Я легко нашел, где припарковаться, – окно с водительской стороны давало хороший обзор. Поскольку Беверли все равно никакая сила не смогла бы удержать в машине, я взял ее с собой на том условии, что она будет держать язык за зубами.

Звонок у двери оказался только один. В палисаднике вместо газона был гравий, на котором стояли мусорные ящики и пара пустых ярко-красных цветочных горшков. Размышляя о том, принадлежит ли дом целиком доктору Фрамлину или он купил его на пару с кем-то из друзей, я нажал на кнопку звонка.

– Иду-иду! – послышался из-за двери чей-то бодрый голос. Как выяснилось, он принадлежал полной круглолицей женщине. Такие бывают либо веселыми и добродушными, либо кончают жизнь самоубийством.

Я показал ей удостоверение.

– Добрый день. Меня зовут Питер Грант, я из полиции. Это моя коллега, Беверли Брук, она служит рекой на юге Лондона.

Да, с представителями общества такое прокатывает: услышав слово «полиция», они обычно впадают в ступор, и дальше можно нести все, что в голову взбредет.

Но я, похоже, малость переборщил – женщина устремила внимательный взгляд на Беверли и подозрительно сощурилась

– Как

Так мне и надо – нечего выделываться на службе.

– Это мы так шутим в отделе.

– Слишком она молода для полиции, – недоверчиво сказала женщина.

– Вовсе нет, – возразил я. – Она на стажировке.

– Можно еще раз посмотреть ваше удостоверение?

Я со вздохом протянул ей корочку. Беверли тихонько хихикнула.

– Если нужно, я дам вам телефон своего начальника, – сказал я. Обычно это работает безотказно, ибо у большинства людей лень все-таки берет верх над подозрительностью.

– Вы здесь из-за происшествия в больнице? – спросила женщина.

– Да, – облегченно выдохнул я. – Именно из-за него.

– А Эрика-то нет, он в город уехал, – сказала она. – Минут пятнадцать назад, вы с ним чуть-чуть разминулись.

«Ну еще бы! – подумал я. – Понятно, куда он направился. В радиусе примерно пятисот метров от того места, где мы с Беверли сегодня были».

– А не знаете, куда он уехал?

– А вам зачем?

– Понимаете, мы практически выследили человека, который на него напал. Теперь нам просто нужно, чтобы доктор Фрамлин подтвердил кое-какие детали. Если это произойдет быстро, то, возможно, мы арестуем преступника уже к вечеру.

Она, похоже, малость воодушевилась, поскольку сообщила не только в какой гастропаб поехал доктор Фрамлин, но и номер его телефона. Беверли пришлось бежать, чтобы поспеть за мной.

– Куда ты так летишь? – спросила она, садясь в машину.

– Я знаю этот паб, – сказал я. – Он на углу Нил-стрит и Шелтон-стрит.

Я тронулся с места, не дожидаясь на сей раз, пока Беверли пристегнется.

– Там напротив пешеходная улица, а на ней магазин «Урбан Аутфиттерз».

– Ага, – сказала Беверли, – теперь понятно, откуда у тебя рубашечка «Доктор Деним».

– Нет, мне ее мама купила, – сказал я.

– Это, по-твоему, не так стремно?

Мы выехали на шоссе, и я рванул с места, насколько вообще можно «рвануть» на «Форде Эскорт» десятилетней давности. Несколько раз мы проехали на красный свет, сзади остервенело сигналили.

– Велокурьеры часто туда заходят выдохнуть, – сказал я. – Это неплохой паб, там и еда нормальная, и до клиентов потом добираться удобно.

По лобовому стеклу зашлепали капли дождя. Асфальт намок, и пришлось сбавить скорость.

За какое время доктор Фрамлин доедет до Ковент-Гардена на общественном транспорте? За час, не меньше, но он выехал раньше нас, а по Лондону бывает гораздо быстрее на метро, нежели на машине.

– Позвони доктору Фрамлину, – попросил я Беверли.

Она достала телефон, набрала номер и после небольшой паузы сообщила:

– У него включена голосовая почта. Наверно, в метро едет.

Тогда я продиктовал ей номер Лесли.

– Напоминаю, – сказала Беверли, – кто говорит, тот и платит.

– «Одолжу», называется, – хмыкнул я.

Беверли поднесла телефон к моему уху, так что я мог по-прежнему держать руль обеими руками. Когда Лесли взяла трубку, я понял по шуму на заднем плане, что она в диспетчерской, в Белгравии. Настоящий полицейский за настоящей работой.

– Что у тебя с телефоном? – спросила она. – Все утро не могла до тебя дозвониться.

– Я сломал его, когда колдовал, – ответил я. – И кстати, вот чего хотел попросить: закажи мне, пожалуйста, «Эйрвейв».

«Эйрвейв» – это навороченная мобильная гарнитура с рацией, разработанная специально для копов.

– А у вас что, своих нет?

– Издеваешься? – спросил я. – Найтингейл, наверно, такое и в руках никогда не держал. Да и обычную рацию тоже вряд ли. Вообще, я думаю, он и в телефонах слабо разбирается.

Лесли пообещала подъехать на Нил-стрит.

Дождь лил теперь как из ведра. Мы медленно пробирались по полупешеходной Эрлхэм-стрит. Доехав до угла, я остановил машину. Отсюда было хорошо видно паб и место, где собираются велокурьеры. Оставив Беверли в машине, я выскочил и забежал в паб. Доктора там не оказалось – видимо, еще не приехал.

Вернувшись в машину, я достал из служебной сумки полотенце и принялся вытирать насквозь промокшие волосы. Полотенце впитало большую часть воды. Беверли, глядя на меня, почему-то расхохоталась.

– Дай я, – сказала она.

Я отдал ей полотенце. Она придвинулась ближе и начала вытирать мне голову. Одна ее грудь задела мое предплечье. Руки у меня так и тянулись обнять ее за талию, я еле сдерживался. Ее пальцы пробежались по моим волосам.

– Ты вообще когда-нибудь причесываешься?

– Неа, мне лень, – ответил я. – Просто каждую весну бреюсь наголо, вот и все.

Ладонь Беверли, последний раз скользнув по моей голове, опустилась к шее и мягко легла на нее чуть ниже затылка. Я чувствовал ее дыхание близко-близко, у самого уха.

– А ты совсем не похож на отца, верно? – спросила она, отодвигаясь обратно на свое место. Полотенце она кинула на заднее сиденье. – Вот, наверно, твоя мама расстроилась. Она-то небось надеялась, у тебя будут крупные красивые кудряшки.

– Ну, могло быть и хуже, – возразил я. – Я вообще мог родиться девчонкой.

Беверли непроизвольно провела рукой по собственным волосам, выпрямленным плойкой и расчесанным на прямой пробор. Они черным шелком опускались до плеч.

– Ты даже представить себе не можешь, чего мне это стоило, – сказала она. – И поэтому вот туда вот, – она кивнула на стену дождя снаружи, – ты меня нипочем не выгонишь.

– Ну, ты же вроде бы богиня…

– Ориша, – поправила Беверли. – Мы Ориша. Не духи, не гении места – просто Ориша.

– А в таком разе вы не можете как-то повлиять на погоду? – спросил я.

– Во-первых, – медленно, раздельно проговорила Беверли, – в погодные дела вмешиваться нельзя. Во-вторых, мы в северной части Лондона, а здесь заправляют мои старшие сестры.

Я недавно просматривал карту рек Лондона, составленную в семнадцатом веке.

– Ты имеешь в виду Флит и Тайберн?

– Ты, конечно, можешь называть ее Тайберн, – сказала Беверли, – если хочешь болтаться в петле. Запомни, при встрече ее следует называть леди Тай и никак иначе. А вообще не надо бы тебе с ней встречаться, да и ей с тобой тоже.

– А ты, значит, с ними не ладишь?

– Флит нормальная, – сказала Беверли, – хотя и любит соваться не в свое дело. А Тай просто воображала. Живет в Мэйфэйре, ходит на всякие пафосные вечеринки и дружит с «большими людьми».

– Мамина любимица?

– Да, потому что она улаживает наши дела с политиками. Распивает чай на террасе Вестминстерского дворца. А я тут торчу в машине с посыльным Найтингейла.

– Если не ошибаюсь, это ты не хотела домой.

Подъехала Лесли, я увидел, как она паркуется позади нас. Помигав фарами, она вышла из машины. Я поспешно дотянулся открыть ей заднюю дверь. Дождь так хлестнул меня по лицу, что я чуть не захлебнулся. Лесли буквально рухнула на заднее сиденье.

– Нас всех смоет, не иначе, – выдохнула она. Взяла мое мокрое полотенце и принялась вытирать лицо и волосы. – Это кто? – спросила она, кивнув на Беверли.

– Беверли, это

– Видишь ли, ее мать – Темза.

– Надо же, – сказала Лесли, – а кто тогда отец?

– Сложно сказать, – ответила Беверли. – Мама сказала, она нашла меня, когда я плыла по ручью вдоль магистрали Кингстон-Вейл.

– В корзине? – уточнила Лесли.

– Нет, просто плыла.

– Она была создана из ничего мидихлорианами, – сказал я. Обе девушки недоуменно воззрились на меня. – Ладно, проехали.

– Твой объект уже здесь? – спросила Лесли.

– Нет, никто не заходил в паб за то время, что мы здесь.

– А ты знаешь, как он выглядит? – спросила Лесли.

Только тут я понял, что не имею об этом ни малейшего представления. Правильно, я же собирался побеседовать с ним у него дома, а не ловить в городе.

– У меня есть словесный портрет, – сказал я. Лесли, взглянув на меня с некоторым даже сочувствием, достала из сумки копию фото с водительского удостоверения доктора Фрамлина, формата А4.

– Чуть больше внимания к деталям, – сказала она Беверли, – и из него получился бы вполне сносный коп.

Она протянула мне массивную штуковину, эдакую помесь «Нокии» и портативной рации, – гарнитуру «Эйрвейв». Я сунул ее во внутренний карман пиджака. Гарнитура оказалась тяжелее мобильного телефона и непривычно оттягивала карман.

– Это не он? – спросила вдруг Беверли.

За завесой дождя мы разглядели пару, идущую со стороны Ковент-Гардена. Лицо мужчины совпадало с изображением на фото, только под левым глазом был синяк, а расцарапанную щеку пересекали две параллельные полоски лейкопластыря. Он держал зонт и вел под руку свою спутницу, невысокую полную даму в ярко-оранжевом плаще-дождевике. Оба улыбались и выглядели вполне счастливыми.

Мы молча наблюдали, как они приближаются к гастропабу, останавливаются закрыть зонтик и входят внутрь.

– Напомни-ка мне, зачем мы здесь? – попросила Лесли.

– Вы уже нашли того курьера? – спросил я.

– Нет, – сказала Лесли. – И не думаю, что мой босс в восторге от того, что твой босс делает из него мальчика на побегушках.

– Скажи ему, добро пожаловать в клуб, – сказал я.

– Вот сам и скажи, – фыркнула Лесли.

– А сэндвичи-то у тебя с чем? – вклинилась Беверли.

Открыв пакет из «Теско», я развернул обертку. Внутри оказались хрустящие ломтики белого хлеба с жареной говядиной и маринованными огурцами. Все это было приправлено хреном. Вполне себе вкусно, но я, с тех пор как развернул однажды вот такой сверток с ланчем и обнаружил там зажаренные телячьи мозги, приучился относиться к сэндвичам Молли с осторожностью. Лесли, которая ест все подряд и почитает заливное из угрей изысканным деликатесом, принялась с аппетитом закусывать, но Беверли никак не решалась.

– Если я съем, это не наложит на меня никаких обязательств?

– Не переживай, – улыбнулся я. – Если что, тут есть освежитель воздуха.

– Это не шутка, – нахмурилась девушка. – У мамы в доме есть один тип, который в 1997 году явился конфисковать часть мебели. Одна чашечка чая с печеньем – и все, он никогда больше не покидал наш дом. Я прозвала его Дядюшка Пристав. Он у нас служит поденщиком, чинит всякие вещи, прибирается – и мама никогда, никогда его не отпустит. Вот поэтому, – Беверли ткнула меня в грудь указательным пальцем, – я и хочу знать, каковы твои намерения относительно этого сэндвича и меня.

– Мои намерения абсолютно честны, – заверил я ее. И вдруг вспомнил: а ведь и я чуть было не отведал чаю с пирожными в гостиной у Матушки Темзы.

– Поклянись своей силой, – потребовала Беверли.

– Да нет у меня никакой силы, – сказал я.

– Логично, – заметила она. – Тогда поклянись жизнью матери.

– Вот еще, – возмутился я. – Детский сад какой-то.

– Окей, – фыркнула Беверли, – тогда я сама куплю себе поесть.

Она выскочила из машины и обиженно зашагала прочь, не потрудившись захлопнуть дверцу. Я отметил, что она устроила эту сцену, только когда ливень малость утих.

– Это все правда? – спросила Лесли.

– Что ты имеешь в виду?

– Колдовство, еда, обязательства, маги. И Дядюшка Пристав. Боже мой, Питер, это же как минимум незаконное лишение свободы!

– Кое-что – правда, – сказал я. – Правда, не знаю, что именно. Думаю, быть хорошим магом как раз и означает уметь отличать истину от вымысла.

– Но неужели ее мать действительно богиня Темзы?

– Она так считает, и я, когда увидел ее, сначала запросто поверил, – сказал я. – Она обладает реальной силой, и в связи с этим я настроен всерьез воспринимать ее дочь. Если не выясню, что это не так.

Лесли перегнулась через спинку переднего сиденья и пристально посмотрела мне в глаза.

– А ты умеешь колдовать? – тихо спросила она.

– Я знаю только одно заклинание.

– Покажи.

– Не могу, – сказал я. – Иначе наши гарнитуры взорвутся вместе с магнитолой и, возможно, системой зажигания. Свой телефон я так и убил – он был у меня в кармане, когда я тренировался.

Лесли, склонив голову набок, скептически уставилась на меня.

Я уж было собрался начать доказывать, что не вру, когда Беверли постучала в стекло. Я опустил его.

– Дождь, если хотите знать, уже кончился, – заявила она, – а тот велокурьер как раз идет по улице

Мы тут же ломанулись наружу. Что доказывало нашу неопытность в деле слежки за подозреваемыми – исходно-то мы планировали не привлекать внимания и делать вид, что просто сидим и болтаем. В нашу защиту могу сказать, что мы два года проходили в форме, а констебль в форме просто обязан привлекать внимание.

Должно быть, у Беверли отличное зрение, потому что курьера она заметила, когда он еще только вывернул из-за угла Шефтсбери-авеню. Он шел медленно и осторожно и катил велосипед рядом. Мне это показалось подозрительным. Присмотревшись, я понял, что заднее колесо сильно погнуто. Мне вдруг стало очень не по себе, но я никак не мог понять, сам себя накручиваю или причина в чем-то другом.

Где-то рядом залаяла собака. Позади нас мама вразумляла маленького ребенка, который требовал, чтобы его взяли на ручки. Я слышал, как дождевая вода стекает в сток, и поймал себя на том, что внимательно прислушиваюсь, стараясь уловить… что именно? А потом уловил – высокий, тонкий, визгливый смех, который плыл, казалось, откуда-то издалека.

Курьер ничем особо не выделялся. Одет он был в туго облегающий черно-желтый велосипедный костюм. На плече висела прямоугольная сумка с прикрепленной к ремню рацией, на голове был бело-голубой шлем. У него было узкое лицо с тонкими бледными губами и острым носом. Но меня встревожили его пустые глаза. И еще мне очень не нравилось, как он шел. Искореженное заднее колесо задевало за

– Ублюдок! – крикнул кто-то позади нас. Раздался звон стекла.

Обернувшись, я не увидел ничего, но Лесли протянула руку, указывая на двойные стеклянные двери магазина. Внутри кого-то с размаху ударили спиной об эти двери. Он исчез из виду, но тут же снова треснулся спиной о стекло. На этот раз удар был такой силы, что одна из дверных петель сорвалась, и избиваемый вылез через получившуюся дыру. Он смахивал на туриста или студента-иностранца, одет был прилично и по-европейски. У него были светло-каштановые нестриженые волосы, на плече болталась подарочная сумочка, выданная при перелете «Свиссэйр». Парень потряс головой, словно не понимая, что происходит, и успел отскочить в сторону, когда дверь магазина распахнулась. Нападавший двинулся к нему. Это был невысокий полный мужчина с редеющими темными волосами, в белой рубашке, с бейджем сотрудника магазина. На носу у него были очки в металлической оправе. Он весь взмок, круглое лицо покраснело от ярости.

– Твою мать, с меня хватит! – заорал он. – Я с ним по-человечески, а этот хрен меня за сраную прислугу держит!

– Эй! – крикнула Лесли. – Полиция!

Она направилась к ним, одной рукой доставая удостоверение, а другой доставая телескопическую дубинку. – Что здесь произошло?

– Он на меня напал, – с явным акцентом сказал молодой человек. «Скорее всего, немец», – подумал я.

Разъяренный менеджер магазина замолчал и повернулся лицом к Лесли. Несколько раз моргнул, потом сказал:

– Он говорил по телефону.

Его злость, похоже, начала постепенно утихать.

– Болтал, стоя у кассы. Но не ему позвонили, нет – это он сам кому-то названивал, одновременно расплачиваясь. Я собираюсь любезно пообщаться с ним к нашей взаимной выгоде, а этот козел игнорирует меня и начинает по телефону трепаться!

Лесли вклинилась между ними и аккуратно, но уверенно оттеснила менеджера в сторону.

– Почему бы нам не пройти внутрь? – предложила она. – Тогда вы мне все спокойно расскажете.

Ничего не скажешь, одно удовольствие смотреть, как она работает.

– Нет, но почему, скажите мне? – не унимался менеджер. – Важные вопросы решали, подождать не могли?

Беверли вдруг хлопнула меня по руке.

– Питер, смотри!

Я развернулся, и вовремя: доктор Фрамлин вылетел из паба и бросился бежать по улице, держа наготове толстую палку длиной в половину своего роста. Следом выскочила его спутница. Она растерянно окликнула его. Я мчался изо всех сил, но понимал, что не перехвачу доктора Фрамлина, прежде чем он достигнет своей цели.

Курьер даже руку не успел поднять, чтобы заслониться, когда доктор с размаху ударил его палкой по плечу. Рука отпустила руль, дернулась и безвольно повисла. Велосипед завалился набок.

– На, получи! – заорал доктор, замахиваясь снова. – И чем больше, тем лучше!

Я совершил бросок и ударил его плечом в чувствительное место ниже пояса. Он начал падать на бок и тем смягчил мое падение, хотя могло быть и наоборот. Велосипед, дребезжа, свалился на асфальт, палка со стуком покатилась по тротуару. Я попытался зафиксировать доктора Фрамлина, но он с невероятной силой ударил меня локтем в грудь, так что я аж задохнулся. Я схватил было его за ноги, но получил коленом в лицо и выругался от жуткой боли.

– Полиция! – вскричал я. – Прекратить сопротивление!

И он неожиданно затих.

– Спасибо, – сказал я. Ну надо же быть вежливым. Начал подниматься на ноги, но тут внезапный и страшный удар в лицо бросил меня обратно на тротуар. Я даже не успел увидеть замаха. В уличной драке тротуар всегда против тебя, независимо от серьезности твоих повреждений. Поэтому я перевернулся и снова попытался встать. В это время курьер поднял палку с тротуара и замахнулся на доктора Фрамлина. Доктор попытался увернуться, но не получилось – удар пришелся ему в предплечье. Он охнул от боли, покачнулся и упал.

И тут мое сознание захлестнула волна эмоций: эйфория, возбуждение, подспудная ярость. Все, что переполняет болельщиков на стадионе, когда любимая команда вот-вот забьет противнику гол.

На этот раз я увиделдиссимуло«живьем»: лицо курьера словно бы вздулось в нескольких местах, раздался отчетливый хруст ломающихся костей и зубов. Черты лица вытянулись вперед, заострились. Рот исказил злобный оскал, а нос удлинился почти в два раза. Это не было, не могло быть настоящим человеческим лицом, такие только в страшных комиксах рисуют. Рот широко раскрылся, я увидел кровавое месиво, в которое превратились челюсти.

– Вот как надо! – взвизгнул он, снова замахиваясь палкой.

Дубинка Лесли опустилась ему на затылок. Он пошатнулся, Лесли ударила снова. Издав булькающий звук, курьер рухнул рядом со мной. Я подполз и перевернул его на спину, но было поздно. Его лицо расползлось, словно намокшее папье-маше. Кожа вокруг носа и на подбородке была разорвана, со лба тоже свисал лоскут, широкий и окровавленный. Я пытался заставить себя сделать хоть что-нибудь, но на курсах первой помощи нас не готовили к тому, что человеческое лицо может внезапно раскрыться, как лучи морской звезды

Я осторожно подсунул ладонь под кусок кожи со лба. Он был влажный и неприятно теплый. Меня передернуло, но я все же попытался пристроить его на место. В голове мелькнуло: надо хотя бы попытаться остановить кровотечение.

– Пустите меня! – закричал доктор Фрамлин. Обернувшись через плечо, я увидел, что Лесли уже надела на него наручники. – Отпустите! Я могу помочь ему.

Лесли в замешательстве смотрела на него.

– Лесли, – окликнул я. Она принялась расстегивать наручники.

Но было слишком поздно. Курьер внезапно напрягся, его спина выгнулась, кровь прилила к голове и фонтанами брызнула из-под пальцев, которыми я пытался свести вместе края разорванной кожи.

Доктор Фрамлин поднялся, подошел к курьеру, прикоснулся двумя пальцами к его шее. Чуть сместил их и несильно нажал, пытаясь нащупать пульс. Судя по выражению его лица, пульса не было. В конце концов он покачал головой и велел мне убрать руку. Я послушался, и края кожи снова разошлись в разные стороны.

Кто-то закричал – кто-то другой, не я. А мог бы и я, кричать хотелось безумно, но я помнил, что мы с Лесли представляем здесь полицию, а граждане не любят, когда полицейские начинают истошно кричать. Ибо это дает им, гражданам, понять, что общественного порядка здесь нет и не будет. Я поднялся на ноги и только тут заметил, что вокруг уже собралась толпа зевак.

– Леди и джентльмены, – громко проговорил я, – пожалуйста, отойдите, не мешайте полиции.

Толпа резко отхлынула. Немудрено: когда ты весь в крови, люди обычно так и реагируют.

Мы остались охранять место происшествия до прибытия оперативно-следственной группы. Но пока те ехали, две

Устроившись под козырьком входа в магазин, мы с Лесли принялись ждать криминалистов с палаткой, ватными тампонами и защитными комбинезонами.

– Если так пойдет и дальше, – заявила Лесли, – у меня вообще не останется одежды.

Мы невесело рассмеялись. Во второй раз не легче – просто уже понимаешь, что завтра утром проснешься тем же человеком, что был вчера.

Вскоре явилось ответственное лицо – сержант из отдела расследования убийств. Невысокая коренастая женщина средних лет с сердитым лицом и прямыми темными волосами. Судя по виду, схватки с ротвейлерами были для нее скорее хобби, чем тренировками. Это была легендарная сержант Мириам Стефанопулос из отдела убийств, правая рука Сивелла, страхолюдная лесбиянка. Единственная шутка про нее, ходившая среди коллег, звучала так: «Знаете, что сталось с последним, кто пошутил про сержанта Стефанопулос?» – «Не знаю, а что?» – «Вот и никто не знает».

Заметьте, я сказал, что это единственная шутка, но не сказал, что удачная.

К Лесли она, похоже, питала некую слабость. Так или иначе, но на этот раз с нами закончили гораздо быстрее. Но потом сразу усадили в машину без полицейской маркировки и увезли в Белгравию. Найтингейл и Сивелл выслушали наш рапорт в закрытой переговорной, протокол никто не вел. Но чаю нам все же предложили.

Сивелл свирепо глядел на Лесли: он был очень недоволен. Лесли была недовольна недовольством своего шефа, поэтому так же свирепо глядела на меня. Один Найтингейл казался рассеянным. И заинтересовался, только когда я рассказал о своих ощущениях перед нападением. Закончив рапорт, мы вместе с начальством отправились в Вестминстерский морг. К моему удивлению, Сивелл и Стефанопулос тоже решили присутствовать на вскрытии. А мы с Лесли встали позади них, надеясь, что про нас забудут.

Курьер лежал на операционном столе. Лицо его было растянуто во все стороны уже знакомым образом, я начинал привыкать к этому жуткому зрелищу. Доктор Валид заключил, что неизвестное лицо или лица обманом заставили пострадавшего сначала изменить свою внешность с помощью магии, а затем нападать на случайных прохожих.

Сержант Стефанопулос при слове «магия» зыркнула на Сивелла, но тот лишь едва заметно покачал головой, что означало«не здесь и не сейчас».

– Его имя Дерек Шэмпвелл, – проговорил доктор Валид. – Двадцать три года, гражданин Австралии, в течение трех последних лет проживал в Лондоне. К уголовной ответственности не привлекался. Анализ волос показывает периодическое употребление марихуаны в последние два года.

– Есть версии, почему это случилось именно с ним? – спросил Сивелл.

– Нет, – ответил Найтингейл. – Но в обоих случаях все началось с чувства несправедливости. Купертауна укусила чья-то собака, на Шэмпвелла наехал автомобиль.

Сивелл вопросительно глянул на Стефанопулос.

– На Стрэнде, сэр, водитель скрылся. Куда – неизвестно, попал в слепую зону камеры.

– В слепую зону? – переспросил Сивелл. – Это на Стрэнде-то?

– Такое бывает, хотя и крайне редко.

– Мэй, – не оборачиваясь, рявкнул Сивелл, – по-вашему, было еще что-то подобное?

– Если считать происшествие, которое мы с Грантом наблюдали в кинотеатре, и события перед гибелью Шэмпвелла, всего имело место пятнадцать случаев, когда правонарушители проявляли несвойственную им агрессию. Ни один из этих нарушителей ранее не привлекался к ответственности и не состоит на учете в психиатрической лечебнице. Все случаи произошли в радиусе полумили от Кембридж-серкус.

– О скольких пострадавших нам точно известно, что они… – замялся Сивелл, – одержимы?

– Только о тех, у кого развалились лица, – ответил Найтингейл.

– Так, ясно. Комиссар не хочет огласки, поэтому, констебль Мэй, все детали координируйте с Грантом, но любую мало-мальски важную информацию сообщайте мне лично. Томас, у вас нет возражений?

– Никаких, Александер, – ответил Найтингейл. – Это в высшей степени разумно.

– Завтра прилетают его родители, – сообщил доктор Валид. – Поэтому, если не возражаете, я зашью ему лицо.

Найтингейл бросил взгляд на тело курьера.

– Вот дрянь, – сказал он.

По дороге в Безумство Найтингейл не проронил ни слова. Уже в особняке, у подножия лестницы, он попросил меня выспаться как следует. Я спросил, чем он займется, он ответил, что идет в библиотеку навести кое-какие справки, вдруг удастся хотя бы приблизительно понять, что убило этих людей. Я спросил, чем можно помочь.

– Тренируйтесь больше, – сказал наставник. – Учитесь быстрее.

Поднимаясь по лестнице, я встретился с Молли, неслышно скользившей вниз. Она остановилась, вопросительно глянула на меня.

– А я откуда знаю? – сказал я. – Вам видней, вы его лучше знаете.

Начальнику не стоит говорить, что вам нужен высокоскоростной интернет, лучше всего оптоволоконная линия, чтобы смотреть футбол. Нет, ему надо сказать, что интернет вам необходим, чтобы иметь постоянный прямой доступ к системе ХОЛМС, а то каждый раз приходится просить Лесли Мэй. А что он вдобавок дает возможность смотреть трансляции матчей, скачивать любые фильмы и играть в сетевые игры, так это просто счастливая случайность.

– Для этого нужно будет проводить кабель внутрь особняка? – уточнил Найтингейл. Во время практики в лаборатории я решился-таки задать ему этот вопрос.

– Ну да, на то он и кабель, – ответил я.

– Теперь левой рукой, – сказал наставник, и я послушно раскрыл левую ладонь, над которой поднялся шар-светлячок.

– Удерживайте, – велел Найтингейл. – В это здание нельзя проводить внешне линии передач.

Я уже настолько овладел техникой этого заклинания, что мог одновременно держать светлячок и разговаривать на отвлеченные темы. Правда, было трудновато сохранять при этом непринужденный вид.

– Почему?

– Потому что его защищает комплекс охранных заклинаний, – сказал Найтингейл. – Его восстановили в 1941 году, сразу после проведения новых телефонных линий. Если сейчас появится новая материальная линия связи с внешним миром, это пробьет брешь в защите.

Я бросил притворяться и полностью сконцентрировался на своем «светлячке». И вздохнул с облегчением, когда Найтингейл разрешил наконец передохнуть.

– Очень хорошо, – похвалил он. – Думаю, еще немного, и можно переходить к следующей форме.

Погасив шар, я перевел дух. Найтингейл подошел к дальнему столу, где я бросил свой сломанный телефон, и принялся налаживать микроскоп, который я нашел в одном из здешних шкафов красного дерева.

– Знаете, что это? – спросил он, положив руку на медный тубус.

– Подлинный микроскоп Чарльза Пэрри, пятый номер, – ответил я. – Изготовлен в 1932 году, я посмотрел в интернете.

Кивнув, Найтингейл склонился над окуляром и принялся изучать внутренности моего телефона.

– Думаете, это магия его повредила? – спросил он.

– Я в этом уверен, – ответил я. – Осталось узнать, как и почему.

Найтингейл поменял положение.

– Питер, – проговорил он, – вы не первый мой ученик, обладающий пытливым умом. Однако я не

– Хорошо, сэр, – сказал я. – Я займусь этим в свободное время.

– Кстати, подумайте насчет каретного сарая, – сказал Найтингейл.

– Сэр?

– О том, чтобы провести связь туда. Сложные защитные заклинания пугали лошадей, поэтому их сеть обходит каретный сарай. Уверен, вам очень пригодится этот ваш кабель.

– Да, сэр.

– Чтобы развлекаться как пожелаете, – закончил свою мысль Найтингейл.

– Сэр.

– А теперь, – сказал он, – следующая форма:Импелло.

Сложно сказать, был ли у каретного сарая второй этаж изначально, для выездных лакеев или еще для кого, и его потом где-то в 20-е годы перестроили, или же он появился позже, когда делали новый потолок и закладывали кирпичами старый въезд. Потом кто-то решил прикрутить к стене снаружи шикарную кованую винтовую лестницу, и теперь она вела прямиком на второй этаж сарая. Когда я впервые рискнул подняться по ней, то с удивлением обнаружил, что минимум треть покатой крыши с южной стороны занимает большое окно. Оно было мутное, грязное, несколько секций треснуло, но тем не менее оно пропускало достаточно света, чтобы можно было разглядеть груду каких-то вещей, затянутых чехлами от пыли. В отличие от мебели в особняке здесь пыль покрывала чехлы пушистым ковром – видимо, Молли никогда не заглядывала сюда с тряпкой.

При виде тахты, китайской ширмы, разнообразных маленьких столиков и вазочек для фруктов еще можно было задуматься, для чего служила эта комната. Но мольберт и высохшие от времени беличьи кисточки позволяли сделать однозначный вывод. Кто-то устроил здесь художественную мастерскую, об этом говорила и батарея пивных бутылок, ровным рядком составленных у южной стены. Возможно, какой-то ученик вроде меня или даже маг, страдавший алкоголизмом.

В углу, аккуратно завернутые в коричневую бумагу и перевязанные веревочкой, стояли картины. Холст, масло. Несколько натюрмортов, а также портрет молодой женщины, написанный довольно неопытной рукой. Но даже несмотря на это, от картины прямо-таки веяло беспокойством изображенной на ней женщины. Следующий портрет был написан гораздо более профессионально. Он изображал джентльмена эпохи короля Эдуарда. Джентльмен сидел, откинувшись назад, на той самой тахте, которую я обнаружил под одним из чехлов. В руках у него была трость с серебряным навершием. На миг я подумал, что это Найтингейл, но человек этот казался гораздо старше, и глаза у него были ярко-голубые. Может, это Найтингейл-старший? Следующая картина, работы, вероятно, того же мастера, была выполнена в стиле ню. Увидев лицо натурщицы, я был так поражен, что поднес картину поближе к окну, чтобы присмотреться получше. Но нет, ошибки быть не могло. Это была Молли. Бледная, обнаженная, она полулежала на тахте и смотрела куда-то в сторону из-под тяжелых полуопущенных век. Одна ее ладонь была опущена в вазочку с вишнями, стоявшую на столике рядом. Точнее, хотелось верить, что там вишни. Полотно было импрессионистским, с крупными мазками, и сказать точно я не мог. Что-то мелкое и темно-красное, точь-в-точь как губы Молли.

Осторожно завернув картины обратно в бумагу, я вернул их на место. Потом тщательно осмотрел комнату на предмет прогнивших или потрескавшихся балок – в общем, всего того, что может внезапно свалиться на голову.

В дальнем конце комнаты я обнаружил запертую служебную дверцу со стороны двора, над ней висела подъемная балка – вероятно, чтобы класть сено в кормушки упряжным лошадям. Я потянулся проверить, надежно ли она закреплена, и, случайно обернувшись, увидел в одном из окон особняка лицо Молли. Не знаю, чему я удивлялся больше – что кто-то уломал ее раздеться донага или же что за последние семьдесят лет она ничуть не изменилась. Молли тут же исчезла, вряд ли она успела меня заметить.

Обернувшись, я вновь оглядел комнату.

Годится.

В разное время то один, то другой мамин родственник обязательно зарабатывал на жизнь уборкой офисов. Это занятие стало для целого поколения эмигрантов из Африки такой же устойчивой традицией, как процедура обрезания и любовь к футбольной команде «Арсенал». Мама сама так работала и частенько брала меня с собой на службу, чтобы сэкономить на няне. А когда африканская мама берет ребенка с собой на работу, это подразумевает, что он будет работать вместе с ней. Поэтому я очень быстро выучился обращаться со шваброй и салфеткой для стекол. И вот на следующий день после практики я вернулся в каретный сарай с пачкой резиновых перчаток и пылесосом «Ньюматик», позаимствованным у дяди Тито. Должен сказать, убираться при помощи пылесоса мощностью в 1000 ватт – это совсем другое дело! Теперь главное было не повредить пространственно-временную ткань Вселенной. Через интернет я нашел мойщиков окон, и пара склочных румын теперь оттирала мою застекленную крышу, в то время как я сам прилаживал шкив к подъемной балке. Тут как раз и грузчики приехали, привезли телевизор и холодильник.

Кабель должны были провести только через неделю, а пока я принялся усердно тренироваться и заодно начал выяснять, где искать Отца Темзу.

– Эти поиски – хорошая практика для вас, – сказал Найтингейл. – Они дадут вам базовое представление о том, какие сущности населяют долину Темзы.

Я попросил хоть какую-то подсказку, и Найтингейл сообщил, что Отец Темза всегда считался духом-перипатетиком. Согласно Гуглу, это слово означало «странствующий, бродячий, кочующий». Понятнее не стало. Мои представления о существах, населяющих долину Темзы, были весьма противоречивы и сейчас, несомненно, расширились, только вот вряд ли мне удастся блеснуть ими на ближайшей викторине в пабе.

Чтобы отметить свое воссоединение с технологиями двадцать первого века, я заказал пиццу и решил зазвать Лесли «послушать музыку». В ванной комнате на моем этаже стоит огромная фаянсовая ванна с ножками в виде когтистых лап. Я долго в ней отмокал и в который раз мысленно клялся, что непременно установлю душевой смеситель. Вообще я совсем не пижон, но иногда хочется пофорсить. Хотя, как и большинство копов, я не ношу никаких цацок, особенно на шее, ибо есть правило «не носи на шее ничего такого, чем можно удушить». Я достал из холодильника несколько бутылок «Бекс», поскольку Лесли любит бутылочное, и в ожидании ее прихода включил спортивный канал.

Среди прочих достижений современной техники, установленных мною в каретном сарае, был домофон у ворот гаража. Поэтому, когда Лесли позвонила, мне осталось только нажать кнопку, чтобы впустить ее.

Я открыл дверь. Лесли стояла на верхней ступеньке витой лестницы. И не одна.

– Я решила позвать Беверли, – сообщила она.

– Вижу.

Я предложил дамам пива.

– Я требую подтвердить, что, если я здесь что-то выпью или съем, это не наложит на меня каких-либо обязательств, – заявила Беверли. – А шуточки свои оставь при себе.

– Не пойдет, – сказала Беверли. – Поклянись силой.

– Клянусь своей силой, – послушно сказал я.

Беверли цапнула бутылку, плюхнулась на диван, взяла пульт и стала переключать каналы.

– Можно мне выбрать кино по кабельному? – спросила она.

За этим последовала трехсторонняя дискуссия на тему «что будем смотреть». Я выбыл с самого начала, а победила в итоге Лесли путем банального отъема пульта у Беверли. Она включила канал с бесплатными фильмами.

Беверли принялась было ныть, что мы не заказали пепперони, и в этот момент входная дверь чуть приоткрылась. В узком проеме показалось бледное лицо. Это была Молли. Она молча смотрела на нас, а мы на нее.

– Заходите, пожалуйста, – проговорил я.

Молли беззвучно скользнула в комнату и мягко опустилась на диван рядом с Беверли. Я вдруг понял, что никогда не видел ее так близко. Ее неестественно бледная кожа была идеально гладкой, как у Беверли. От пива она отказалась, но кусочек пиццы все-таки взяла, хоть и нерешительно. Когда начала есть, то чуть отвернулась к стене, держа ладонь так, чтобы рта не было видно.

– Когда вы разберетесь со Стариком Темзой? – спросила Беверли. – Мама теряет терпение, а Ричмондской бригаде надоело сидеть без дела.

– Ричмондской бригаде, надо же, – фыркнула Лесли.

– Его еще надо найти, – сказал я.

– Тоже мне проблема – сказала Беверли. – Он же должен быть где-то у реки. Наймите лодку, отправляйтесь вверх по течению. Когда будете на месте – остановитесь.

– А как мы узнаем, что на месте?

– Я бы уж узнала.

– Тогда почему бы тебе не отправиться с нами?

–Не вариант, – отрезала Беверли. – Мне нельзя подниматься выше Теддингтонского шлюза. Я живу в приливной зоне, и точка.

Молли вдруг резко повернула голову к двери. Через пару секунд кто-то постучался. Беверли вопросительно посмотрела на меня, но я пожал плечами: больше я никого не ждал. Убрав звук у телевизора, я пошел открывать. За дверью оказался инспектор Найтингейл, в спортивной куртке поверх синей футболки поло. На моей памяти он еще никогда не одевался так неформально. Пару секунд я изумленно пялился на него, потом пригласил войти.

– Я просто хотел взглянуть, во что вы превратили это место, – сказал он.

Как только Найтингейл вошел, Молли стремительно вскочила с дивана. Лесли тоже встала, приветствуя старшего по званию. Что касается Беверли, то она поднялась либо благодаря зачаткам вежливости, либо заранее готовясь дать деру. Я представил ее моему шефу – оказалось, что они уже встречались, но очень давно, когда ей было всего десять.

– Сэр, будете пиво? – спросил я.

– Да, спасибо, – ответил Найтингейл. – И пожалуйста, зовите меня Томасом.

«Вот уж это вряд ли», – подумал я. Протянул ему бутылку пива, жестом пригласил присесть на тахту. Он сел с краю, держа спину прямо, я занял другой край. Беверли снова плюхнулась на середину дивана, Лесли аккуратно уселась рядом, а бедняжка Молли долго топталась на месте, но в конце концов тоже села, правда, на самый краешек. Все это время она не смела поднять взгляд.

– Какой большой телевизор, – заметил Найтингейл.

– Плазменный, – сказал я, и он задумчиво кивнул. Беверли, сидевшая вне поля его зрения, закатила глаза.

– А со звуком что случилось? – спросил Найтингейл.

– Ничего, – ответил я, – я его отключил.

Нащупал пульт, и секунд десять, пока я пытался с ним совладать, музыка орала на полную громкость.

– Очень четкий звук, – сказал Найтингейл. – Прямо-таки персональный кинотеатр.

Несколько секунд все молчали: несомненно, наслаждались высококачественным объемным звуком.

Я предложил Найтингейлу пиццы, но он отказался – мол, уже обедал. Спросил Беверли, как поживает ее мама, та ответила, что хорошо. Допив пиво, он поднялся с тахты.

– Сожалею, но мне надо идти, – сказал он. – Спасибо за угощение.

Мы все снова встали, и я проводил шефа до двери. Как только она за ним закрылась, Лесли, облегченно выдохнув, плюхнулась обратно на диван. А я чуть не вскрикнул, когда Молли вдруг скользнула мимо, шелестнув платьем, и тоже скрылась за дверью.

– Странно, однако, – заметила Беверли.

– Думаешь, они с Найтингейлом?.. – спросила Лесли.

– Фу, – скривилась Беверли. – Не может быть.

– Ну вы же с ней вроде как подруги, – сказал я.

– Ага. Но она, знаешь ли, из детей ночи, – сказала Беверли, – а он просто-напросто старый.

– Ну, не такой уж и старый, – возразила Лесли.

– Ооо, еще какой, – сказала Беверли, но как я потом ни пытался разговорить ее на эту тему, не проронила больше ни словечка.

Глава 7

Кукольная ярмарка

Впервые это случилось, когда я приступил к занятиям, не выложив телефон из кармана. Я едва обратил внимание на краткое, но резкое усиление яркости «светлячка», когда он взлетал над ладонью. И не придал этому особого значения, потому что всего пару дней как освоил заклинание. Только потом, собравшись позвонить Лесли, я обнаружил, что телефон не работает. Снял заднюю панель, и оттуда тонкой струйкой потек такой же мелкий песок, какой я видел в доме с вампирами. Явившись с телефоном в лабораторию, я вытащил из него микропроцессор. Из него опять посыпался тот же песок. Разъемы и игольчатые контакты были в порядке, а вот кремниевый чип рассыпался на мельчайшие частицы.

Шкафы в лаборатории наполняли запах сандалового дерева и самые невероятные образцы раритетных исследовательских приборов, в том числе микроскоп Чарльза Пэрри. Все это было расставлено так тщательно и аккуратно, что вряд ли это было делом рук студентов. Под микроскопом я увидел, что песок состоит в основном из кремния, с некоторыми примесями – вероятно, арсенид галлия или германия. Радиочастотный передатчик в целом не пострадал, однако по всей поверхности был покрыт микроскопическими щербинками. Это напомнило мне испещренный вмятинами мозг Купертауна. Вот, стало быть, что магия сделала с моим телефоном. Значит, нельзя колдовать с ним в кармане, вблизи компьютера, айпода и вообще любых полезных электронных штук, изобретенных после моего рождения. Тогда понятно, почему Найтингейл ездит на «Ягуаре» 1967 года. Вопрос теперь, а на каком расстоянии от электроники можно безопасно колдовать? Я начал было разрабатывать эксперимент, с помощью которого можно это выяснить, но тут Найтингейл отвлек меня – пора было осваивать новую форму.

Мы сели за один из лабораторных столов, друг напротив друга. Найтингейл положил на середину предмет, с которым предполагалось работать, – небольшое яблоко.

– Импелло, – произнес он, и яблоко поднялось в воздух. Оно повисло над столом, медленно вращаясь вокруг своей оси. Я покрутил головой в поисках проводов, или веревки, или еще чего-то подобного. Потом ткнул яблоко пальцем – оно держалось как приклеенное и не сдвинулось

– Все понятно?

Я кивнул, и наставник достал корзину яблок – самую настоящую, плетеную и с салфеткой. Второе яблоко он положил передо мной. Я сообразил, что будет дальше. Он заставил яблоко подняться в воздух и произнес форму. Я сосредоточился на своем яблоке и тоже сказал «Импелло».

И даже не особо удивился отсутствию эффекта.

– Потом станет легче, – сказал Найтингейл. – Но далеко не сразу.

Я глянул на корзину.

– А зачем так много яблок?

– Они имеют обыкновение взрываться, – ответил Найтингейл.

На следующее утро я пошел и купил трое пластиковых защитных очков и толстый лабораторный фартук. Насчет того, что яблоки взрываются, Найтингейл не шутил, и я весь день дышал ароматом яблочного сока и счищал с одежды зернышки и хвостики. Я спросил Найтингейла, почему нельзя тренироваться на более прочных объектах типа шарикоподшипников, и он ответил, что магия требует абсолютной концентрации с самых первых шагов.

– Молодежь всегда стремится использовать грубую силу, – сказал он. – Это как учиться стрелять из ружья: поскольку стрельба несет потенциальный риск для жизни, необходимо отрабатывать безопасность, точность и скорость – именно в таком порядке.

При первом подходе мы извели огромное количество яблок. Мне удавалось поднять их в воздух, но рано или поздно – хрясь! Сначала это было забавно, но очень быстро наскучило. После недели тренировок девять из десяти яблок у меня уже поднимались в воздух не взрываясь. Но счастливым и довольным я себя не чувствовал.

Беспокоил меня вот какой вопрос: откуда берется эта сила? В электротехнике я никогда особо не разбирался, поэтому не знал, какое количество силы нужно для формирования шара-светлячка. Но чтобы заставить одно яблоко преодолеть земное притяжение, явно нужен по крайней мере один ньютон силы и расходоваться будет как минимум один джоуль энергии в секунду. Законы термодинамики на этот счет ужасно строги и гласят, что из ничего ничего и не получится. Соответственно, откуда-то этот джоуль энергии должен взяться – но откуда? Неужели из моего мозга?

– Стало быть, это что-то вроде телепатии, – сказала Лесли во время очередного визита в мой каретный сарай. Официально она приходила держать связь по нашему общему делу, истинной же причиной были спутниковое телевидение, вкусняшки и нереализованное сексуальное влечение. По делу, кстати, ничего больше не накопали, разве что была пара беспорядков, случившихся, по неподтвержденным данным, в то же время.

– Ну, помнишь чувака из шоу, который перемещал предметы силой мысли?

– Да это вообще не так ощущается, – сказал я. – Понимаешь, у меня в голове возникает некий образ, который воздействует на что-то, и на выходе получается какое-то действие. Вот ты знаешь, что такое терменвокс?

– Такой мудреный музыкальный инструмент с антеннами, да?

– Именно, – сказал я. – Штука в том, что это единственный инструмент, на котором играют не прикасаясь. Ты двигаешь руками возле антенн, и получается звук. Движения совершенно произвольные, но играть ты сможешь, только когда научишься соотносить определенное движение рук с конкретной нотой.

– А Найтингейл что говорит?

– Говорит, что если бы я меньше отвлекался, то не ходил бы вечно в ошметках яблок.

В конце марта часы переводят на час вперед: в Великобритании наступает летнее время. В этот день я проснулся довольно поздно. В Безумстве царила непривычная пустота. В утренней столовой меня не ждал привычный фуршет, и стулья были задвинуты под столы. Найтингейла я обнаружил в одном из мягких кресел на балконе второго этажа. Он читал вчерашний «Телеграф».

– Дело в переводе часов, – сказал он. – Дважды в год она берет выходной.

– И куда девается?

– Думаю, остается у себя в комнате, – ответил он, кивком указав наверх.

– Мы куда-то едем? – спросил я, поскольку Найтингейл был одет в спортивную куртку поверх свитера аранской вязки с широким горлом. Перчатки для вождения и ключи от «Ягуара» лежали на столике рядом.

– Посмотрим по обстоятельствам, – ответил он. – Скажите, вам известно, где сейчас находится Старик Темза?

– На Трусбери-Мид, – сообщил я. – Он прибыл туда ориентировочно в день весеннего равноденствия и останется там до Дня дураков.

– Ваши доводы?

– Там исток его реки, – сказал я, – так куда ж ему еще отправляться по весне?

Найтингейл улыбнулся.

– Я знаю одно неплохое кафе на съезде с М4, – сказал он, – можем позавтракать там.

И вот нам предстал послеполуденный Трусбери-Мид под бледно-голубым небом. Согласно данным Картографического управления, именно здесь, в ста тридцати километрах к западу от Лондона, Темза берет свое начало. К северу от него находятся остатки то ли крепости железного века, то ли римского форта. Когда-нибудь «Команда времени» [23] приедет туда и докопается до истины. Что там точно есть, так это сырая луговина и памятный камень, отмечающий исток. После влажной зимы есть шанс даже немножко воды увидеть. Подъезжать туда надо по узенькой дороге, которая идет мимо частных домов, а после них превращается в грунтовку, посыпанную гравием. Густая поросль деревьев и кустарников отмечает русло реки, а сам источник находится выше.

Там-то, на лугу у источника, и собрался Двор Старика Темзы. Мы услышали его еще прежде, чем увидели. Ревели дизельные генераторы, звенели стальные каркасы шатров, из динамиков гремела музыка на низких частотах. Орали громкоговорители, визжали девчонки, лучи неоновых фонарей метались между древесных стволов. В общем, слышался обычный шум отдаленного парка аттракционов. Я вдруг вспомнил, как в детстве в праздничный день папа вел меня за руку в такой парк. В другой руке я сжимал драгоценную горсть фунтовых монет. И конечно же, потратил их сразу все.

Припарковав «Ягуар» на обочине, мы пошли пешком. Над кронами деревьев виднелась верхняя часть колеса обозрения. А еще такая штука, где вас фиксируют на конце длинного каната и надо прыгать с высоты – никогда не понимал, в чем там прикол.

Дорогу пересекал ручей, заключенный в современную бетонную трубу. По ней, судя по следам, недавно проезжали тяжелые грузовики. Через пару минут мы вошли под густую сень деревьев. А как только вновь вышли на солнце, тут же увидели первые фургоны. Большинство из них были старые, с продавленными крышами и дурацкими узкими дверцами. Но было и несколько современных, с обтекаемыми капотами и продольными «гоночными» полосами по бокам. Позади скопища газовых баллонов, шезлонгов, растяжек и спящих ротвейлеров я даже заметил подковообразный торец деревянной цыганской повозки – раньше я думал, такими только туристов завлекают. Казалось, хозяева фургонов просто воткнули их где попало, но потом я с удивлением заметил, что их расстановка имеет некую схему. Казалось, вот-вот пойму какую – но ее принцип все же ускользал от меня. Во всяком случае, граница у лагеря точно была, и крепкий

– Добрый день, – поздоровался Найтингейл, не замедляя шага.

– Добрый, – кивнул обладатель ружья.

– С погодой-то как повезло, – заметил Найтингейл.

– Да, вроде ничего погодка, – согласился незнакомец. В его речи сквозил акцент. Я не разобрал, ирландский или валлийский, но определенно какой-то кельтский. По спине у меня побежали мурашки. Лондонские копы не посещают такие места без группы быстрого реагирования в полной защитной экипировке, иначе местные подумают, что их не воспринимают всерьез.

Саму ярмарку охватывал полукруг «домов на колесах». Там собрались монстры ярмарочных площадей – они ревели и сигналили, из чьей-то магнитолы неслась «I feel good» Джеймса Брауна. Каждый коп знает, что все ярмарки у нас в стране устраивает Гильдия балаганщиков, состоящая из нескольких семей, породнившихся друг с другом. Они так тесно связаны, что уже, можно сказать, образовали самостоятельную этническую группу. Их фамилии пишут на боках грузовиков с генераторами, выводят на рекламных щитах. Я с ходу насчитал как минимум шесть разных фамилий на щитах у разных аттракционов. И еще примерно столько же попалось мне на глаза, пока мы шли через ярмарку. Похоже было, что каждая семья гильдии решила отрядить делегата на праздник в Трусбери-Мид.

Мимо пробежала ватага тощих девчонок, в вихре смеха и струящихся по ветру рыжих локонов. Их старшие сестры демонстративно разгуливали в белых ультракоротких шортах, лифчиках от купальников и сапогах на высоких каблуках. Сквозь клубы сигаретного дыма и ресницы, удлиненные тушью «Макс Фактор», они стреляли глазками в парней постарше. А те, стремясь скрыть неловкость, строили из себя крутых и с показным равнодушием проходили мимо каруселей и других аттракционов. Их мамы в это время работали в киосках и балаганах, разрисованных аляповатыми портретами кинозвезд прошлого десятилетия и увешанных плакатами и объявлениями. Было похоже, что все катались на каруселях и угощались сахарной ватой совершенно бесплатно. Очевидно, именно поэтому дети выглядели такими счастливыми.

Сама ярмарка тоже располагалась полукругом. В центре стоял грубо сколоченный кораль, какие показывают в вестернах. Внутри него находился собственно исток великой и могучей Темзы. Выглядел он как обыкновеннейшая лужа, в которой плавали утки. А снаружи, прислонившись спиной к брусьям загона, стоял Старик Темза собственной персоной.

В Трусбери-Мид раньше стояла статуя Батюшки Темзы. Потом ее перенесли в Лехлейд – тамошний приток реки выглядит несколько более внушительно. Статуя изображала пожилого, но могучего мужчину с окладистой бородой, как у Уильяма Блейка. Он сидел на своем постаменте, положив на плечо лопату. У ног его стояли бочонки и перетянутые бечевкой свертки – плоды мануфактурного производства и торговли, существующих за счет реки. Даже я способен распознать при случае имперскую пропаганду, поэтому в принципе не ожидал, что вживую Отец Темза будет похож на свою статую. Однако все-таки думал увидеть кого-то попредставительнее человека, облокотившегося на ограду.

Он был невысокого роста, на узком лице выделялись крючковатый нос и кустистые брови. Выглядел не моложе семидесяти, но в каждом его движении сквозила какая-то скрытая мощь, ясные серые глаза блестели. Одет он был в старомодный, несколько выцветший черный костюм. Двубортный пиджак был расстегнут, являя миру красный бархатный жилет. Из одного его кармана свешивалась медная цепочка часов, а из другого выглядывал краешек аккуратно сложенного носового платка, ярко-желтого, как весенний нарцисс. На голове у него была потрепанная фетровая шляпа, из-под которой свисали растрепанные седые пряди, а изо рта торчала сигарета. Опершись спиной на ограду, одну ногу он поставил на нижнюю штакетину и вполголоса беседовал с приятелем – одним из нескольких таких же неестественно бодрых стариков, которые тоже прислонились к ограде. Он периодически указывал рукой на лужу и крепко затягивался своей сигаретой.

Когда мы подошли ближе, Батюшка Темза поднял взгляд. При виде Найтингейла нахмурился, затем посмотрел на меня. И я ощутил, как мощная харизма его личности буквально охватывает меня, увлекает, суля выпивку и развлечения, скачки и прогулку домой из паба лунной ночью, тепло очага и общество развязных подруг. Хорошо, что я к этому времени уже успел пообщаться с Матушкой Темзой и был готов к чему-то подобному. Иначе тут же подошел бы и предложил ему содержимое своего кошелька совершенно безвозмездно. Подмигнув мне, Батюшка Темза полностью переключил свое внимание на Найтингейла.

Он поприветствовал его на каком-то странном языке, гэльском или валлийском, а то и вообще на древнем кельтском диалекте доримской эпохи – кто его знает. Мой наставник ответил на том же языке, а я подумал, не придется ли мне и его теперь учить. Компания стариков чуть потеснилась, чтобы дать Найтингейлу местечко возле ограды – но именно чуть, для двоих этого места бы не хватило. Найтингейл встал рядом с Батюшкой Темзой, они обменялись рукопожатием. Найтингейл со своим ростом и солидным видом смотрелся как поместный лорд среди простолюдинов, однако Батюшка Темза глядел на него без всякого пиетета.

Говорил в основном он, то и дело подкрепляя свои слова жестами и щелчками пальцев. Найтингейл специально так облокотился на ограду, чтобы по возможности сократить разницу в росте. И в соответствующие моменты рассказа кивал и усмехался.

Я уже подумывал подойти ближе – авось пойму, о чем они говорят. Но вдруг зацепился взглядом за одного из мужчин, стоящих возле ограды. Он был моложе остальных, повыше и поплотнее, чем Батюшка Темза, но с такими же длинными жилистыми руками и узким лицом.

– Вам неинтересно это слушать, точно говорю, – сказал он, – они только через полчаса с любезностями покончат.

Шагнув ко мне, он протянул широкую мозолистую ладонь.

– Оксли.

– Питер Грант, – представился я.

– Пойдемте, с женой познакомлю.

Жена оказалась прелестной женщиной с круглым лицом и потрясающими черными глазами. Она сидела на ступеньке небольшого фургона 1960 года выпуска, припаркованного в стороне, слева от самой ярмарки.

– Моя жена, Айсис [24], – сказал Оксли. – Питер, новый ученик, – представил он меня.

Она пожала мою руку. Ее ладонь оказалась теплой, кожа была такая же нереально гладкая, как у Беверли и Молли.

– Очень рада, – сказала Айсис. Выговор у нее был совершенно классический.

Мы уселись на складные стулья вокруг карточного столика со столешницей, обитой потрескавшимся линолеумом. На столике стояла высокая и тонкая стеклянная ваза с одним-единственным нарциссом.

– Хотите чашечку чаю? – предложила Айсис. Я нерешительно молчал, и она сказала:

– Я, Анна-Мария де Бург Коппингер Айсис, торжественно клянусь жизнью своего супруга (Оксли хихикнул) и будущим оксфордской команды по академической гребле: вкусив что бы

Она перекрестилась и вдруг лукаво улыбнулась мне.

– Спасибо, – кивнул я, – с удовольствием.

– Вижу, вам не терпится узнать, как мы познакомились? – спросил Оксли.

Ему, похоже, самому ужасно хотелось об этом рассказать.

– Я полагаю, она упала в реку? – предположил я.

– Вы полагаете неверно, сэр. В былые времена я питал большую слабость к театру. Бывало, разоденусь в пух и прах, сяду в лодку – и в Вестминстер, на вечерний спектакль. Да, франт я был еще тот! И, думается, привлекал немало восхищенных взглядов.

– Да, особенно проходя через скотный рынок, – сказала Айсис, внося чай. Чашки и чайник были совершено новые, без единой трещины, и очень изящные, со стильным платиновым ободком по краям. Меня принимали по высшему разряду, и я задумался, с чего бы такая честь.

– Впервые я увидел мою Айсис в старом Королевском театре на Друри-Лейн [25] – том, который вскоре после этого выгорел дотла. Я сидел на галерке, а она – в ложе, со своей лучшей подругой Анной. Красота Айсис сразила меня, но, увы, у нее уже был кавалер.

Сказав это, Оксли умолк и принялся наливать чай. Закончив, он добавил:

– Но, скажу я вам, его постигла просто ужасная неудача.

– Не надо, любимый, – сказала Айсис. – Уж это-то молодому человеку точно не нужно слышать.

Я взял чашку. Настой был очень светлый, я вдохнул знакомый аромат «Эрл Грея». Немного помедлил, держа чашку у самых губ, но ведь когда-то же надо начинать учиться доверию. И я решительно пригубил. Чай был превосходен.

– Но я же как река, – сказал Оксли. – Бегу, бегу, а сам все время на месте.

– Только не во время засухи, – заметила Айсис, протягивая мне кусочек кекса «Баттенберг» с глазурью.

– Я всегда рядом, всегда у самой поверхности, – продолжал Оксли. – Так и в тот раз. У ее подруги был замечательный дом в Строуберри-Хилл, просто прелестное местечко. В те времена там не было еще этих псевдотюдоровских домишек. Если вы имели удовольствие бывать там, то знаете, что он похож на самый настоящий замок. А моя Айсис была принцессой, запертой в самой высокой башне.

– Я просто приехала на выходные в гости к подруге, – пояснила Айсис.

– Судьба улыбнулась мне, когда они устроили у себя в замке бал-маскарад, – рассказывал Оксли. – Я надел свой лучший костюм и, скрыв лицо под маской лебедя, проник в замок через черный ход и вскоре влился в блестящую толпу гостей.

Я подумал, что если уж хлебнул чаю, то теперь, если угощусь кексом, хуже не будет. Кекс оказался покупной, приторно-сладкий.

– Это был великолепный бал, – вспоминал Оксли. – Там были знатные лорды, леди в длинных платьях с декольте и джентльмены в бриджах и бархатных жилетах. И каждый из них скрывал под маской мысли мрачные и порочные. Но порочнее всех была моя Айсис, в своей маске египетской царицы.

– Я была Изидой, – сказала Айсис, – и тебе это хорошо известно.

– И вот я бесстрашно приблизился к ней и вписал свое имя напротив каждого танца в ее бальной книжке [26].

– Неслыханная наглость и бесстыдство, – вставила Айсис.

– Но я уберег тебя от множества неуклюжих кавалеров, – сказал Оксли.

Айсис нежно погладила его по щеке.

– Не могу с этим не согласиться.

– Но маскарад на то и маскарад, что в конце его гости снимают маски, – продолжал Оксли. – В приличном обществе, по крайней мере, но я подумал…

– О, это всегда тревожный поворот, – ввернула Айсис.

– …а почему, собственно, маскарад должен заканчиваться? И дело у меня последовало за мыслью, как сын следует за отцом. Я схватил мою желанную Айсис, вскинул ее на плечо и бросился бежать через поля к Чертси.

– Оксли, – улыбнулась Айсис, – бедный юноша представляет здесь закон. Ну зачем ты ему рассказываешь, как похищал меня? Ведь по долгу службы он обязан будет тебя арестовать.

И продолжила, адресуясь уже мне:

– Уверяю вас, это было абсолютно добровольно. Я тогда уже дважды побывала замужем и родила детей, и я всегда четко знала, чего хочу.

– О да, она показала себя опытной женщиной, – сказал Оксли и подмигнул мне, отчего я ужасно смутился.

– Ну, разве по нему скажешь, что он бывший священник? – сказала Айсис.

– Монах из меня был никудышный, – кивнул Оксли, – но это было давно, совсем в другой жизни. Ну вот, – сказал он, пристукнув ладонью по столу, – мы вас накормили, напоили и утомили болтовней. Думаю, самое время обсудить наши дела. Так чего же хочет Большая Леди?

– Понимаете, я ведь только посредник, – сразу сказал я. В Хендоне у нас был тренинг по урегулированию конфликтов. На нем учили, что главное – сразу и четко обозначить свой нейтралитет. И одновременно дать понять каждой из противоборствующих сторон, что лично ты поддерживаешь именно ее. Тренинг включал ролевые упражнения и всякое такое, и это была единственная тема, по которой я обгонял Лесли.

– Матушка Темза полагает, что вы вознамерились пробраться ниже Теддингтонского шлюза.

– Но ведь все это одна река Темза, – сказал Оксли. – А он и есть Старик Темза.

– Она утверждает, что он покинул приливную зону в 1858 году, – сказал я.

Точнее говоря, во время Великого зловония (именно так, с заглавной буквы), когда вода в Темзе загустела от нечистот, а воздух наполнился таким жутким смрадом, что парламент чуть было не сбежал из Лондона в Оксфорд.

– Тем летом все убрались из города, кто мог, – возразил Оксли. – Ни зверь, ни человек не могли там оставаться.

– Но она говорит, он так и не вернулся. Это правда? – спросил я.

– Правда, – проговорил Оксли. – И, если по правде, Батюшка никогда не любил город, особенно после того, как он убил его сыновей.

– Каких сыновей?

– Вы, конечно же, их знаете, – сказал Оксли. – Ими были Тай, Флит и Эффра. Все они захлебнулись потоком грязи и дерьма, и умный, хитрый гад Базалгетт, ну тот, что построил коллекторы, добил их, чтоб не мучились. Я встретился с ним как-то – такой, знаете, важный, с бакенбардами пышнее, чем у самого Уильяма Гладстона. И я отвесил этому проклятому убийце хорошего пинка под зад.

– Вы считаете, это он погубил реки?

– Нет, – сказал Оксли, – он их похоронил. Мне пришлось оставить это дело дочерям Большой Леди, они как-то покрепче моих братьев.

– Но если он так не любит город, зачем же стремится к устью? – удивился я.

– Кое-кого из нас все еще манят яркие огни, – сказал Оксли и улыбнулся жене.

– Должна сказать, я была бы счастлива снова посетить театр, – сказала она.

Оксли налил мне еще чаю. Где-то позади фургона из динамика с помехами неслось «Давайте будем

– И вы намерены сразиться за это право с дочерьми Мамы Темзы?

– Думаете, они такие грозные, что мы испугаемся?

– Думаю, вам самим не очень-то этого хочется, – сказал я. – И потом, можно же что-то организовать.

– Что именно, автобусную экскурсию? – с иронией спросил он. – Паспорта с собой брать?

Вопреки расхожему мнению, чаще всего люди не хотят драться, особенно если силы равны. Толпа может растерзать одиночку, человек с огнестрельным оружием и навязчивой идеей способен расстрелять множество невинных людей, включая детей и женщин. Но честно драться стенка на стенку мало кто рискнет. Вот почему пьяные подростки так часто орут: «Пустите, щас я ему врежу», а сами втайне надеются, что кому-то на них не плевать и их все же удержат. Они всегда радуются приезду полиции, потому что наш долг выручать их независимо от нашего к ним отношения.

Оксли пьяным подростком не был, но тем не менее точно так же хотел, чтобы его удержали от опрометчивого шага. Или, может быть, его отца?

– А ваш отец – он чего хочет? – спросил я.

– Того же, чего хочет любой отец, – ответил Оксли. – Чтобы дети уважали его.

Я чуть было не сказал, что уважения заслуживает далеко не всякий отец, но вовремя прикусил язык. В конце концов, не каждому же достается папа вроде моего.

– Будет здорово, если вы все немного успокоитесь, – примирительно сказал я, – и не будете ничего предпринимать. А мы с инспектором пока кое-что разрулим.

Оксли внимательно посмотрел на меня поверх своей чашки.

– Весна началась, – сказал он, – выше Ричмонда сейчас есть чем заняться.

– Окот у овец, – подсказал я, – и все такое прочее.

– А я вас представлял совсем не таким, – задумчиво проговорил он.

– Каким же?

– Я полагал, Найтингейл подберет кого-нибудь похожего на него самого, – ответил Оксли, – из высших слоев, может быть?

– Более серьезного, – вклинилась Айсис, – сухого профессионала.

– А вы-то оказались настоящим пронырой, – сказал Оксли.

– И очень напоминаете магов, которых мы знавали в прежние времена, – добавила Айсис.

– Это хорошо или плохо? – поинтересовался я.

Оксли и Айсис рассмеялись.

– Пока не знаю, – проговорил Оксли, – но тем интереснее будет выяснить.

Уходить с ярмарки оказалось неожиданно трудно. Ноги внезапно отяжелели, как бывает, когда выходишь из воды. Только когда мы подошли к «Ягуару» и звуки и голоса начали понемногу утихать, я почувствовал – отпускает.

– Что это было? – спросил я Найтингейла, садясь в машину.

– Седусере, – ответил он. – Притяжение, или, как говорят в Шотландии, чары обольщения. Бартоломью пишет, что многие сверхъестественные существа используют их для самозащиты.

– А когда я буду этому учиться? – полюбопытствовал я.

– Лет через десять, – ответил он, – если сейчас наберете темп.

Мы ехали через Сайренсестер, направляясь к М4, и я принялся рассказывать Найтингейлу о разговоре с Оксли.

– Он же правая рука Отца Темзы, верно? – спросил я.

– Да, его советник, если вы это имеете в виду, – сказал Найтингейл. – Вероятно, вторая по важности персона в этом лагере.

– Вы знали, что он захочет поговорить со мной, верно?

Найтингейл глянул в зеркало проверить, нет ли машин, а затем вырулил на главную дорогу.

– Его долг – добиваться преимущества, – сказал он. – Вы ели у него кекс с глазурью, не так ли?

– Надо было отказаться?

– Нет, – сказал наставник, – пока вы под моей защитой, он не станет заманивать вас в ловушку. Но с этой публикой надо быть очень осторожным – нельзя ожидать, что все остальные будут так же следовать здравому смыслу. И все же непонятно, почему Батюшку так внезапно потянуло вниз, к устью. Вот вы теперь, повидав обоих богов реки, что скажете?

– Они оба, несомненно, обладают огромной силой, – ответил я. – Но сила эта разная. У Матушки она явно связана с морем, портом и всем таким прочим. А Батюшка черпает свою силу из земли и воздуха, от эльфов и лепреконов. Так я понял.

– Тогда понятно, почему именно Теддингтонский шлюз разделяет их владения, – сказал Найтингейл. – Ниже шлюза русло Темзы становится приливным. Кроме того, эта часть реки находилась под непосредственной юрисдикцией Лондонского порта. Не думаю, что это простое совпадение.

– Значит, мое предположение верно? – спросил я.

– Полагаю, да, – кивнул Найтингейл. – Думаю, некая граница между соленой и пресной частями всегда была. Возможно, поэтому Батюшке Темзе так легко было покинуть город.

– Оксли дал понять, что Старик вообще не хочет иметь никакого касательства к городским делам, – сказал я. – Просто требует, чтобы его уважали.

– Тогда, возможно, его удовлетворит какая-то официальная церемония, – предположил Найтингейл. – Присяга на верность, к примеру.

– А что это?

– Ленная клятва, – пояснил Найтингейл. – Вассал клянется верой и правдой служить своему сеньору, а сеньор дает обещание защищать своих вассалов. В Средневековье по такому принципу строилось общество.

– Средневековье мы получим, если попытаемся заставить Матушку Темзу поклясться служить верой и правдой кому бы то ни было, – сказал я, – тем более Батюшке Темзе.

– Вы уверены? – спросил Найтингейл. – Это же будет чисто символически.

– Вот именно это ее и разозлит, – пояснил я. – Для нее это будет означать потерю репутации. Она ведь считает себя полноправной владычицей величайшего города мира и не склонится ни перед кем. Особенно перед мужланом в цыганской повозке.

– Какая жалость, что их нельзя поженить, – заметил Найтингейл.

Мы расхохотались. За окном автомобиля уже мелькали улицы Суиндона.

Когда мы наконец выбрались на М4, я спросил Найтингейла, о чем он беседовал с Батюшкой.

– Ну, я-то от силы поддерживал разговор. В основном мы обсуждали технические вопросы: перерасход грунтовых вод, нерегулярность обновления водоносных слоев и состав породы в районе водосбора. Очевидно, от всего этого будет зависеть, сколько воды вольется в реку нынешним летом.

– А о чем бы вы беседовали, – поинтересовался я, – лет двести назад?

– О том, какие цветы зацвели, – ответил Найтингейл, – какая была зима и как поют птички весенним утром.

– А это был бы тот же самый Батюшка?

– Не знаю, – сказал наставник, – по крайней мере, в 1914 году был тот же.

– А вы откуда знаете?

Найтингейл, немного помолчав, ответил:

– Я старше, чем вам кажется.

В кармане зазвонил телефон. Я не хотел отвечать, но на звонке играла «That’s not my name», это означало, что звонит Лесли. Я взял трубку. Лесли поинтересовалась, где нас черти носят. Я сказал, что в данный момент мы едем через Рединг.

– У нас еще случай, – сообщила она.

– Насколько серьезный?

– Серьезнее некуда.

Я шлепнул на крышу мигалку, Найтингейл нажал на газ, и мы понеслись к Лондону со скоростью 120 миль в час. Заходящее солнце светило нам в спину.

На Черинг-Кросс-роуд стояло три пожарных машины. Пробка тянулась аж до площади Парламента и Юстон-роуд. Добравшись наконец до Сент-Мартинс-корт, мы сразу ощутили удушливый

Переодеваясь, я успел заметить, что витрина ресторана «Джей Шикей» выгорела почти наполовину. В переулке криминалисты растянули целых три тента. Стало быть, трупов тоже три.

– Сколько человек внутри? – спросил Найтингейл.

– Никого, – ответила Лесли, – все успели покинуть здание через аварийные выходы и отделались легкими повреждениями.

– Ну хоть одна хорошая новость, – вздохнул Найтингейл. – А вы уверены, что это наш случай?

Лесли молча кивнула и повела нас к ближайшему тенту. Там мы обнаружили доктора Валида, он склонился над телом человека в ярко-оранжевом, легко узнаваемом одеянии кришнаита. Он лежал так же, как упал, – на спине, руки раскинуты в стороны. Как будто тренировал доверие, когда один партнер падает, а другой ловит. Вот только его никто не поймал. Вместо лица у него было такое же кровавое месиво, как у Брендона Купертауна и того велокурьера.

Больше у нас вопросов не было.

– Это еще не все, – сказала Лесли и повела нас к следующему тенту. Там было два трупа. Один принадлежал чернокожему мужчине во фраке. Его волосы торчали слипшимися клоками, жесткими от запекшейся крови. Удар по голове, который он получил, был такой силы, что раскололся череп и в широкой трещине виднелась поверхность мозга. Вторым был еще один почитатель Кришны. Кто-то сердобольный, вероятно, перевернул его на бок, чтобы облегчить дыхание, но это, судя по лопнувшему лицу, уже не могло ему помочь

Внезапно я понял, что воздуха в легких не хватает, а удары сердца гулко отдаются в ушах. Кровь – скорее всего, другой жертвы – фонтаном брызнула на одежду погибшего, расцветив ее алым по оранжевому. Получился своеобразный зловещий узор, напоминающий шелкографию. Под тентом было душно, я в своем защитном комбинезоне мгновенно взмок. Найтингейл что-то спросил у Лесли. Я не расслышал, что она ответила. Пошатываясь, вышел из тента. К горлу подкатил комок, я сглотнул его и на всякий случай отошел подальше, к самой ограничительной ленте. Но баттенбургский кекс с глазурью как-то умудрился удержаться в желудке.

Вытерев рот жестким клеенчатым рукавом защитного костюма, я привалился спиной к стене. Напротив висела афиша театра Ноэля Кауарда – там шла комедия «Судью на мыло!».

Два трупа с развороченными лицами. Соответственно, еще двоих в одно и то же время охватила «одержимость». Но оставался еще третий тент. Неужели и это не все?

Глупый вопрос.

Последний труп находился в сидячем положении, со скрещенными ногами, руки лежали на коленях ладонями вверх. Но позой он напоминал не йога, а скорее сидящего ребенка. Одежда насквозь пропиталась кровью, плечи и руки выше локтей были обмотаны чем-то красным и волокнистым. Головы не было, над плечами виднелся неровный обрубок шеи. Среди окровавленных рассеченных мышц что-то белело – очевидно, позвоночник.

Под этим тентом нас ждал Сивелл.

– Кто-то издевается над нами, не иначе, – проворчал он.

– Оно нарастает, – сказал я. Найтингейл строго глянул, однако промолчал.

– Что нарастает? – спросила Лесли. – И почему вы не можете это остановить?

– Потому, констебль, – холодно проговорил Найтингейл, – что мы не знаем, с чем имеем дело.

Людей, которых нужно было опросить, набралось очень много: и свидетели, и подозреваемые, и просто жаждущие помочь. Мы разделились на пары, чтобы по возможности ускорить процесс. Мне достался Сивелл, а Найтингейл объединился с Лесли, чтобы хоть один член команды смог понять, в чем дело, если его вдруг накроет вестигием. Сержант Стефанопулос взяла на себя сбор улик и просмотр записей камер наружного наблюдения.

Вот мне и выпала честь посмотреть, как работает Сивелл. Со свидетелями он вел себя совершенно иначе, чем с коллегами. Предельно четкая и корректная техника допроса, никакого панибратства, ни одной фразы на повышенных тонах. Я принял это к сведению.

Цепочка событий, когда нам удалось ее восстановить, оказалась печально знакомой – с той только разницей, что масштабы увеличились. Был теплый весенний воскресный день, и на Сент-Мартинс-корт гуляло много народу. Сама Клоуз – узкая пешеходная улица, на которую выходят служебные входы трех театров, а также «Браунс» и знаменитого устричного бара «Джей Шикей». Актеры забегают сюда между спектаклями выпить кофе и перекурить. «Джей Шикей» – достаточно богемное место, и неудивительно: он в шаговой доступности от самых известных театров Вест-Энда и при этом работает допоздна. Метрдотели здесь ходят во фраках и цилиндрах. Именно в этом заведении все и началось.

В два сорок пять, как раз когда я распивал чай с Оксли и Айсис, шесть представителей Международного общества сознания Кришны вышли на Клоуз со стороны Черинг-Кросс-роуд. Это стандартный маршрут бхакта – «преданных», почитателей Кришны. Они проходят здесь по пути от Лестер-сквер к Ковент-Гардену. Вел их Майкл Смит, его личность мы позже установили при помощи дактилоскопической экспертизы. Раскаявшийся героиновый наркоман, алкоголик, угонщик и предположительно насильник. Вступил в Общество девять месяцев назад и с тех пор вел жизнь добропорядочного гражданина. В МОСК, как сокращенно именуется данная организация, хорошо понимают, сколь тонка грань между привлечением общественного внимания и доведением окружающих до откровенной неприязни. Их основная цель – привлечь публичными танцами и пением новых последователей, не слишком раздражая при этом всех остальных. Соответственно, время и место «представления» выбирается очень тщательно и с таким расчетом, чтобы не очень мешать людям. Майкл Смит оказался весьма талантлив в выборе места, он точно знал, откуда их не прогонят, поэтому именно за ним в этот день тянулась оранжевая змейка «преданных».

И, по словам Уилларда Джонса, бывшего спасателя из Лландидно, чудом выжившего сегодня, все очень удивились, когда эта змейка остановилась у дверей «Джей Шикей» и Майкл Смит заявил, что настало время немного пошуметь. Ну, они ведь для того и вышли на улицу, чтобы шуметь и привлекать внимание. Вот и принялись за дело

– Но это был гармоничный шум, – сообщил Уиллард Джонс. – В наш век меркантильности и лицемерия ничто так не помогает раскрыть духовный потенциал, как пение мантр. Это как для матери первый крик младенца… – и в таком духе он вещал еще некоторое время.

А вот звон коровьего колокольчика решительно выбивался из общей гармонии. Уиллард Джонс распознал этот звон моментально, поскольку его отец и братья, настоящие фермеры, едва сводят концы с концами в Уэльских холмах.

– Если вы когда-нибудь слышали коровий колокольчик, – заявил Уиллард, – то понимаете, что он не создан для гармоничных звуков.

И вот без десяти три пополудни Майкл Смит извлек откуда-то из складок своих одежд огромный коровий колокольчик и принялся громко звонить в него, энергично размахивая рукой. Метрдотелем в этот день работал Гуркан Темиз, эмигрант из Анкары, ныне проживающий в Тоттенхэме. И, как положено истинному лондонцу, он обладал повышенной

В этот момент за стойкой «Джей Шикей» взорвалась емкость с зажигательной смесью. Гости ресторана, по большей части туристы и богема, покинули здание довольно быстро и неожиданно организованно. Те, кто воспользовался аварийным выходом в задней части ресторана, ушли по Сесил-стрит. Остальные устремились на улицу через главный вход, мимо мертвых тел Гуркана Темиза, Генри Макилвоя и Уильяма Каттрингтона. Многие, конечно, заметили и тела, и кровь, но сообщить какие-либо детали затруднялись. И только Уиллард Джонс видел, что именно приключилось с Майклом Смитом.

– Он просто сел на асфальт, – сообщил Уиллард, – а потом его голова взорвалась.

Существуют вполне материальные предметы, которые способны разнести голову на мелкие кусочки. Например, крупнокалиберная винтовка. Отдел расследования убийств проделал серьезную работу, чтобы отсеять версии использования чего-то подобного. А я тем временем выяснил, что вызвало взрыв внутри здания ресторана. И как раз вовремя, ибо этим случаем заинтересовалась не только Служба по борьбе с терроризмом, но и внешняя разведка, а их внимание нам было совсем не нужно.

Ключом к разгадке послужил наполовину тайный эксперимент, с помощью которого я хотел выяснить, каким образом мой телефон вышел из строя. Ставить этот эксперимент на своем компьютере или даже на другом телефоне мне совершенно не хотелось. Поэтому я сбегал в офис компании «Компьютеры – в Африку», которая ремонтирует выброшенные компьютеры и переправляет их в качестве помощи в развивающиеся страны. Там я разжился целым пакетом микрочипов и материнской платой, вынутой, видимо, из компьютера «Атари 16/32». Вернувшись, я разметил один из столов в лаборатории кусочками изоленты с интервалами в двадцать сантиметров. И, выкладывая по микрочипу на каждый кусочек ленты, осторожно раскрывал ладонь, выпуская шар-светлячок. В научном эксперименте главное – исследовать и изменять только одну переменную зараз. Но я чувствовал, что уже достаточно овладел заклинанием, чтобы несколько раз подряд создать «светлячки», совершенно одинаковые по мощности. На что и потратил весь день, а потом внимательно изучал каждый микрочип под микроскопом на предмет повреждений. Безрезультатно, разве что Найтингейл рассердился и заявил, что, имея так много свободного времени, я давно уже должен был преуспеть в латыни и усвоить разницу между винительным и творительным падежами.

После этого мне пришлось отвлечься от опытов: он начал учить меня заклинаниям класса Аджективум. Это формы, которые могут менять функции и качества других форм. Мой первый Аджективум назывался Иактус и в связке с Импелло должен был заставить яблоко летать по комнате. После того как я две недели взрывал яблоки, они у меня начали уже довольно уверенно и аккуратно пролетать через всю лабораторию. Потом Найтингейл объявил следующий этап: учиться перехватывать предметы, летящие в меня. Таким образом, я снова вернулся к взрыванию яблок. И был как раз на этой стадии, когда пришло время перевести часы и засвидетельствовать свое почтение Батюшке Темзе.

Меня осенило в переговорной, в тот самый момент, когда Сивелл осторожно и ненавязчиво вытягивал детали происшествия из Уилларда Джонса. Оказывается, в магии, как и в науке, иногда всего-то и нужно, что заметить самое очевидное. И, подобно Галилею, открывшему, что сила тяжести действует на все объекты независимо от их веса, я вдруг понял, в чем разница между микрочипами, которые я испытывал, и моим телефоном. В телефоне, когда он взорвался, была батарейка.

Просто подсоединять мои микросхемы б/у к элементу питания было бы слишком долго и не очень продуктивно. Но, слава богу, кое-где за пятерку можно купить штук десять самых обычных калькуляторов, надо только знать места. Я и купил. Оставалось разложить их по размеченному изолентой столу, засветить шарик и продержать его минут пять. А потом изучить изменения под микроскопом.

Тот, что лежал прямо под моей рукой со «светлячком», просто-напросто оплавился. Остальные в радиусе двух метров имели более или менее серьезные повреждения, в зависимости от близости ко мне. Исходит ли сила от меня как побочный продукт заклинания и от этого ломается электроника? Или же я, наоборот, вытягиваю из устройств некую энергию, и это становится причиной их поломки? И почему из всех составных частей портятся именно микрочипы? Вопросов была масса, но самое главное я выяснил – колдовать с телефоном в кармане можно, надо только сначала вытащить батарейку.

– И что все это значит? – поинтересовалась Лесли.

Отхлебнув «Бекс», я махнул рукой с зажатой в ней бутылкой в сторону телевизора.

– Это значит, что я выяснил, почему в ресторане начался пожар.

Следующим утром Лесли прислала мне по электронной почте рапорт об этом пожаре. Я нашел контакты фирмы, которая поставляет торговое оборудование, и заказал у них такой же кассовый аппарат, какой они продали ресторану «Джей Шикей». Во исполнение установленного Найтингейлом правила Недопуска Посторонних Никуда, Кроме Каретного Сарая, я должен был собственноручно нести эту проклятую штуковину от черного хода до самой лаборатории. Молли наблюдала, как я, пошатываясь, ее тащу, и украдкой усмехалась, прикрывая рот ладонью. Я полагал, Лесли в данном случае посторонней не считается, и позвонил ей, пригласил посмотреть мой эксперимент. Но она отказалась – Сивелл ее припахал что-то делать. Подготовив все что нужно, я попросил Молли пригласить Найтингейла в лабораторию.

Я расчистил пятачок в углу подальше от газовых горелок, перенес туда кассовый аппарат и, водрузив на стальную тележку на колесиках, включил его в сеть. Когда пришел Найтингейл, я вручил ему лабораторный халат и защитный экран для глаз и попросил отойти от кассы на шесть метров.

– И какова же цель всего этого? – поинтересовался наставник.

– Сэр, потерпите еще немного, и вы все поймете, – пообещал я.

– Как скажете, Питер, – пожал он плечами. – Должен ли я надеть шлем?

– Думаю, в этом нет необходимости, сэр, – ответил я. – Сейчас я начну обратный отсчет с цифры три. Когда дойду до нуля, пожалуйста, выдайте максимально сильный и по возможности безопасный магический импульс.

– Максимально сильный? – переспросил

– Абсолютно, сэр, – кивнул я. – Готовы?

– Да, жду вашего сигнала.

Я отсчитал от трех до нуля, и Найтингейл взорвал лабораторию. По крайней мере, так мне сначала показалось. Над его раскрытой ладонью появилась огненная пылающая сфера, похожая на очень-очень неудачный «светлячок». Меня обдало волной жара, запахом жженых волос. Я чуть не свалился на пол и тут вдруг сообразил, что жар этот не настоящий, не физический. Иначе Найтингейл сам сгорел бы. Каким-то образом весь жар помещался внутри сферы над его ладонью. Это означало, что я ощущаю всего лишь вестигий, пусть и необычайно мощный.

Найтингейл, приподняв бровь, спокойно взглянул на меня.

– Как долго мне это держать? – спросил он.

– Не знаю, – растерялся я, – а сколько вы можете?

Найтингейл рассмеялся. Боковым зрением я заметил какое-то неясное движение и обернулся. На пороге лаборатории стояла Молли. Она не сводила с Найтингейла глаз, в которых отражалось сияние огненной сферы.

Едва я успел обернуться, как кассовый аппарат взорвался. Верхняя его часть отлетела в сторону. На пол посыпался град из осколков пластика. Черный дым столбом рванулся вверх, заклубился под потолком. Молли восторженно вскрикнула. Я схватил огнетушитель и направил на кассовый аппарат широкую струю пены. Вскоре дым прекратился. Найтингейл погасил свой сгусток пылающей смерти и включил вытяжные вентиляторы. Я и не знал, что они тут есть.

– Почему кассовый аппарат взорвался? – спросил Найтингейл.

– Моментальное сгорание внутренних деталей приводит к выбросу летучего газа – водорода или еще какого-то. Не знаю точно, у меня же только С по химии. Этот газ, все еще находясь внутри аппарата, смешивается с воздухом, возникает электрический разряд, и – бабах! К вам же у меня такой вопрос: вытягивает ли колдовство магию из предмета или же, наоборот, сообщает ее ему?

Конечно же, и то и другое – мог бы и сам догадаться.

– По-хорошему, это нельзя изучать, пока вы не освоите основные формы, – сказал Найтингейл. Магию, по его словам, вырабатывают живые существа. Таким образом, маг может расходовать либо собственную силу, либо присвоенную с помощью колдовства. Звучало захватывающе, но вроде бы не имело отношения к взорвавшейся кассе. Еще он объяснил, что живые существа способны защищаться – чем сложнее организм, тем больше магической энергии он вырабатывает. И тем труднее ее отнять.

– У человека невозможно отнять магическую энергию, – сказал наставник. – Даже у собаки невозможно, если уж на то пошло.

– А вампиры? – спросил я. – Помните, они же высосали магию из всех, кто был в доме.

– Вампиры, несомненно, паразитируют в этом смысле на всех возможных формах жизни, – пояснил Найтингейл, – однако мы не знаем, как они это делают. А также каким образом ваша подруга Беверли Брук и ей подобные черпают магическую энергию из окружающей среды.

– Именно в доме с вампирами я впервые увидел поврежденные микросхемы.

– Машины стали похожи на людей, – вздохнул Найтингейл. – И, думаю, поэтому начали вырабатывать собственную магию. Честно говоря, не представляю, как это может помочь нашей работе…

Слушая эти псевдонаучные рассуждения, я старался не кривиться. И решил до поры до времени глубже не копать.

– Ну, во‐первых, – сказал я, – это означает, что некая сущность поглощает магическую энергию в огромных количествах. А во‐вторых, у нас теперь есть что искать.

Искать-то мы искали, но безрезультатно. Команду Сивелла тем временем вызвали к пабу рядом с Пикадилли-серкус, где буквально на ровном месте произошла жестокая поножовщина. Я покрутился вместе с ними у этого паба, но никаких вестигиев не обнаружил. Мотив преступления был хоть и дурацкий, но вполне обычный.

– Девчонка изменила парню, – сообщила Лесли, заглянув ко мне вечерком посмотреть кино. Все было просто: парень встречался с девушкой, она переспала с другим парнем, первый ударил второго ножом и сбежал.

– Мы уверены, он скрывается где-то в Уолтемстоу [27], – добавила она. Многие посчитали бы это достаточным наказанием.

Убийства у ресторана «Джей Шикей» повесили в итоге на Майкла Смита. В деле говорилось, что он предположительно убил троих человек из нелегального пистолета, а потом из него же сам застрелился. Журналисты бы так просто это дело не оставили, но, по странному совпадению, как раз в этот момент звезду мыльной оперы застали с известным футболистом в туалете клуба в Мэйфэйре. Эта тема муссировалась целых две недели, затмив все остальные новости. По мнению Лесли, для простого совпадения это было слишком уж удачно.

Весь апрель я отрабатывал формы, зубрил латынь и испытывал новые способы взрывать микросхемы. Каждый день после обеда я гулял с Тоби вокруг Ковент-Гардена и Кембридж-серкуса: надеялся, что один из нас что-нибудь учует. Но тщетно. Пару раз звонил Беверли Брук, но она заявила, что мама запретила ей со мной общаться до тех пор, пока я не разберусь с Отцом Темзой.

Май начался обычной для праздников погодой: два дня лило и еще три моросило. И только воскресное утро выдалось ясным и теплым. Только в такую погоду молодежь тянет на романтику, мороженое и пьесы о Панче и Джуди.

В этот день в Ковент-Гардене состоялась Майская ярмарка, ее ежегодно проводят в честь самого первого спектакля про Панча и Джуди [28]. Играл духовой оркестр, в Церкви актеров шла особая служба, в которой участвовали марионетки. И на каждом клочке площади какая-нибудь труппа давала спектакль о Панче и Джуди. Когда я проходил стажировку в Черинг-кроссе, то в день ярмарки всегда стоял в оцеплении. Поэтому сегодня я позвал Лесли сходить на это мероприятие как обычные горожане. Мы купили в «Теско» мороженое и колу и неспешно двинулись сквозь толпу туристов к переднему портику церкви. У самого входа были возведены небольшие подмостки. Совсем рядом, в полуметре отсюда, несчастный Уильям Скермиш в феврале расстался со своей головой.

– Четыре месяца прошло, – вслух сказал я.

– Да уж, и скучать не приходилось, – добавила Лесли.

– Кому как – некоторым вот не надо учить латынь.

Вокруг сцены были разложены туристические коврики для детей. Нам, взрослым, предлагалось смотреть, стоя позади них. На подмостках появился человек в пестром шутовском наряде и принялся завлекать публику. Он рассказал, что за века своего существования пьеса о Панче и Джуди многократно меняла повороты сюжета. Но сегодня, для общего образования и ко всеобщему удовольствию, знаменитый профессор [29] Филипп Пойнтер представит именно ту «Трагическую комедию, или Комическую трагедию, о Панче и Джуди», которую Джованни Пиччини в 1827 году пересказал Джону Пейну Кольеру.

Действие началось с того, что пес по имени Тоби укусил Панча за нос.

Глава 8

Версия для новичков

Пес по имени Тоби кусает Панча, тот наносит смертельный удар дубинкой его хозяину, мистеру Скарамушу. Потом Панч приходит к себе

«Трагическая комедия, или Комическая трагедия, о Панче и Джуди», записанная Джоном Пейном Кольером со слов Джованни Пиччини в 1827 году. Теперь мы поняли, что нам нужна она, и ждать не стали. Сразу после представления подошли к профессору, и, показав свои удостоверения, попросили у него бумажную распечатку пьесы, каковой он с радостью нас и снабдил. Потом мы отправились в Раундхаус на углу Нью-роуд и Гэррик-стрит, и там, заказав по двойной водке, принялись читать.

– Таких совпадений просто не бывает, – заявил я.

– Думаешь? – спросила Лесли. – Хочешь сказать, что-то заставляет живых людей действовать как персонажи в дурацкой пьесе?

– Твой шеф не оценит.

– А я не буду ему ничего говорить. Пусть лучше твой шеф сообщит моему, что чертов призрак Панча убивает всех, кто попадается ему на пути.

– По-твоему, это призрак?

– Откуда же мне знать? – пожала плечами Лесли. – Это по вашей части, копы-волшебники.

В Безумстве было целых три библиотеки. Об одной я тогда еще не знал, во второй, магической, хранились трактаты о заклятиях, формах и алхимии. Все как один на латыни, которая для меня по-прежнему оставалась китайской грамотой. А третья была общая – на втором этаже, сразу за читальным залом. Кому где копать, было ясно: Найтингейл оккупировал магическую библиотеку, а я засел в общей – штудировать труды на человеческом языке.

В общей библиотеке было столько красного дерева, что хватило бы засадить весь бассейн Амазонки. Стеллажи высились до самого потолка, и до верхних полок можно было добраться по лестнице, которая скользила вдоль стеллажей по блестящим медным рельсам. Великолепные ящики из ореховой древесины содержали картотечную базу – здешний аналог поисковой системы. Выдвинув пару ящиков, я ощутил слабый запах пыли и старого картона. Мысль о том, что Молли нечасто заглядывает сюда, как-то успокаивала. Карточки были распределены по темам и снабжены алфавитным указателем по названиям. Начал я с поиска упоминаний о Панче и Джуди, но ничего не нашел. Найтингейл дал мне для поиска еще одно ключевое слово: неупокоенный. Пару раз слазив на полку впустую, я обнаружил книгу доктора Джона Полидари «Размышления о природе жизни и смерти», изданную, судя по переплету, в 1819 году. Там же была приписка на латыни: «Vincit qui se vincit [30], август 1821» – размашистым, летящим почерком. Я задумался, что бы это значило.

Полидари писал, что неупокоенный – это дух, вернувшийся после смерти, чтобы сеять хаос среди живых. Чаще всего жаждет возмездия за некую несправедливость или оскорбление, истинное или кажущееся, которое получил при жизни.

– Да, это, похоже, наш случай, – сказал я Найтингейлу за обедом. На столе были отварной картофель, говядина Веллингтон и тушеный пастернак. – Все эти мелкие обиды, которые вылились потом в бешеную ярость. Это совпадает с теорией Лесли о том, что крупные события вызывают мелкие отголоски.

– Думаете, помешательство может передаваться?

– Мне кажется, это своеобразный эффект поля, – сказал я. – Как радиоактивное излучение или свет электрической лампочки. Человек попадает в поле этого излучения, его мозг «заряжается» негативными эмоциями – и пожалуйста, у него едет крыша.

– Но в таком случае этому воздействию подвергалось бы больше людей, разве нет? – спросил наставник. – Помните, в фойе кинотеатра было минимум десять человек, считая вас и констебля Мэй, но воздействию поддалась только мать семейства.

– А может быть, оно усиливает уже испытываемое человеком раздражение? – спросил я.

– Или действует как катализатор? В любом случае научно доказать какой-либо из вариантов будет очень сложно.

Найтингейл улыбнулся.

– Что такое, сэр? – спросил я.

– Вы напоминаете мне одного мага, которого я знал, – Дэвида Мелленби. У него была такая же страсть к экспериментам.

– А что с ним случилось? – поинтересовался я. – И оставил ли он какие-либо записи?

– Боюсь, что он погиб на войне, – сказал Найтингейл, – так и не успев провести и половины всех запланированных экспериментов. У него, кстати, была теория о жизнедеятельности genii locorum, вам бы она наверняка показалась интересной.

– Что же это за теория? – спросил я.

– Думаю, cмогу изложить вам ее суть, как только вы овладеете следующей формой, – сказал он. – Кстати, я заметил некоторое несоответствие между сюжетом пьесы и действиями мистера Панча. Я имею в виду Прелестную Полли.

В тексте «Трагической комедии» мистер Панч, убив жену и ребенка, поет веселую песню о том, как полезно приканчивать жен. А потом отправляется добиваться благосклонности Прелестной Полли. За всю пьесу она не произносит ни слова, однако «ничуть не возражает», когда наш развеселый маньяк-убийца принимается ее целовать.

– Но мы же не можем утверждать, что он действует именно по этой версии пьесы, – сказал я.

– Верно, – кивнул Найтингейл. – Пиччини ставил свою пьесу на основе устных рассказов, которые как источник весьма ненадежны.

Если верить потенциально ненадежному Пиччини, следующей жертвой должен стать слепой попрошайка, который кашлянул Панчу в лицо и был сброшен за такую наглость со сцены. Остался ли он после этого в живых – пьеса умалчивает.

– Если наш неупокоенный Пульчинелла следует сюжету, – сказал я, – то самая вероятная жертва – какой-нибудь жестянщик из Королевского национального общества слепых.

– Кто такой жестянщик?

– Волонтер, который собирает пожертвования в пустые жестяные банки, – пояснил я, – люди туда обычно бросают мелочь.

– Слепой бродяга, просящий милостыню, – задумчиво проговорил Найтингейл. – Если бы можно было выяснить, кем этот Панч был при жизни и где его могила, это бы нам очень помогло.

– Соответственно, если мы выясним, кем он был, то сможем разобраться с его делами, и тогда он упокоится с миром?

– Или же, найдя его могилу, выкопаем кости, сотрем их в прах, смешаем с каменной солью и развеем по ветру над морем, – предложил Найтингейл.

– А это поможет?

Найтингейл пожал плечами.

– Виктор Бартоломью пишет, что следует поступать именно так, – сказал он. – Его книга как раз и посвящена борьбе с призраками и выходцами с того света.

– А знаете, мне кажется, мы пренебрегаем источником информации, который находится прямо у нас под носом, – сказал я.

– Да? И что же это за источник?

– Николас Уоллпенни, – объявил я. – Ведь все нападения произошли в непосредственной близости от Церкви актеров. На мой взгляд, это может означать, что наш неупокоенный похоронен где-то рядом. Возможно, Николас даже знаком с ним, ведь духи иногда не прочь потусоваться в

– Не уверен, что это правильная формулировка, – сказал Найтингейл. Огляделся и, удостоверившись, что Молли не видит, быстро сунул свою полупустую тарелку под стол. Тоби тут же ее очистил, его хвостик благодарно мотнулся туда-сюда, хлестнув меня по ногам.

– Нам нужна или собака побольше, – заметил я, – или порции поменьше.

– Проверьте, вдруг он захочет пообщаться с вами сегодня вечером, – предложил Найтингейл. – Только помните: наш Николас при жизни был ненадежным свидетелем, и я сомневаюсь, что после своей кончины он стал правдивее.

– А вам известно, от чего он скончался? – спросил я.

– Перепил, – ответил Найтингейл. – Не худшая кончина.

* * *

Тоби все-таки официально числился у нас охотником за призраками, и я взял его с собой, а то беднягу так разнесло, что он уже еле ковылял по дому. От Рассел-сквер до Ковент-Гардена полчаса пешком. Идете мимо «Запретной Планеты» [31], переходите Шефтсбери-авеню и попадаете прямиком на Нил-стрит. Именно там и погиб велокурьер. Но я подумал, что если стану избегать какие-то улицы потому, что там кто-то погиб, то проще будет уж сразу перебраться в Аберистуит [32].

Было уже довольно поздно и далеко не жарко. Но возле гастропаба по-прежнему тусовалась поддатая компания. Лондонцы лишь недавно прониклись традицией зависать вечером на улице возле питейных заведений и отказываться от нее из-за прохладной погоды ни в коем случае не собирались, особенно после того, как вступил в действие запрет курить в помещениях.

Совсем рядом с тем местом, где доктор Фрамлин ударил курьера, Тоби остановился. Но только для того, чтобы задрать лапку у столба.

В Ковент-Гардене, несмотря на поздний час, народу было полным-полно. Из Оперы выплеснулась толпа зрителей: там закончился спектакль, и теперь люди искали, где перекусить и пофотографироваться. А стайки подростков, приехавших сюда на школьные каникулы со всей Европы, вовсю пользовались своим исконным правом тусоваться на тротуаре, мешая всеобщему движению.

Когда все кафе, рестораны и пабы закрылись, церковный дворик опустел довольно быстро, осталось всего несколько человек. Я решил, что теперь уже настало время поохотиться на призраков.

Авторитетные источники спорят о том, какова истинная природа призрака. Полидори утверждает, что это души умерших, которые не могут покинуть место, где обитали при жизни. Согласно его теории, силу такие духи теряют и, если не подпитывать их магически, вскоре полностью рассеиваются. Ричард Спрус в своей работе «Устойчивость фантасмагории в Йоркшире», опубликованной в 1860 году, в целом соглашается с Полидори, но добавляет, что призраки способны брать магию от окружающей среды, подобно тому как лишайник вытягивает питательные вещества из поверхности скалы, на которой растет. А Питер Брок в 1930 году выдвинул теорию, согласно которой призраки – всего лишь образы, отпечатанные на магической материи окружающего мира, как запись на виниловой пластинке. Я же для себя решил, что призраки – это своего рода грубые копии личностей живых людей, оставшиеся после их смерти. Они как магическая матрица низкого качества, в которой «пакеты информации» передаются от одного магического узла к другому.

Поскольку обе мои встречи с Николасом Уоллпенни произошли возле Церкви актеров, начать я решил именно отсюда. Копы смотрят на мир иначе, чем все остальные. Полицейского легко распознать хотя бы по тому, как он оглядывает помещение. У него холодный, цепкий взгляд, который ему подобные распознают моментально. И самое странное, мы очень быстро учимся так смотреть. Помню, я всего-то месяц прослужил в отделе общественной поддержки и заехал как-то раз в гости к родителям. Даже если бы я не знал, что мой отец наркоман, то все равно заметил бы это, едва переступив порог. Чтобы вы понимали, у моей мамы просто-таки маниакальное стремление к чистоте: на ковре в гостиной можно смело сервировать обед. И тем не менее все признаки были налицо, потому что я научился их распознавать.

То же самое теперь было и с вестигиями. Стоило мне положить руку на известняковую поверхность портика, и cнова возникло то же неясное, холодное ощущение присутствия, тот же запах – кажется, сандалового дерева. Но теперь я как будто снова цепко осматривал улицу во время патруля. И примерно знал, что означают эти ощущения. Только ожидал, что они будут сильнее, и попытался вспомнить: а какими они были в прошлый раз, когда я трогал эти камни?

Удостоверившись, что никто не видит, я прошептал прямо в стену:

– Николас, вы здесь?

И тут же почувствовал ладонью какие-то колебания – так бывает, когда поезд метро идет по тоннелю и перрон вибрирует под ногами.

Жалобно заскулив, Тоби отскочил от стены, забуксовал когтями на камнях мостовой. А я не успел даже отшатнуться: передо мной, прямо в стене, возникло лицо Николаса, бледное и прозрачное.

– Помогите мне, – прошептал он.

– А что с вами?

– Он пожирает меня, – выдохнул Николас, и тут же его лицо втянулось обратно в стену. На миг у меня в затылке возникло странное тянущее ощущение, и я резко отшатнулся. Тоби тявкнул один-единственный раз, а потом развернулся и дал стрекача в сторону Рассел-сквер. Не удержав равновесия, я упал на спину и больно ударился. Несколько секунд я тупо лежал, потом все-таки поднялся. Осторожно подошел к храму и снова опасливо прикоснулся к стене.

Она была холодная и твердая – и все. Больше я ничего не почувствовал. Из камней как будто высосали все вестигии, совсем как в доме с вампирами. Отдернув руку, я быстро отошел назад. В храмовом дворике было темно и тихо. Развернувшись, я побрел в ночь, время от времени поглядывая по сторонам в поисках Тоби.

А он, оказывается, галопом несся всю дорогу, до самого особняка. Я обнаружил его в кухне – он свернулся клубочком на коленях у Молли. Поглаживая пса, она бросила на меня укоризненный взгляд.

– Он должен привыкать к опасностям, – сказал я. – Если хочет тут жить, пускай работает.

Расследование отнюдь не освобождало меня от занятий. Я уговорил Найтингейла показать мне заклинание фаербола. Как я и думал, в его основе лежал все тот же Люкс, к которому добавился Иактус – движение. Когда наставник убедился, что я способен справиться с первой частью и не сжечь себе при этом руку, мы отправились в подвал, в тир. До этого момента я и не подозревал, что в Безумстве он есть. Спустившись по черной лестнице, надо повернуть не направо, а налево и войти через две пары армированных дверей. Раньше я всегда думал, что за ними находится кладовка для угля. Оказалось, что это вовсе не кладовка, а зал длиной в пятьдесят метров, с мешками песка, выставленными в ряд у дальней стены. У ближней стояли металлические контейнеры. На стене в ряд висели

– Смотрите внимательно, – велел Найтингейл и выбросил вперед руку. Что-то ярко вспыхнуло, раздался треск, как будто рвалась ткань. А потом крайняя слева мишень осыпалась на пол пылающими клочьями.

Услышав аплодисменты, я обернулся. Молли стояла на цыпочках, как ребенок у циркового балагана, и шипела от восторга.

– А где же ваша латынь? – удивился я.

– Это заклинание отрабатывают молча, – пояснил Найтингейл, – с самого начала. Оно представляет собой оружие и создано с одной целью – убивать. Как только вы им овладеете, будете подчиняться тем же правилам, что и все вооруженные полицейские. Поэтому советую уже сейчас изучить действующий регламент использования огнестрельного оружия.

Молли зевнула, прикрывая рот ладонью, чтобы я не увидел, насколько широко он раскрывается. Найтингейл посмотрел на нее с мягким укором и сказал:

– Ему все-таки приходится жить среди людей.

Молли пожала плечами, словно говоря: «Ну и что дальше?»

Найтингейл показал все еще раз с самого начала, в четверть скорости. Я попытался повторить. Фаербол у меня уже давно получался, но когда настало время добавить Иактус, огненный шар вдруг показался мне скользким, и, в отличие от яблок, там было совершенно не за что зацепиться. Я, как и полагалось, сделал картинный пасс рукой, шар легко скользнул через всю комнату, прожег в одной из мишеней небольшую дырочку и опустился на мешок с песком.

– Питер, вы должны отпустить его, – сказал Найтингейл, – иначе не взорвется.

Я отпустил. Где-то за шеренгой мишеней раздался глухой удар, легкий дымок, клубясь, стал подниматься к потолку. Молли позади меня хихикнула.

Мы занимались около часа, по прошествии которого я уже мог послать шар в цель с головокружительной скоростью шмеля, который только что сдал дневную норму пыльцы и теперь неспешно летит домой, любуясь окрестностями.

Мы сделали перерыв на чай, и я изложил свою мысль насчет того, чтобы вернуть Николаса – при условии, что от призрака что-то осталось после того, как его «пожрали».

– Полидори упоминает заклинание для вызова призраков, – сказал я. – Оно действительно работает?

– Это скорее не заклинание, а ритуал, – сказал Найтингейл. Стремясь помешать Молли закормить нас до смерти, мы повадились пить чай в кухне. Идея была в том, что ей не придется накрывать шесть столов в утренней столовой, и тогда порций будет всего две. Сработало, только порции были очень большие.

– А в чем разница?

– Вы, Питер, по-прежнему задаете мне вопросы, – сказал наставник, – время для которых придет как минимум через год.

– Ну хоть основы мне объясните, – попросил я, – облегченную версию для новичков.

– Заклятие – это ряд форм, соединенных вместе для достижения определенного эффекта. «Ритуал» можно понимать буквально: это применение форм в определенном порядке и с помощью определенного инвентаря, чтобы активизировать некий процесс, – объяснил наставник. – Все подобные заклятия довольно старые, разработаны в первой половине восемнадцатого века.

– А элементы ритуала важны? – спросил я.

– Не знаю, честное слово, – ответил Найтингейл. – Такие заклятия используются очень редко, иначе в начале двадцатого века подверглись бы глобальному обновлению.

– Можете научить меня? – спросил я.

Тоби, заметив, что я мажу маслом ломтик хлеба, сел рядом и выжидающе на меня уставился. Я отломил ему маленький кусочек.

– Проблема в том, – сказал Найтингейл, – что любой ритуал как таковой требует принесения в жертву животного.

– Ну что ж, – проговорил я, – Тоби как раз довольно упитанный.

– Современное общество не одобряет подобных действий, – сказал Найтингейл. – Особенно возражает церковь, в чьих владениях, кстати, нам бы пришлось проводить ритуал.

– А для чего нужна жертва?

– Бартоломью пишет, что в момент смерти живого существа высвобождается его магическая энергия, которая может «питать» призрак. Что помогает ему стать до какой-то степени материальным.

– То есть жизненная энергия животного играет роль магического топлива? – спросил я.

– Именно.

– А можно приносить в жертву не животных, а людей? – спросил я. – И забирать таким же образом их энергию?

– Да. Но есть одно «но».

– В чем же оно заключается?

– Вас будут преследовать, перевернут небо и землю. А когда найдут, казнят без суда и следствия.

Я предпочел не спрашивать, кому будет поручено преследовать и казнить.

Тоби тявкнул, настоятельно требуя колбасы.

– Ну, если дело за источником магии, – сказал я, – то, полагаю, без жертв мы обойдемся.

По Бартоломью, чем ближе вы находитесь к могиле искомого призрака, тем лучше. Поэтому я пару часов потратил на изучение приходских книг, в то время как Найтингейл старался убедить настоятеля, что мы ищем хулиганов, оскверняющих храмы. Этот храм выглядит, кстати, очень необычно: огромный прямоугольный каменный сарай, возведенный Иниго Джонсом. Восточный вход, возле которого я впервые повстречал Николаса Уоллпенни, оказался ложным, а настоящая дверь обнаружилась с западной стороны. Через нее можно было попасть из храма на церковное кладбище, давным-давно превращенное в сад. В этот сад со стороны Бедфорд-стрит вели тяжелые кованые ворота. Найтингейлу в конце концов удалось уговорить настоятеля дать ему ключи.

– Если вы собираетесь устроить здесь засаду, – предложил тот, – не лучше ли будет мне остаться? Мало ли что.

– Боюсь, что они следят за вами, – возразил Найтингейл. – Нам нужно, чтобы они убедились, что поле чисто, тогда они явятся, и мы схватим их с поличным.

– Мне грозит опасность? – быстро спросил настоятель.

Найтингейл пристально посмотрел ему в глаза.

– Только если вы останетесь сегодня ночью в храме, – ответил он.

Сад с трех сторон окружали кирпичные стены террасных домов той же эпохи, что и сама площадь. Все окна, выходящие сюда, были затянуты шторами. Эти дома ограждали сад от городского шума, создавая тихий, мирный зеленый уголок, и над ним возвышался храм, словно оберегая. Вишневые деревья вдоль дорожки утопали в розовом кружеве цветов, радуясь ласковому майскому солнцу. Найтингейл сказал, что это красивейшее место в Лондоне. Что ж, тем печальнее, что в полночь нам придется проводить здесь некромантский ритуал.

Записи о захоронениях в приходских книгах были весьма сумбурны. Могила Николаса Уоллпенни находилась где-то в северной части сада, ближе к центру. Точнее выяснить не удалось. Поскольку Николас не желал появляться в присутствии Найтингейла, тот намеревался занять пост

На упругом дерне просто так пентаграмму не вычертишь, для этого потребуется как минимум экскаватор. В любом случае я не собирался портить такую прелестную лужайку. Поэтому нарисовал звезду в круге при помощи холщового мешка с угольной пылью. Мешок я держал за два уголка, еще в одном была проделана дырка, как в кондитерском кульке. Линии получились какие надо, ровные и жирные. Это было очень важно: Полидори красноречиво и подробно объяснил, чем может грозить разрыв пентаграммы во время призывания духа. Вашу собственную душу в этом случае могли отнять и низвергнуть в ад – и это для начала.

На кончик каждого луча я положил по калькулятору. Тоби я собирался взять с собой на самый крайний случай, если мой вариант не сработает. Но когда пришло время выходить, не нашел пса, хоть и обыскал весь особняк. В туристическом магазине я заранее приобрел светящиеся палочки и теперь установил их там, где, согласно шпаргалке, должны быть свечи. Призывающему – то есть мне в данном случае – полагалось вложить часть своей сути. На современном языке это означало «направить магический импульс» в центр пентаграммы. Вообще для этого существует специальная форма, но у меня пока не было времени освоить ее. Поэтому Найтингейл сказал, что можно просто запустить в центр пентаграммы шар-светлячок.

Глубоко вдохнув, я засветил его и мягко направил в центр круга. Закрепив на лбу фонарик, открыл блокнот и принялся читать заклинание. Оригинальная версия помещалась на четырех страницах манускрипта, но с помощью Найтингейла я ее малость ужал.

– Николас Уоллпенни, – воззвал я, – услышь меня, прими мои дары, явись и говори со мной.

И Николас появился – как обычно, нервно озираясь вокруг.

– Я с самого первого взгляда понял, что вы не такой, как все, – заявил он. – А ваш наставник – где он?

– Там, – ответил я, – за воротами.

– Вот пусть там и остается. А я был прав насчет того господина, что убил. Верно ведь?

– Мы подозреваем, что это был дух Пульчинеллы.

– Кто-кто? – переспросил Николас. – Мистер Панч? Вы, сэр, лишнего выпили, это точно. Вам бы проспаться не помешало.

– А ведь вы просили меня о помощи вчера ночью, – напомнил я.

– Кто? Я просил? Но тогда получается, что я трепач и шваль, а никто еще не болтал, будто Николас Уоллпенни дает на лапу, чтобы откупиться от карателей.

Сказав это, он многозначительно глянул на меня. Трепач – это осведомитель по-старому, а карателями, опять же в прежние времена, назывались люди, которых посылали наказывать кого надо – соответственно, за «треп».

– Ну и слава богу, – осторожно ответил я. – Скажите, как вам там… в мире ином?

– Ничего, – ответил Николас, – грех жаловаться. Только вот народу теперь маловато. Но здесь все же Церковь актеров, поэтому по вечерам у нас нет недостатка в развлечениях. Мы даже принимали знаменитого гастролера, который явился, чтобы наставлять нас в мастерстве. Да, мы принимали здесь великого Генри Пайка! Пишется через «ай» – большой оригинал, доложу я вам! А его длинный нос так полюбился дамам!

Очень мне не нравился мой собеседник: напряженный, нервный, если б мог, наверняка бы и испариной покрылся. Хотелось оставить его в покое, но суровая реальность такова, что нам приходится использовать осведомителей независимо от того, живые они или мертвые.

– А этот ваш Генри Пайк – он долго собирается тут гастролировать?

– Знаете, проще сказать, что он решил купить театр, – заявил Николас.

– Здорово! – сказал я. – Как думаете, у меня есть шансы попасть хоть на один спектакль?

– Ох, констебль, я бы на вашем месте не лез так рьяно на этот рожон, – сказал Николас. – Мистер Пайк, он иногда бывает неожиданно суров с актерами второго плана – а у него, осмелюсь сказать, есть для вас роль.

– И тем не менее мне бы очень хотелось увидеть…

Договорить я не успел. Николас Уоллпенни внезапно исчез.

Пентаграмма была пуста, только мой «светлячок» все так же сиял в центре. Не успев погасить его, я ощутил, как что-то хватает меня за голову и тянет внутрь круга. Я запаниковал, забился, пытаясь вырваться. Найтингейл особо подчеркнул: ни шагу внутрь пентаграммы. И я вовсе не горел желанием узнать почему. Резко дернул головой, отпрянул. Пытался упираться ногами, но что-то все же тащило меня вперед, к пентаграмме. А потом я увидел: в самом ее центре, прямо под моим светлячком, в земле раскрылся темный провал ямы. Обнажились корни растений, и черви отчаянно извивались, стараясь зарыться обратно. Открылись нижние слои почвы, и под ними, еле заметная в кромешной тьме, проступила лондонская глина.

Я был уже почти на самом краю, когда вдруг понял: что бы ни тянуло меня в эту яму, оно пользуется моим собственным заклятием, подпитывается его силой. Попытался погасить шар, но он не поддался, а только ярче засиял, внезапно приняв странный желтоватый оттенок. Я так сильно отклонился назад, что перебирал ногами уже почти в горизонтальном положении. И все-таки меня тащило вперед, каблуки моих ботинок вспахивали мягкую землю.

Услышав вопль Найтингейла, я обернулся. Наставник бежал ко мне со всех ног. Я с ужасом понял, что он не успеет. В отчаянии я сделал то единственное, что еще мог. Когда тебя затягивает в инферно, трудно сосредоточиться, но я заставил себя глубоко вдохнуть и создать нужную форму. И желтый шар вдруг вспыхнул огненно-алым. Я вызвал в сознании образ, надеясь с его помощью влить туда еще магии, но не мог понять, получается у меня или нет.

Мои ноги пересекли границу пентаграммы. Я тут же ощутил чье-то жадное предвкушение, жажду крови, лютую ярость. Меня накрыло волной невыносимого, жгучего стыда, унижения и отчаянной жажды мести.

Я опустил фаербол на глубину примерно метра и взорвал.

Звук оказался неожиданно тихим, как будто тяжелый словарь уронили на пол. А потом земля подо мной поднялась на дыбы, сбила меня с ног. Я отлетел назад, упал спиной на вишневый куст. Краем глаза успел увидеть столб земли, рванувшийся вверх из провала, как товарный поезд из тоннеля. Потом я свалился с куста, и в тот же миг земляной столб, рассыпавшись, рухнул обратно.

Найтингейл ухватил меня за

Наступила тишина. Лишь где-то далеко шумела дорога, а немного ближе пищала автомобильная сигнализация. Мы остановились на пару минут перевести дыхание и осмотреться – мало ли что.

– А знаете что? – сказал я. – У нас теперь есть его имя.

– Вам, черт возьми, повезло, что у вас все еще есть голова, – проворчал Найтингейл. – И что же это за имя?

– Генри Пайк, – сообщил я.

– Впервые слышу.

Мой налобный фонарик, естественно, приказал долго жить, и Найтингейл рискнул зажечь «светлячка». Там, где в земле разверзлась яма, теперь осталась лишь неглубокая впадина диаметром метра три, формой напоминающая блюдце. Верхний слой дерна был буквально уничтожен, вырванная с корнем трава смешалась, будто в блендере, со стертой в порошок почвой. У себя под ногой я заметил нечто округлое, грязно-белое. Это оказался череп. Я наклонился и поднял его.

– Николас, это вы? – вопросил я.

– Питер, положите немедленно, – сказал Найтингейл. – Вы и понятия не имеете, откуда он.

Критическим взглядом окинув развороченную лужайку, он добавил:

– Настоятель вряд ли скажет нам спасибо.

Я положил череп обратно, как было велено, и вдруг заметил в земле что-то еще. Это был оловянный нагрудный значок – танцующий скелет, который, как я помнил, «носил» Николас. Очевидно, с этим значком его и похоронили.

– Мы же сказали, что ловим вандалов.

Взяв значок в руки, я ощутил едва уловимые запахи табачного дыма, пива и лошадей.

– Допустим, – сказал Найтингейл. – Но вряд ли он удовлетворится этим объяснением.

– Тогда, может быть, утечка газа?

– Под зданием церкви нет газовых труб, – возразил Найтингейл. – Он может что-то заподозрить.

– Не заподозрит, если мы скажем, что утечка газа – это фальшивая версия, придуманная для конспирации, чтобы можно было спокойно выкопать неразорвавшуюся бомбу.

– Бомбу? – переспросил Найтингейл. – Но зачем так все усложнять?

– Чтобы можно было нанять землекопов и потом хорошенько здесь порыться, – ответил я. – Тогда, возможно, удастся отыскать этого самого Генри Пайка и стереть-таки его кости в порошок.

– У вас, Питер, изворотливый ум, – заметил Найтингейл.

– Спасибо, сэр, стараюсь, – скромно ответил я.

Помимо изворотливого ума я также обладал синяком на спине размером с суповую тарелку. Еще пара-тройка красовалась на груди и ногах. В травмпункте я объяснил доктору, что неудачно повстречался с деревом. Он посмотрел на меня очень странно и, кроме нурофена, не стал ничего выписывать.

* * *

Итак, мы узнали имя. Генри Пайк. Николас намекнул, что он не местный, то есть не лежит на церковном кладбище, но мы на всякий случай решили проверить. Найтингейл связался с Центральным регистрационным управлением в Саутпорте, а я тем временем проверял всевозможных Пайков онлайн, на генеалогических сайтах типа «Генофонда». Никто из нас особо не преуспел – выяснилось только, что эта фамилия почему-то очень популярна в Калифорнии, Мичигане и штате Нью-Йорк. На совещание мы собрались в каретном сарае, что позволяло мне продолжать поиски, а Найтингейлу – смотреть матч по регби.

– Николас сказал, он был артистом, – сообщил я. – Возможно, даже «профессором», панчменом. Пьеса Пиччини была издана в 1827 году, но Николас сказал, что дух Пайка старше. Соответственно, он жил в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого века. Но записи тех времен ничего не дали.

На экране «Черные» забили «Львам», сбив с ног их защитника. Судя по выражению длинного лица Найтингейла, исход игры был предрешен.

– Вам бы побеседовать с кем-то из завзятых театралов того времени, – посоветовал он.

– Снова вызывать духов? – встревожился я.

– Да нет, я вспомнил кое-кого живого, – сказал наставник. – В некотором роде.

– Вы имеете в виду Оксли? – догадался я.

– Да, и его возлюбленную невенчанную супругу, также известную как Анна-Мария де Бург Коппингер. Любовница Джона Монтегю, четвертого графа Сэндвича, сожительница Генри Айленда [33], известного специалиста по Шекспиру. Она бросила его, оставила эту юдоль скорби ради пышных лугов Чертси.

– Чертси?

– Да, именно там течет река Оксли.

Коль скоро я собирался снова навестить Оксли, то решил убить двух зайцев одним выстрелом: позвонил Беверли на ее водонепроницаемый мобильный и спросил, как насчет поездки на природу. На случай если мамин запрет все еще действовал, у меня был аргумент, что она должна помочь мне «разобраться» с Батюшкой Темзой. Но до этого дело не дошло.

– А мы поедем на «Ягуаре»? – спросила Беверли. – Извини, но в другой твоей машине жутко воняет.

Я сказал «да», и через четверть часа она позвонила в домофон каретного сарая. Очевидно, уже тусовалась где-то в Вест-Энде, когда я позвонил.

– Мама послала меня вынюхивать, где шляется этот ваш неупокоенный, – пояснила она.

На ней были черные легинсы и красная водолазка, а поверх нее – черное болеро с вышивкой.

– А ты сможешь распознать его, если увидишь? – спросил я.

– Не знаю, – пожала плечами Беверли, – но все когда-нибудь бывает в первый раз.

Я очень хотел понаблюдать, как она со своими длинными стройными ногами будет устраиваться на неудобном переднем сиденье, но потом передумал: и без того было жарковато. Папа как-то поведал мне секрет счастливой жизни. Он сказал: никогда не начинай отношения с девушкой, если не готов последовать туда, куда они могут завести. Это лучший из всех его советов, и, возможно, я сам на свет появился благодаря этому принципу. Поэтому я перестал глазеть и сосредоточил все внимание на том, чтобы аккуратно вырулить из гаража. А потом выехал на шоссе и взял курс на юго-восток, на территорию враждебной стороны.

В 671 году от Рождества Христова на месте современного Чертси, на высоком южном берегу Темзы, было основано аббатство. Самое что ни на есть традиционное учреждение англо-саксонского периода – наполовину учебно-научная база, наполовину центр экономического развития. А также прибежище для тех наследников благородных фамилий, которые решили, что им скучно всю оставшуюся жизнь тыкать мечами себе подобных. Двести лет спустя викинги, которым означенное занятие никогда не приедалось, разграбили аббатство и сожгли его дотла. Потом его отстроили заново, но, видно, его обитатели чем-то не угодили королю Эдгару Миролюбивому, ибо в 964 году он вышвырнул их, отдав аббатство ордену бенедиктинцев. Монахи этого ордена видели смысл жизни в созерцании, молитвах и очень обильной еде. Поскольку еды требовалось много, они, естественно, возделывали любой доступный кусок пахотной земли. В числе прочих результатом этого где-то в одиннадцатом веке стал канал между Пентон-Хук и плотиной Чертси. Монахи прорыли его для отвода воды из Темзы к мельницам. Я говорю «монахи прорыли», но на самом деле они, конечно, припрягли

Я не стал говорить Беверли, куда мы едем. Но она сама догадалась, как только я свернул с развязки Клокхаус и покатил по Лондон-роуд в сторону знаменитого Стейнса [34].

– Мне нельзя туда, – запротестовала она, – это чужая территория.

– Успокойся, – отозвался я, – все согласовано.

Странная штука: я вроде родился и вырос в Лондоне, а некоторых его уголков не видел никогда в жизни. И одним из них был Стейнс. По факту он находится за пределами Лондона, и из-за малоэтажной застройки показался мне каким-то провинциальным. Проехав по мосту, мы очутились на безымянном ответвлении трассы, в коридоре высоких изгородей и заборов, из-за которых ничего не было видно. Вскоре показалась развязка, я сбавил скорость, чтобы сориентироваться, и подумал, что зря не купил GPS-навигатор.

– Налево, – сказала вдруг Беверли.

– Откуда ты знаешь?

– Ты же ищешь одного из сыновей Старика? – спросила она.

– Да, – ответил я, – Оксли.

– Тогда поворачивай налево, – безапелляционно заявила она.

Я выбрал первый же съезд, чувствуя себя довольно неуютно. Так всегда бывает, когда дорогу показывает кто-то другой, а ты слепо двигаешься по его указанию. Слева на реке я увидел пристань: ряды бело-голубых прогулочных катеров покачивались на воде. Иногда среди них попадались баркасы.

– Это его река? – спросил я.

– Скажешь тоже, – фыркнула Беверли, – это Темза. Езжай прямо.

Мы проехали по небольшому современному мостику над рекой, которая, по словам Беверли, принадлежала Оксли. За мостиком была развязка, узкая и неудобная. Было ощущение, что вокруг город лилипутов и ты едешь по их узким, тесным улочкам, мимо игрушечных коттеджей в розовой облицовке. Мы свернули направо и поехали вдоль реки. Я сбросил скорость, на случай если вдруг какой-нибудь недоумок выскочит прямо перед нами на дорогу и примется, например, распевать песни.

– Приехали, – сказала Беверли, и я припарковался. Вышел, но она осталась сидеть.

– Не думаю, что это хорошая мысль.

– Они очень милые люди, правда, – сказал я.

– Я не сомневаюсь, что они цивилизованные и воспитанные и все такое прочее, – проворчала Беверли, – но Тай это не понравится.

– Беверли, – проговорил я, – твоя мама попросила меня разобраться. Вот я и приехал разбираться. А ты приехала оказывать мне содействие. Только вряд ли у нас что-то получится, если ты будешь сидеть в машине.

Вздохнув, Беверли расстегнула ремень безопасности и вылезла. Потянулась, грациозно прогнувшись в спине, да так, что водолазка на высокой груди чуть не лопнула. Заметила, что я пялюсь, и подмигнула.

– Все косточки ноют.

Найтингейл сказал, что не стоило есть кекс, которым меня потчевала Айсис. Соответственно, близкие контакты с местными речными нимфами он тоже вряд ли одобрит. Поэтому я безуспешно пытался отвести взгляд от круглой попки Беверли и изо всех сил старался думать о работе. А заодно напоминал себе, что у меня есть еще Лесли – правда, в отдаленной и весьма туманной перспективе.

Позвонив в дверь, я тактично отступил на шаг назад.

– Кто там? – послышался голос Айсис.

– Питер Грант.

Айсис открыла дверь и лучезарно улыбнулась.

– Питер, – сказала она, – какой приятный сюрприз.

Заметив Беверли, она не перестала улыбаться, однако во взгляде промелькнула некая настороженность.

– А это у нас кто?

– Это Беверли Брук, – сказал я. – Думаю, настало время официально представить вас друг другу. Беверли, это Айсис.

Беверли нерешительно протянула руку, Айсис ее пожала.

– Рада познакомиться, Беверли, – улыбнулась она. – А мы как раз отдыхаем во дворе. Заходите, можно пройти насквозь.

Она, конечно, была далека от того, чтобы броситься бежать, потеряв всякое достоинство. Однако торопливо засеменила вперед, как поступила бы любая жена, стремясь предупредить мужа о совершенно нежданных гостях, которые уже переступили порог. Следуя за ней, я краем глаза успел оглядеть опрятные комнаты: на стенах обои в цветочек, мебель обита ситцем. Пройдя через кухонную дверь, мы оказались на заднем дворе. Он выходил прямо к реке, и Оксли построил там деревянную пристань, далеко вперед выдающуюся над водой. Две громадные плакучие ивы росли с обеих ее сторон, отгораживая кусок реки, словно маленькое озеро, и скрывая от посторонних глаз. Здесь было прохладно и спокойно, словно под сводами сельской церкви. В пруду стоял обнаженный Оксли. Буроватая вода плескалась вокруг его бедер. Он широко улыбался Айсис, а та отчаянно пыталась жестами внушить ему: «Веди себя прилично». Потом глянул мимо жены и заметил нас с Беверли.

– Кто это? – спросил он. Плечи у него напряглись, и я мог бы поклясться, что именно в этот момент солнце скрылось за набежавшим облаком. Хотя, скорее всего, это было просто совпадение.

– Это, – сказал я, – Беверли Брук. Поздоровайся, Беверли.

– Привет, – сказала Беверли.

– Я решил, что вам пора познакомиться с представителем другой стороны, – заявил я.

Оксли переступил с ноги на ногу. Беверли у меня за спиной отшагнула назад.

– Ну вот и отлично, – бодро прощебетала Айсис, – а теперь почему бы нам не выпить по чашечке чаю?

Оксли собрался было что-то сказать и даже открыл рот, но внезапно передумал. И кивнул жене:

– Да, чаю выпить хорошо бы.

Я выдохнул. Беверли нервно хихикнула, а из-за облака снова выглянуло солнце. Я взял ее за руку и повел к берегу. У Оксли было крепкое, жилистое тело человека, привыкшего к физическому труду. Айсис, очевидно, импонировала грубая сила. Но Беверли, как ни странно, больше заинтересовала вода.

– Здесь очень красиво, – сказала она.

– Хочешь присоединиться? – спросил Оксли.

– Да, конечно! – обрадовалась Беверли и, к моему изумлению, в единый миг выскользнула из болеро и водолазки, стянула легинсы и нырнула в воду, оставив перед моим мысленным взором блеск обнаженной коричневой кожи. Она подняла тучу брызг, мы с Айсис еле успели отскочить.

Подмигнув мне, Оксли обратился к супруге:

– А ты, любимая, не хочешь к нам?

– У нас есть еще один гость, – чопорно проговорила Айсис. – А я, в отличие от некоторых, еще помню, что такое хорошие манеры.

Беверли вынырнула и встала по пояс в воде, с довольной улыбкой и обнаженной грудью. Затвердевшие соски (ну не мог я не смотреть) были крупные и темные. Она устремила на меня многообещающий взгляд из-под полуопущенных век. Если ее мать была похожа на мощную морскую волну, то Беверли манила к себе, как быстрая прозрачная речка под жарким летним солнцем.

Я уже принялся было расстегивать рубашку, когда мне на плечо опустилась ладонь Айсис.

– Вы самый легковерный молодой человек, каких я только встречала, – вздохнула она. – Ну и что же нам с вами делать?

Оксли нырнул. Беверли, склонив голову набок, с лукавой улыбкой смотрела на меня. Потом тоже погрузилась

Айсис усадила меня за пластиковый садовый столик. Сама же, бормоча что-то под нос, собрала разбросанные вещи Беверли и повесила на сушилку за дверью. Оксли и Беверли были под водой уже больше минуты. Я глянул на Айсис – та казалась абсолютно спокойной.

– Они еще полчаса точно будут плавать, – пояснила она и пошла заваривать чай. А я все поглядывал на воду, но там даже ни единого пузырька не появилось. Я стал себя убеждать: ну выплыли за пристань или их просто не видно из-за деревьев. Но получалось как-то совсем ненатурально. Айсис произнесла ставшую уже привычной клятву насчет обязательств и налила мне чаю. Предложила к нему кусочек лимонного кекса, но я вежливо отказался. И спросил, не припомнит ли она некоего Генри Пайка. Это имя показалось ей знакомым.

– Я точно помню, был такой актер, – сказала она, – но их было так много, актеров и прочих разных мужчин, молодых и привлекательных. У моей старой подруги Анны Сеймур был лакей-мулат, ну один в один как вы. Кухаркам просто проходу не давал. А вы, Питер, тоже гроза кухарок? – спросила она, пристально глядя мне в глаза.

– Должен признаться, нет, – ответил я, вспомнив Молли.

– Да, я так и думала, – кивнула Айсис и откинулась на спинку кресла. – Его убили, – сказала она вдруг.

– Кого, лакея?

– Генри Пайка. По крайней мере, ходили такие слухи. Он будто бы стал очередной жертвой скандально известного Чарльза Маклина.

– А кто это?

– Ирландец, абсолютно невыносимый, – ответила Айсис. – Но актер талантливейший. Как-то раз убил человека прямо в Опере – поругался с ним из-за парика и убил, ткнув тростью в глаз.

– Какая прелесть, – заметил я.

– Что поделать, ирландская кровь взыграла, – вздохнула Айсис.

Маклин был актером, и его карьера развивалась удачно, но в ее расцвете он ушел со сцены и открыл питейное заведение. Дела у него там не пошли, он быстро обанкротился и вынужден был вернуться на подмостки. Он стал любимым постоянным гостем в Королевском театре.

– Да, его все любили, – вспоминала Айсис. – Как ни придешь – он всегда там, на своем излюбленном месте в оркестровой яме, за музыкантами. Анна вечно говорила: «Смотри, вон он сидит».

– Так это он убил Генри Пайка?

– По слухам – да. Но была по крайней мере дюжина свидетелей, которые утверждали, что Маклин этого не делал.

– А эти свидетели были его друзьями?

– Не только друзьями, но и поклонниками.

– А вам известно, где похоронен Генри Пайк?

– Прошу прощения, – покачала она головой, – это был такой скандал. Хотя думаю, на кладбище Сент-Пола, это бы ему как раз подошло.

Она, конечно, имела в виду тот Сент-Пол, что в Ковент-Гардене. То есть Церковь актеров. Опять все возвращалось к этому проклятому месту.

Послышался всплеск. Беверли легко взбежала на пристань, словно там под водой была лестница. Ее обнаженная темная кожа глянцевито блестела, словно шкурка тюленя. В этот момент у меня над ухом можно было стрелять из пистолета – я бы не только не отвел глаз, но даже не дрогнул бы. Повернувшись лицом к реке, она запрыгала от радости, как маленькая девочка.

– Я выиграла!

Оксли вышел из воды со всем достоинством, какое можно ждать в этой ситуации от обнаженного белого мужчины средних лет.

– Новичкам всегда везет, – ответил он.

Беверли плюхнулась на кресло рядом с моим. Ее глаза сияли, капли воды мерцали, словно жемчужины, на гладкой коже плеч и рук, на округлостях грудей. Она улыбнулась мне, а я изо всех сил старался не смотреть ниже ее лица. Оксли тоже подошел и сел напротив нас. Без лишних слов и не обращая внимания на взгляд Айсис, подцепил кусочек лимонного кекса.

– Как поплавали? – поинтересовался я.

– Питер, там под водой такое, ты просто не поверишь, – сказала Беверли.

– У тебя намокли волосы, – заметил я.

Она провела ладонью по своим выпрямленным волосам – те уже начинали понемногу курчавиться. А я все смотрел, и тут она наконец вспомнила, что абсолютно обнажена.

– Ох черт! – воскликнула она, в отчаянии устремив взгляд на Айсис.

– Полотенца в душе, дорогая, – улыбнулась та.

– Пять секунд, – сказала Беверли и юркнула в дом через заднюю дверь.

Оксли рассмеялся и потянулся за новым куском кекса, но Айсис шлепнула его по руке.

– Иди-ка надень на себя что-нибудь, старый распутник, – велела она. Оксли, вздохнув, встал и поплелся в дом, Айсис проводила его нежным взглядом.

– Они всегда такие после того, как поплавают, – вздохнула она.

– А вы плаваете вместе с ним? – спросил я.

– О да, – ответила Айсис и слегка покраснела. – Но я все же принадлежу берегу, земле. Существует равновесие между водными существами и земными. Чем больше времени они с нами проводят, тем больше становятся похожи на нас.

– А если, наоборот, мы будем проводить с ними время?

– Не спешите входить в воду, – покачала головой Айсис. – Это не то решение, которое можно принимать поспешно.

На обратном пути Беверли все время молчала. Я спросил, куда ее подбросить.

– Отвези меня, пожалуйста, домой, – сказала она. – Думаю, мне надо поговорить с мамой.

Соответственно, мне предстояло тащиться через весь город в замечательный Уаппинг. В компании подавленной и молчаливой Беверли, что уже само по себе выбивало из колеи. Я остановил машину около ее дома, и она, прежде чем выйти, попросила меня быть осторожнее. Я спросил, с чем именно, она молча пожала плечами и вдруг поцеловала меня в щеку, я даже отстраниться не успел. Потом она ушла, а я смотрел на край яркой водолазки, обтягивающий ее зад, и думал: ну и что это сейчас было?

Поймите меня правильно, я был в восторге от Беверли Брук, но не мог отделаться от беспокойства. Не в последнюю очередь потому, что Беверли, как и ее мама, могла, если хотела, вызвать эрекцию у камня. И предупреждение Айсис о том, чтобы не заходить в воду с теми, кто не на сто процентов человек, явно было только верхушкой айсберга.

Я развернулся и поехал в Безумство. Начинался час пик. Небо затянули тучи, капли дождя застучали по лобовому стеклу. Я был почти уверен, что Оксли и Беверли установили некую связь. Когда они стояли рядом у воды, было видно, что они… пожалуй, спокойны. Словно знают друг друга давно и хорошо, как близкие родственники. Бартоломью, крупнейший в Англии специалист по genii locorum, совершенно однозначно утверждал, что «духи природы», как он их называл, всегда берут что-то от местности, к которой принадлежат. Отец и Мать Темза – духи одной и той же реки, и, если мне удастся их как-то сблизить, природа стихии возьмет свое.

И если для этого

Я подумал, не связаться ли с Лесли, но решил, что не надо. Поэтому закрыл гараж и отправился через парк пешком к станции «Рассел-сквер». Купил цветов в киоске у метро, а потом, сам не зная почему, развернулся и пошел прочь, чтобы сесть в поезд на какой-нибудь другой станции.

Глава 9

Козел-провокатор

Я доехал на метро до самого «Свисс-Коттедж» и был уже на четверть пути к Фитцджонз-авеню, как вдруг задумался: а что я, собственно, делаю? Мало того что я поставил машину в гараж и зачем-то пересел на общественный транспорт, так теперь еще пешком поднимаюсь по одному из самых крутых холмов Лондона. Хотя вполне мог доехать до Хэмпстеда и тогда бы не поднимался, а спускался. Было еще светло, и солнечные лучи косо ложились на аллею сквозь ветви обрамляющих ее деревьев. В руке я нес цветы – пурпурные розы, очень темные, почти черные. Я шел и размышлял, для кого же они.

Было очень тепло. Я развязал галстук и сунул его в карман пиджака. Мне совсем не хотелось явиться на место насквозь пропотевшим, поэтому я спокойно, неспешно брел по тротуару в тени платанов. Бывают дни, когда какая-то мелодия так и вертится в голове, и поневоле начинаешь напевать ее вслух. Вот и сейчас началось то же самое. Откуда-то из глубин подсознания всплыла «Digging your Scene» в исполнении «Блоу Манкиз». Было странно, что я вообще знаю слова, если учесть, что, когда вышла эта песня, я еще под стол пешком ходил. До места я добрался, когда допел припев в третий раз. Передо мной предстало воздушное здание в готическом стиле, с декоративными башенками по углам и подъемными окнами с белыми рамами. Облицованные мрамором ступени вели к внушительной парадной двери. Но я не стал подниматься, а свернул к воротам во внутренний дворик, поскольку четко знал, куда мне надо. Одернул пиджак, обтер носки ботинок о лодыжки. Оглядел себя и, удовлетворившись результатом, толкнул ворота. Они открылись, и я вошел во двор.

Вдоль всей стены росла душистая жимолость. Ее вьющиеся побеги нависали над дорожкой, образуя зеленый ароматный коридор. Дорожка вела в обширный сад, залитый солнечным светом. Аккуратно подстриженный газон обрамляли фигурные клумбы с петуниями, бархатцами и тюльпанами. Два пузатых керамических горшка, чуть не лопающихся от буйно цветущих растений, стояли по обе стороны от каменных ступеней вниз, в небольшое патио. В его центре располагался фонтан, озаренный вечерним солнцем. Даже я понимал, что фонтан этот не садового центра или гипермаркета. Это была прелестная мраморная купальня для птиц, со статуей обнаженной нимфы, несущей кувшин с водой. Возможно, итальянское Возрождение, я не сильно разбираюсь в истории искусств. Статуя была очень старая. Мрамор потрескался, кое-где небольшие кусочки откололись. От плеча к паху нимфы тянулся потек, более светлый, чем остальная поверхность, – след от воды, стекавшей из кувшина.

Вода манила свежестью. После долгого и медленного подъема на холм мне так хотелось выпить глоточек! У фонтана меня ждала привлекательная женщина средних лет. На ней был желтый хлопковый сарафан, соломенная шляпа и босоножки. Подойдя ближе, я заметил кошачий разрез ее глаз, точь-в-точь как у матери. Кожа у нее была светлее, чем у Беверли, а носик прямой и симпатичный.

Когда-то давно на месте Мраморной арки стоял эшафот. На его виселицах вешали преступников старого доброго Лондона. Эшафоту дали название близлежащей деревни, жителям которой мрачное зрелище казни приносило такой солидный доход, что они выстроили для привлечения зрителей трибуны и назвали их в честь реки, протекавшей мимо. Река звалась Тайберн. На том эшафоте висели в разное время несчастная Элизабет Бартон [35], знаменитый Джентльмен Джек [36], которому до этого четыре раза удавалось избежать казни, и преподобный Джеймс Хэкман [37], осужденный за убийство прелестной Марты Рэй. Беверли как-то упомянула, что ее сестра знакома с «большими людьми». Я решил навести справки, вот и выяснил все это.

– Я подумала, пора нам с вами немного побеседовать, – сказала Тайберн.

Я протянул ей букет, и она приняла его, весело рассмеявшись. Потом обхватила меня за шею и, заставив наклонить голову, поцеловала в щеку. Она пахла элитными сигарами и кожаными салонами дорогих машин, лошадьми и полиролью для мебели, сыром «Стилтон» и бельгийским шоколадом. Но за всем этим исподволь ощущался едва уловимый запах пеньковой веревки, слышался шум толпы, чувствовался последний вздох перед шагом в вечность.

Я постарался разыскать истоки всех погибших рек Лондона. Некоторые, вроде Беверли Брук, Ли или Флит, нашел без труда. Но источник Тайберн, легендарный Пастуший колодец, затерялся где-то в безумном круговороте паровых механизмов, заполонивших викторианский Лондон во второй половине девятнадцатого века. Я не сомневался, что он питает вот этот самый фонтан, но его, как я понял, присвоил некий предприимчивый чиновник в последние дни существования Британской империи.

Было жарко. Очень хотелось пить.

– О чем же вы желаете побеседовать? – спросил я.

– Во-первых, – начала Тайберн, – я хотела бы знать, каковы ваши намерения в отношении моей сестры?

– Мои намерения? – переспросил я. Во рту было невыносимо сухо. – Мои намерения абсолютно честны.

– Неужели?

Она наклонилась к фонтану взять вазу, стоявшую позади статуи.

– И поэтому вы потащили ее к этим отбросам общества?

Воспитанный молодой полисмен такие слова в принципе не должен употреблять по отношению к гражданам.

– Это была подготовительная вылазка, разведка, – пояснил я. – И потом, Оксли и Айсис – не отбросы.

Тайберн провела тыльной стороной ладони по спине мраморной нимфы. Вода, сочащаяся из амфоры, потекла широкой струей, и Тайберн поднесла к ней вазу.

– Все равно, – сказала она, разворачивая букет, – не тот круг общения, которого хотелось бы для родной сестры.

– Родственников не выбирают, – непринужденно улыбнулся я, – слава богу, мы можем выбирать хотя бы друзей.

Тайберн, неприязненно зыркнув на меня, принялась вынимать цветы из обертки и ставить их в вазу. Ваза была самая обычная, из стеклопластика, с широким дном, как у мерной колбы. Такую можно купить за пятьдесят пенсов на любой барахолке.

– Я не питаю личной неприязни ни к Старику, ни к его людям, – сказала Тайберн. – Но на дворе двадцать первый век, это мой город, и я не для того тридцать лет горбатилась, чтобы теперь этот «романтик с большой дороги» вздумал вернуться и присвоить то, что принадлежит мне.

– И что же, по-вашему, вам принадлежит?

Она не стала отвечать. Распределив цветы в вазе, водрузила ее на ближайшую стену патио. Букет, который я купил, был последним, и цветы еще на

– Питер, – сказала она, – вы наверняка заметили, как в Безумстве все устроено. Вернее сказать, не устроено. Вам известно, что в правительстве оно не имеет никакого официального статуса, а столичная полиция поддерживает с ним связь исключительно по привычке и потому что «так заведено». Боже мой, это же просто-напросто традиция! Там все держится на соплях и честном слове, да еще на кумовстве. Типичнейшая староанглийская мешанина. Один-единственный раз им предложили все изменить, так ведь уперлись! У меня есть доступ к таким документам, о существовании которых вы, Питер, просто не подозреваете. Например, о местечке Эттерсберг в Германии – если хотите, справьтесь у вашего мэтра.

– Официально он мой мастер, – поправил я. – Я принес цеховую клятву как его ученик.

Во рту пересохло так, что язык стал неповоротливым и шершавым, словно я целую ночь проспал с открытым ртом.

– Ну что тут скажешь, – пожала плечами Тайберн. – Я понимаю, что перемены не в характере англичан, но неужели же вам не хочется, чтобы все это было как-то лучше организовано? Серьезнее, что ли? Так ли уж смертельно создание, например, официальной ветви власти, курирующей сверхъестественное?

– То есть Министерства магии? – переспросил я.

– Очень смешно.

«Почему, – думал я, – она не предлагает мне выпить чаю? Я принес ей цветы и мог рассчитывать на ответную любезность в виде чашки чая или кружки пива. Да хоть стакана воды». Я откашлялся, но из горла вырвался какой-то хрип. Мой взгляд упал на фонтан, на струи, падающие в каменный бассейн.

– Вам нравится? – спросила Тайберн. – Семнадцатый век, довольно грубое подражание итальянскому стилю. Кроме самой статуи – была найдена в земле, во время постройки станции «Свисс-Коттедж».

Она провела ладонью по щеке нимфы.

– Мрамор бельгийский, хотя археологи уверяют меня, что он был добыт где-то здесь, неподалеку.

Я не мог понять, почему мне не хочется выпить воды. Я частенько пил воду, когда не было пива, кофе или диетической колы. Пил ее из бутылок, а то и из-под крана. В детстве я вообще пил воду только из-под крана. Набегавшись во дворе, влетал домой разгоряченный, взмокший, открывал кран и подставлял рот под струю, не потрудившись даже взять стакан. Мама обычно ругалась, застав меня за этим делом, а папа просто просил быть осторожнее.

– А вдруг оттуда рыбка выскочит? – говорил он. – Проглотишь и не заметишь!

Папа частенько высказывался в таком духе, и только к семнадцати годам я понял, что он в такие моменты просто бывал обдолбан в хлам.

– Прекратите, – просипел я.

Она очаровательно улыбнулась.

– Что именно прекратить?

Я не имею ничего против алкогольного опьянения. Но на вечеринках рано или поздно наступает момент, когда я словно со стороны гляжу, как пошатываюсь и натыкаюсь на все подряд. И думаю: ну сколько можно, надоело, можно мне уже обратно трезвую голову? Вот теперь меня точно так же стало раздражать внезапное стремление купить букет роз, явиться с ним в Хэмпстед и пить из незнакомых фонтанов. Я сделал шаг назад – вернее, попытался, потому что мне едва удалось шевельнуть ногой.

Улыбка пропала с лица Тайберн.

– Не хотите водички? – спросила она.

Она зашла слишком далеко и понимала это. И понимала, что я понимаю. Чем бы она меня ни опутала, оно действовало слишком исподволь и не могло заставить выполнить такой прямой приказ. И потом, я помнил про рыбку.

– Отличная мысль, – сказал я. – Там через дорогу есть паб. Пойдемте посидим.

– Хитер, стервец, – прошипела Тайберн, вряд ли имея в виду меня. Подалась вперед, глянула мне в глаза. – Вы хотите пить, я знаю. Так пейте!

Я чувствовал, как меня начинает клонить вниз и вперед, к воде. Это было непроизвольно, как судорога или икота, с той только разницей, что сейчас все мое тело действовало, подчиняясь чужой воле. И это вселяло ужас. Я вдруг осознал, что ни Матушка, ни Старик Темза даже не пытались управлять мной. И что, захоти они, я бы встал с ног на голову и принялся ходить на ушах. Имеет ли их сила некий предел? Или Матушка и Старик Темза по какой-то другой причине до сих пор не явились на Даунинг-стрит диктовать свои условия? Потому что случись так, люди бы заметили. По крайней мере, то, что река стала бы значительно чище.

«Должно быть, дело в Найтингейле», – подумал я. Он оплот противостояния человеческого разума сверхъестественным силам. Единственное, что отличает его от любого другого человека, – его магия. Значит, эта магия обеспечивает ему защиту. Голова работала с трудом, но думать вообще тяжело в тот момент, когда живое воплощение печально известной реки Лондона пытается тебя мысленно подчинить.

Чтобы выиграть хоть немного времени, я резко дернулся назад. Помогло слабо, однако меня хотя бы шатнуло не к фонтану, а от него. Найтингейл не успел научить меня блокировать чужую магию, и я решил попробоватьИмпелло.

Вызвать в сознанииформуоказалось много легче, чем я ожидал. Только потом сообразил: воздействие Тайберн затронуло только ту часть мозга, которая отвечает за инстинкты, вот я и поддался панике. В целом же он функционировал как надо.

–Импелло, – произнес я, пытаясь оторвать статую от постамента и поднять ее в воздух.

Раздался грохот трескающегося мрамора. Широко раскрыв глаза, Тайберн резко обернулась. Как только она отвела взгляд, мне сразу стало легче и наконец удалось шагнуть назад. Я мысленно отпустилформу, и в тот же миг голова статуи разлетелась на мелкие осколки. Один ударил меня в плечо, другой острым краем оцарапал щеку, а третий, размером с небольшую собаку, приземлился у самых моих ног.

Купальня для птиц тоже треснула, и вода из нее теперь растекалась по всему патио, словно лужа крови.

Тайберн снова повернулась ко мне. На лбу у нее была царапина, а в сарафане чуть выше бедра зияла прореха – порвало осколком.

Она хранила ледяное молчание, и это был очень, очень скверный знак. Я уже видел такую реакцию: один раз – у своей мамы, другой – у женщины, брата которой только что сбил пьяный водитель. Стараниями прессы люди привыкли думать, что чернокожие женщины все как одна склочные, что они все время скандалят, орут и возмущаются. И либо ведут себя как хабалки, либо хранят достоинство, хоть и живут бедно, стойко переносят трудности и только сетуют: «Почему ж мы концы с концами не сводим?» Но если чернокожая женщина зловеще молчит, вот как Тайберн сейчас, если ее губы сжаты в жесткую линию, а лицо

Не болтайтесь рядом с ней, не пытайтесь заговорить – поверьте, это плохо кончится. Вот и я поспешно двинулся прочь. Взгляд черных глаз Тайберн сверлил мне спину. Как только я оказался в относительной безопасности на дорожке в сад, то бросился оттуда со всех ног. Не бежал, конечно, вниз с холма до «Свисс-Коттедж», но шел энергично. Внизу был телефон-автомат, в котором я остро нуждался, ибо во время акта вандализма мой телефон был при мне вместе с батарейкой. Я связался с диспетчером, назвал свой код, и звонок перевели на мобильный Лесли. Она спросила, где меня носит, потому что без меня все идет наперекосяк.

– Слепого мы и без тебя спасли, – сказала она. Подробности раскрывать отказалась: мол, «твой шеф сказал, ты должен был быть здесь вчера». Я спросил, где это «здесь». Как выяснилось, в Вестминстерском морге. Это меня взбесило. Да, слепого спасли, но какой-то бедолага все равно распрощался с лицом и жизнью. Я сказал Лесли, что скоро буду.

Поймал машину и доехал до метро «Свисс-Коттедж». Спустился, перешел на Юбилейную линию и сел на поезд в сторону центра. У леди Тай, скорее всего, не было ни намерения следить за мной в метро, ни людей, способных за это взяться. И было даже в какой-то мере хорошо, что мой телефон взорвался: теперь его нельзя было стащить. Как и любой прибор слежения, который она могла успеть на меня прицепить. Не подумайте, я вовсе не параноик. Просто такие штуки свободно продаются через интернет.

Когда я сел в поезд, час пик достиг своего апогея. Наполненность вагона колебалась где-то между «пожертвуем личным пространством» и «набьемся, как селедки в бочке». Заметив, что пассажиры начинают на меня коситься, я отошел в конец вагона и прижался спиной к межвагонной двери. Еще бы, видок у меня был странный и непонятный: с одной стороны, строгий костюм и спокойное лицо, а с другой – явные следы драки на отнюдь не белой коже. Неправда, что лондонцы в метро не обращают друг на друга внимания. На самом деле мы очень остро воспринимаем друг друга и постоянно прокручиваем в головах возможные сценарии развития событий и собственной реакции. Симпатичный парнишка, но все-таки цветной, а вдруг начнет клянчить деньги? Давать или не давать? А если он скажет что-нибудь забавное, отвечать или нет? И если да, то как – смущенно улыбнуться или расхохотаться в голос? А может, его ранили в драке и ему нужна помощь? Если я помогу, не грозит ли мне это чем-нибудь? А вдруг обернется интересным приключением или головокружительным межрасовым романом? Не опоздаю ли я на ужин? А если он сейчас распахнет пиджак и заорет «Аллах Акбар!», успею ли я добежать до того конца вагона?

На протяжении долгих лет наше общество вырабатывало манеру поведения, которая позволяет без особых усилий сохранить мир и покой в отдельно взятом вагоне метро и, соответственно, добраться в целости и сохранности домой. Люди за шестьдесят называют это «правилами хорошего тона». Они нужны для того, чтобы мы не поубивали друг друга. Это как свестигиями– их не ощущаешь постоянно, однако бессознательно ведешь себя таким образом, чтобы подстроиться под магию, которая копится вокруг. Как я понял, именно это питает призраков: они «функционируют» за счетвестигиев– так же как светодиодные фонарики работают на долгоиграющих батарейках. И уменьшают расход энергии, когда «заряд» кончается. Я вспомнил дом в Пэрли, где мы расправились с вампирами, – там не ощущалось ничего. Найтингейл говорил, вампиры были обычными людьми до того, как подверглись «воздействию». Какому именно и как, никто не знает. После этого они принялись высасывать магию из любых потенциальных источников в пределах досягаемости, включаявестигии.

– Но этого недостаточно, чтобы поддерживать жизнь, – объяснял наставник. – Поэтому они вечно в поиске новой магии, которую можно поглотить.

Исаак Ньютон полагал, что люди – лучший источник магической энергии. Но ее нельзя отнять у живого существа, хоть немного более высокоорганизованного, чем, например, слизевик. Разве только в момент смерти, но даже и это нелегко. Я тогда задал ему логичный вопрос: почему вампиры пьют кровь? Он ответил, что этого никто не знает. Я спросил, почему никто не пытался выяснить это опытным путем, и Найтингейл очень странно посмотрел на меня. Долго молчал, потом сказал:

– Опыты проводились, во время войны. Но их результаты были признаны неэтичными, и все данные по этим исследованиям засекретили.

– Мы планировали использовать вампиров на войне? – спросил я. И поразился: лицо Найтингейла исказила самая настоящая боль вперемешку с гневом.

– Нет, – резко ответил он. И добавил, уже мягче: – Не мы. Немцы.

Если кто-то говорит вам, что куда-то лучше не соваться, стоит послушать доброго совета и действительно не соваться.

Гении локорум, вроде Беверли, Оксли и других проблемных отпрысков Темзы, тоже являются существами, которые черпают силы из окружающей среды. Бартоломью и Полидори единодушны во мнении, что этих существ питаетвсе великое многообразие жизни и магии, сущее в их владениях.С этим я готов был поспорить, однако не сомневался, что они живут в симбиозе со всем живым в своих «владениях». В то время как вампиры, напротив, являются несомненными паразитами. А что, если и у призраков так же? Если Николас Уоллпенни – симбиотическая сущность и в какой-то мере сам частьвестигиев, которые его окружают и дают ему силу, то неупокоенный вполне может быть паразитом. Призраком-вампиром. Если так, то понятно, почему мозги жертв выглядят как сморщенная цветная капуста – из них высосали магию.

Соответственно, мой ритуал с калькуляторами в качестве жертвенных источников магии только раздразнил аппетит Генри Пайка. Но я подумал вот о чем: нельзя ли приманить неупокоенный дух, распространяя магию вокруг, как бросают за борт рыбные отходы при ловле акул? К моменту, когда поезд остановился на станции «Бейкер-стрит», у меня в голове начал зреть план.

Метро – отличное место для подобных умозаключений. Потому что без них рехнешься от скуки, если только с собой нет чего-нибудь почитать.

На этот раз даже не пришлось показывать в Вестминстерском морге удостоверение. Охрана на входе и так пропустила меня. Найтингейл ждал в раздевалке. Переодеваясь, я в общих чертах рассказывал ему о своей встрече с Тайберн.

– Опять дети Темзы за свое, – вздохнул Найтингейл. – Всегда-то их не устраивает статус-кво.

– А как вам удалось спасти слепого? – спросил я.

– Как я понял, надо говорить не «слепые», – сказал он, – а «люди с нарушениями зрения». Одна очень энергичная юная леди мне довольно пространно это объясняла,

– Так как же вы спасли этого человека с нарушением зрения?

– Если бы «мы», – покачал головой Найтингейл. – Это заслуга его собаки-поводыря. Когда начался процесс секвестра…

– Секвестра? – переспросил я.

Выяснилось, что этот термин вывел доктор Валид для обозначения того, что происходит, когда неупокоенный дух овладевает своей жертвой. В юриспруденции это слово означает процесс конфискации имущества человека в счет уплаты его долгов, или когда оно отходит государству, если нажито преступным путем. В нашем же случае конфискуемым имуществом было тело жертвы.

– Так вот, когда секвестр начался, – продолжал Найтингейл, – пес жертвы – кажется, по кличке Малькольм – буквально взбесился и потащил потенциальную жертву прочь. Подчиненные инспектора Сивелла как раз обеспечивали порядок во время сбора пожертвований в этом районе. И один из них вовремя вмешался, не позволив одержимому бедняге Панчу догнать слепого.

– Еще одна победа полицейского оперативного информирования?

– Именно, – кивнул Найтингейл. – Отличилась ваша подруга, констебль Мэй. Она первой прибыла на место происшествия.

– Лесли? Вряд ли она сильно обрадовалась, – заметил я.

– Если быть точным, она сказала: «Какого хрена я постоянно вляпываюсь в это дерьмо?»

– Так кем был при жизни наш слепец, у которого конфисковали тело? – спросил я.

– А с чего вы взяли, что он мертв?

И он провел меня по коридору в комнату, оборудованную в точности как мобильная палата интенсивной терапии. Наличие такой комнаты в морге, если задуматься, внушало некоторое беспокойство. В одном из углов на стуле сидела Лесли, откинувшись на спинку. Она слабо помахала, когда мы вошли. В другом стояла кушетка, по обе стороны от которой различные механизмы пищали, пыхтели и беззвучно мигали. А на кушетке распростерся Теренс Потсли, двадцати семи лет, житель Седжфилда, что в графстве Дарем. Управляющий складом в магазине «Теско». Родственникам наверняка еще не сообщили. Из его лица вертикально торчала конструкция из нержавеющей стали – кажется, это называется «медицинский каркас».

Доктор Валид полагал, что это приспособление позволит успешно провести пластическую операцию на лице, когда решится проблема с «секвестром» несчастного Потсли.

– А я еще на брекеты жаловалась, – поежилась Лесли.

– Он в сознании? – спросил я.

– Нет, похоже, его погрузили в так называемую искусственную кому, – отозвался Найтингейл. – Оксли знает, с кем мы имеем дело?

– Нет, зато Айсис знает, – ответил я. – Она помнит Генри Пайка, неудачливого актера, которого, предположительно, убил Чарльз Маклин, его гораздо более успешный конкурент.

– Тогда понятно, откуда эта ярость, – задумчиво проговорил Найтингейл.

– Его арестовывали? – спросила Лесли.

– Данных очень мало, – ответил я, – возможно, Пайк и был…

– Да не Пайк, – перебила Лесли. – Маклин. Можно случайно избежать наказания за одно убийство. Но за два – это уж совсем невероятно, черт возьми! И несправедливо к тому же.

– Маклин дожил до глубокой старости, – сообщил Найтингейл. – Он был неотъемлемой частью жизни Ковент-Гардена. О первом убийстве я знал, но о Генри Пайке слышу впервые.

– А можно мы поговорим где-нибудь в другом месте? – взмолилась Лесли. – Я больше не могу смотреть на этого парня.

Компания наша состояла в основном из копов, и выбор стоял между пабом и столовой. Столовая была ближе. Я подождал, пока к нам присоединится доктор Валид, и лишь тогда принялся излагать свою идею.

– У меня есть план, – сказал я.

– Не хитрый, надеюсь, – хмыкнула Лесли.

Найтингейл при этих словах не изменился в лице, а доктор Валид едва заметно усмехнулся.

– Вообще-то, – сказал я, – еще какой хитрый.

У Найтингейла был с собой экземпляр пьесы Пиччини. Я раскрыл его на нужной странице и попросил всех обратить внимание на следующий эпизод после избиения слепого попрошайки. А именно, когда констебль приходит арестовать Панча за убийство жены и ребенка.

– В этой сцене констеблем буду я.

– То есть вы добровольно соглашаетесь, чтобы вам проломили голову? – поинтересовался доктор Валид.

– Если вы вчитаетесь в текст, то поймете, что констебль в итоге остается жив, – возразил я. – Как и офицер, который появляется через минуту.

– Думаю, офицером должен быть я, – предположил Найтингейл.

– Ну уж не я, это точно, – вставила Лесли.

– Однако я не очень понимаю, как воплотить ваш план в жизнь, – сказал Найтингейл. – Генри Пайку нет никакого смысла устраивать нашу с ним встречу, как бы хорошо мы ни подходили на роли в этом его спектакле.

– Вот смотрите. – Доктор Валид ткнул пальцем в строчку пьесы. – Панч спрашивает:«Кто посылал за вами?»На что констебль отвечает«Меня прислали за вами».У Панча нет выбора, рок настиг его, и деваться ему некуда.«Мне не нужен констебль»,– отвечает он.

– Похоже, вы все перепутали насчет этого Панча, – сказала вдруг Лесли. – Считаете, это некий потусторонний маньяк-убийца, «запертый» в рамках пьесы про Панча и Джуди. А если Панч – это что-то совсем другое?

– А именно? – не понял я.

– А именно материализация негативного общественного сознания, дух преступления и уличных беспорядков. Своего рода потусторонний хулиган. Воплощенный дух бунта и хаоса, агрессивная сущность лондонской толпы.

Все изумленно уставились на нее.

– Я тоже получила аттестат уровня А. Забыл? – спросила она.

– И чего теперь, скажешь, надо действовать иначе? – поинтересовался я.

– Нет, – ответила Лесли, – просто предупреждаю – будьте осторожны. А то решили, мол, знаете что делаете – а на самом деле, может, и не знаете.

– Спасибо, без тебя бы ни в жисть не догадался, – проворчал я.

– Всегда пожалуйста, – отозвалась Лесли. – Ну допустим, вы найдете этого Генри Пайка. Что дальше?

Вот это был хороший вопрос. Я глянул на Найтингейла.

– Я смогу выследить его дух, – ответил тот. – Если подберусь достаточно близко, смогу отследить его путь целиком, вплоть до могилы, где лежат его кости.

– И что потом? – упорствовала Лесли.

Я снова глянул на Найтингейла.

– Потом мы выроем их, сотрем в порошок, смешаем с каменной солью и развеем по ветру над морской гладью, – проговорил я.

– И что, это сработает?

– Раньше всегда работало, – пожал плечами доктор Валид.

– Вам понадобится ордер, – сказала Лесли.

– На арест призрака? Вряд ли, – ответил я.

Ухмыльнувшись, Лесли пододвинула ко мне текст пьесы. Постучала черенком ложки по листу, и я, глянув туда, прочитал:

Констебль: Не вешайте мне лапшу на уши. Вы совершили убийство, и у меня есть ордер на ваш арест.

– Видишь – нужен, если ты собираешься как следует играть свою роль.

– Ордер на арест призрака, надо же, – фыркнул я.

– Здесь я не предвижу затруднений, – вмешался Найтингейл. – Но это означает, что придется отложить операцию по задержанию до позднего вечера.

– Нет, вы что, серьезно? – спросила Лесли, с тревогой глядя на меня. Я постарался всем своим видом выразить абсолютное спокойствие, но выглядело это, по-моему, как-то неубедительно.

– Я полагаю, констебль, что у нас

– Так поздно? – удивился я. – Генри Пайк может нас не дождаться.

– Раньше мы не сможем получить ордер, – пояснил Найтингейл.

– А если это не сработает?

– Тогда настанет очередь Лесли предложить нам план.

Мы вернулись в Безумство, и Найтингейл тут же исчез в магической библиотеке – видно, хотел освежить в памяти заклинания по выслеживанию неупокоенных духов. А я поднялся к себе и достал из шкафа форму. Шлем пришлось долго искать, в конце концов он обнаружился под кроватью. В нем лежал серебряный свисток – такие почему-то до сих пор остаются частью современного полицейского обмундирования. Поскольку мой телефон не пережил взрыва фонтана в патио Тайберн, я достал из ящика стола казенную гарнитуру «Эйрвейв» и вставил туда батарейку. Запихивая в рюкзак форменную куртку, я внезапно подумал, что комната моя по-прежнему больше всего напоминает гостевую спальню. Как будто я живу здесь только временно, пока не найду что-нибудь поудобнее.

Закинув рюкзак на плечо, я повернулся к выходу. И обнаружил, что Молли стоит на пороге и глядит на меня, склонив голову набок.

– Я не знаю, – проговорил я. – Но ужинать мы будем в городе.

Она нахмурилась.

– Первым пойду я, – сказал я, но, по-моему, это особого эффекта не произвело. – С ним все будет в порядке.

Бросив на меня последний скептический взгляд, Молли развернулась и скользнула прочь. Я вышел на лестницу, но она уже исчезла. Спустился вниз, прошел в читальный зал и стал ждать Найтингейла. Он появился спустя полчаса, в «рабочем» костюме и с тростью в руке. Спросил, готов ли я, и я кивнул.

Был прекрасный теплый весенний вечер. Оставив «Ягуар» в гараже, мы отправились пешком. Мимо Британского музея, по Мьюзеум-стрит, а затем по Друри-лейн. Мы шли не спеша, и все равно в запасе оставалось несколько часов. Поэтому мы решили поужинать в индийском ресторане с многообещающим названием «Бенгальский дом», рядом с Королевским театром.

Изучая меню, в котором, к великому счастью, не было картошки, булок с толстой коркой, а также блюд с почечным жиром и подливой, я понял, почему Найтингейл так любит есть вне дома.

Он заказал себе ягнятину с лаймом, а я остановился на курице по-мадрасски, один кусочек которой заставил бы Найтингейла истечь слезами. Для меня же было едва ли не слишком пресно. Парня, выросшего на курице с арахисом и пряном рисе, трудно напугать индийской кухней. Главный закон кулинарии по-западноафрикански гласит: если блюдо не способно при попадании на скатерть ее прожечь, то повар явно пожадничал с перцем. Вообще такого закона, конечно, нет – но у моей мамы, например, в голове не укладывается, как можно есть то, что не прожигает рот насквозь.

В ожидании ужина мы заказали пива, и Найтингейл поинтересовался, каковы мои успехи на ниве дипломатии.

– Помимо вашей маленькой неприятности с Тайберн, – уточнил он.

Я рассказал ему о визите к Оксли и о том, как вела себя Беверли. Умолчав, разумеется, о том, что «тоже хотел искупаться». Отметил, что, на мой взгляд, все прошло нормально и между двумя противоборствующими сторонами установилась некая связь.

– Эта связь, – подытожил я, – послужит базой для дальнейшего взаимодействия.

– Урегулирование конфликтов, – покачал головой Найтингейл. – Значит, вот чему теперь учат в Хендоне?

– Да, сэр, – ответил я. – Но не беспокойтесь, еще там учат бить людей телефонными справочниками, а еще преподают десять лучших способов клепать поддельные улики.

– Старые традиции еще держатся, это не может не радовать, – сказал наставник.

Я отхлебнул пива.

– А вот Тайберн как раз не очень жалует старые традиции.

– Питер, – сказал Найтингейл, – из всех дочерей Матушки Темзы вы умудрились повздорить именно с леди Тай. Вот поэтому, – он многозначительно поднял вилку, – мы и не бравируем магией до тех пор, пока не освоим ее как следует

– А как я должен был поступить?

– Найти слова, которые помогли бы избежать этого конфликта, – с укором проговорил он. – Кем вы ее считаете, бандиткой? Думали, она хочет поставить заглушку вам в мозг? Она спровоцировала вас, чтобы посмотреть, что вы станете делать, – и вы, конечно, не выдержали.

Пару минут мы поглощали наши индийские кушанья. Он был прав – я впал в панику.

– Она, фигурально выражаясь, воткнула заглушку мне в зад, – сказал я. – Именно воткнула, а не вставила.

– О! – произнес Найтингейл.

– Похоже, сэр, это не очень тревожит вас, – заметил я. – Я имею в виду ситуацию с леди Тай.

Найтингейл, дожевав и проглотив кусок мяса, ответил:

– Питер, мы с вами собираемся выступить в качестве козлов, ведущих стадо на убой, а противостоять нам будет могущественный призрак, на счету которого как минимум десять жертв. Вот переживем встречу с ним – тогда и будем волноваться насчет леди Тай.

– Если мне не изменяет память, – сказал я, – это я буду козлом-провокатором, констеблем из пьесы. И памятуя о том, что мой тыл останется неприкрытым, хочу спросить – вы точно уверены, что сможете выследить его?

– Ни в чем нельзя быть уверенным, Питер, – покачал головой наставник. – Но я сделаю все, что в моих силах.

– А если не удастся проследить его путь до самой могилы? – спросил я. – У нас есть план Б на этот случай?

– Молли владеет гемомантией, – сказал Найтингейл. – Это очень впечатляет.

Я напряг свои скудные познания в греческом и переспросил:

– Это что, прорицание при помощи крови?

Найтингейл задумчиво пошевелил губами.

– Не самое удачное определение. Молли сможет помочь вам улавливатьвестигиина гораздо большем расстоянии.

– А точнее?

– На расстоянии двух-трех миль, – ответил Найтингейл. – Я сам проделывал это лишь однажды, поэтому затрудняюсь сказать точнее.

– Как это было?

– Я словно погрузился в мир призраков, – сказал Найтингейл. – Хотя, возможно, этои былмир призраков. Возможно, таким образом удастся обнаружить Генри Пайка.

– А почему мы не можем сделать так сразу? – спросил я.

– Потому что вероятность выжить в процессе – один к пяти.

– Окей, – поспешно согласился я, – тогда, пожалуй, сейчас не стоит.

Если есть в Лондоне место, где зародилась моя профессия – я имею в виду ловлю преступников, а не колдовство, – то это здесь, на Боу-стрит, в доме Генри Филдинга. Магистрата, писателя-сатирика и создателя структуры, позднее известной как «Бегуны с Боу-стрит» [39]. Его дом располагается бок о бок с Королевской оперой – тогда она еще называлась просто Королевским театром. Маклин успешно торговал себе выпивкой, изредка поигрывая в спектаклях. Все это я почерпнул в свое время из фильма, который шел по четвертому каналу. Там еще был актер, который играл Императора в «Звездных Войнах». После смерти Генри

Это место стало первой штаб-квартирой полиции в Лондоне. В девятнадцатом веке она переехала на другую сторону улицы и стала называться «Магистрат на Боу-стрит» – пожалуй, самый известный суд в Британии после Олд-Бейли [40]. Оскар Уайльд попал сюда за нарушение общественного порядка, а Уильям Джойс [41] – сам лорд Гау-Гау – отправился отсюда прямиком на виселицу. Здесь взяли под стражу братьев Крэй за убийство Джека Шляпы Маквити [42]. В 2006 году это здание было продано какому-то земельному магнату, который превратил его в отель. История и традиции имеют, бесспорно, очень веский голос в Лондоне, однако шорох купюр все равно слаще.

Первоначальное здание сменил крытый цветочный базар с крышей в виде купола из стекла и железа. Элиза Дулиттл в исполнении Одри Хепберн могла бы купить свои фиалки здесь, прежде чем отправиться дальше позориться своим «кокни», хуже которого только выговор Дика Ван Дайка [43]. Когда в 1990 году Королевскую оперу перестраивали, она поглотила все прилегающие здания, в том числе и цветочный базар. По этой причине мы теперь и стояли у ее служебного входа. У Найтингейла был здесь знакомый, который мог провести нас внутрь.

Это был даже не служебный, а скорее грузовой вход. У иных складов дебаркадеры и то поуже будут. Еще мы увидели огромный подъемник для транспортировки тяжелых и габаритных декораций между этажами. Знакомый Найтингейла по имени Терри – невысокий, лысеющий, в бежевом пиджаке – сказал, что они могут поднимать до пятнадцати тонн и, когда не используются, хранятся на базе в Уэльсе. Почему именно в Уэльсе – не пояснил.

– Мы пришли на встречу с магистратом, – сообщил ему Найтингейл.

Терри кивнул и повел нас по узким коридорам с белеными стенами и противопожарными дверьми. Это сочетание неприятно напоминало Вестминстерский морг. Конечным пунктом нашего пути оказалось складское помещение с низким потолком. Найтингейл сказал, что это подвал цветочного базара.

– На этом самом месте была когда-то приемная дома номер четыре, – сказал он. И добавил, обращаясь к нашему провожатому: – Не беспокойтесь, Терри, обратно мы сами найдем дорогу.

Ободряюще помахав нам, Терри развернулся и ушел. Стены помещения, в котором мы оказались, почти полностью скрывали уродливые стеллажи из стали и ДСП. На их полках стояли картонные коробки, лежали упаковки салфеток и трубочек для коктейлей и громоздилось около дюжины подносов, составленных один на другой. Центральная часть была свободна, и только потертости на полу отмечали места, где раньше тоже стояли стеллажи. Я попытался нащупать здесь какой-нибудьвестигий, но сначала пахло только пылью и ломаным пластиком. А потом почувствовал: едва ощутимый запах пергамента и кожи, высохшего пота и разлитого портвейна.

– Призрак магистрата нужен, чтоб выдать ордер на арест другого призрака? – догадался я

– Символы обладают властью над духами, – пояснил Найтингейл. – И поэтому они зачастую гораздо эффективнее, чем любой предмет из реального мира.

– Почему так?

– Питер, я вам откровенно скажу: я помню лекцию на эту тему, помню, что читал соответствующие разделы у Бартоломью. И может быть, даже писал эссе – но будь я проклят, если помню хоть что-нибудь еще.

– А как же вы собираетесь учить этому меня, если сами не знаете?

Найтингейл легонько стукнул себя в грудь навершием трости.

– Перед тем как переходить к этому этапу вашего обучения, я намерен освежить свои собственные знания, – сказал он. – По крайней мере, два моих мастера поступали именно так. К тому же в мое время были еще дополнительные учителя.

Я вдруг понял, что наставник нуждается в поддержке. Это очень тревожило.

– Тогда давайте вы на всякий случай выйдете на первый план, – сказал я. – А как мы найдем магистрата?

Найтингейл улыбнулся.

– Нужно просто привлечь его внимание.

Повернувшись лицом к центру комнаты, он громко проговорил:

– Капитан Найтингейл, к полковнику.

Запахи пота и разлитого алкоголя усилились. Перед нами возник силуэт. Он был еще невесомее, чем мой приятель Уоллпенни, какой-то совсем призрачный. Но глаза его при виде нас блеснули. Сэр Джон Филдинг был слеп и носил на глазах черную повязку. А этого Найтингейл назвал полковником, из чего я заключил, что перед нами полковник сэр Томас де Вейль [44]. Человек, чей развратный образ жизни шокировал даже лондонское общество восемнадцатого века – самое, по мнению ученых, безнравственное за всю историю Британских островов.

– Что вам угодно, капитан? – спросил де Вейль. Голос у него был высокий и звучал как будто издалека, а вокруг его силуэта скорее ощущались, нежели угадывались предметы обстановки: стол, стул, книжный шкаф. Поговаривали, что у него был особый, отдельный кабинет для «дознания», где он допрашивал свидетелей и обвиняемых женского пола.

– Мне нужен ордер на арест, – ответил Найтингейл.

– На обычных условиях? – уточнил полковник.

– Разумеется, – кивнул Найтингейл. Достал из кармана пиджака свиток из тяжелой плотной бумаги и предъявил его де Вейлю. Тот протянул прозрачную руку и взял документ. Вроде бы абсолютно непринужденно, но я догадывался, что перемещение материального объекта не прошло де Вейлю даром. Законы термодинамики на этот счет ужасно строги: никому и ничего не достается просто так.

– Кто же тот негодяй, которого нужно схватить? – поинтересовался де Вейль, отложив свиток на призрачный стол.

– Генри Пайк, ваша честь, – ответил Найтингейл, – действует под именем Панча, известного также как Пульчинелла.

Глаза призрака снова сверкнули, губы изогнулись в улыбке.

– С каких пор мы лишаем свободы кукол, капитан?

– Это скорее кукольник, ваша милость, – ответил Найтингейл.

– В чем его вина?

– Он убил свою жену и ребенка.

Де Вейль покачал головой.

– Сварливая была? – спросил он.

– Простите, ваша милость?

– Бросьте, капитан, – поморщился де Вейль. – Муж не станет бить жену, если его не допечь. Так сварливая она была?

Найтингейл в замешательстве промолчал.

– Ужасно сварливая, – вмешался я, – прошу прощения, ваша милость. – Но невинное дитя жаль.

– Злоязычная женщина порой доводит мужчину до таких вещей, что и сказать страшно, – кивнул де Вейль. – По себе знаю.

С этими словами он подмигнул. «Отлично, – подумал я, – это зрелище я не скоро забуду».

– Но за смерть невинного младенца он и верно должен быть арестован и предан суду.

В призрачной руке де Вейля возникло перо. Широким росчерком он подписал ордер.

– Надеюсь, вы не забыли о залоге?

– Все формальности возьмет на себя наш констебль, – сказал Найтингейл.

«Вот так новость», – подумал я. Взглянул на наставника, тот сделал

Де Вейль демонстративно подул на чернила, а когда они просохли, свернул документ трубочкой и передал Найтингейлу.

– Благодарю вас, ваша милость, – сказал он и добавил, обращаясь ко мне: – Прошу вас, констебль, без спешки.

Я зажег «светлячка» и направил к де Вейлю. Тот мягко поймал его ладонью, сложенной чашечкой. Заклинание я еще держал, но шар начал стремительно тускнеть: де Вейль впитывал его магическую энергию. Я продолжал держать еще около минуты, потом Найтингейл шевельнул пальцами, словно разрезал ножницами нить. Я отпустил заклинание. Шар погас, и де Вейль, вздохнув, благодарно кивнул мне.

– Жаль, маловато, – разочарованно произнес он и исчез.

Найтингейл протянул мне свиток.

– Вот ваше официальное разрешение, – объявил он.

Я развернул листок. Как я и думал, он оказался абсолютно чист.

– А теперь пойдемте и арестуем Генри Пайка, – добавил наставник.

Когда мы отошли от склада достаточно далеко, я вставил в гарнитуру батарейку и позвонил Лесли.

– Не волнуйся, с нами все в порядке, – сказал я. – Ждем тебя с нетерпением, так что давай подключайся.

В трубке помимо голоса Лесли слышались голоса, звон стаканов и последний хит Дасти Смола. Но сострадания я не испытывал – она находилась в пабе. Я сказал, что пора бы ей вместе с группой быстрого реагирования быть наготове.

Работа полицейских всегда предполагает строгий порядок, жесткий регламент и четкое планирование. Даже если преступник – сверхъестественное существо. Когда мы, то есть я, Найтингейл, Сивелл, Стефанопулос и Лесли, прорабатывали детали операции, это заняло не больше четверти часа. Потому что каждый шаг укладывался в стандартную схему: идентификация, обнаружение, преследование и задержание. Моей задачей было идентифицировать последнюю жертву Генри Пайка. Найтингейл с помощью своего магического мастерства собирался проследить путь духа и обнаружить его могилу. Подчиненные Сивелла должны были обеспечивать силовую поддержку, если что-то пойдет не так. Доктор Валид ждал с бригадой «Скорой» в реанимобиле, на случай если у какого-нибудь бедолаги развалится лицо. В то же время сержант Стефанопулос, заплатив бригаде строителей полуторную ставку, готовилась выехать на место захоронения с ними и, как позже выяснилось, мини-экскаватором. В случае обнаружения могилы она должна была руководить раскопками. Ей подчинялась и еще одна группа: целый фургон копов в форме. Их делом было сдерживать зевак, если вдруг окажется, что могила Генри Пайка некстати находится там, где очень людно: под пабом там или под кинотеатром. Официально всей операцией руководил Сивелл, и уж наверняка это тешило его самолюбие.

Мы с Найтингейлом вышли из служебного входа Королевской оперы на Боу-стрит. К этому моменту, по идее, все должно было быть готово. Поскольку Чарльз Маклин убил Генри Пайка метрах в десяти от этой двери, мы решили именно отсюда и начать нашу охоту. Я без всякого энтузиазма расстегнул рюкзак, достал и напялил форменную куртку и чертов шлем. Кстати сказать, мы эти шлемы терпеть не можем. В стычке только мешают, к тому же мы в них похожи на синие авторучки в колпачках. И носим их до сих пор только потому, что любые другие варианты смотрятся еще ужаснее. Однако если уж я собрался играть роль констебля, то и выглядеть должен соответственно.

Время близилось к полуночи. Последние на сегодня любители оперы неспешно покидали здание театра, направляясь к метро и стоянкам такси. На Боу-стрит стало так тихо и пусто, как только может быть в центре Лондона.

– Вы уверены, что сможете проследить его путь? – спросил я.

– Делайте свое дело, – отозвался Найтингейл, – а я буду делать свое.

Подтянув ремешок шлема, я достал гарнитуру «Эйрвейв» и нажал вызов. Отозвался Сивелл, который велел мне перестать страдать херней и заняться делом. Я повернулся к Найтингейлу спросить, как я выгляжу, и вдруг прямо перед собой увидел человека в дорогом костюме. Он шагнул из тени, скрывающей служебный вход в Оперу, и выстрелил Найтингейлу в спину.

Глава 10

Слепая зона

Это был белый мужчина средних лет, в неброском, но дорогом костюме, пошитом явно на заказ. В правой руке он держал оружие, скорее всего самозарядный пистолет, а в левой – «Путеводитель по операм» авторства Коббе. В петлице его пиджака торчала красная гвоздика.

Найтингейл упал сразу же. Рухнул на колени и свалился на асфальт лицом вниз. Трость выпала из разжавшихся пальцев и со стуком покатилась по асфальту.

Человек в костюме устремил взгляд на меня. Глаза его в бледном свете уличного фонаря казались совершенно бесцветными. Он подмигнул мне и сказал:

– Вот как это делается.

От человека с пистолетом вообще-то можно убежать, особенно при скудном уличном освещении. Надо только перемещаться зигзагами, пока не окажетесь слишком далеко для выстрела. Не могу сказать, что такая перспектива меня не манила. Однако, если бы я поддался, ничто не помешало бы незнакомцу подойти и выстрелить Найтингейлу в голову. Нас учили успокаивать вооруженных людей, одновременно отступая, – слова помогают установить контакт с преступником, переключая его внимание на полицейского, так что у случайных прохожих появляется возможность скрыться. Видели фильм «Синяя лампа» [45] с Джеком Уорнером и Дирком Богардом? В Хендоне нам показывали сцену, где убивают констебля Диксона, которого играет Уорнер. Сценарий писал бывший полицейский, и он отлично разбирался в вопросе. Диксон гибнет оттого, что использует идиотский допотопный метод: бросается на вооруженного преступника. Наши инструкторы очень четко объясняли: не наступать, не запугивать, все время говорить со злоумышленником, отступая назад. Если уж он решится стрелять в офицера полиции, значит, либо совсем тупой, либо политический, либо, как было однажды, пользуется дипломатической неприкосновенностью. По крайней мере, вы сможете потянуть время, пока не приедет группа быстрого реагирования и не пустит несчастному ублюдку пулю в голову.

Но я не думал, что сейчас это сработает. Передо мной была марионетка, которой повелевал Генри Пайк. Как бы спокойно я ни говорил с ним, он, ничуть не колеблясь, выстрелит в меня или в Найтингейла.

Честно говоря, я вообще в этот момент не думал. В мозгу лишь отрывочно мелькнуло:Найтингейл упал – оружие – колдовать!

–Импелло!– произнес я как мог спокойно, и левая нога злоумышленника оторвалась от земли и взметнулась в воздух примерно на метр. Тело его дернулось вверх и вправо, он закричал. Должно быть, я ослабил концентрацию – раздался отчетливый влажный треск ломающейся кости у него в лодыжке. Выронив пистолет и неловко взмахнув руками, преступник рухнул на асфальт. Я шагнул к нему и пинком отбросил пистолет подальше. А потом как следует врезал ногой по голове – так, на всякий случай.

Надо было надеть на него наручники. Но

Я понимал, что ребята из резервных групп не могли слышать выстрел – они были слишком далеко. «Эйрвейв» я убил заклинанием, когда подвесил нападавшего в воздухе. И тут вдруг осенило: серебряный свисток в верхнем кармане куртки! Я достал его, поднес к губам и дунул что есть силы.

Боу-стрит огласил звук полицейского свистка. И на мгновение я ощутил некий отклик, вродевестигия– дыхание ночных улиц, звук свистка, запах крови и свой собственный страх. И мысль, знакомую с давних времен всем полицейским Лондона: а что я здесь делаю в такой поздний час?

А может, я всего лишь поддался панике. Трудно сказать.

Дыхание Найтингейла начало прерываться.

– Дышите, – взмолился я, – честное слово, это не та привычка, которую стоит бросать.

И тут раздался такой долгожданный звук – приближающийся вой сирен.

Главный недостаток блата в том, что никогда не знаешь, работает он в данный момент или нет. А если работает, то на тебя или против. Когда в кабинет для допроса принесли кофе и печенье, я всерьез заподозрил, что сейчас как раз второй вариант. Потому что коллеги-копы ходят давать показания в общую столовую, где сами берут себе кофе. А в помещение для допроса его приносят только подозреваемым. Мы находились в Черинг-Кроссе, и дорогу в столовую я вполне себе знал.

Найтингейл был еще жив. Это все, что мне сообщили, усадив с непривычной стороны стола для допросов. Увезли его в новейший травматологический центр при Университетском госпитале, в состоянии стабильно тяжелом. За этой формулировкой могло крыться все что угодно.

Я взглянул на часы. Было полчетвертого утра, значит, еще и четырех часов не прошло с того момента, как в Найтингейла стреляли. Работая в крупной организации, рано или поздно начинаешь инстинктивно чувствовать, как ускоряется и замедляется пульс бюрократической машины. Вот сейчас я остро ощущал, что на мою голову неотвратимо опускается молот. И то, что я чувствовал его приближение, прослужив в полиции всего два года, означало, что это очень большой и тяжелый молот. И я был почти уверен в том, что знаю, чья рука его занесла, но поделать ничего не мог. Оставалось только сидеть по ту сторону стола с чашкой кофе и парой шоколадных печенек.

Иногда надо заставить себя успокоиться, ничего не делать и просто принять удар. Так вы хотя бы увидите, чем вооружен ваш противник, каковы его намерения, и, если это для вас важно, сможете четко дать понять, что не нарушали закон. А если удар окажется настолько сильным, что собьет вас с ног? Что ж, это риск, без которого никак нельзя.

Сивелл и сержант Стефанопулос вооружились, кстати, довольно неожиданным инструментом – хотя, надеюсь, я не выдал удивления, когда они вошли в кабинет и сели напротив меня. Стефанопулос шмякнула на стол папку. Судя по ее толщине, такое количество материала никоим образом не могло быть собрано за пару часов, наверняка что-то подложили для солидности. Натянуто улыбнувшись, сержант разорвала целлофановую упаковку, достала кассеты и вставила их в магнитофон. Кассет было две: одна – для меня или моего официального представителя, чтобы мои показания потом нельзя было перевернуть с ног на голову, выдергивая слова из контекста. Другая – для полиции, чтобы при необходимости подтвердить, что я все рассказал сам и меня для этого не били по спине, ногам и заднице чулком, набитым шарикоподшипниками. В принципе, кассеты были особо не нужны, так как прямо туда, где я сидел, была направлена камера видеонаблюдения. Трансляцию допроса в режиме реального времени можно было смотреть в комнате для опознания дальше по коридору. И судя по тому, с каким пафосом Сивелл и Стефанопулос начали мой допрос, там наверняка уже сидел какой-то чин из Ассоциации руководителей полицейских служб – как минимум заместитель комиссара.

Включили магнитофон. Сивелл поочередно назвал присутствующих и напомнил мне, что я не арестован, а всего лишь привлечен для содействия полиции. Теоретически я свободно мог в любой момент встать и уйти – если, конечно, забыть, что это поставит крест на моей карьере в полиции. И не надо думать, что мне не хотелось.

Сивелл для протокола попросил меня раскрыть суть операции, в ходе которой мы с Найтингейлом бросились бежать и он получил пулю.

– Вы уверены, что это стоит записывать? – спросил я.

Сивелл кивнул, и я рассказал все как есть: изложил нашу теорию, согласно которой Генри Пайк является неупокоенным духом, призраком-вампиром, одержимым жаждой мести, и что он действует по традиционному сценарию пьесы о Панче и Джуди, только вместо кукол настоящие живые люди. И что мы все вместе составили план, согласно которому сами станем участниками пьесы, чтобы Найтингейл смог найти и уничтожить останки Генри Пайка.

Стефанопулос все-таки поморщилась, когда я затронул магическую сторону дела, но лицо Сивелла оставалось непроницаемым. Когда я дошел до самого выстрела, он спросил, опознал ли я того, кто стрелял.

– Нет, – ответил я, – а кто это был?

– Его имя Кристофер Пинкман, – сказал Сивелл, – и он отрицает, что стрелял в кого бы то ни было. Он утверждает, что вышел из здания Оперы, и на улице на него напали двое.

– А как он объяснил наличие пистолета?

– Он заявил, что никакого пистолета не было, – ответил Сивелл. – По его словам, последнее, что он помнит, – это как он вышел из Оперы. А потом вы ударили его по голове.

– Да, еще он помнит адскую боль в раздробленной лодыжке, – добавила Стефанопулос.

– Кроме того, у него обнаружены ссадины и серьезные ушибы, возникшие вследствие падения.

– Его проверяли на следы выстрела? – спросил я.

– Он преподает химию в Вестминстерской школе, – сказала Стефанопулос.

– Зараза, – выдохнул я. Тест на следы продуктов выстрела на коже и одежде и так-то не заслуживает особого доверия. А уж если работа подозреваемого связана с химикатами, то ни один криминалист в мире не подтвердит в суде даже вероятность того, что этот человек мог применять огнестрельное оружие. И тут у меня возникло страшное подозрение.

– А сам пистолет? Его вы нашли? – спросил я.

– Не месте преступления не обнаружили никакого огнестрельного оружия, – сказала Стефанопулос.

– Я отбросил его подальше на тротуар.

– Никакого

– Но я видел своими глазами, – возразил я, – это была какая-то модель самозарядного пистолета.

– Ничего не нашли.

– Тогда каким же образом Найтингейл получил пулю?

– А вот это, – сказал Сивелл, – вы нам, надеюсь, сейчас и объясните.

– Намекаете, что это я его застрелил?

– А вы это сделали? – сощурилась Стефанопулос.

Во рту у меня внезапно пересохло.

– Нет, – ответил я. – Я этого не делал. Потом, если оружия не нашли, из чего бы я тогда стрелял?

– Но вы же, кажется, можете перемещать предметы силой мысли?

– Нет, не силой мысли, – возразил я.

– А как же?

– При помощи магии.

– Хорошо, допустим, при помощи магии, – сказала Стефанопулос.

– А с какой скоростью вы можете их перемещать? – поинтересовался Сивелл.

– Уж точно медленнее, чем летит пуля, – ответил я.

– Неужели? – подняла бровь Стефанопулос.

– А с какой скоростью она летит?

– Триста пятьдесят метров в секунду, – ответил я. – Это из современного пистолета. Из ружья еще быстрее.

– Сколько это, если по-старому? – спросил Сивелл.

– Не знаю, – сказал я. – Но могу подсчитать, если дадите калькулятор.

– Хотелось бы верить, – снисходительно проворчала Стефанопулос. Из нее получился самый, наверное, неубедительный «добрый полицейский» за всю историю. Я промолчал, глубоко вздохнул. Углубленного тренинга по допросам я не проходил, но основы знал. И понимал, что как-то совсем не по правилам меня допрашивают. Глянул на Сивелла, он в ответ посмотрел на меня взглядом из разряда «ну наконец-то, опомнился», столь любимым школьными учителями, старшими следователями и строгими богатыми мамашами.

– Чему именно вам хотелось бы верить? – спросил я.

– Что магия существует, – ответил Сивелл, многозначительно улыбаясь. – Вы можете это наглядно продемонстрировать?

– Не слишком хорошая идея, – сказал я. – Могут быть последствия.

– Как удобно, не правда ли? – улыбнулась Стефанопулос. – И какие же?

– Вероятно, ваши мобильные телефоны придут в негодность, – ответил я. – То же самое будет с наладонниками, ноутбуками и любой другой электроникой в этой комнате.

– А магнитофон? – спросил Сивелл?

– И он тоже сломается.

– А как насчет камеры?

– И с ней будет то же самое. Но вы можете обезопасить свои телефоны, просто выньте из них батарейки.

– Я вам не верю, – прошипела Стефанопулос, угрожающе подаваясь вперед. Нависая над столом, она незаметно и аккуратно загородила объектив камеры, чтобы не видно было, как она вытаскивает батарейку из тонкой дамской «Нокии».

– Думаю, мы все-таки настаиваем на наглядной демонстрации, – сказал Сивелл.

– Как много нужно показать? – уточнил я.

– Все, на что ты способен, парень, – проворчал Сивелл.

День у меня был длинный и тяжелый, и я вымотался как собака, поэтому остановил свой выбор на единственнойформе, которую мог осилить в этих условиях, – зажег шар-светлячок. Он получился бледным, почти незаметным в свете флюоресцентной лампы. Сивелл, похоже, не впечатлился. А вот квадратное лицо Стефанопулос озарила широкая улыбка, выражавшая такой неподдельный восторг, что я на миг очень ясно увидел ее маленькой девочкой в прелестной розовой комнате, полной игрушечных единорогов.

– Он прекрасен, – прошептала она.

В одной кассете пленка размоталась и запуталась, во второй просто перестала крутиться. Экспериментов с этим заклинанием я провел достаточно и понимал: чтобы вывести из строя камеру, нужно увеличить мощность «светлячка». Начал было усиливать его яркость, как вдруг образ у меня в голове почему-то «поехал», и вместо шара на ладони оказался световой столб, упирающийся в потолок. Он был ярко-голубой и неподвижный. Я пошевелил рукой, и луч заплясал по стенам. Как будто я обзавелся переносным прожектором.

– Я ожидал чего-то поинтереснее, – бросил Сивелл.

Погасив луч, я попытался запомнить этот образ, но он ускользал, как сон, который, проснувшись, не хочешь забывать. Было ясно: я проведу многие часы в лаборатории, пытаясь воссоздать в сознании этуформу.Но, как сказал Найтингейл еще в самом начале, знать «форму» – только полдела.

– Камера сдохла? – спросил Сивелл. Я кивнул, и он облегченно выдохнул.

– У нас нет даже гребаной минуты, – тихо сказал он. – Я в такой заднице не бывал с тех пор, как подстрелили де Менезеса. И мой тебе совет, парень: заползи в какую-нибудь дыру поглубже и потемнее и сиди там, пока это дерьмо не перестанет на нас сыпаться и не уляжется ровным слоем.

– А как же Лесли?

– Тебе сейчас не до того, – отрезал он. – Я сам разберусь.

Это означало, что Сивелл, как шеф Лесли, будет ее защищать и любому, кто захочет добраться до нее, придется иметь дело с ним. А мой шеф лежал в реанимации в Университетском госпитале под аппаратом искусственной вентиляции легких и, следовательно, не мог сделать то же самое для меня. Очень хотелось верить, что Сивелл, если б мог, распространил бы и на меня свое покровительство, но утверждать было нельзя. Спасибо хоть не сказал: «Сам выкручивайся».

– Ну и что нам с этой хренью дальше делать? – спросил Сивелл.

– Вы меня спрашиваете?

– Нет, твою мать, стол!

– Не знаю, – сказал я и добавил: – Сэр. Я вообще очень много чего не знаю.

– Так займись самообразованием, констебль! Не знаю, как ты, а я лично не думаю, что этот Генри Пайк намерен останавливаться. Как по-твоему, а?

Я покачал головой.

Стефанопулос кашлянула и постучала пальцем по циферблату своих часов.

– Я тебя отпущу, – проворчал Сивелл. – Но только потому, что мы должны раз навсегда покончить с этим потусторонним дерьмом, пока какая-нибудь шишка из Ассоциации со страху не дошла до архиепископа Кентерберийского.

– Сделаю все, что в моих силах, – пообещал я.

Судя по взгляду Сивелла, он очень хотел, чтобы «моих сил» было достаточно.

– В следующий раз, – буркнул он, – включай мозги, прежде чем открыть рот. Как тогда, после заварухи в Хэмпстеде, ясно тебе?

– Предельно, – кивнул я.

Входная дверь резко распахнулась, и на пороге возник незнакомый мужчина. Средних лет, седеющий, широкоплечий и с необычайно густыми, кустистыми бровями. Даже если бы я не видел его профиль в базе, я и так узнал бы Ричарда Фолсома, заместителя комиссара, одного из самых больших полицейских начальников. Он поманил Сивелла пальцем:

– Алекс, на два слова.

Сивелл скользнул взглядом по испорченному магнитофону.

– Перерыв, – сказал он, здороваясь за руку с Фолсомом. Затем послушно вышел вслед за ним из кабинета. Стефанопулос вперилась в меня своим фирменным свирепым взглядом, но как-то без энтузиазма. Я же размышлял, хранит ли она еще свою коллекцию Маленьких Пони.

Вернувшись, Сивелл объявил, что допрос будет продолжен в соседнем кабинете, где все записывающие устройства в полном порядке. Там мы отдали дань освященной временем традиции говорить одну только правду и при этом врать не краснея. Я сообщил, что нам с Найтингейлом из весьма солидного источника стало известно, что группа лиц – во всяком случае, точно больше одного, – совершившая серию беспричинных нападений

– Господина заместителя комиссара особенно тревожит потенциальная угроза для Королевской оперы, – сказал Сивелл.

Фолсом, очевидно, был до некоторой степени театралом, пристрастившимся к Верди вскоре после получения чина заместителя комиссара. Внезапная тяга к искусству – распространенное явление среди полицейских в годах и в чинах. В принципе, это банальный кризис среднего возраста, только под итальянскую оперу и в шикарных залах с канделябрами.

– Мы полагаем, что цель преступников может находиться на Боу-стрит, – сказал я, – однако, как показало расследование, она не имеет отношения к Королевской опере.

К шести утра была готова нейтральная версия событий, которую Сивелл уже мог преподнести Фолсому. Я практически спал сидя. Думал, меня теперь отстранят от работы. А если нет, как минимум сообщат, что мне грозит дисциплинарное взыскание или передача дела в Комиссию по рассмотрению жалоб на полицию. Но ближе к семи часам меня просто отпустили.

Сивелл предложил подвезти меня, но я отказался. И медленно побрел по Сент-Мартинс-лейн. От напряжения и усталости меня била дрожь. За ночь погода изменилась: небо стало грязно-серым, дул холодный ветер. В субботу час пик начинается довольно поздно, и город еще хранил сонное спокойствие раннего утра. Я перешел Нью-Оксфорд-стрит и направился в сторону Безумства. Ожидал худшего, и эти ожидания вполне оправдались. По крайней мере, одна полицейская машина без маркировки уже стояла напротив особняка на другой стороне улицы. Нельзя было разобрать, есть ли кто-нибудь внутри, но я на всякий случай помахал рукой. И направился к парадному входу, потому что лучше уж сразу оценить истинное положение вещей. А еще потому, что был слишком измотан, чтобы давать круг мимо конюшен к черному входу.

Вопреки ожиданиям, внутри меня встретила не полиция, а два солдата в боевой форме и с винтовками. Они были в лесном камуфляже и в бордовых беретах со значками военно-десантных войск.

Двое заблокировали проход к гардеробу, еще двое встали по обе стороны от входа в атриум, готовые схватить любого, кто настолько не дорожит жизнью, чтобы вступить в схватку с вооруженными десантниками. Кто-то, похоже, очень серьезно вознамерился обеспечить безопасность особняка.

Десантники не стали преграждать мне путь оружием, но от них так и веяло той самой грозной силой под маской безразличия, благодаря которой на улицах Белфаста до подписания мирного соглашения было так весело. Один кивнул в сторону ниши, где в прежние галантные времена дежурил привратник. Теперь там сидел еще один десантник, с сержантскими погонами. Он пил из кружки чай и листал «Дейли Мейл». Этого я узнал – Фрэнк Кэффри, доверенное лицо Найтингейла в Пожарной службе. Он приветливо кивнул мне, жестом приглашая подойти. Я мельком глянул на его шевроны: четвертый батальон парашютных войск, входит в состав территориальной армии. Фрэнк, очевидно, состоял в запасе. Теперь было понятно, где он тогда достал фосфорные гранаты. Сейчас он наверняка тоже действовал по блату, но уж точно в интересах Найтингейла. Офицеров в помещении не было – очевидно, они, презрев долг, спокойно вернулись в казармы, свалив все на сержанта.

– Я не могу пропустить вас, – сказал Фрэнк. – Пока ваш начальник не придет в себя или не будет назначен его официальный преемник.

– Кто так распорядился?

– О, это часть общего соглашения, – сказал Фрэнк. – У нашего подразделения с Найтингейлом давняя связь. Свои, скажем так, счеты.

– Эттерсберг? – спросил я, начиная догадываться.

– Есть долги, которые нельзя оплатить, – сказал Фрэнк. – И есть дело, которое должно быть сделано любой ценой.

– Мне нужно внутрь, – взмолился я, – я должен попасть в библиотеку.

– Извини, парень, – покачал головой Фрэнк. – В соглашении четко сказано: запрещено несанкционированное проникновение за границы основного периметра.

– Основного периметра, – повторил я. Фрэнк явно на что-то намекал, но я совсем отупел от усталости и не понимал, на что именно. Ему пришлось повторить несколько раз, прежде чем до меня дошло – каретный сарай находился вне этих границ.

Я вышел наружу, под неяркое утреннее солнце. Обогнул особняк и направился к гаражу. Снаружи стоял видавший виды «Рено Эспейс» с явно фальшивыми номерами – такая машина могла принадлежать только десантникам. Я открыл гараж и проверил, в порядке ли «Ягуар». Потом достал из-под верстака чехол и накинул его на раритетное авто. Затем устало поднялся по лестнице к себе. И обнаружил, что меня опередила Тайберн.

Стоя спиной ко мне, она рылась в старых чемоданах и прочем хламе, который я свалил в дальнем конце комнаты. Портреты Молли и, как я понял, Найтингейла-старшего стояли у стены. Опустившись на колени у тахты, Тайберн вытащила из-под нее еще один чемодан.

– Раньше такие называли корабельными сундуками, – сказала она, не оборачиваясь. – Он достаточно плоский, чтобы можно было задвинуть под кровать. Таким образом, собираясь в путешествие, вы свободно могли упаковать все свои вещи по отдельности.

– Скорее уж ваш слуга мог их упаковать, – отозвался я. – Или горничная.

Тайберн вынула из чемодана аккуратно сложенную льняную рубашку и положила на тахту.

– У большинства людей не было слуг, – сказала она, – и им приходилось справляться самостоятельно.

Найдя то, что искала, она поднялась с колен. На ней был элегантный брючный костюм из итальянского атласа и практичные черные туфли. На лбу, там, куда попал отлетевший осколок мрамора, еще осталась царапина. Тайберн продемонстрировала мне свою находку: желтовато-коричневый картонный футляр, в котором, судя по всему, были виниловые пластинки.

– Дюк Эллингтон и Аделаида Холл, «Креольская любовь». «Виктор рекорд» [46], оригинальное черно-золотое издание, – сказала она. – И такая редкость у него валяется в чемодане в кладовке!

– А вам она зачем, продать на Ebay? – поинтересовался я.

Тайберн холодно глянула на меня.

– Вы пришли собрать вещи?

– Да, если вы не возражаете.

– Пожалуйста, – сказала она, – начинайте.

– Спасибо, вы очень добры, – ответил я.

Почти вся моя одежда осталась в особняке. Но, поскольку Молли никогда не убиралась в каретном сарае, я умыкнул сюда водолазку и джинсы, а теперь выудил их из-за дивана. Ноутбук был там, где я его оставил, – на кипе журналов. А вот чехол от него пришлось поискать. Все это время Тайберн не сводила с меня ледяного взгляда. Ощущение было, будто моешься в ванной под наблюдением мамы.

Как справедливо заметил Фрэнк, есть дело, которое должно быть сделано любой ценой. Я выпрямился и взглянул Тайберн в глаза.

– Послушайте, – начал я, – я очень сожалею, что испортил ваш фонтан.

На миг мне показалось, что это сработало. Могу поклясться, ее взгляд чуть смягчился, в нем как будто даже мелькнуло понимание. Но тут же исчезло, осталась лишь прежняя холодная ярость.

– Я навела о вас справки, – бросила она. – Ваш отец

По идее, такие слова не должны меня ранить. Я с двенадцати лет знаю, что отец наркоман. Он достаточно спокойно среагировал, когда я узнал, и постарался как следует объяснить мне, что это значит. Потому что не хотел, чтобы я пошел по его стопам. Отец был одним из немногих людей в стране, получающих героин по рецепту, – спасибо его большому поклоннику, доктору местной поликлиники, стремившемуся поддержать неудачливую легенду лондонского джаза. Он никогда не бросал колоться, но никогда и не переставал себя контролировать, и слова «твой отец наркоман» действительно не должны были меня ранить. Но, разумеется, ранили.

– Вот черт! – «удивился» я. – Хорошо же он это скрывал. Я в шоке.

– Неудачи прямо-таки преследуют вашу семью, верно? – продолжала Тайберн. – Вы так разочаровали своего преподавателя химии, что он даже написал об этом письмо в «Гардиан». Вы были его любимчиком – в обратном смысле, разумеется.

– Я знаю, – парировал я. – Папа вырезал эту статью и бережно хранит в альбоме.

– А когда вас уволят за тяжкое должностное преступление, он и эту новость вырежет из газеты и спрячет в альбом? – поинтересовалась Тайберн.

– Заместитель комиссара Фолсом, – догадался я. – Он – ваш человек, так?

Тайберн неискренне улыбнулась.

– Люблю следить за карьерой молодых и успешных, – сказала она.

– Веревки из него вьете, а? – спросил я. – Надо же, на что только люди не готовы ради того, чтобы перепихнуться.

– Питер, пора уже повзрослеть, – усмехнулась она. – Дело во власти и взаимовыгодном сотрудничестве. А если вы до сих думаете в основном гениталиями, это не значит, что всех надо судить по себе.

– Рад слышать, – улыбнулся я. – Кто-то же должен ему сказать, чтобы привел в порядок брови. Тот пистолет – ваша работа?

– Не говорите ерунды.

– Но это вполне в вашем духе. Найти кого-то, кто решит за вас все проблемы. Макиавелли бы оценил.

– Вы что, читали Макиавелли? – подняла она бровь. Я замялся, и она истолковала это верно.

– А вот я как раз читала. В оригинале, на итальянском языке.

– Зачем вам это понадобилось?

– Чтобы защитить диплом, – ответила она. – В Оксфорде, в Колледже Святой Хильды [47]. История и итальянский язык.

– По обеим специальностям, разумеется, с отличием? – спросил я.

– Разумеется, – кивнула она. – Теперь понимаете, почему жалкие аристократические замашки Найтингейла не производят на меня абсолютно никакого впечатления?

– Так все же, вы организовали это нападение?

– Нет, – ответила она, – не я. Да и нечего там было организовывать, Найтингейл так и так бы напортачил рано или поздно. Однако даже я не ожидала, что он так по-идиотски даст себя подстрелить. Ну и ладно, нет худа без добра.

– А почему же вы не заходите внутрь? – спросил я. – Зачем торчите в этом жалком каретном сарае? Особняк гораздо импозантнее, а какая там библиотека, вы просто не представляете! Ее можно сдавать как съемочный павильон какой-нибудь кинокомпании, целое состояние сделаете.

– Всему свое время, – улыбнулась Тайберн.

Я нашарил в кармане ключи.

– Вот, я вам даже ключики одолжу. Уверен, вы уговорите десантников пропустить вас внутрь, – сказал я, протягивая ей связку. Тайберн отвернулась, ключи так и остались у меня в руке.

– Положительная сторона случившегося, – сказала она, – в том, что теперь есть возможность все взвесить и решить, как управлять этим дальше.

– Но пока вы не можете войти внутрь, так ведь? – не унимался я.

Мне вспомнились Беверли Брук и «враждебные магические поля».

Тайберн посмотрела на меня с ледяным презрением герцогини – нынешним женам футболистов так нипочем не научиться. И на миг меня словно окатило вонью канализационных коллекторов и больших денег, грязных дел, которые проворачивают за сигаретами и бренди. Но поскольку Тайберн все же дама современная, к этому букету примешались тонкие ароматы капучино и вяленых на солнце томатов.

– Вы все собрали? – спросила она.

– Остался только телевизор. Он тоже мой.

Тайберн сказала, что я смогу забрать его в любое удобное время.

– И что он только нашел в вас? – вопросила она, качая головой. – Почему сделалвасхранителем тайного пламени?

«Интересно, – подумал я, – что еще за «тайное пламя»?» И сказал:

– Наверно, просто повезло.

Она не удостоила меня ответом. Повернулась спиной и снова принялась рыться в вещах. Я вышел, размышляя, что же она все-таки ищет. По пути к гаражу услышал приглушенный лай и обернулся. В окне третьего этажа белело печальное лицо Молли – она стояла, прижав к груди Тоби. Я как мог ободряюще помахал им и отправился посмотреть, жив ли еще мой начальник.

У дверей его палаты дежурил офицер вооруженной полиции. Я показал удостоверение, и он попросил меня оставить сумки снаружи.

Оказывается, в современной палате интенсивной терапии бывает до странности тихо. Все диагностические приборы начинают издавать звуки, только если что-то не так. А поскольку Найтингейл дышал нормально, сопения сквозь трубку а-ля Дарт Вейдер тоже не было.

На фоне клеенчатой больничной простыни немаркого пастельного оттенка его лицо выглядело бледным и постаревшим. Одна рука безвольно лежала поверх одеяла, к ней тянулось с полдюжины проводочков и трубочек. Посеревшее лицо осунулось, глаза были закрыты. Но дышал он ровно, спокойно и, главное, самостоятельно. На тумбочке рядом стояла мисочка винограда и ваза с полевыми цветами, торчащими в разные стороны.

Я постоял некоторое время возле кровати. Хотел что-нибудь сказать, но, как назло, ничего не приходило в голову. Удостоверившись, что никто не смотрит, я взял его ладонь и легонько сжал. Она оказалась неожиданно теплой. И словно бы слегка повеяло мокрой сосновой хвоей, дымом костра, запахом брезентовой палатки. Очень слабо, я так и не понял,вестигийэто или просто показалось. Тут меня повело в сторону, и я почувствовал, что сейчас свалюсь от усталости. В углу палаты стояло казенное кресло, неудобное даже на вид: кожзаменитель поверх жаропрочного пенного наполнителя и каркаса из ДСП. Я решил, что точно не усну в нем, сел, уронил голову набок и отключился через полминуты.

Ненадолго открыв глаза, я увидел, что вокруг Найтингейла суетятся две медсестры и доктор Валид. Я осовело уставился на них. Доктор Валид заметил меня и велел спать дальше – по крайней мере, мне так показалось.

В следующий раз я проснулся от запаха кофе. Доктор Валид принес латте в картонном стаканчике и продолговатые пакетики сахара в таком количестве, которое могло бы легко пробить брешь в моем бюджете на еду.

– Как он? – спросил я.

– У него огнестрельное ранение груди, – сказал доктор Валид, – а такая штука не может не уложить человека на больничную койку.

– Но он поправится?

– Жить будет, – сказал доктор, – но за полное восстановление не могу поручиться.

Я отхлебнул горяченный кофе и обжег язык.

– Меня выдворили из Безумства, – сказал я.

– Я знаю, – кивнул доктор Валид.

– Вы можете помочь мне вернуться туда?

– Нет, – усмехнулся доктор, – этого я не могу. Я всего лишь гражданский специалист, консультант по вопросам, связанным с мистикой. И сейчас, когда Найтингейл недееспособен, доступ в Безумство одобряет комиссар, а то и кто-то еще выше.

– Неужели министр внутренних дел? – удивился я.

– Как минимум, – кивнул доктор. – Вы уже решили, что будете делать дальше?

– Здесь откуда-нибудь можно выйти в интернет? – спросил я.

Все университетские клиники одинаковы: стоит открыть нужную дверь, и вы уже не в больнице, а в медицинском учебно-научном центре. У доктора Валида были здесь кабинет и, к моему изумлению, кафедра.

– Студентам я преподаю не мистику, – сразу пояснил доктор. Будучи человеком скромным, он не стал упоминать, что является гастроэнтерологом с мировым именем. – Но может же у меня быть хобби, – добавил он.

– Моим хобби, очевидно, станет поиск работы, – уныло сказал я.

– На вашем месте я бы сначала отправился в душ и только потом на собеседование, – заметил доктор Валид.

Его кабинет представлял собой узкую неудобную комнату с окошком в дальнем конце и с рядами книжных полок на двух длинных стенах. Буквально везде громоздились кипы научных журналов, всевозможных папок и справочников. Край одной из узких полок служил рабочим столом, и там в море бумаг опасно балансировал компьютер. Свалив на пол свои пожитки, я вытащил ноутбук и подключил его к сети, чтобы подзарядить. Модем скрывался под пачкой журналов под названием«Гат[48]: международный журнал по гастроэнтерологии и гепатологии».Напечатанный стильным шрифтом подзаголовок гласил, что гастроэнтерологи всего мира признают«Гат»лучшим журналом по гастроэнтерологии. Я не знал, радоваться или переживать от мысли, что в мире есть еще и другие журналы, посвященные тому, как работает мой кишечник. Разъем модема выглядел подозрительно и наверняка не имел отношения к стандартной технике, установленной здесь Национальной службой здравоохранения. Я спросил об этом доктора Валида, и он сказал, что просто очень бережет свои материалы.

– Кто же способен на них покуситься? – удивился я.

– Другие исследователи, – отозвался доктор, – все время пытаются присвоить мои работы.

По его словам, особенно усердствовали гепатологи.

– Ну а чего вы хотите от людей, которые столько работают с желчью? – вопросил доктор и явно расстроился, когда я не понял шутки.

Худо-бедно обустроив себе рабочее место, я внял совету доктора, и тот проводил меня до душевой в конце коридора. Кабина размерами и оборудованием отвечала любым нуждам, как то: присутствие паралитика вместе с коляской, а также его сиделки и собаки-поводыря. Нашелся там и здоровенный брусок антибактериального мыла с лимонным ароматом, настолько ядреного, что можно было смыть не только грязь, но и верхний слой эпидермиса.

Стоя под душем, я размышлял о том, как же все-таки вышло, что Найтингейла подстрелили. Вопреки страшным историям, которыми изобилует«Дейли Мейл», огнестрельное оружие не купишь запросто в любом пабе. Особенно крутой самозарядный пистолет вроде того, что столь внезапно вчера оказался при себе у Кристофера Пинкмана. А это означало, что Генри Пайк никоим образом не мог привести Пинкмана на место действия за те двадцать минут, которые мы провели в здании Королевской оперы, прежде чем выйти из его служебного входа. Значит, он должен был заранее знать, что мы станем ловить его на Боу-стрит. Отсюда следует одно из трех: либо он предвидит будущее, либо читает чьи-то мысли, либо один из участников плана – его марионетка.

Первое я отмел сразу. Во-первых, слишком уважаю причинно-следственную связь. А во‐вторых, Генри Пайк никогда раньше не делал ничего такого, что позволило бы заподозрить у него способность к предвидению. Проведя некоторое время в общей библиотеке Безумства, я выяснил, что такого понятия, как чтение мыслей, просто не существует. По крайней мере, в той форме, чтобы слышать мысли других людей как голос из телевизора. Нет, кто-тосообщилГенри Пайку или тому, у кого он изъял тело, все подробности нашего плана. Найтингейл этого не делал, я тоже. Остается отдел расследования убийств. Но Стефанопулос и Сивелл избегают говорить о магии даже с теми, кто ею официально владеет. Невозможно представить, чтобы они обсуждали ее между собой. А Лесли наверняка следует примеру руководства.

Я вышел из душа, отмытый до приятного скрипа. Полотенце, которым я вытирался, было жестким от частых стирок, как наждачная бумага. Шмотки из моей каморки в каретном сарае были не сильно свежие, но однозначно чище того, в чем я пришел. Немного поплутав по коридорам, я все же нашел кабинет доктора Валида.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор.

– Человеком, – ответил я.

– Что ж, это радует, – сказал он. Потом показал, где кофемашина, и оставил меня наедине с ноутбуком.

С момента, когда человек перестал бесцельно бродить по земле и принялся самостоятельно выращивать растения и скот, структура общества начала меняться, постоянно усложняясь. Когда мы перестали спать с собственными сестрами, построили стены, храмы и пару-тройку приличных ночных клубов, эта структура стала такой сложной, что человеку просто невозможно было удержать ее в голове. Так появилось административное управление. С его помощью одна большая сложная система делится на ряд более мелких, взаимодействующих между собой. Необязательно знать принцип этого взаимодействия и даже роль, которую выполняет в нем твой кусочек работы. Главное – делать эту самую работу, и механизм будет крутиться. И чем более разнообразные функции у организации, тем сложнее структура ее систем и подсистем. Если она, подобно столичной полиции, и теракты предотвращает, и бытовые конфликты урегулирует, и автомобилистам не дает пешеходов сбивать, то ее система воистину очень сложна.

Одно из главных требований нашей сложной системы в том, что каждая ЧОК, то есть Часть Оперативного Командования, должна иметь доступ к базам данных ХОЛМС-2 и КРИМИНТ [49]. Этот доступ возможен либо через официальный пункт ХОЛМС, либо с ноутбука через специальную программу, установка которой требует предварительного одобрения. Заявки на доступ обрабатывает Департамент информации, они тоже отвечают только за свой кусочек работы и поэтому не делают различий между отделом по борьбе с организованной преступностью и Безумством. Да, оно является самостоятельной частью оперативного командования, потому что никто не понимал, как его иначе внести в организационную структуру столичной полиции. Инспектору Найтингейлу это, естественно, ни о чем не говорило. А вот для вашего покорного слуги это означало не только возможность доступа в ХОЛМС-2 с личного ноутбука, но и уровень этого самого доступа не ниже, чем у главы Департамента расследования тяжких преступлений.

И это

От Лесли не исходило никаких тревожных импульсов. Может быть,секвестртела можно как-то скрыть? Или, что вероятнее, я просто не столь восприимчив, как привык думать? Найтингейл не раз говорил, что искусство отличатьвестигииот фокусов собственного сознания достигается и совершенствуется на протяжении всей жизни. Я уже делал предположения насчет того, кому можно доверять, но больше не собирался допускать такой страшной ошибки.

После душа я подошел к зеркалу и некоторое время смотрел на свое отражение, собираясь с духом. Наконец решился – открыл рот и внимательно осмотрел. Потом закрыл глаза и надавил пальцами на щеки. Никогда в жизни так не радовался, щупая свои коренные зубы. Ибо теперь точно знал, что мое лицо не изломано по воле Генри Пайка.Пока.

Я загрузил ХОЛМС и ввел свои логин и пароль. То есть номинально они, конечно, были не мои, а Найтингейла, и должны были перестать работать, как только он потерял дееспособность. Но, очевидно, отключить их просто ни у кого не дошли руки, ибо медлительность – еще одна ключевая характеристика цивилизации и административного управления. Я начал с самого начала, с убийства Уильяма Скермиша в Ковент-Гардене 26 января.

На поиски у меня ушло три часа и две чашки кофе. Искомое нашлось в материале по делу доктора Фрамлина. Агрессивное воздействие началось с того, что на Стрэнде сбили велокурьера. Потом его увезли в Университетский госпиталь для оказания помощи, но еще на месте происшествия, пока ехала «Скорая», он успел дать показания констеблю в форме. Сообщил, что автомобиль обогнал его и намеренно спихнул с дороги. Лесли утверждала, что ДТП произошло в «слепой зоне», которая каким-то чудом не просматривается камерой наблюдения. Но в официальном отчете говорилось, что курьера сбили рядом со станцией «Черинг-кросс». А в Лондоне вокруг железнодорожных станций «слепых зон» нет с девяностых годов, когда ИРА объявила их законными целями для нанесения ударов. Я залез в самые недра архива ХОЛМС – какой-то истинный маньяк из отдела расследования убийств залил туда абсолютно все записи со всех камер от Трафальгар-сквер до Олд-Бейли. Правда, почти без наименований, и я извел еще часа полтора, чтобы найти нужную. Курьер не смог сказать, что за автомобиль подрезал его, но на записи было четко видно: на обочину его спихнула потрепанная «Хонда Аккорд». Качество видео не позволяло разглядеть ни водителя, ни номер машины, и я проследил ее движение до светофора на Трафальгар-сквер, где у камеры разрешение выше. Но еще до этого понял, кто за рулем.

Все сходилось. Она была рядом, когда Купертаун убивал свою жену и ребенка, была со мной в кинотеатре, где случился инцидент с кассиром, присутствовала при нападении на доктора Фрамлина. И вместе с нами обсуждала план операции у Королевской оперы. А потом явилась туда вместе с группой быстрого реагирования, как раз вовремя, чтобы забрать пистолет.

Итак, главный подозреваемый – Лесли Мэй. Ее тело присвоил Генри Пайк, она стала безвольной марионеткой, частью его безумного спектакля хаоса и ярости. Но когда она ею стала? Той ночью, когда Уильям Скермиш лишился головы, а я повстречал Николаса Уоллпенни? И тут я вспомнил про Прелестную Полли из оригинального текста Пиччини – молчаливую девушку, за которой Панч волочится после того, как убил жену и ребенка. Он звонко целует ее, а она «совсем не против». Потом он поет:«Когда б все жены мира в моей бы были воле, я всех бы их убил ради Прелестной Полли».

Как-то раз в Ковент-Гардене мамаша потеряла сына. Это была по-старомодному правильная англичанка: отлично сшитое скромное платье с цветочным орнаментом, в руке – со вкусом подобранная сумочка. Они с сынишкой отправились в Вест-Энд за покупками и намеревались заодно посетить Музей транспорта. Она немного засмотрелась на витрину магазина, а когда снова повернулась к своему шестилетнему сыну, того уже и след простыл.

Я очень хорошо помню ее лицо, когда она нашла нас, полицейских. Внешне само спокойствие, губы чопорно поджаты, как и положено в британском обществе. Но ее выдавал растерянный, бегающий взгляд – она сама еле сдерживалась, чтобы не броситься бежать во все стороны сразу. Я старался успокоить ее, пока Лесли сообщала в участок и организовывала поиски. Не помню, что именно я говорил – наверно, просто какие-то слова утешения. Но видел, как она мелко-мелко дрожит, и понимал, что вот здесь и сейчас, на моих глазах, рушится жизнь человека. Пацан спустя пару минут нашелся, его привел один добросердечный клоун откуда-то с задворков Церкви актеров. Я смотрел на безутешную мать в тот самый момент, когда они появились. И на моих глазах страх и тревога стирались с ее лица, уступая место облегчению. В конце концов передо мной снова оказалась строгая и практичная дама в сарафане и удобных кожаных босоножках.

Вот теперь я понял этот страх – не за себя, а за кого-то близкого. Лесли подверглась секвестру, и Генри Пайк сидит у нее в голове вот уже три месяца. Я стал вспоминать, когда мы последний раз виделись. Было ли в ее лице что-то странное? Перед глазами всплыла ее улыбка, широкая, искренняя, во все тридцать два. Улыбалась ли она мне в последнее время? Наверное, да. Если бы Генри Пайк применил к нейдиссимуло, сделал из нее Пульчинеллу, она бы точно не смогла скрыть обезображенные зубы. Как изгнать из ее головы Генри Пайка, я не представлял. Но понимал, что если доберусь до нее прежде, чем злобный дух разнесет ей лицо, то буду хотя бы знать, как это предотвратить.

Когда доктор Валид вернулся в кабинет, у меня уже был готов план.

– И какой же? – поинтересовался доктор.

Я рассказал, и он заключил, что план совершенно безумный.

Глава

Погром высшего класса

Первым делом следовало найти Лесли. Это я проделал без труда – позвонил ей на мобильный и спросил, где она.

– Мы в Ковент-Гардене, – сказала она.

«Мы» – это она, Сивелл и еще как минимум половина их отдела. Старший инспектор явно решил не изменять старому доброму полицейскому принципу «не знаешь, что делать, – заставь работать всех». И теперь его подчиненные должны были прочесать площадь Церкви актеров и осмотреть здание Оперы.

– Зачем он вас туда притащил? – спросил я.

– Во-первых, сдерживать натиск, если понадобится, – ответила Лесли. – А во‐вторых, мы вообще-то тебя ждем, забыл?

– Мне надо было кое с чем разобраться, – сказал я. – Но ты там, главное, глупостей никаких не делай.

– В смысле? – обиделась Лесли. – Ты за кого меня принимаешь?

Сказал бы я ей, за кого.

Теперь нужна была машина. Я позвонил Беверли на ее водонепроницаемый телефон, в надежде, что она не резвится сейчас в глубинах Темзы где-нибудь под Тауэрским мостом – или чем там речные нимфы занимаются в свободное время. На втором гудке она взяла трубку и сразу же потребовала объяснить, что я сделал ее сестре.

– Она очень недовольна, – сообщила Беверли.

– Да фиг с ней, с твоей сестрой, – сказал я, – мне машина нужна, можешь одолжить?

– Только если возьмешь меня с собой, – заявила она. Я этого ожидал, да честно сказать, на это и рассчитывал. – Или гуляй пешком.

– Ну ладно, так и быть, – с притворным недовольством проговорил я.

Она пообещала быть через полчаса.

Третьей задачей было достать какой-нибудь мощный транквилизатор. Находясь в главной клинике города, я ожидал, что это будет легко. Но на нашего доктора внезапно накатил приступ этичности.

– Вы насмотрелись телевизора, – сказал он. – Таких вещей, как дротики с транквилизаторами, просто не существует.

– Еще как они существуют, – возразил я. – И регулярно используются в Африке.

– Хорошо, сформулирую иначе: не существуетбезопасныхдротиков с транквилизаторами.

– А дротики и не нужны, – сказал я. – Каждую минуту, пока Лесли одержима, мы можем ожидать, что по воле Генри Пайка ее лицо развалится на части. Чтобы колдовать, нужно быть в сознании. Мозг должен работать. Но ручаюсь, Генри не сможет использовать магию, если сознание отключить. Тогда лицо Лесли останется таким, каким его создал Господь.

По лицу доктора я видел: он понимает, что я прав.

– Но как же быть? – спросил он. – Не можем же мы погрузить ее на неопределенный срок в искусственную кому.

– Мы выиграем время, – убеждал его я. – Время, за которое Найтингейл поправится, я снова доберусь до библиотеки в Безумстве, Генри Пайк умрет от старости… или как там эти призраки отчаливают в мир иной?

Доктор Валид вышел, бурча себе под нос, и вскоре вернулся с двумя одноразовыми шприцами в стерильной упаковке со значком биологической опасности и надписью «Беречь от детей».

– Раствор гидрохлорида эторфина, – сказал он. – Этой дозы хватит, чтобы усыпить женщину весом до шестидесяти пяти килограммов.

– Действует быстро? – спросил я.

– Его используют для усыпления носорогов, – ответил доктор, протягивая мне вторую упаковку, в которой было еще два шприца.

– Это наркан, препарат обратного действия. Если вы ввели себе эторфин, то непосредственно перед тем, как вызвать «Скорую», введите наркан. И постарайтесь, чтобы врачам в руки попала вот эта карточка.

Он дал мне карточку, еще теплую после ламинатора. Надпись большими буквами, аккуратно выведенная доктором, гласила: «Внимание: я по глупости ввел себе этрофина гидрохлорид». Далее следовал перечень необходимых процедур, в основном стандартная первая помощь, в том числе такие героические действия, как массаж сердца и искусственное дыхание.

Спускаясь на лифте в приемную, я нервно одергивал куртку, повторяя про себя, что в левом кармане – шприцы с транквилизатором, а в правом – с препаратом обратного действия.

Беверли ждала меня под знаком «Стоянка запрещена». На ней были зеленые брюки карго и короткая черная футболка с надписью «ВИНО – СЮДА!» поперек груди.

– Та-дам! – возгласила она, указывая на свой автомобиль. Это оказался канареечно-желтый кабриолет «Мини Купер S», с нагнетателем и безопасными шинами низкого давления. То есть самый пафосный автомобиль, на каком только можно ездить по центру Лондона без риска не вписаться в стандартное парковочное место. Я с радостью пустил ее за руль – определенные принципы у меня все же есть.

Было довольно жарко для конца мая. В такую погоду самое то ездить по городу на кабриолете, и впечатление не портило даже облако выхлопных газов, извергаемое плотным потоком машин. Плюс лондонских пробок в том, что водителю просто не удастся так разогнаться, чтобы наделать роковых глупостей. В итоге мы намертво завязли в обычном месте – в конце Гауэр-стрит, и я оказался перед извечным выбором лондонца: выйти и пойти пешком либо сидеть и ждать.

Снова позвонил Лесли, но у нее была включена голосовая почта. Тогда связался с Белгравией, и там меня соединили со Стефанопулос на ее «Эйрвейв». На случай, если телефон прослушивается, сержант, как и положено, велела мне возвращаться и ждать распоряжений. И только потом сообщила, что последний раз видела Сивелла и Лесли, когда они направлялись в Королевскую оперу. Я ответил: «Так точно, возвращаюсь», что, конечно, не убедило ни Стефанопулос, ни тех, кто мог нас слушать. Зато эта запись вполне годилась, чтобы при необходимости представить в суде.

После Нью-Оксфорд-стрит пробка немного рассосалась, и Беверли, следуя моим указаниям, устремилась к Энделл-стрит.

– Когда доберемся, держись подальше от Лесли, ясно? – сказал я.

– Считаешь, я с ней не справлюсь?

– Считаю, что она способна поглотить всю твою магию.

– Что, серьезно?

Я мог только предполагать. Ноgenii locorumвроде Беверли должны, по идее, черпать магию из окружающей среды. И, соответственно, могут быть лакомой добычей для призраков-вампиров, таких как Генри Пайк. Возможно, конечно, они выработали против этого природный иммунитет и волноваться не о чем, но я не мог утверждать наверняка.

– Серьезно.

– Вот блин, – нахмурилась она. – Я думала, мы подруги.

Я хотел сказать что-нибудь ободряющее, но слова застряли в горле, когда Беверли пулей рванула по односторонней улице мимо спорткомплекса «Оазис» и вылетела на Энделл-стрит, не обращая ровным счетом никакого внимания на других участников движения.

– Лесли тебе подруга, – сказал я. – А вот Генри Пайк – наоборот.

Компании адептов культа «ура, наконец-то пятница!» вываливались из пабов и кафе и разбредались по тротуарам. На несколько часов центральные улицы Лондона обрели ту самую атмосферу, которой так не хватает владельцам уединенных вилл в Тоскане.

Дорога сужалась, и неотвратимо близилась перспектива сбить какого-нибудь пешехода. Это даже Беверли заставило поспешно убрать ногу с акселератора.

– Осторожно, – сказал я, – люди же ходят.

– Ха! – фыркнула Беверли. – Пусть уж либо ходят, либо пьянствуют.

Мы свернули на маленькую

– Не выключай мотор, – попросил я, выходя из машины. Не то чтобы готовился драпать, просто только так мог заставить Беверли остаться в машине – и, соответственно, в безопасности.

– Если полицейские будут тебя выгонять, назови им мое имя и скажи, что я внутри, на задании.

– Так они мне и поверят, – хмыкнула Беверли, однако осталась сидеть, чего я и добивался. Перебежав дорогу, я подошел к главному входу и, толкнув одну из массивных дверей из стекла и красного дерева, вошел внутрь. После яркого солнечного света вестибюль показался мне темным и прохладным. Повсюду стояли стеклянные витрины с манекенами в костюмах из разных спектаклей. Я открыл внутренние двери, ведущие в фойе, и тут мне навстречу хлынула толпа людей. Я поспешно огляделся, ища причину такого внезапного исхода. Зрители шли быстро и целеустремленно, однако были совершенно спокойны. Потом до меня дошло: начался антракт, и курильщики торопились наружу, принять порцию никотина.

И точно: из дверей с надписью «партер» потекли толпы народу, направляясь в уборные и бар – именно в таком порядке. Оставаясь на месте, я внимательно оглядывал шедших мимо, полагая, что уж Сивелла-то с его габаритами точно не пропущу. Однако любители оперы разочаровали меня своими туалетами, дорогими и стильными, но по-деловому унылыми. Лишь несколько вечерних платьев слегка оживляли общую картину, но я-то ожидал «полного парада». Поток зрителей между тем стал редеть, я влился в него, и он понес меня влево, мимо раздевалки и лестницы, к центральному буфету. Это был, судя по табличке, «Ресторан Балкон» – сооружение вроде викторианской оранжереи с кованым каркасом, отделанной внутри тоннами сосновой древесины. Предназначенный для обслуживания толпы в антракте, когда тысяча слегка поддатых театралов устремляется полирнуть только что впитанное искусство порцией джина с тоником, «Балкон» представлял собой просторный зал со скромной мягкой мебелью и медными перилами. Его сводчатый стеклянный потолок с белой сеткой из металла и дерева наводил на мысль о том, что «Икеа» подрядилась реставрировать вокзал Сент-Панкрас. Если бы Паровозик Томас жил в Швеции, его гостиная выглядела бы примерно так же.

Но тогда бы он вряд ли оставался таким веселым.

В шести метрах над рестораном находился собственно балкон. Он тянулся по всему периметру стен и был достаточно широким: там помещались стулья и столики с белыми льняными скатертями и серебряной посудой. Народу за столиками было меньше – большинство двинулось напрямик к бару, стремясь до начала второго отделения влить в себя как можно больше джина. Я направился к ближайшему лестничному пролету, рассчитывая, что сверху обзор лучше. Но на середине лестницы вдруг почувствовал, что общий настрой толпы в баре меняется. Скорее даже услышал, тихо и неясно, словно отдаленный собачий лай поздней ночью.

– Пусть эта сука идет на хер! – визгливо крикнула какая-то женщина внизу.

На меня накатило такое же напряжение, как в тот день на Нил-стрит, когда доктор Фрамлин ни с того ни с сего бросился на курьера. Кто-то уронил поднос, металл со звоном ударился о дорогой паркет. Несколько бокалов разлетелось вдребезги, откуда-то позади меня донеслось ироничное «дзынь».

– Кретин! – произнес где-то внизу мужской голос. – Долбаный идиот!

Я заметил подтянутого мужчину лет около пятидесяти. Темные волосы с проседью, старомодный костюм и выдающиеся, узнаваемые брови. Заместитель комиссара Фолсом – только его для полного счастья мне и не хватало. Я отпрянул от парапета, и в тот же миг увидел на противоположном балконе Лесли. Она облокотилась на парапет и смотрела прямо на меня. Выглядела совсем как обычно, в своей кожаной куртке, которую носила на службу, и широких брюках. Поймав мой взгляд, она радостно помахала мне и кивком указала вниз. Там, в баре, Сивелл как раз покупал выпивку.

Объявили начало второго отделения, через три минуты.

Внизу, в баре, какой-то тип в твидовом пиджаке с кожаными вставками ударил одного из своих собеседников. Кто-то закричал. Лесли, перегнувшись через парапет, смотрела вниз. Я бросился бежать по балкону, расталкивая с дороги людей. Глянул на Лесли – она, изумленно раскрыв рот, глядела, как я заворачиваю за угол и мчусь по короткой части балкона, нависшей над залом по его ширине. Ни она, ни Генри Пайк, который, возможно, сейчас рулил ее сознанием, не ожидали, что я ломанусь сквозь толпу богатеев, бесцеремонно их распихивая. Как раз на это я и рассчитывал. Когда прорываешься сквозь тесные ряды возмущенных поклонников оперы, очень нелегко одновременно искать во внутреннем кармане шприц с транквилизатором. Но я каким-то образом его нащупал, и вовремя: последний поворот, и Лесли оказалась прямо передо мной.

Она спокойно и весело глядела на меня, склонив голову набок, а я думал: правильно, веди себя естественно, все равно скоро крепко уснешь. Зрители теперь сами убирались с моего пути, и последние пять метров я пролетел совершенно свободно. Точнее, пролетел бы, не поднимись инспектор Сивелл по лестнице и не ударь меня со всего размаху по лицу. Ощущение было такое, будто я с разбегу налетел на низко посаженную потолочную балку. Хлопнулся на спину, и несколько секунд белесый свод потолка плыл и колебался у меня перед глазами.

Вот черт! Может, однако, шустро двигаться, если захочет.

Генри Пайк, вселившись в кого-то, явно мог воздействовать и на других, даже на таких упертых баранов, как Сивелл. Это было очень плохо.

– Да мне плевать! – рявкнула какая-то тетка справа от меня. – Сраные мужики поют о сраных мужиках, только и всего.

Голос в динамиках объявил, что до конца антракта осталось меньше минуты и зрители приглашаются в зал на свои места. Парень в форме официанта с легким румынским акцентом попросил меня оставаться на месте до прибытия полиции, которую он вызвал.

–Яиз полиции, придурок, – огрызнулся я, но получилось не вполне членораздельно, ибо челюсть еще толком не встала на место. Я достал удостоверение и помахал им перед носом официанта. И тот, надо отдать ему должное, даже помог мне подняться. Бар опустел, только уборщики собирали разбитое стекло и мыли пол. Кто-то, наступив на шприц, раздавил его в лепешку. Я ощупал лицо. Зубы были на месте, стало быть, Сивелл врезал мне просто для галочки. Я спросил уборщиков, куда подевался высокий полный мужчина, и они ответили, что он отправился вниз вместе со светловолосой женщиной.

– В

Я сбежал вниз по лестнице и остановился у длинной мраморной стойки раздевалки. Если Сивелл чем и хорош, так тем, что его трудно не заметить в толпе и, увидев один раз, невозможно забыть. Капельдинер сообщил мне, что он направился в партер. Я вышел обратно в фойе, и там мне попыталась преградить путь приветливая юная леди. Я сказал ей, что хочу побеседовать с администратором. Как только она отправилась на его поиски, я проскользнул в зрительный зал.

Сначала меня оглушила музыка, накрыла гигантской мрачной волной. А потом придавило масштабом зала: гигантский, подковообразный, он ярусами алого и золотого бархата уходил высоко вверх. Впереди море людских голов простиралось до самой оркестровой ямы и сцены за ней. Декорации на сцене изображали корму плывущего корабля и были такого размера, что фальшборт возвышался над исполнителями. Все было оформлено в холодных тонах: голубом, сером, грязно-белом, – ибо корабль держал путь через суровый океан. Музыка была столь же мрачная, но вполне прокатила бы при наличии ритм-секции или, на худой конец, девушки в мини-юбке на подтанцовке. Мужчины во флотских мундирах и треуголках пели, обращаясь друг к другу, а светловолосый молодой человек в белой рубашке взирал на них огромными печальными глазами. Я почему-то сразу заподозрил, что его и, соответственно, публику, хеппи-энд отнюдь не ждет. Прислушавшись, определил, что тенор поет партию капитана, а бас, исполняющий роль главного злодея, фальшивит. Сначала я решил, что так надо по сюжету, но недовольный шепот зрителей означал обратное. Бас попытался было исправиться, но вдруг забыл текст либретто. Тенор принялся импровизировать, но внезапно сфальшивил сам и с выражением полнейшего отчаяния на лице обернулся к кулисам. Недовольный ропот в зале нарастал, заглушая музыку. Оркестр умолк – музыканты только теперь поняли, что что-то не так.

Я направился вниз по проходу, к оркестровой яме, хотя представления не имел, как стану забираться на сцену. Несколько зрителей поднялись с мест и, вывернув шеи, пытались разглядеть, что происходит. Я добрался до оркестровой ямы и глянул вниз – музыканты застыли на своих местах. Скрипач-солист стоял совсем рядом, я мог коснуться его, если бы протянул руку. Его трясло, и глаза как будто остекленели. Дирижер постучал палочкой по пюпитру, и музыканты заиграли снова. Мелодию я узнал сразу, с первой же ноты: это была первая песня Панча из оригинальной постановки Пиччини. Старая французская песня «Мальбрук в поход собрался», в английском переложении – «Какой отличный малый».

Тенор-капитан запел первым:

Наш Панч был отличный малый,

Носил костюм желто-алый.

Почти сразу вступили бас и баритон, и вот уже все на сцене принялись петь, так слаженно, словно у них перед глазами была распечатка текста.

С друзьями выпьет, бывало, —

Такой уж он молодец.

Актеры начали притопывать в такт. Зрители сидели неподвижно, как приклеенные. Я не мог понять, потрясены они, напуганы или просто до крайности возмущены творящимся на сцене фарсом. А потом первые ряды захлопали в ладоши и затопали в такт музыке. Я и сам вдруг ощутил необъяснимое стремление хлопать и притопывать, почувствовал вдруг запах свежего пива и пирогов со свининой, желание позабыть обо всем на свете и пуститься в пляс.

С девицами хват был, ей-богу,

И жил на широкую ногу.

Ряд за рядом начинал хлопать и топать, шумовая волна покатилась от партера все выше и выше. Акустика в зале была отличная – топот казался едва ли не громче, чем на стадионе в Хайбери [50], и толпа столь же стремительно подхватывала ритм. Мне пришлось сжать колени, чтобы не отбивать ступнями такт.

Жил-жил – и отдал душу Богу,

И тут нашей пьесе конец.

Лесли влезла на сцену, нагло и бесцеремонно поднялась по ступенькам к огромной корме судна и развернулась лицом к зрителям. Я заметил в ее левой руке трость с серебряным навершием, которую моментально узнал, – этот гад стащил ее у Найтингейла.

Луч прожектора вынырнул из темноты, облил фигуру Лесли резким белесым светом. Умолкли музыка и пение, постепенно утих топот.

– Леди и джентльмены! – провозгласила Лесли. – А также мальчики и девочки! Сегодня вы увидите самую трагическую из комедий и комическую из трагедий: историю мистера Панча. Я поведаю ее в честь великого артиста и импресарио, мистера Генри Пайка!

Она явно ждала аплодисментов и, не дождавшись, пробормотала что-то себе под нос. Коротко, резко взмахнула тростью. Зал позади меня буквально взорвался.

Лесли грациозно поклонилась.

– Как хорошо снова оказаться здесь, – проговорила она. – А публики-то побольше, чем в мои времена. Есть тут кто еще из конца восемнадцатого века?

С галерки долетело одинокое улюлюканье – в подтверждение того, что в любой толпе хоть один да найдется.

– Не скажу, что не верю вам, сэр, но все же вы гнусно лжете, – сказала Лесли. – Этот старый бездарь вот-вот явится.

Она привстала на цыпочки, вглядываясь в ряды партера, словно искала кого-то.

– Я знаю, что ты там, черномазая ирландская собака!

Потом Лесли покачала головой.

– А неплохо у вас тут, в двадцать первом веке, – вдруг сказала она. – Столько удобств: водопровод и канализация, самодвижущиеся экипажи. Определенно все условия для достойной жизни.

Попасть на сцену из партера не представлялось возможным. Оркестровая яма была метра два глубиной, а край сцены возвышался над ней так, что не допрыгнуть.

– Сегодня, дамы и господа, а также мальчики и девочки, я для вашего удовольствия представлю свою версию одной печальной сцены из истории мистера Панча, – провозгласила Лесли. – Конечно же, это его пленение и – увы! – последующая казнь.

– Нет! – завопил я. Пьесу я помнил и знал, что будет в конце.

Лесли поглядела прямо на меня и улыбнулась.

– Разумеется, «да», – возразила она, – таков сюжет.

Послышался треск ломающихся костей, и лицо Лесли «потекло», меняя свои черты. Нос стал огромным, крючковатым, голос истончился, превратившись в пронзительный, режущий визг.

– Вот как надо! – заверещала она.

Было слишком поздно. Но я все равно бросился в оркестровую яму. Королевский оперный театр – не затрапезные подмостки, чтобы довольствоваться квартетом и драм-машиной. Нет, здесь вы увидите полноценный оркестр, не менее семидесяти музыкантов. И оркестровую яму соответствующих размеров. Я приземлился аккурат посреди духовой секции, которая отнюдь не поддалась чарам Генри Пайка настолько, чтобы безропотно стерпеть мою бесцеремонность.

Я прорвался к сцене, растолкав с дороги скрипачей – но совершенно напрасно. Даже подпрыгнув, я не сумел

Наш Панч разлучился с любимой

И грустную песню поет.

Что делает Лесли, я не видел, но, судя по тексту песни, она играла сцену, где Панч из окна своей темницы смотрит, как воздвигают эшафот. С обеих сторон оркестровой ямы были двери, и через какую-нибудь из них наверняка можно было попасть за кулисы. Я вновь принялся расталкивать музыкантов, пробираясь к ближайшей двери. Мой путь отмечали треньканье, звяканье, грохот и возмущенные выкрики. Выбранная мною дверь вела в узкий коридор, от которого вправо и влево ответвлялось еще несколько таких же. Сцена у меня осталась слева, стало быть, решил я, еще один левый поворот приведет меня за кулисы. И правильно решил, только закулисье в Королевской опере – это практически самолетный ангар, помещение втрое больше самой сцены и с высоченным потолком. Туда бы и аэростат легко поместился. Костюмеры, осветители и прочие вечно незримые для публики служащие театра столпились у самого выхода на сцену и застыли неподвижно под действием тех же странных чар, которыми Генри Пайк подчинил себе зрительный зал. Я немного удалился от источника этих чар, что давало мне шанс успокоиться и подумать. Лицо Лесли разрушено, и теперь, если я уколю ее транквилизатором, оно распадется на части. Врываться на сцену тоже нельзя – судя по всему, в своем сценарии Генри Пайк именно это и прописал. Я принялся аккуратно протискиваться между работниками театра, стараясь пробраться к сцене максимально близко, но так, чтобы оттуда меня не увидели.

Эшафот ставить не стали. Вместо него петля свешивалась прямо сверху, словно на рее. Либо Генри Пайк подготовился лучше, чем я ожидал, либо по сюжету сегодняшнего оперного спектакля кого-то должны были повесить. После того, очевидно, как все всё допоют.

Лесли, все еще изображая Панча, страдала и томилась за решетчатым окном тюрьмы. Судя по всему, она больше не придерживалась оригинального сюжета Пиччини, а вместо этого потчевала зрителей жизнеописанием некоего Генри Пайка, талантливейшего актера, начиная с его скромного дебюта в небольшой деревушке в Уорвикшире и заканчивая головокружительной карьерой на подмостках Лондона.

– И вот, – возгласила Лесли, – из неопытного юнца я стал маститым актером, и талант, дарованный мне Богом, долгие годы приумножался на этой сцене, перед лицом бескомпромиссной и взыскательной лондонской публики, любовь которой я завоевал.

Из служащих, столпившихся у кулис, никто не издал ни единого смешка, что говорило о чрезвычайно мощном внушении. Найтингейл даже не начал проходить со мной «Начальный курс по внушению», поэтому сейчас я не мог определить, сколько магической энергии требуется, чтобы держать в трансе две тысячи человек. Но точно знал, что немало, и понял, что лучше уж пусть у Лесли распадется лицо, чем скукожится мозг. Огляделся вокруг – где-то же у них должна быть аптечка для оказания первой помощи. Доктор Валид сказал, что мне понадобятся физраствор и бинт, чтобы перевязать голову Лесли, если придется самому бороться за ее жизнь до приезда «Скорой». Аптечку я обнаружил на полке, прямо над рядом огнетушителей. Она находилась в красном кейсе из толстого пуленепробиваемого пластика – этот кейс при случае и сам мог послужить довольно грозным оружием. Я приготовил последний оставшийся шприц и, взяв в левую руку кейс-аптечку, двинулся к кулисе. Когда мне снова стало видно сцену, Лесли – ну не мог я даже мысленно называть ее Панчем или Генри Пайком – как раз во всех подробностях перечисляла злоключения Генри. В большинстве был виноват Чарльз Маклин, который, как утверждал Генри, назло ставил ему палки в колеса. А когда Генри вызвал Маклина на дуэль, тот жестоко расправился с ним у стен вот этого самого театра.

– Его следовало за это вздернуть, – заявила Лесли, – как и за беднягу Томаса Халлума, которого он прикончил в Королевском театре. Но нет, ему, как любому ирландцу, чертовски повезло, да и язык у него подвешен как надо.

И тут я понял, чего дожидается Генри Пайк. Чарльз Маклин никогда, до самой своей смерти, не пропускал ни одной постановки в Королевской опере. Ходили слухи, что потом его призрак много раз видели в партере, на прежнем излюбленном месте. И вот теперь Генри Пайк пытался заставить его явиться. Но я очень сомневался, что Маклин это сделает. Лесли расхаживала по корме корабля, вглядываясь в партер.

– Покажись, Маклин! – завопила она. Теперь в ее голосе четко слышалась неуверенность. Корма была приподнята над самой сценой, и слишком высоко, чтобы я мог туда забраться сбоку. Оставались только ступеньки спереди – но тогда Лесли точно меня заметит. По всему выходило, что придется делать большую глупость.

Я храбро шагнул на сцену и сразу же совершил главную ошибку – посмотрел в зал, на зрителей. Даже в слепящем свете прожекторов было видно, какая чудовищная масса народу смотрит на меня из темной бездны зала. Я споткнулся и зацепился ногой за бутафорскую пушку.

– В чем дело? – взвизгнула Лесли.

– Я Джек Кетч [51], – проговорил я. Должно быть, чересчур тихо.

– О боже, избавь меня от глупцов и профанов, – пробурчала Лесли себе под нос. И добавила уже громче, обращаясь ко мне: – В чем дело?

– Я Джек Кетч, – повторил я, и на этот раз услышали все. Я кожей ощутил легкую рябьвестигия, но шла она не от зрителей. Это отозвались сами стены гигантского зала. Театр помнил Джека Кетча, палача, служившего Карлу II. Этот человек прославился беззаветной любовью к своей грязной работе и тем, что опубликовал однажды памфлет на свою жертву, лорда Рассела [52]. В этом памфлете Джек обвинял лорда в нежелании лежать смирно, пока он орудовал тупым топором. Еще целый век после этого имя Джека Кетча было синонимом слов «виселица», «безумный мясник» и даже «сам Дьявол». Если бы последнего можно было вызвать с помощью имени, то это было бы имя Джека Кетча. Это объясняло его роль в пьесе о Панче и Джуди и давало мне единственную возможность подобраться к Лесли и уколоть

– Благодарю вас, мистер Кетч, но мне и здесь неплохо, – отозвалась Лесли.

Я не стал заучивать наизусть текст, однако сюжет помнил и мог импровизировать.

– Но вам придется пойти со мной, – сказал я. – Идемте же, вас ждет виселица.

– О нет, вы не можете быть так жестоки, – взмолилась Лесли.

Я знал наверняка, что в оригинальной сцене они препираются гораздо дольше, но слов не помнил. Пришлось сокращать.

– Тогда я буду вынужден увести вас силой, – сообщил я и стал подниматься по ступенькам на палубу. Было очень больно смотреть на изуродованное лицо Лесли, но я должен был действовать наверняка. Физиономия Панча, в которую оно превратилось, недовольно морщилась – не иначе из-за того, что я сократил текст. Но в целом Лесли действовала по сюжету, чего я и хотел. Близилась сцена, в которой Джек Кетч хватает Панча и тащит его к петле, и в этот самый момент коварный женоубийца заставляет Кетча самого сунуть голову в петлю и повеситься. Ну уж нет, этим примером для подражания я, пожалуй, пренебрегу.

Я достал шприц.

Лесли при моем приближении притворно сжалась от страха.

– Пощады, прошу пощады! – запищала она. – Обещаю, больше никогда не сделаю ничего подобного!

– Нисколько не сомневаюсь, – ответил я, но уколоть не успел – Лесли резко крутанулась и ткнула меня в лицо тростью Найтингейла. Мышцы плеч и спины мгновенно онемели, я еле удержал равновесие.

– Вам известно, что это такое? – поинтересовалась Лесли, помахивая тростью.

Я пытался сказать «палка», но мышцы лица окаменели так же, как все остальное.

– Подобно Просперо [53], владевшему книгой и посохом, ваш мастер обладает и тем и другим. Но мне нужен только посох. Принадлежность к миру духов дарует нам неуловимое обаяние, но если чего и не хватает существу без тела, так это капельки жизненной силы, потребной для исполнения своих желаний.

Так, значит, Генри Пайк собственной магией все же не обладает. И если бы я не торчал здесь, обездвиженный его волей, то порадовался бы этому открытию куда сильнее.

– Это и есть источник силы вашего мастера, – заявила Лесли. – И она мне очень пригодится, я смогу делать все, что мне вздумается.

Она широко улыбнулась, демонстрируя изувеченные зубы.

– Ну же, ваша реплика: «Нет смысла медлить, мистер Панч».

– Нет смысла медлить, мистер Панч, – произнес я. – Просуньте вашу голову в петлю.

Странное дело: теперь я физически ощущал воздействие как образ,форму,возникшую у меня в голове. Только этаформабыла порождением чужого разума.

– Это сюда? – спросила Лесли, подмигивая зрителям. – И для чего же?

– О да, именно сюда, – отвечал я. Снова то же ощущение, и на этот раз мне удалось его распознать: идея образа пришла извне, но сам он возник в моем собственном сознании. Это было сродни гипнозу: не прямой приказ, а скорее внушение.

– Зачем? И как? Я не умею! – воскликнула Лесли и заломила руки, изображая глубокое отчаяние.

– Это очень просто, – проговорил я, ухватив руками веревку. Она была шершавая и жесткая.

– Нужно только продеть голову вот сюда, в петлю.

Лесли шагнула ближе и наклонилась, игнорируя веревку напрочь.

– Вот так?

– Нет-нет, вот сюда, – сказал я, указывая пальцем на петлю. Если это внушение, думал я, то ему нужно противостоять.

Лесли снова демонстративно «не попала» головой в петлю.

– Ну, так как же это сделать? – вопросила она.

Я изо всех сил старался выбросить из головы навязчивый образ, но вместо этого вдруг раздраженно произнес: «Да не так, идиот!» Грубую силу использовать не годилось, нужно было срочно придумать что-то другое. Ибо уже через пару реплик Джек Кетч – а стало быть, и я вместе с ним – должен был сунуть дурную башку в петлю и задохнуться.

– Кто идиот? Я идиот?! А ну, давайте-ка сами попробуйте! – провизжала Лесли и выдержала паузу, чтобы зрители могли злорадно и нетерпеливо похихикать.

– Просто покажите, как это делается, а уж я все исполню в лучшем виде!

Я ощутил, как тело само дернулось к петле, готовое нырнуть в нее головой. И в этот момент подумалось: если внушение нельзя побороть, может, можно исказить его, разрушить? И я попытался поставить «шумовые помехи» – так одну звуковую волну гасят при помощи другой, пуская ее в противофазе. Заумная штука и к тому же парадоксальная, однако она работает. Я понадеялся, что мой кривой импровизированный вариант тоже сработает: образ только начал формироваться в голове, а губы уже произносили:

– Хорошо, сейчас покажу.

И мояформасцепилась с чужой волей, словно шестерни в неисправном механизме. Я будто чувствовал, как частицыформыкружатся в моем мозгу, болезненно бьются изнутри в черепную коробку. А может, мне просто так казалось. Было уже не важно: мышцы ожили, я резко отдернул голову от петли и торжествующе глянул на Лесли.

– А может быть, и нет.

Огромная рука, протянувшись сзади, ухватила меня поперек груди. Широкая ладонь опустилась мне на затылок, толкая голову вперед, к петле. Я почувствовал запах ткани из верблюжьей шерсти и аромат шанелевского лосьона после бритья. Очевидно, пока я радовался, какой я умный, Сивелл неслышно подкрался сзади.

– Или все-таки «да», – ухмыльнулась Лесли.

Я дернулся. Есть, конечно, физически слабые здоровяки, но Сивелл был отнюдь не из таких. Поэтому я воткнул иглу в оголившуюся часть его руки и впрыснул всю дозу. Но доза эта, к сожалению, была рассчитана на Лесли, которая меньше Сивелла вполовину. Хватка на моей шее не ослабевала, и тут Лесли крикнула:

– Тяни!

И я задергался в воздухе, подвешенный за шею.

Спасло меня только то, что висел я не в настоящей петле, а в театральной, бутафорской. И она, по правилам техники безопасности, была устроена так, чтобынеудавить обаятельного хорватского баритона, на чьей шее по сюжету затягивалась. Скользящий узел был фальшивым, а внутри веревки находилась жесткая проволочная основа, позволяющая петле сохранять форму. Не сомневаюсь, было предусмотрено и ушко, чтобы присоединить удавку к хитро замаскированным ремням, на которых должен был повиснуть обаятельный баритон после завершения своей прощальной арии. Но у меня, к сожалению, никаких ремней не было, и я чуть не задохнулся, выбираясь из проклятой удавки, и разодрал подбородок до крови. Чтобы не свалиться, я просунул в петлю локоть и крепко ухватился за веревку, но спину все равно свело мучительной болью.

Мельком глянув вниз, я понял, что болтаюсь как минимум в пяти метрах над сценой. Теперь веревку ни за что нельзя было отпускать.

Внизу, подо мной, Лесли повернулась лицом к зрителям.

– Вот она, наша полиция! – провозгласила она. За ее спиной Сивелл тяжело опустился на ступеньки, ссутулился, подавшись вперед, словно после забега на

– Поглядите-ка, – вещала Лесли, – один доблестный представитель закона дождался своего конца, а другой уснул как убитый – несомненно, одурманенный алкоголем. Мы, добропорядочные англичане, доверяем грязным свиньям, которые, в сущности, едва ли отличаются от злодеев, которых должны ловить. Так до каких же пор, леди и джентльмены, мальчики и девочки, вы готовы это терпеть? Почему честные, порядочные граждане платят налоги, а иностранцы не платят да еще требуют привилегий – наших, британских, тяжко выстраданных?

Держаться становилось все трудней, но я старался не думать, что будет, если я разожму пальцы. По обеим сторонам от сцены тяжелыми шторами висел занавес. Интересно, подумал я, смогу ли ухватиться, если раскачаюсь как следует? Перехватив петлю двумя руками, я перенес вес и начал сгибать-разгибать ноги, чтобы набрать инерцию.

– Так кого же притесняют сильнее? – вопрошала Лесли. – Тех, кто требует лишь соблюдения собственных прав, – или тех, кто жаждет всего сразу: социального обеспечения, жилищных льгот, пособий по инвалидности, а сам ни за что не платит?

Что я хорошо усвоил из курса истории, так это реформу Закона о бедных. И понимал сейчас, что Генри Пайк либо пользуется памятью Лесли, либо последние двести лет регулярно читал «Дейли Мейл».

– И что, разве они благодарны? – продолжала Лесли, и публика зашумела в ответ. – Разумеется, нет! Ибо привыкли думать, что все это принадлежит им по праву.

Было очень трудно качаться, не залетая за край сцены. Пытаясь скорректировать траекторию, я начал выписывать восьмерки. Несколько метров по-прежнему отделяло меня от опоры декораций, и я раскачивался изо всех сил, болтая ногами в воздухе.

И тут зал взревел. Я ощутил, как волна гнева, злобы и ярости выплескивается оттуда, словно дождевая вода из ливневого стока. Это отвлекло меня, и в самый ответственный момент я влетел лицом в занавес. Прыгнул, отчаянно попытался ухватить руками и коленями побольше ткани, чтобы не съехать с размаху вниз, на сцену.

А потом погас свет. Лампы не мигали, не искрили – просто одновременно погасли без всяких театральных эффектов. Я был уверен: где-то в недрах сложной осветительной системы Королевской оперы несколько микрочипов сейчас осыпались мелким песком. Когда висишь на одних руках и еле держишься, лезть лучше всего вниз. И я, с трудом преодолевая боль в предплечьях, начал осторожно спускаться по занавесу.

Судя по тишине в темном зале, зрители не впали в панику. В сложившейся ситуации это пугало гораздо больше, чем если бы они перепугались.

Одинокий белесый луч словно прожектором осветил Лесли.

– Леди и джентльмены! – воззвала она. – А также мальчики и девочки! Думаю, пора нам выйти на воздух и немножко поиграть.

Один из маминых дядьев как-то купил билеты на матч «Арсенала» со «Шпорами» в Хайбери и взял с собой меня, потому что его сын не смог пойти. Мы сидели в самом низу, среди обладателей абонементов. Они были самыми яростными футбольными фанатами из тех, кто пришел посмотреть игру, а не подраться. Находиться в такой толпе – все равно что попасть в волну прилива. Как ни пытайся двигаться в противоположном направлении, волна все равно будет нести тебя вперед. Игра получилась неинтересная и шла к тому, чтобы окончиться нулевой ничьей. Этот момент неотвратимо приближался, как вдруг в добавочное время «Арсенал» совершил решающий бросок. Когда они вышли на линию штрафного, весь стадион затаил дыхание, все шестьдесят тысяч человек. И когда нападающий «Арсенала» четко послал мяч в ворота, я, сам того не ожидая, заорал от восторга вместе с остальными. Совершенно непроизвольно.

Вот примерно то же самое я испытывал теперь, когда Генри Пайк повел публику прочь из здания Королевской оперы. Должно быть, я все же соскользнул с занавеса и пролетел последние два метра вниз, ибо вдруг обнаружил, что лежу на сцене с резкой пульсирующей болью в ноге и острым желанием разбить кому-нибудь лицо. Кое-как поднявшись на ноги, я увидел прямо перед собой изуродованное лицо Лесли.

Я отшатнулся. Вблизи оно выглядело еще более жутко. Я старался не смотреть на эту гротескную маску. А по обе стороны от Лесли стояли актеры, занятые в пьесе, – все мужчины, все довольно взвинченные и, за исключением молодого баритона, какие-то уж слишком крепко сложенные для служителей высокого искусства.

– Вы в порядке? – пропищала Лесли. – А то мы за вас беспокоились.

– Вы же хотели меня повесить, – напомнил я.

– Питер, – вздохнул Генри Пайк, – я никогда не желал вам смерти. Последние несколько месяцев я привык видеть в вас не заклятого врага, а скорее персонажа для комической паузы. Эдакого смешного чудака, который в нужный момент появляется со своей собакой и откалывает забавные номера, давая истинным мастерам сцены возможность сменить костюм.

– Но Чарльз Маклин, насколько я понял, так и не появился.

Длинный нос презрительно сморщился.

– Ничего, – бросила Лесли, – этот колченогий ублюдок не может прятаться вечно, когда-нибудь он да вылезет.

– А пока его нет, мы… – хороший, кстати, вопрос. –Что жемы будем делать?

– Играть наши роли, – ответила Лесли. – Мы – мистер Панч, неукротимый дух бунта и мятежа. По природе своей мы создаем вокруг неприятности, а ваша природа велит вам препятствовать этому.

– Но вы убиваете людей, – заметил я.

– Увы! – вздохнула Лесли. – Искусство всегда требует жертв. И поверьте тому, кто знает об этом не понаслышке: смерть не столь трагична, сколь скучна.

И тут меня как громом поразило – я осознал, что говорю не с конкретной личностью. Эти его словечки, как будто надерганные из разных эпох, эти странно изменчивые идеи и действия – все свидетельствовало об одном: это не Генри Пайк и даже не Панч. Это просто образ, персонаж, собранный, словно лоскутное одеяло, из многочисленных клочков, блеклых и истрепанных. Возможно, так всегда бывает с призраками: узор чьей-то памяти отпечатывается на материи города и сохраняется там, словно файл на жестком диске. И постепенно стирается, по мере того как на эту матрицу наслаиваются жизни новых поколений лондонцев.

– Вы меня не слушаете, – возмутилась Лесли. – Я тут выкроил минутку из своего плотного расписания, чтобы насладиться триумфом, а вы ушли куда-то в себя!

– Скажите, Генри, – спросил я, – как звали ваших родителей?

– Мистер и миссис Пайк, разумеется, как же еще?

– А их родителей?

Лесли рассмеялась.

– Не морочьте мне голову, – сказала она. – Их звали Отец и Мать.

Моя догадка подтвердилась. Генри Пайка – по крайней мере, той его части, что вселилась в мозг Лесли, – строго говоря, вовсе не существовало.

– А теперь расскажите мне, – попросил я, – все то хорошее, что только сможете вспомнить о вашей матери.

Лесли склонила голову набок.

– Так,

– Мрачной и бессмысленной, – ответил я, поднимаясь на ноги. Если Лесли собиралась держать очередную речь, то для меня это была возможность встать.

– Почти, – кивнула Лесли. – Если точнее, театральные обозреватели «Таймс» считают, что «этот спектакль вобрал в себя всютяжеловесностьрождественского эпизода «Улицы Коронации» [54].

– Вот жесть, – прокомментировал я.

Транквилизатора у меня больше не было, но кейс-аптечка все еще лежал там, за кулисами. Один сильный удар этой штукой по затылку наверняка вырубит Лесли. Но дальше-то что?

Не сводя с меня глаз, Лесли склонила голову на другую сторону.

– О, гляньте-ка, ребята! – взвизгнула она, – вот он, тот самый обозреватель из «Таймс»!

Я подумал, не сказать ли им, что я даже и не читаю «Таймс», но вряд ли они стали бы меня слушать. Поэтому молча рванул к ближайшему аварийному выходу – учитывая его название, это был самый короткий путь наружу. К тому же по правилам техники безопасности его двери никогда не запирались. Светящиеся таблички над ними питались не от общей сети и, следовательно, были теперь единственными источниками света.

Опережая актеров метра на три, я стремительно пересек ангароподобное помещение за сценой и не замедлил движения, даже влетая в первую из дверей. Это стоило мне синяка на ребрах, но еще метр я выиграл. Глаза уже начинали привыкать к темноте, однако даже светящаяся надпись над следующей дверью не спасла меня от столкновения с тележкой, брошенной кем-то посреди дороги. Я рухнул на пол, схватившись за ушибленную лодыжку. На задворках сознания мелькнула мысль, что это сейчас было вопиющее нарушение техники безопасности.

Кто-то выскочил в коридор, рванулся в мою сторону. Один из преследователей оказался проворнее остальных, но в темноте нельзя было понять, кто именно. Я толкнул тележку назад, актер налетел на нее и свалился на пол рядом со мной. Он был высокий, крепкий, от него пахло потом и театральным гримом. Попытался было встать, но я поднялся шустрее, наступив ему при этом на спину. Его коллеги тоже ворвались в коридор, я заорал погромче, чтобы наверняка привлечь их внимание, и бросился бежать. Вопли и ругань тех, кто споткнулся о лежащего сотоварища, несказанно радовали.

Еще дверь, и я попал из тьмы на свет – здешние лампы тоже питались от другой сети. Я снова заметался по лабиринту одинаковых узких коридоров. Влетел в каморку, полную одних только париков, потом свернул в коридор, где на полу кучами лежали пуанты. На одном из них я поскользнулся и с размаху въехал в стену из шлакобетона. Позади слышались вопли актеров, жаждущих моей крови, и тот факт, что угрозы выкрикивались красивыми оперными голосами, жизни не упрощал.

Распахнув еще одну аварийную дверь, я наконец оказался у туалетов на первом этаже, рядом с гардеробом. Где-то в главном фойе били стекло, поэтому я направился к боковому выходу рядом с кассой. Крутящаяся входная дверь с поручнями для инвалидов двигалась слишком медленно, и я бросился к аварийной. Но то, что я увидел сквозь нее, заставило меня застыть на месте.

На Боу-стрит царил хаос. Богато одетая толпа громила отель напротив театра, от горящего автомобиля поднимались клубы грязно-серого дыма. Автомобиль я узнал сразу – это был канареечно-желтый «Мини Купер».

Глава 12

Последнее прибежище

Погромы мало кто любит, разве что мародеры и журналисты. Будучи современной динамичной организацией, столичная полиция разработала планы действий для всех видов нарушения общественного порядка, от потасовки фермеров с полными грузовиками навоза до пятничного наплыва хулиганов с окраин или субботней акции исламистов. Если чего в этом списке и не хватало, так это плана по усмирению двухтысячной толпы разъяренных поклонников оперы, которая, выплеснувшись из главного входа Оперы, двинулась через Ковент-Гарден.

Я был уверен, что у Беверли, пробивной лондонской девчонки, хватило ума слинять до того, как разъяренная толпа подожгла машину. Но знал также, что, если не удостоверюсь, ее мама никогда мне этого не простит. И бросился на улицу, вопя во все горло, чтобы меня тоже приняли за погромщика.

Открыв дверь, я чуть не оглох от стоявшего вокруг гвалта. Он напоминал шум рассерженной толпы в пабе, только был в десятки раз громче. В нем слышалось то ли пение, то ли вой, какой-то звериный хохот и уханье. Это не было похоже на обычный погром, когда большинство участников просто наблюдают за происходящим, время от времени ободряюще улюлюкая. Стоит им увидеть витрину с разбитым стеклом, и они, конечно, с большим удовольствием очистят ее от содержимого. Но большинство все-таки первыми не пойдут и бить стекло не станут – не захотят пачкать руки. Однако эта толпа как будто состояла из одних зачинщиков: все, от паренька в подозрительно дорогом прикиде до почтенной мадам в вечернем платье, захлебывались от ярости и желания что-нибудь сокрушить. Я подобрался как можно ближе к сгоревшему «Мини Kуперу» и с облегчением обнаружил, что на сиденьях никого нет. Беверли, конечно, смылась, да и мне самое время было последовать ее примеру, но тут я увидел вертолет, зависший прямо над зданием Оперы.

Это означало, что Главное управление столичной полиции взяло ситуацию под свой прямой контроль. А стало быть, десятки членов Ассоциации руководителей полицейских служб прервали семейные ужины, вечерние просмотры фильмов, свидания с любовницами, потому что подчиненные в панике звонили им, чтобы удостовериться, что их-то отдел уж точно ни при чем. Я мог поспорить, что в Главном управлении заранее знали, что ситуация выходит из-под контроля. И понимал, что, когда беспорядки утихнут, между службами начнется глобальная игра в горячую картошку. И никому не захочется остаться с картошкой, то бишь с этим пакостным делом, на руках.

По иронии судьбы я слишком погрузился в эти мысли, и заместитель комиссара Фолсом умудрился подобраться ко мне совершенно незаметно. Я обернулся, услышав свое имя, и увидел, как он приближается. Его строгий пиджак – в тонкую полоску, как я теперь заметил, – лишился рукава и всех пуговиц. Бывают люди, у которых от ярости возникает тик. Сами они думают, что абсолютно спокойны, но что-то их непременно выдает. Фолсом был из таких, у него отвратительно дергался левый глаз.

– Знаете, что я ненавижу больше всего на свете? – заорал он. Я понимал, что, если бы не шум погрома, он скорее выбрал бы зловеще спокойный тон.

– Чего же, сэр? – спросил я, спиной чувствуя жар от горящего «Мини Купера».

– Наших констеблей, – ответил он. – А знаете почему?

– Почему, сэр? – поинтересовался я, стараясь незаметно сместиться влево, чтобы иметь путь к отступлению.

– Потому что вы вечно ноете, – рявкнул Фолсом. – Я пришел в полицию в 1982-м, в старые добрые времена, до Закона о доказательствах [55], до Макферсона и системы контроля качества. И знаете что? Мы были дерьмом. И радовались, если удавалось поймать не то что преступника, а хоть кого-то причастного к делу. Нас избивали повсюду, от Брикстона до Тоттенхэма, и что же, сломили нас? Хрена с два! И расходов от нас было меньше. Мы могли запросто отпустить какого-нибудь идиота за пару пива и пакет чипсов.

Он умолк, на миг словно зависнув. Но потом его взгляд снова сфокусировался на мне, левый глаз задергался.

– А вот вы, – начал он тоном, который мне очень не понравился, – как думаете, сколько бы вы протянули в полиции в те времена? Для начала ваш шкафчик в раздевалке набили бы до отказа дерьмом. А потом, возможно, несколько ваших сменщиков отозвали бы вас в сторонку и объяснили бы вежливо, но доходчиво, как они вас не любят!

Я подумал – а может, сбить его с ног? Вдруг заткнется?

– А начальник вашей смены и вмешиваться бы не стал, – продолжал Фолсом, – просто написал бы в отчете «конфликт на расовой почве». А тои вообще быбез отчета обошелся.

Я сделал выпад вперед, чтобы обмануть его, а сам кинулся вправо, прочь от горящей машины и разгромленных витрин. Не сработало. Фолсом не отшатнулся назад, и когда я рванул мимо него, ударил с размаху по затылку. Ощущение было такое, будто меня огрели половицей. Я свалился прямо на задницу и пялился теперь снизу вверх на рассвирепевшего полицейского чиновника, который вознамерился как минимум хорошенько меня отпинать. Тяжелый ботинок сорок четвертого размера таки шарахнул меня по бедру – потом в этом месте целый месяц не сходил густо-лиловый синяк. Но тут кто-то сзади ударил Фолсома по голове, отчего тот свалился на асфальт.

Это оказался инспектор Неблетт – как всегда, в неудобном форменном кителе. И со старой доброй деревянной дубинкой, какие полиция раньше использовала при разгоне уличных беспорядков. Эти дубинки сняли с производства еще в восьмидесятые, ибо такой штукой убить человека даже проще, чем обухом топора.

– Грант, – рявкнул инспектор, – что, черт возьми, тут творится?

Я, пошатываясь, подошел к Фолсому, лежавшему ничком на тротуаре.

– Вопиющее нарушение общественного порядка, – ответил я, с трудом переворачивая чиновника на бок. Голова еще гудела от его мощного подзатыльника, так что я не особо осторожничал.

– Но с чего бы? – удивился Неблетт. – Ничего ведь не планировалось.

Погромы редко происходят спонтанно. Обычно толпу надо собрать, а затем распалить, но добросовестный инспектор всегда мониторит обстановку в подотчетном районе и может спрогнозировать такие вещи. Особенно если это район, который притягивает дебоширов словно магнитом, – например, Трафальгар-сквер. Я успел измыслить малоубедительную версию, что неизвестный преступник распылил в зрительном зале Королевской оперы психотропный газ. Однако это повлекло бы новые, совсем ненужные вопросы. Не говоря уже о том, что вызвало бы вмешательство военных. Я уже готовился рискнуть и сказать правду, когда Неблетт наконец разглядел, кому это он съездил дубинкой по голове.

– О боже мой! – выдохнул он, опускаясь на корточки и вглядываясь внимательнее.

– Это же заместитель комиссара Фолсом!

Наши взгляды встретились над слабо шевелящимся телом высокого начальника.

– Он вас не видел, сэр, – тихо сказал я. – Если вы сейчас вызовете «Скорую», он покинет место преступления до того, как придет в сознание. Начались уличные беспорядки, на него напали, а вы его спасли.

– А вы?

– А я надежный свидетель вашего своевременного вмешательства, – ответил я.

Неблетт скользнул по мне жестким взглядом.

– Я ошибся в вас, Грант, – покачал он головой. – У вас есть задатки настоящего полицейского.

– Благодарю, сэр, – сказал я и огляделся. Погромщики двинулись дальше, по Флорал-стрит, и направлялись, видимо, к площади Церкви актеров.

– А где же Территориальная группа? – спросил я.

Территориальная группа быстрого реагирования – это те самые парни, которые ездят в микроавтобусах «Мерседес Спринтер», нагруженных всякой всячиной, от защитных шлемов до тазеров. Каждый округ патрулирует парочка таких микроавтобусов, особенно в позднее время, плюс еще есть резервная группа, которая всегда находится в полной готовности на случай непредвиденных обстоятельств. Я решил, что у нас как раз непредвиденные.

– Они разместились на Лонг-Акр и Рассел-стрит, – ответил Неблетт. – Похоже, Главное управление хочет, чтобы они оцепили Ковент-Гарден.

Со стороны храмовой площади долетел звон бьющегося стекла, затем резкий хохот.

– А теперь что там делается? – спросил Неблетт.

– Думаю, громят рынок, – ответил я.

– Можете вызвать «Скорую»?

– Нет, сэр, у меня приказ арестовать зачинщика.

Когда взрывается коктейль Молотова, раздается очень характерный звук. Если устройство собрано правильно, вначале вы услышитедзынь, потомбум, потомпшшш.На этой стадии бензин уже загорелся, и, если ничего не предпринять, можно погибнуть. Я помню это по Хендону – там перед выпуском нужно целый день развлекаться, уворачиваясь от таких штук, летящих в вас. Вот почему мы с Неблеттом машинально пригнулись, услышав, как один такой снаряд приземлился метрах в пятнадцати от нас, на парковке.

– Вроде уходят, – заметил Неблетт.

К югу от нас толпа погромщиков собралась на перекрестке Кальверхэй и Боу-стрит. Позади них бушевало пламя, отражаясь в синих шлемах и серых щитах группы быстрого реагирования.

Я по-прежнему должен был найти Лесли, нейтрализовать ее и доставить к доктору Валиду в Королевский госпиталь. С транспортировкой проблем не предвиделось – половина лондонских машин «Скорой помощи» съехалась сейчас к Ковент-Гардену. Оставалось только разыскать ее. Я предположил, что она все еще жаждет поквитаться с Маклином, который держал когда-то рюмочную на Генриетта-стрит и похоронен на кладбище Церкви актеров. Тогда надо снова возвращаться на храмовую площадь, а туда ведут два пути: либо на юг через эпицентр беспорядков, либо вверх по Флорал-стрит, где могут быть затаившиеся погромщики и бог знает что еще.

Но, к счастью, при реконструкции здания Королевской оперы особое внимание уделили запасным выходам. Я задержался ровно настолько, чтобы попрощаться с Неблеттом и незаметно отвесить Фолсому пинка. А затем метнулся обратно внутрь. Теперь все было просто: проскочить мимо кассы и фирменного магазина, через противоположный выход и прямо на храмовую площадь.

То есть было бы просто, если бы в магазине не орудовали мародеры.

Витрина была разбита, и осколки валялись среди фирменных DVD-дисков, сумочек с логотипом Королевской балетной школы и сувенирных ручек. Кто-то сорвал с подставки серебристо-кремовый манекен и швырнул его в коридор с такой силой, что он разбился о противоположную

На полу магазина среди россыпи полиэтиленовых пакетов сидел босой мужчина средних лет. У меня на глазах он разорвал один пакет и вытащил пару белых пуантов. Сосредоточенно, высунув от усердия кончик языка, он стал натягивать туфельку на свою огромную волосатую ступню. Естественно, у него ничего не получалось, как бы сильно он ни тянул завязки – и в конце концов они просто оторвались. Держа испорченную туфельку перед собой, мужчина горько разрыдался. Когда он швырнул эту пару через весь магазин и потянулся за следующей упаковкой, я оставил его наедине с самим собой. Есть вещи, о которых посторонним знать не положено.

Запасной выход из здания Оперы ведет под колоннаду в северо-восточном углу храмовой площади. Магазин канцтоваров «Пейперчейз» слева от него буквально перевернули вверх дном, и ветер гонял обрывки цветной бумаги по брусчатке. Справа был фирменный магазин «Дисней», ему тоже изрядно досталось, однако соседний бутик с плюшевыми медведями почему-то уцелел и смотрелся этаким мирным разноцветным оазисом. Погром теперь сместился западнее, ближе к церкви, и я понял, что Лесли, скорее всего, в его эпицентре. Решил двигать к крытому рынку, рассчитывая, что при необходимости смогу использовать его как укрытие, чтобы незаметно выбраться к церкви. И был уже на полпути, как вдруг кто-то сзади свистнул. Как следует свистнул, сунув в рот два пальца, и громкий протяжный звук прорезал шум погрома.

Свист повторился, я резко повернулся на месте. И увидел Беверли – она смотрела на меня с балкона паба на втором этаже. Помахала рукой и скрылась. Я встретил ее внизу.

– Они сожгли мою машину, – сказала она.

– Я знаю.

– Мою клевую новую машину.

– Я знаю, – повторил я и взял ее за руку. – Надо убираться отсюда.

Я потянул ее в сторону Королевской оперы, но она не пошла

– Только не этим путем.

– Почему?

– Потому что вон та компания, похоже, гонится за тобой.

Я оглянулся. Актеры из нынешнего спектакля вышли наконец на финишную прямую. Только теперь к ним присоединились весь оркестр и еще какие-то люди в джинсах и футболках – видимо, рабочие сцены. Поскольку Королевская опера ставит чуть ли не самые масштабные спектакли в мире, то располагаеточеньсолидным штатом таких рабочих.

– Боже мой, – ахнула Беверли. – Это что, Лесли?

Лесли с лицом Панча протолкалась сквозь толпу вперед. Подняла руку, и толпа остановилась.

– Беги, – велел я Беверли.

– Отличная идея, – отозвалась та и, ухватив меня за руку, дернула назад, да так, что я чуть не упал. Потащила меня вбок, в один из темных проходов, выложенных кирпичом и ведущих к центру крытого рынка. Было довольно поздно и большинство магазинов уже закрылись, но ларьки с напитками и блюдами кухни разных народов как раз сейчас должны были перевыполнять план, обдирая туристов. Но вокруг никого не было, и я надеялся, что и продавцы, и покупатели успели скрыться куда-нибудь в безопасное место.

Толпа позади нас взвыла, очень слаженно и музыкально. Но это многоголосье перекрывал тонкий, визгливый смех воплощенного духа мятежа и бунта. Внезапно настала зловещая тишина – а потом первые бутылки с зажигательной смесью ударили в крышу. Лесли сказала, что не хочет моей смерти, но мне начинало казаться, что она говорила неправду.

Беверли, не отпуская моей руки, метнулась за угол. Мы попали в один из внутренних двориков и обнаружили там семью немецких туристов. Их было пятеро: флегматичный темноволосый отец, мать с узким лицом и светлыми волосами и трое детей, от семи до двенадцати лет. Когда начался погром, они, должно быть, спрятались за ларьком с едой и как раз вылезали, когда сюда ворвались мы с Беверли. Мать семейства вскрикнула от ужаса, старшая девочка завизжала, а отец весь подобрался и сжал кулаки. Драться он не хотел, но всерьез приготовился защищать свою семью от любых врагов, сколько бы их ни было. Я показал ему удостоверение, и он сразу облегченно выдохнул.

–Polizei[56], – сказал он жене, а потом очень любезно спросил, можем ли мы помочь им.

Я ответил, что мы здесь как раз для этого и первым делом должны всех эвакуировать через ближайший выход. Внезапно пот заструился у меня по спине, и я обнаружил, что жар исходит от огня позади нас. Горела вся задняя часть крытого рынка. Одной рукой я толкнул прочь от огня отца семейства, другой – старшего мальчика.

–Raus, raus![57] – орал я, искренне надеясь, что это означает «выходите».

Беверли вела нас в юго-западную часть рынка, которая пока не пострадала от погрома. Мы едва успели миновать второй ряд киосков, как вдруг она резко остановилась, и мы с немцами с разбегу налетели на нее. Впереди, у западного фасада, несколько погромщиков вступили в схватку с прибывшими полицейскими.

– Мы в ловушке, – выдохнула Беверли.

Мародеры находились спиной к нам, но обернуться могли в любой момент.

Один из ближайших магазинов странным образом уцелел. Вообще прятаться от пожара в закрытом помещении – это не самый разумный шаг, но вариантов у нас особо не было. Только когда мы всей толпой ввалились внутрь и я скорчился за манекеном, одетым в два клочка тонкого шелка, до меня дошло, что мы в сетевом бутике «Сераль». Немцам я велел спрятаться под прилавком, чтобы их не было видно снаружи.

– Пожалуйста, – обратилась к нам мать семейства, – объясните, что здесь происходит?

– Без понятия, подруга, – ответила ей Беверли. – Я просто тут работаю.

Рынок Ковент-Гардена – это четыре параллельных ряда магазинов с общей стеклянно-металлической крышей. Изначально вместо магазинов здесь были зеленные и фруктовые лавки. Потом здесь сделали стеклянные витрины и провели электричество, но шириной каждая лавка по-прежнему была меньше трех метров. Позже между ними втиснулись всякие мастерские, кафе и миниатюрные версии дорогих сетевых бутиков. Такая фигня, как недостаток места, ни в коем случае не могла помешать владельцам люксовых сетей собирать дань с обеспеченных туристов. Потому-то наше убежище заполняли изящные манекены, серебристые и черные, одетые в весьма откровенные атласные вещицы, поневоле цепляющие взгляд. Я надеялся, что они отвлекут и мародеров, если те заглянут внутрь.

Это вскоре пришлось проверить экспериментально – несколько погромщиков крались мимо витрины. Судя по рваным пиджакам и грязным белым рубашкам, это были не актеры, а зрители. Затаив дыхание, я смотрел, как они остановились у витрины, перекрикиваясь зычными голосами биржевых трейдеров.

Я с удивлением понял, что мне совсем не страшно. Скорее стыдно: вот это милое семейство эдаких фон Траппов [58] приехало посмотреть мой

Помятые трейдеры рванули дальше, в западную часть рынка.

– Так, – сказал я спустя пару минут, – пойду разведаю обстановку.

Осторожно высунувшись из двери бутика, я огляделся. Погромщиков рядом не наблюдалось, и это было хорошо. Плохо было то, что сбежали они от пожара, который теперь охватил все вокруг. Я решил сбегать посмотреть, что делается у ближайшего выхода. Но не успел сделать и нескольких шагов, как пламя пожара опалило мне волоски в носу. Я поспешно спрятался назад, в магазин.

– Беверли, мы в полном дерьме, – выпалил я и доложил пожарную обстановку.

Мать семейства нахмурилась. В семье она была за переводчика.

– Есть проблема? – спросила она.

Языки пламени уже отражались в витрине и на равнодушных серебряных лицах манекенов, так что лгать не имело смысла. Она посмотрела на своих детей, затем снова на меня.

– Неужели ничего нельзя сделать?

Я глянул на Беверли.

– Ты умеешь колдовать?

Жар чувствовался уже и здесь.

– Да или нет?

– Ты должен разрешить.

– Чего?

– Таково соглашение, – пояснила Беверли. – Ты должен мне разрешить.

Одно из стекол витрины треснуло.

– Разрешаю, – сказал я. – Делай, что нужно.

Беверли бросилась на пол, прижалась к нему щекой. Губы у нее беззвучно шевелились. И я вдруг почувствовал, как что-то проходит сквозь меня. Ощутил капли летнего дождя на коже, услышал, как мальчишки где-то вдалеке гоняют в футбол, почувствовал, как пахнут на окраине города дикие розы и свежевымытые автомобили, и даже словно бы увидел, как светится вечером сквозь тюлевые занавески голубой экран телевизора.

– Что она делает? – поинтересовалась мамаша. – Молится за нас?

– Вроде того, – ответил я.

– Шшш, – перебила меня Беверли, усаживаясь на полу, – не мешай слушать.

– Что слушать?

Что-то вдруг влетело в окно и, отскочив от стены, упало мне на колени. Это был предохранитель пожарного гидранта. Беверли заметила, что я недоуменно его рассматриваю, и виновато пожала плечами.

– Что ты сделала? – спросил я.

– Пока не знаю, – ответила она, – раньше никогда не пробовала.

Дым сгущался, заставляя нас лечь ничком на пол – к счастью, все еще прохладный. Средний ребенок заплакал. Мать обняла его и прижала к себе. Младшая дочка держалась на удивление спокойно. Она не сводила с меня больших голубых глаз. А вот отец весь извелся и наверняка уже готовился совершить что-нибудь героическое, но бессмысленное. Я хорошо знал, что он чувствует. Оставшиеся стекла тоже полопались, осколки застучали у меня по спине. Я вдохнул, закашлялся от дыма и вдохнул его еще больше. Казалось, воздуха в легких не хватает. Я понял: это значит, что я погибаю.

И тут Беверли засмеялась.

Вокруг словно настало солнечное воскресное утро под ослепительно-голубым небом. Запахло нагретым пластиком и пылью – это детский надувной бассейн вытащили из летнего сарая. Дети, кто в купальниках, а кто и в трусах, бегают вокруг и подпрыгивают от нетерпения. Отец, с красным от натуги лицом, надувает бассейн, мать кричит ему, чтобы был осторожнее, а шланг уже протянут в кухню и надет на кран с холодной водой. Вот он издает булькающий звук, дети завороженно глядят на его отверстие…

Пол под нами загудел, и я едва успел подумать «что за черт», как вдруг на южную стену магазина обрушилась сплошная стена воды. Дверь с грохотом распахнулась. Я не успел ни за что ухватиться, меня подняло мощной волной и шарахнуло о потолок. Ударом вышибло из груди воздух, и я вынужден был закусить губу, чтобы не вдохнуть случайно полные легкие воды. На миг волна чуть отступила, и я увидел Беверли – она расслабленно покачивалась на воде в окружении обломков и осколков. А потом вода схлынула так стремительно, что я больно ударился об пол.

Отец семейства оказался сознательнее и проворнее – он и сам ухватился за прилавок, и своих к нему прижал. Они заверили меня, что целы и невредимы, вот только двое младших расплакались: они хотели еще. Беверли, стоя посреди магазина, победно взметнула над головой сжатый кулак.

– Есть! – воскликнула она. – Вот пусть-ка Тайберн так попробует!

Эйфория придала Беверли столько сил, что мы даже смогли проводить немцев до ближайшей «Скорой помощи». Пока шли, я огляделся и понял, что та волна поднялась откуда-то из центральной части рынка, выплеснулась наружу и затопила всю храмовую площадь, превратив ее в бассейн глубиной сантиметров десять. По моим прикидкам, Беверли одним махом в четыре раза увеличила нанесенный городу ущерб. Но вслух я это говорить не стал. Ей не удалось погасить огонь, бушевавший на крыше, но мы, тишком пробираясь к выходу с площади, встретили пожарных. Они только что прибыли и как раз собирались покончить с возгоранием. Беверли, увидев их, почему-то очень разволновалась и изо всех сил потащила меня прочь от рынка, вверх по Джеймс-стрит. Беспорядки, похоже, завершились, пришла очередь прессы охотиться за сенсациями. Бойцы Территориальной группы в полной боевой амуниции кучковались вокруг, обсуждали технику разгона толпы дубинкой и поправляли значки с личными номерами.

Мы уселись на цоколь колонны солнечных часов на Севен-Дайлс [59]. Мимо одна за другой проносились машины аварийной службы. Беверли при этом каждый раз вздрагивала. Мы промокли до нитки и, несмотря на теплый вечер, начинали мерзнуть. Беверли взяла мою ладонь и сжала.

– Я так влипла, – прошептала она.

Я обнял ее, и она тут же воспользовалась этим: просунула холодную ладонь мне под рубашку, стала отогревать.

– Спасибо тебе огромное, – сказал я.

– Просто помолчи и думай теплые мысли, – отозвалась она.

А какие еще мысли я мог думать, когда ее грудь упиралась мне в бок?

– Так, значит, ты взорвала несколько водопроводных труб, – сказал я. – Что тебе за это будет?

– Я повредила пожарные гидранты, почитатели Нептуна будут в ярости.

– Почитатели Нептуна?

– Лондонская пожарная служба.

– Пожарная служба почитает Нептуна?

– Официально – нет. Но ты же понимаешь, морякам без Нептуна никак.

– А разве они моряки?

– Теперь уже нет, – ответила Беверли. – Но в старые времена городу нужны были толковые и вышколенные парни, чтоб умели обращаться с водой, веревками, лестницами и не боялись высоты. А многие моряки как раз искали надежную и приличную работу на суше – и вот результат, взаимовыгодное сотрудничество.

– Нептун, надо же, – сказал я, – римский бог моря?

Беверли положила голову мне на плечо. Волосы у нее были мокрые, но я отнюдь не возражал.

– Моряки суеверны, – тихо сказала она. – Даже те, кто верит в Бога, все равно в глубине души чтут Властителя Глубин.

– А ты с ним

– С Нептуном? Не мели ерунды, – усмехнулась Беверли. – У него нет живого воплощения. В общем, за гидранты, конечно, стыдно, но Воды Темзы [60] меня реально тревожат.

– Да ладно, – сказал я. – Приверженцы культа древнего Ктулху?

– Не знаю уж, какой у них культ, – отозвалась Беверли, – просто не стоит злить тех, кто может спустить канализацию тебе в исток.

– А знаешь, я ведь так ни разу и не видел твоей реки, – заметил я.

Беверли чуть повернулась, устраиваясь поудобнее у меня на груди.

– У меня есть маленький домик возле Кингстонского канала, – сказала она. – Правда, он смежный, но зато сад тянется до самой реки.

Она подняла голову, ее губы почти соприкоснулись с моими.

– Можем как-нибудь поплавать, – прошептала она.

Я поцеловал ее. Она пахла клубникой, мороженым и жевательной резинкой. Один бог знает, как далеко мы бы зашли, но тут вдруг подъехал «Рендж Ровер», взвизгнув тормозами, и Беверли отпрянула так резко, что я чуть не прикусил губу.

Невысокая, крепко сбитая женщина в джинсах вылезла из машины и подошла к нам. У нее были темная кожа и круглое выразительное лицо. Сейчас оно выражало крайнюю степень раздражения.

– Беверли, – скомандовала она, как будто меня там вовсе не было, – ты очень крупно попала. Быстро в машину.

Вздохнув, Беверли поцеловала меня в щеку. Потом встала и подошла к сестре. Я тоже кое-как поднялся, преодолевая боль в расшибленной спине.

– Питер, – сказала Беверли, – это моя сестра Флит.

Флит окинула меня оценивающим взглядом. На вид ей было лет тридцать с небольшим, ее фигура удивляла атлетичностью: широкие плечи, тонкая талия, мощные накачанные бедра. На ней был твидовый пиджак поверх черной рубашки поло. Коротко подстриженные волосы топорщились густым ежиком. Ее лицо показалось мне смутно знакомым. Так бывает, когда смотришь на какого-то не очень известного актера, чье имя никак не можешь вспомнить.

– Была бы очень рада познакомиться с вами, Питер, но сейчас не время, – сказала Флит. И добавила, адресуясь Беверли: – Садись в машину.

Беверли послушалась, грустно улыбнувшись мне напоследок.

– Подождите-ка, – сказал я, – я вас где-то видел.

– Вы учились в одной школе с моими детьми, – ответила Флит, садясь в «Рендж Ровер». Едва успев захлопнуть дверцу, она принялась орать на Беверли. Слышно было плохо, но слова «безответственная девчонка» я разобрал. Беверли, заметив мой взгляд, закатила глаза. Я задумался, каково это – расти в окружении такого количества сестер. А вообще было бы неплохо, если бы и за мной кто-нибудь прикатил на «Рендж Ровере», пусть даже и ругался бы потом всю дорогу.

У лондонских беспорядков есть одна особенность: за их пределами жизнь идет своим чередом, словно ничего не случилось. Ковент-Гарден выгорел почти полностью, и это было ужасно. Но зато не пострадали ни центральные станции метро, ни основные автобусные маршруты. Было темно, я вымок до нитки, путь в Безумство по-прежнему был для меня закрыт, а снова ночевать в кресле у Найтингейла в палате не хотелось совершенно. И я решил сделать то, что делают все, когда не остается выбора. Вернуться туда, где двери для меня всегда открыты.

Вот только в метро я спустился напрасно. Вагоны были забиты, народ возвращался домой из ресторанов, кафе и театров. Даже в такой поздний час здесь было душно и тесно, но вокруг меня – мокрого, оборванного, да еще к тому же цветного – образовалось некое подобие свободного пространства.

Спина болела, нога тоже, я чертовски устал и понимал, что что-то упускаю. Никогда я не верил в миф о полицейском «нутряном чутье». Не раз наблюдал, как работает Лесли, и каждый раз, когда ее догадки были верны, она просто замечала нечто такое, что я упускал из виду. Тщательнее раскапывала информацию, лучше ее анализировала. И если я собирался спасти ей жизнь, то сейчас должен был делать то же самое.

На станции «Годж-стрит» ввалилась очередная толпа народу. Стало еще жарче, но хоть одежда на мне начала высыхать. Парень в коричневых брюках и голубом пиджаке встал рядом со мной, у межвагонной двери. Так близко, что я слышал ударные в металлических наушниках его айпода. Народ перестал от меня шарахаться, это успокаивало.

Я перелопатил много литературы о неупокоенных духах, но нигде не объяснялось, как и почему обычный призрак обретает способность высасывать магическую энергию из других призраков. Моя рабочая гипотеза о сущности призраков гласила, что они представляют собой копии личностей умерших людей. И эти копии каким-то образом сублимировались в магический остаток, оседающий на материальных телах. Этот остаток и естьвестигий. Я полагал, что призраки со временем истончаются – как стирается и портится магнитофонная пленка. Если только их «запись» не подпитывается магической энергией извне. Вот почему они так стремятся высосать ее из других призраков.

Видимо, на станции «Уоррен-стрит» в наш вагон зашел крепко поддатый тип, которому пришла охота поорать. Сначала он ворчал, сам себя заводя, а к «Юстону» уже разошелся вовсю. А я как раз отвлекся на молодую женщину в розовом топе с вырезом, уходящим, казалось, за пределы возможного. Она вошла и встала напротив меня, прислонившись спиной к стеклянной перегородке. Я поспешно отвел глаза, пока наши взгляды не встретились, и уставился на ближайший рекламный плакат. Рядом чувак в голубом пиджаке переступил с ноги на ногу – тоже искал, на что бы перевести взгляд.

Тут в наш укромный уголок вперся, пошатываясь, белый паренек с дредами. За ним тянулся легкий шлейф запахов: пачули, табак и марихуана. Женщина в розовом топе неуверенно подвинулась ближе ко мне – очевидно, решила выбрать меньшее из зол.

– К чертям, ко всем чертям! – вещал откуда-то с другого конца вагона поддатый субъект. – К чертям собачьим развалили страну!

Под этот аккомпанемент наш веселый поезд поехал дальше.

Неупокоенные духи, несомненно, встречаются крайне редко, иначе они пожрали бы уже всех призраков. Это снова заставляло задуматься – а почему они вообще не могут упокоиться? Может быть, дело в психологическом состоянии человека в момент гибели? Смерть Генри Пайка была бессмысленна и несправедлива даже по отнюдь не строгим меркам восемнадцатого века. И тем не менее разве ненависть к Чарльзу Маклину и мучительное разочарование из-за неудачной актерской карьеры могли озлобить Пайка настолько, что он заставил несчастного Брендона Купертауна до смерти забить собственную жену?

– А ведь тут был, мать его, настоящий рай! – не унимался пьяный. Я не знал, что он имеет в виду, но уж явно не Камден, который, несмотря на свои рынки, претендовал максимум на потрепанный блеск богемы.

На станции «Камден-Таун» Северная ветка разделяется на «Эджвейр» и «Хай-Барнет». Здесь много народу вышло из

Пьяный безобразник громко поприветствовал новых пассажиров.

– Чем больше народу, тем веселее! – воскликнул он. – Может, вообще весь чертов белый свет сюда соберем?

Запах от парня с дредами стал сильнее, к нему примешалась вонь мочи и кала. Интересно, подумал я, когда он в последний раз стирал свои псевдокамуфляжные штаны?

Поезд, едва отъехав от станции «Камден-Таун», вдруг остановился. Пассажиры привычно заворчали, особенно когда освещение резко потускнело. С другого конца вагона долетело чье-то хихиканье.

«Нет, – подумал я, – Генри Пайка должно снедать что-то еще. Не жажда мести за загубленную карьеру, а что-то гораздо хуже».

– Конечно, должно! – заорал вдруг пьяный. – И это что-то – я!

Я вывернул шею, чтобы разглядеть его получше, но обзор загораживал парень с дредами. Теперь на его лице отразилось тупое удовлетворение. Сильнее запахло дерьмом, и я понял: он только что облегчился прямо в штаны. Поймав мой взгляд, он довольно улыбнулся во все тридцать два.

– Кто ты такой? – прокричал я. И хотел выбраться из своего угла, но тут женщина в розовом топе, резко качнувшись назад, притиснула меня к стене. Свет потускнел еще сильнее, пассажиры заворчали уже по-настоящему встревоженно.

– Я зеленый змий, – провозгласил в ответ пьяница, – я «Переулок джина» [61], местный наркопритон! Я последователь Капитана Свинга [62], Уота Тайлера [63] и Освальда Мосли [64]. Я тот, кто ухмыляется вам из окна двухколесного кеба. Это я заставил Диккенса мечтать об уединенной жизни за городом, и это меня так боятся ваши мастера.

Я попытался оттолкнуть от себя женщину в розовом, но руки вдруг стали невероятно тяжелыми и непослушными, словно в кошмарном сне. Она принялась тереться об меня. В вагоне стало невыносимо жарко, я стал потеть. Чья-то рука вдруг схватила меня за задницу и сильно сжала – это оказался мужик в голубом пиджаке. Я был в таком шоке, что просто прирос к месту. Глянул ему в лицо – он смотрел прямо перед собой со скучающим выражением обычного пассажира метро. Музыка у него в наушниках зазвучала громче и противнее.

От запаха дерьма горло сжало рвотным спазмом. Я оттолкнул женщину в розовом, и обзор открылся. Стало наконец видно того пьяного типа – у него было лицо Панча.

Мужик в пиджаке отпустил мой зад и стал пытаться засунуть руку мне в джинсы. Женщина в розовом энергично терлась бедрами о мой пах.

– Ну и что же? – вопросил Панч. – Разве это жизнь для молодого человека?

Белый парень с дредами повернулся ко мне и медленно, задумчиво ткнул указательным пальцем мне в лицо.

– Тык, – сказал он и захихикал. Потом ткнул снова.

Есть грань, перейдя которую, человек просто слетает с катушек и срывается на всех и вся вокруг. Некоторые всю жизнь живут на этой грани, и большинство из них заканчивает свои дни в тюрьме. Многих, а особенно женщин, доводят до такого состояния на протяжении долгих лет – а потом привет, горящая кровать [65] и «легальная самооборона, вызванная опасной провокацией».

Вот и я сейчас оказался у этой грани и чувствовал, как во мне вскипает праведный гнев. Эх, плюнуть бы сейчас на обстоятельства и пойти вразнос! Мы, черт возьми, не просим слишком много – просто иногда хочется, чтобы гребаное мироздание таки прислушалось к нам!

И тут я вдруг понял, в чем дело.

Мистер Панч – дух бунтов и мятежей – всегда делает то, чего от него ждут. Это он стоял за безумствами Генри Пайка, и он же сейчас пытался влезть мне в голову.

– Я все понял, – сказал я. – На вашем счету Генри Пайк, Купертаун, велокурьер, весь этот разгром и насилие – но ведь таковы все жители большого города, не так ли, мистер Панч? И сколько из них пустило вас к себе в мозг? Держу пари, процент этот ниже плинтуса, так что идите-ка вы на хрен, мистер Панч, а я отправлюсь домой спать.

И в тот же миг я осознал, что поезд снова тронулся, а лампы светят так же ярко, как и прежде. Чувак в голубом пиджаке не лез ко мне в штаны. Шумный пьяница ехал молча. И все вокруг старательно отводили от меня глаза.

Я вышел на следующей же станции. Это оказался «Кентиш-Таун». К счастью, мне сюда и надо было.

С сентября 1944 года по март 1945-го известный нацистский шутник Вернер фон Браун [66] направлял cвои ракеты «Фау-2» на звезды в небе, но вместо этого, как в песне поется, они попадали почему-то в Лондон. Когда мой папа был маленьким, в городе еще повсюду виднелись следы бомбежек. В ровных линиях улиц на месте разрушенных жилых домов зияли бреши и чернели завалы обломков. В послевоенные годы их постепенно разобрали, и вместо уничтоженных домов отстроили новые – архитектурные недоразумения отвратительного вида. Отец любил повторять, что конкретно наше недоразумение стоит как раз на месте воронки от «Фау-2». Но я думаю, что это была обычная яма от нескольких снарядов, сброшенных стандартным бомбардировщиком.

В любом случае, что бы ни проделало брешь длиной в двести метров в ряде домов на Лейтон-роуд, послевоенные проектировщики вознамерились занять ее всю архитектурными недоразумениями. И в пятидесятые годы выстроили жилой комплекс «Пекуотер Эстейт». Его шестиэтажные корпуса имеют прямоугольную форму и состоят, для пущей красоты, из грязно-серых блоков, которые чертовски быстро выветриваются. Вот почему, когда Закон о чистом воздухе [67] положил конец знаменитому Великому смогу и старые здания начали подвергать пескоструйной очистке, «Пекуотер Эстейт» стал выглядеть еще непригляднее, чем раньше.

Стены в квартирах довольно толстые, поэтому мне, по крайней мере, не приходилось ежедневно слушать мыльные оперы соседской жизни. Но послевоенные проектировщики, строя эти дома, придерживались своей любимой теории о том, что лондонский рабочий класс составляют исключительно хоббиты. Квартира моих родителей находилась на втором этаже, но выйти оттуда можно было сразу на пешеходную дорожку вокруг дома. В моем детстве, то есть в начале девяностых, стены были покрыты граффити, а дно лестничного колодца – собачьим дерьмом. Теперь граффити уже почти не осталось, а собачье дерьмо пожарным

Ключ от входной двери у меня оказался с собой, и очень кстати – когда я добрался, то обнаружил, что родителей дома нет.

Это было очень странно. Что могло произойти? Папе семьдесят с небольшим, и он почти никуда не ходит. Очевидно, нечто архиважное, вроде чьей-то свадьбы или крестин, сподвигло маму заставить его одеться и выйти на улицу. И, скорее всего, я услышу подробный рассказ об этом, когда они вернутся. А пока я отправился на кухню и сделал себе чаю с сахаром и сгущенным молоком. Подкрепился парой кексов из пекарни супермаркета и отправился в свою комнату проверить, найдется ли там где поспать.

Как только я переехал – то есть буквально сразу, как за мной закрылась дверь, – мама начала превращать мою комнату в склад. Теперь здесь громоздились большие картонные коробки, все набитые до отказа и заклеенные скотчем. Чтобы лечь, мне пришлось снять несколько штук с кровати. Они были тяжелые и пахли пылью. Где-то раз в два года мама собирала ненужную одежду, обувь, кухонную утварь и непортящуюся косметику – и отправляла это все родственникам во Фритаун. Тот факт, что они по большей части давно переехали в Англию, Америку и, как ни странно, Данию, отнюдь не уменьшал этот поток гуманитарной помощи. Африканские семьи славятся своей многочисленностью, но у моей мамы, насколько я мог судить, в родичах вообще половина Сьерра-Леоне. С самого раннего детства я усвоил: все, что мне принадлежит, но что я не защищаю, подлежит отъему и депортации на историческую родину. Мой конструктор лего, например, стал предметом непрекращающейся войны, начиная с моего одиннадцатого дня рождения, когда мама решила, что я уже слишком взрослый для таких вещей. И когда мне было четырнадцать, он таинственным образом исчез, пока мы с классом ходили в поход.

Я скинул ботинки, залез под одеяло и уснул, не успев даже задуматься, куда подевались все плакаты со стен.

Через несколько часов меня разбудил тихий хлопок аккуратно прикрываемой двери и приглушенный папин голос из коридора. Мама тоже что-то сказала, он в ответ рассмеялся. Все было в порядке, я успокоился и заснул снова.

Второй раз я проснулся гораздо позже, когда косые утренние лучи уже падали из окна на пол и стены. Я лежал на спине, посвежевший и отдохнувший, с мощной эрекцией и расплывчатыми воспоминаниями об эротическом сне про Беверли.

Что же мне теперь делать с Беверли Брук? Она мне нравится, это факт. Я ей тоже – это другой факт. А вот то, что она не совсем человек, всего лишь вероятность, но зато пугающая. Беверли звала меня поплавать вместе в ее реке, а я совсем не знаю, что она имела в виду. Знаю только, что Айсис меня от этого предостерегала. И есть подозрение, что нельзя переспать с дочерью Темзы без того, чтобы заплыть слишком далеко – в буквальном смысле этого слова.

– Вовсе я не боюсь привязываться, – сказал я потолку, – просто понять бы сперва, к чему я привязываюсь.

– Питер, ты там проснулся? – долетел из коридора папин негромкий голос.

– Да, пап, проснулся.

– Мама оставила тебе ланч.

«Ланч, – подумал я. – Значит, полдня прошло, а я тут без дела валяюсь». Вылез из кровати, протиснулся между картонными коробками и направился в душ.

Ванная была таких же хоббитских размеров, как и остальные комнаты в квартире. Польской бригаде рабочих пришлось потрудиться, чтобы втиснуть душ с турболейкой между окном и раковиной. Деньги на это дело я выложил из своего кармана, зато теперь знал наверняка, что для мытья головы мне не придется опускать ее ниже плеч. Возле смесителя стоял новенький диспенсер с жидким мылом, какие обычно ставят в офисах больших начальников. Очевидно, он был куплен или просто реквизирован у оптового торговца. Кроме того, я заметил, что туалетная бумага и бумажные полотенца гораздо качественнее тех, которыми мы пользовались раньше. Это означало, что мама теперь убирается в более респектабельном офисе.

Я вылез из-под душа и вытерся огромным махровым полотенцем с вышитой надписью «Твое место здесь». Что касается ухода за кожей, папа не отступал от принципа «настоящим мужчинам крем не нужен», а у мамы был только флакон какао-масла, все от того же оптового продавца. Лично я ничего не имею против какао-масла, единственный его минус – весь день потом будешь пахнуть как огромный батончик «Марс». Намазавшись, я шмыгнул обратно к себе в комнату и, вскрыв несколько коробок, нарыл чистую одежду. Кто-то из моих троюродных братьев перебьется без гуманитарной помощи.

Кухня представляла собой узкий проход, который вполне бы сгодился, чтобы тренировать камбузную команду для подлодки «Трайдент». Здесь едва хватало места для раковины, плиты и небольшого стола. Дверь в конце кухни вела на балкон, такой же микроскопический, но зато на солнечной стороне, и здесь можно было сушить одежду почти в любое время года. С балкона поднимались колечки сизого табачного дыма – папа наслаждался одной из четырех драгоценных ежедневных самокруток.

Мама оставила на плите курицу с арахисом и почти полкило риса басмати. Я закинул все это в микроволновку и спросил отца, будет ли он кофе. Он ответил «да», и я насыпал в две чашки растворимый «Нескафе» из огромной жестяной банки. Залил кипятком и добавил побольше сгущенного молока, чтобы заглушить вкус.

Мой папаша выглядел вполне бодро – из этого следовало, что с утра он уже принял свое «лекарство». В зените карьеры он славился тем, что всегда очень заботился о своей внешности, и мама по мере сил старалась, чтобы он и сейчас выглядел хорошо: на нем были широкие брюки цвета хаки и льняной пиджак поверх бледно-зеленой сорочки. Мне это всегда казалось эдаким имперским пафосом, но маме почему-то было важно. Вот и сейчас у него был вполне колониальный вид: он грелся на солнышке, сидя в плетеном кресле шириной почти во весь балкон. Рядом едва-едва хватало места для стула и белого пластикового столика. Я принес кофе и поставил на этот столик, рядом с гигантской барной пепельницей с надписью «Фостерз Лагер» и папиной жестянкой с табаком «Золотая Виргиния».

В хорошую погоду с нашего балкона просматривался весь двор вплоть до тюлевых занавесок в доме напротив.

– Ну, как там Грязь? [68] – спросил папа. Он всегда так называл столичную полицию, хотя, когда мне в Хендоне вручали диплом, он был на церемонии и даже вроде бы гордился.

– Нелегко поддерживать общественный порядок, – ответил я, – все как обычно, то кражи, то мордобой.

– Таков печальный удел рабочего

Я спросил его, как мама и где они оба были вчера вечером. Он сказал, что мама в порядке и вчера они ходили на свадьбу. На чью именно, он затруднялся ответить – кого-то из моих двоюродных братьев. На деле это слово могло означать кого угодно, от сына моей тети до парня, который просто зашел в гости к моей маме и прожил у нее пару лет. Правильная сьерра-леонская свадьба – как, впрочем, и поминки – продолжается несколько дней, но эмигранты, стремясь подстроиться под сумасшедший ритм английской жизни, привыкли сокращать такие мероприятия до одного, максимум полутора дней. Не считая времени на подготовку.

Папа не очень хорошо запомнил, чем кормили, кто во что был одет и даже к какой конфессии относились молодожены. Зато принялся подробно описывать музыку, которую там играли, попутно достав из жестянки упаковку сигаретной бумаги и сосредоточенно, аккуратно сворачивая самокрутку. Убедившись, что она идеальна со всех сторон, он сложил бумагу и табак обратно в банку, опустил туда же сигарету, закрыл крышкой и поставил на стол. Потом взял свою чашку, и я обратил внимание, что рука у него трясется. Он мог ждать, пока не станет совсем невтерпеж, потом взять банку со стола и поставить на колени. Мог развернуть самокрутку, свернуть снова и, когда припрет, выкурить-таки чертову дрянь. У него начиналась эмфизема, и тот же врач, что снабжал его героином, сказал, что больше четырех сигарет в день ему категорически нельзя.

– Ты веришь в магию? – спросил я.

– Я слышал однажды, как играет Диззи Гиллеспи, – ответил папа, – это считается?

– Возможно, – сказал я. – Как думаешь, откуда у человека способность так играть?

– У Диззи-то? Талант плюс много работы, но я знавал одного саксофониста, который говорил, что получил свое мастерство от самого дьявола. Заключил с ним договор на перекрестке ночью и все такое.

– Да ладно! – удивился я. – Он что, был с берегов Миссисипи?

– Нет, из Кэтфорда, – ответил папа, – и договор свой он заключил на Арчер-стрит.

– И что, хорошо играл?

– Да уж, неплохо. Только вот ослеп, бедняга, через две недели.

– Это было частью договора? – спросил я.

– Наверное, да, – ответил он. – Твоя мама тоже так решила, когда я ей рассказал. Мол, только дурак рассчитывает получить что-то, ничего не давая взамен.

Это было очень похоже на маму, чьей любимой фразой было: «Если что-то досталось задаром, оно ничего и не стоит». Ну, вообще-то самой любимой ее фразой было: «Не думай, что стал такой большой, что я не могу тебя отшлепать». На самом деле она меня никогда не била и очень жалела об этом упущении, когда я завалил выпускные экзамены. В тот день меня ткнули носом в блестящие успехи многочисленных кузенов и кузин, которые обязаны своим высшим образованием образцовой дисциплине, выработанной физическими наказаниями.

Папа снова взял жестянку со стола и поставил на колени. Я забрал пустые чашки и сполоснул их на кухне в раковине. Вспомнил про курицу с рисом в микроволновке, достал ее оттуда и унес на балкон. Курицу съел всю, а риса совсем чуть-чуть и выдул литр холодной воды – после маминой стряпни иначе нельзя. Потом задумался, не пойти ли еще поспать, все равно заняться было нечем.

Выглянув на балкон, я спросил папу, не нужно ли ему чего. Он ответил, что все в порядке и ничего не надо. Я заметил, как он открывает банку с табаком, достает оттуда самокрутку и сует в рот. Потом он вынул из кармана серебряную керосиновую зажигалку и поджег кончик сигареты. Все это он проделал с той же вдумчивой размеренностью, с какой заворачивал табак в сигаретную бумагу. После первой затяжки по его лицу разлилось величайшее блаженство. А потом он начал кашлять. Кашель был ужасный – влажный, захлебывающийся. Казалось, он вот-вот выплюнет легкие. Отточенным движением он затушил сигарету и стал ждать, пока кашель утихнет. Когда это случилось, он снова сунул сигарету в рот и зажег ее. Дальше я смотреть не стал, потому что и так знал, чем дело кончится.

Люблю папу. Он настоящее ходячее предупреждение.

У мамы три городских телефона. По одному из них я набрал номер своей голосовой почты. Первое же сообщение было от доктора Валида.

– Питер, – сказал доктор, – я хотел вам сообщить, что Томас пришел в сознание и просит вас приехать.

Крупные общественно-политические газеты окрестили вчерашний погромМайским безумием, что больше походило на название коктейльной вечеринки. Таблоиды же выбрали заголовокМайский бунт– наверняка потому, что он короче и умещается поперек первой полосы. По телевизору показали несколько интересных кадров, где женщины в длинных вечерних платьях кидались кирпичами в полицейских. Никто не знал, что именно случилось, и разнообразные эксперты уже бросились наперебой вопить: беспорядки вызваны социально-политическими факторами, о которых мы недавно писали. Это происшествие – знак серьезных проблем в какой-то сфере общественной жизни, и наша задача – понять, в какой именно.

В отделении интенсивной терапии Королевского госпиталя было много полицейских. Большинство слонялось без дела, рассчитывая на оплату переработки; некоторые брали показания у жертв беспорядков. Я показания давать не собирался, а потому пошел через служебный вход, схватив оказавшиеся поблизости ведро и щетку и притворившись уборщиком.

На верхних этажах я долго плутал в поисках кабинета доктора Валида, пока наконец не попал в смутно знакомый коридор. Стал заглядывать во все комнаты подряд, пока не нашел палату Найтингейла. Честно сказать, он выглядел не лучше, чем в прошлый раз.

– Инспектор, – тихо позвал я, – вы хотели меня видеть.

Его глаза открылись, он скосил взгляд на меня. Я присел на краешек койки, так, чтобы ему не надо было поворачивать голову.

– Подстрелили, – прошептал он.

– Я знаю, – кивнул я. – Я был там.

– Второй раз.

– Неужели? А когда был первый?

– На войне.

– На какой именно? – спросил я.

Найтингейл, поморщившись, повернулся на кровати.

– На второй, – ответил он.

– На Второй мировой, значит, – повторил я. – Где же вы служили, в детском корпусе?

Даже если Найтингейла призвали в сорок пятом, он должен был родиться никак не позже 1929 года. Это если он солгал насчет своего возраста.

– Сколько вам лет, инспектор?

– Много, – ответил он. – Начало века.

– В начале века? – переспросил я, и он кивнул. – Вы родились в начале века? Какого – двадцатого?

Выглядел Найтингейл от силы на сорок пять, а это надо уметь,

– Получается, вам больше ста?

Найтингейл издал странный свистящий звук, и я было встревожился, но потом понял, что это он так смеется.

– Разве так бывает? – ошарашенно спросил я.

Он покачал головой.

– А вы знаете, почему это у вас так?

– Дареному коню, – прошептал Найтингейл, – в зубы…

С этим трудно было поспорить. Я не хотел утомлять его, поэтому вкратце рассказал о Лесли, о погроме и о том, что меня выдворили из Безумства. Потом спросил, может ли Молли помочь мне выследить Генри Пайка, но он отрицательно покачал головой.

– Опасно.

– Но я должен, – сказал я. – Его надо остановить, потому что иначе он не остановится.

Медленно цедя слова, Найтингейл объяснил мне, как действовать. И мне эти его слова очень не понравились. План был действительно жуткий, а вопрос «как попасть в Безумство?» по-прежнему оставался открытым.

– Мать Тайберн, – сказал Найтингейл.

– Вы хотите, чтобы она отменила приказ своей дочери? – переспросил я. – Почему вы думаете, что она захочет это сделать?

– Самолюбие, – выдохнул Найтингейл.

– Вы хотите, чтобы я ее упрашивал?

– Не ее самолюбие, – прошептал Найтингейл. – Ваше.

Глава 13

Лондонский мост

Вести грузовик с прицепом по Уаппинг-Уолл не так-то просто, поэтому я за определенную плату поручил это субъекту средних лет по имени Брайан. У Брайана была лысина, пивное брюшко и отвратительный лексикон. Для полного соответствия стереотипу не хватало шоколадки «Йорки» и свернутой в трубочку газеты «Сан».Однако я его нанял вовсе не для интеллектуальных бесед, и мы с ним добрались до жилища Матушки Темзы без каких-либо происшествий. Припарковались между ее домом и пабом «Проспект Уитби». Тамошние работники, видно, решили, что у них внеплановая поставка продуктов, ибо дружно высыпали на улицу. Я объяснил им, что наш груз для частной вечеринки, и это, как ни странно, их совсем не удивило. Взяв из кабины деревянный ящик с образцами товара, я велел Брайану ждать в машине и отправился ко входу, слегка пошатываясь под тяжестью своей ноши. Дошел, поставил ящик у двери и нажал кнопку звонка. На этот раз мне открыла высокая белая дама, которую я уже видел среди подружек Матушки Темзы. Теперь на ней был другой костюм, тоже очень стильный, а на шее красовалось уже знакомое жемчужное ожерелье. На руках она держала маленького чернокожего ребенка.

– О, констебль Грант! – улыбнулась она. – Очень рада снова видеть вас.

– Дайте-ка угадаю, – сказал я, – вы, должно быть, Ли?

– Неплохо, – улыбнулась Ли, – люблю смекалистых молодых людей.

Река Ли берет свое начало в Чилтернсе, к северо-западу от Лондона, течет через северную его часть, огибает центр, делает резкий поворот направо и ныряет в долину Ли, чтобы устремиться к Темзе. Это самая крупная из рек Лондона и наименее «городская», поэтому она и пережила Великое зловоние. Ли, очевидно, была из одного с Оксли поколенияgenii locorum.А может, даже и старше.

Я скорчил ребенку рожицу. Это была, как я теперь заметил, девочка детсадовского возраста. Она в ответ показала мне язык.

– Это Брент, – представила малышку Ли. – Она у нас самая маленькая.

– Привет, Брент, – поздоровался я. Ее кожа была светлее, чем у сестер, а огромные светло-карие глаза непременно восхитили бы какого-нибудь благонравного лжеца. Но воинственное выражение маленького личика не оставляло сомнений насчет ее натуры. Брент была одета в миниатюрную копию ярко-красной формы национальной сборной по футболу – конечно же, с одиннадцатым номером на спине.

– Ты смешно пахнешь, – сказала она.

– Это потому, что он волшебник, – объяснила ей Ли.

Брент вывернулась из ее рук, слезла на пол и ухватила мою ладонь.

– Пошли со мной, – сказала она и потянула меня в коридор. Неожиданно сильно, я даже слегка согнул ноги, чтобы устоять на месте.

– Эй, а как я ящик-то понесу?

– Не беспокойтесь, я о нем позабочусь, – сказала Ли.

И Брент повела меня по длинному коридору к двери жилища Матушки Темзы. Краем уха я услышал, как Ли просит Дядюшку Пристава быть душкой и отнести ящик к Матушке.

По мнению доктора Полидори,genii locorum ведут себя так, словно исполнять торжественные церемонии для них столь же насущно, как для человека вкушать мясо и мед.Далее он утверждает, что онис такой удивительной жаждой предвкушают оные церемонии, что всегда облачены в подобающие одежды. И впадают в глубокую печаль, будучи по случайности лишены этого удовольствия.

Ну, я решил делать скидку на то, что Полидори все-таки писал в конце восемнадцатого века.

Они ждали меня в тронной комнате. Теперь я уже понял, что это была именно тронная комната. Мангровое дерево в кадке поднималось до самого потолка, осеняя то самое роскошное кресло из «Мира кожи». На нем восседала блистательная Матушка Темза в своих австрийских кружевах и с серебристо-голубыми бусинами в высокой прическе. Позади помещалась ее свита – в шелковых одеяниях и с цветными шифоновыми платками на головах. А справа и слева стояли дочери, образуя живой коридор, по которому я должен был пройти. Слева я заметил Тайберн и Флит, с ними рядом были две совсем молоденькие девчонки со множеством тонких косичек и в кашемировых свитерах. Беверли стояла справа. В обтягивающих шортах и лиловой майке она смотрелась по-простецки на фоне остальных. Поймав мой взгляд, она демонстративно закатила глаза.

Рядом с Беверли стояла очень высокая стройная женщина с тонкими, «лисьими», чертами лица. У нее были пепельные и голубые накладные пряди, а нарощенные ногти переливались черно-зеленым и золотистым. Это, как я понял, была Эффра – еще одна подземная река и по совместительству богиня Брикстонского рынка. Еще я обратил внимание, что богини рек северного Лондона стоят слева от трона, а южного – справа.

Брент, отпустив мою ладонь, изобразила неуклюжий реверансик в сторону Матушки Темзы и тут же убила всю торжественность момента – бросилась к ней и вскарабкалась на колени. В церемонии возникла короткая заминка, пока малышка устраивалась поудобнее.

Матушка Темза наконец подняла взгляд, и его сила, подобно приливной волне, властно потянула меня ближе, к самому трону. Я с трудом подавил мощнейший порыв броситься на колени и биться головой об пол, укрытый пушистым ковром.

– Констебль Питер, – сказала она. – Очень рада снова видеть вас.

– А я очень рад снова оказаться здесь. И, в знак глубокого уважения, хочу преподнести вам подарок, – заявил я, искренне надеясь, что этот подарок окажется в тронной комнате до того, как я исчерпаю весь запас любезностей. Но вот из коридора позади меня раздалось позвякивание, и вошел Дядюшка Бейлиф с ящиком. Это был плотный белый мужчина, бритый под ноль. На шее у него виднелась старая

Одна из подруг Матушки Темзы подошла к ящику и, достав одну бутылку, показала ее богине.

– Пиво «Стар», – сообщила она.

Это пиво – ключевой продукт объединенной сети нигерийских пивоварен. В Великобритании его можно достать через любого нормального перекупщика, и даже оптом, если только ваша мама знает кого-нибудь, чей знакомый у кого-то в долгу.

– И много его там? – поинтересовалась Флит.

– Полный фургон, – ответила Ли.

– Большой фургон-то? – спросила Матушка Темза, не отрывая от меня взгляда.

– Большой, – пискнула Брент.

– И что же, целиком забит «Старом»? – уточнила Матушка Темза.

– Нет, я добавил еще «Галдера», – ответил я, – и «Ред Страйп» для разнообразия. Ну и пару ящиков «Баккарди», немного «Эпплтона», «Куантро» и несколько бутылок «Бейлиса».

Ради этого я полностью пожертвовал своими запасами алкоголя – но, как говорит мама, ничто по-настоящему ценное не дается даром.

– Какой милый подарок, – улыбнулась Матушка Темза.

– Ты шутишь? – фыркнула Тайберн.

– Не бойтесь, Тай, – сказал я, – специально для вас там есть пара бутылок «Перье».

Сзади кто-то хихикнул – наверное, Беверли.

– Что же я могу для вас сделать? – спросила Матушка Темза.

– Сущий пустяк, – ответил я. – Одна из ваших дочерей решила, что имеет право вмешиваться в дела Безумства. Я прошу только об одном – чтобы она умерила пыл и не мешала ответственным лицам делать свое дело.

– Ответственным лицам, надо же, – бросила Тайберн.

Матушка Темза перевела взгляд на дочь. Та подошла ближе к креслу.

– Неужели ты действительно решила, что вправе лезть в их дела? – спросила Матушка.

– Но Мама, – сказала Тайберн, – Безумство – это пережиток прошлого, кусок Викторианской эпохи, доставшийся нам сама знаешь от кого вместе с Черным Жезлом [69] и парадом в честь лорда-мэра [70]. Историческое наследие – это, конечно, прекрасно и очень выгодно для туристического бизнеса, но современным городом по таким принципам управлять нельзя.

– Это не вам решать, – вмешался я.

– А кому? Уж не вам ли?

– Именно мне, – кивнул я. – У меня есть долг и обязательства – значит, и решение за мной.

– И вы просите меня…

–Вася ни о чем не прошу, – отрезал я, – отбросив всякую любезность. – Если хотите поиметь меня, Тайберн, то лучше вам знать, с кем имеете дело.

Тайберн отступила назад, снова высокомерная и спокойная.

– Мы и так знаем, кто вы такой, – сказала она. – Ваш отец – неудавшийся музыкант, а мать зарабатывает на жизнь мытьем полов в офисах. Вы выросли в тесной многоэтажке и ходили в местную бесплатную школу, а потом провалили экзамены в университет…

– Я констебль, и я принес присягу, – перебил я, – и значит, являюсь представителем закона. Кроме того, я ученик мага, то есть хранитель священного пламени. Но прежде всего я свободный лондонец, а стало быть, Принц города [71]. И знаете что? – добавил я, наставив на нее указательный палец. – Никакой ваш двойной оксфордский диплом не заменит всего этого.

– Да неужели? – прищурилась Тайберн.

– Довольно, – сказала Матушка Темза. – Пусть он войдет в свой дом.

– Это не его дом, – возразила Тайберн.

– Делай, как я велела.

– Но Мама…

– Тайберн!

Она аж съежилась от страха, и на миг мне ее стало по-настоящему жалко. Потому что все мы никогда не станем такими взрослыми, чтобы наши мамы не могли нас поколотить. Выхватив из кармана «Нокию» с тонким корпусом, Тайберн принялась яростно набирать номер, не сводя с меня глаз.

– Сильвия, – сказала она в трубку, – комиссар у себя? Хорошо. Можно его отвлечь на минутку?

Удовлетворившись тем, что высказала комиссару свое мнение о происходящем, Тайберн развернулась и вышла из комнаты. Я с трудом подавил злорадство, но все же оглянулся, чтобы посмотреть, впечатлил ли Беверли мой триумф. Она в ответ бросила на меня нарочито равнодушный взгляд – словно воздушный поцелуй послала.

– Питер, – окликнула меня Матушка Темза и поманила к себе, давая понять, что хочет сказать что-то с глазу на глаз. Я собирался со всем возможным достоинством склониться к ней, но вместо этого, к восторгу Брент, обнаружил, что стою на коленях перед креслом. Подавшись вперед, Матушка Темза коснулась губами моего лба.

На миг я словно очутился посередине бетонной опоры Барьера [72] лицом на восток, к устью реки. И чувствовал за спиной гордые башни небоскребов Канари-Уорф, а за ними доки, Белую башню и все мосты, колокола и дома Лондона. Но впереди, за горизонтом, затаилась в ожидании штормовая волна – смертоносное порождение высоких приливов, глобального потепления и плохой защитной системы. Я чувствовал ее, готовую двинуть стену воды высотой в десять метров вверх по течению и смыть с лица земли мосты, башни, старого дядюшку Тома Кобли и иже с ним [73].

– Теперь вы понимаете, – спросила Матушка Темза, – где живет истинная сила?

– Да, Матушка, – кивнул я.

– И я надеюсь, вы уладите мои разногласия с Отцом Темзой?

– Сделаю все возможное, – сказал я.

– Хороший мальчик, – улыбнулась она. – Ваши прекрасные манеры заслуживают еще одного, последнего, подарка.

С этими словами она вновь склонилась ко мне и шепнула на ухо имя Тиберий Клавдий Верика.

Когда я добрался до особняка, десантники его уже покинули. Я снова мог здесь распоряжаться и, соответственно, сам отвечал за безопасность. Едва я переступил порог, Тоби кинулся мне под ноги и радостно запрыгал вокруг, вывалив от восторга язык. Но потом понял, что ничего съестного у меня нет, и тут же умчался. У западной лестницы меня ждала Молли. Я сообщил ей, что Найтингейл пришел в сознание, а потом соврал, что он про нее спрашивал. Затем изложил свой план, и ее аж передернуло от отвращения.

– Я только зайду к себе, возьму кое-что, – сказал я. – Спущусь через полчаса.

Добравшись наконец до своей комнаты, я открыл конспекты по латыни и стал читать про римские имена. Которые, как я помнил, в основном состоят из трех частей: личного имени, родового и фамилии. Они могут поведать достаточно много о своем носителе, если, конечно, вы в состоянии разобрать собственный почерк. Верика – не латинское имя, а скорее бриттское. Тиберий Клавдий – первая часть имени Тиберия Клавдия Цезаря Августа Германика, иначе известного как император Клавдий, при котором римляне впервые вторглись в Британию. Римские наместники предпочитали переманивать местную правящую элиту на свою сторону, и немудрено: если хочешь, чтобы кто-то лег под тебя, дари дорогие подарки. Одним из таких лакомых кусков, предлагавшихся в обмен на подчинение, было римское гражданство. Многие из тех, кто его принимал, не отказывались от своего имени, но

Но пока нам это ничего не давало. Я собирался побеседовать на эту тему с Мамой Темзой, если останусь в живых. А сейчас меня ждали другие дела.

* * *

В 1861 году Уильям Бут [74] покинул методистскую церковь в Ливерпуле и отправился в Лондон, где в лучших традициях городского развития основал свою церковь и принес язычникам восточного Лондона кровь и тело Христово, а также общественную деятельность во славу божию. В 1878 году он объявил, что больше не волонтер армии Христа, но регулярный ее солдат, и никак не меньше. Так появилась Армия спасения. Но нет такой армии, которая, сколь бы благими ни были ее цели, захватила бы чужую территорию без сопротивления, и его обеспечила противоборствующая Армия скелетов. Ею двигали джин, общая тупость и общий ропот рабочего люда, что жизнь, мол, и так в наше время тяжелая, а тут еще эти святоши-северяне со своими поучениями. И поэтому Армия скелетов срывала собрания Армии спасения, разгоняла шествия, нападала на ее предводителей. Эмблемой Армии скелетов был белый скелет на черном фоне. Такой значок носили верные ее идеям бездельники повсюду от Уэртинга до Бетнал-Грина. И его же я видел на лацкане призрачного сюртука Николаса Уоллпенни – очевидно, кандидата в новобранцы Армии. Тот же самый значок я нашел потом на кладбище Церкви актеров. Найтингейл говорил, мне понадобится дух-проводник, и, поскольку волшебных медведей, волков и прочей живности не наблюдалось, я решил, что сойдет и прохиндей-кокни.

Значок нашелся там, где я его оставил, – в пластиковой коробке со скрепками. Я достал его, подержал на ладони. Совсем простенький, из дешевого сплава олова и меди. Я сжал его в пальцах и ощутил во рту легкий привкус джина, услышал далекий отзвук какой-то старой песни. Внезапно накатило и тут же прошло чувство жгучей обиды.

Больше я никаких вещей не стал собирать – в моем нематериальном путешествии они не понадобятся, да и сколько можно откладывать неизбежное? И я медленно спустился вниз, в атриум, где меня ждала Молли. Она стояла, опустив голову, и волосы, как плотная черная вуаль, скрывали ее лицо. Руки были сложены на груди.

– Мне тоже не хочется, но я должен, – вздохнул я.

Подняв голову, она впервые посмотрела мне прямо в глаза.

– Давайте, – сказал я.

Она кинулась на меня молниеносно, я даже не увидел движения. Одной рукой обхватила плечи, вцепилась в затылок, другой обвила талию. Ее бюст уперся мне в грудь, а бедра плотно стиснули ногу. Лицом она прижалась к моим ключицам, я почувствовал ее губы на горле. Нахлынул страх, я рванулся, но Молли прижимала меня к себе крепче, чем любовница в порыве страсти. Ее зубы царапнули мне шею – а потом глубоко вонзились. Меня пронзила острая боль, но не как от укуса, а скорее как от удара. Я чувствовал, как она сосет мою кровь, периодически сглатывая. И одновременно стал физически ощущать камень плит под ногами, кирпичи стен, сделанные из желтоватой лондонской глины. Потом вдруг начал проваливаться куда-то спиной назад, а вокруг сияло солнце и пахло смолой.

Это не было похоже ни на очки виртуальной реальности, ни на голографическое изображение, как мы его себе представляем. Я как будто вдохнулвестигий, погрузился в сам камень особняка. И оказался в атриуме, каким Безумство его помнило.

Сработало – я попал куда надо.

* * *

В целом атриум тех времен не сильно отличался от нынешнего, вот только цвета были тусклые, приглушенные, почти как фото в сепии. В ушах звенело, как бывает, когда нырнешь слишком глубоко. Молли нигде не было, но краем глаза я заметил Найтингейла, точнее, отпечаток его образа в памяти камня. Он устало поднимался по лестнице. Я разжал ладонь, чтобы проверить, «держу» ли по-прежнему значок-скелетик. Тот был на месте, и когда я снова сжал пальцы, он едва ощутимо потянул меня на юг. Я повернулся в соответствующую сторону и направился к боковому выходу, откуда можно было попасть к отелю «Бедфорд-плейс». Но, как только пересек атриум, обнаружил, что под ногами у меня разлилась тьма. Словно массивные черно-белые плиты пола стали вдруг прозрачными, а под ними проступила бездна – темная, необъятная, ледяная. Я попытался идти быстрее, но что-то не пускало, сопротивлялось, словно яростный встречный ветер. Пришлось наклониться вперед и напрягать все силы, чтобы сделать хоть шажок. Только миновав с великим трудом узкую комнату для слуг под восточной лестницей, я вдруг задумался: раз уж здесь все не во плоти, может, я и сквозь стенку пройду? Но пару раз как следует приложившись лбом, я решил воспользоваться дверью, как все нормальные люди.

Снаружи воняло лошадьми и шли тридцатые годы прошлого века. Что именно тридцатые, я понял по одежде – двубортным костюмам и гангстерским шляпам. Машины превратились в едва заметные тени, а вот лошади были абсолютно материальны, и от них несло потом и навозом. По тротуарам шли люди, вроде бы совершенно обычные, только глаза у всех были одинаково пустые. Интереса ради я встал прямо на пути у одного из них, и он просто обошел меня, как давно знакомое и незначительное препятствие. Острая боль в шее напомнила, что я сюда явился не по сторонам глазеть.

Скелетик повел меня дальше, мимо «Бедфорд-плейс», в сторону Блумсбери-сквер. Небо над головой почему-то никак не могло определиться с цветом – из голубого моментально становилось свинцово-серым, а потом сразу же терялось в клубах черного угольного дыма. Я шел и видел, как меняется фасон одежды у прохожих, как полностью исчезают тени машин. Даже линия горизонта постепенно меняла очертания. Стало ясно, что я двигаюсь в прошлое сквозь вехи истории. Теперь, если я правильно понял, значок Николаса Уоллпенни приведет меня не только в обиталище его духа, но и в тот конкретный момент, когда он там обосновался.

Самый свежий труд, что я нашел по этой теме, датировался 1936 годом. Автором его был некто по имени Люциус Брок. Он выдвинул теорию, согласно которойвестигиизалегают слоями, подобно полезным ископаемым, и что разные слои населены разными духами. Соответственно, я должен был найти Уоллпенни в поздневикторианской эпохе, тогда он приведет меня к Генри Пайку, в конец восемнадцатого века. А Генри Пайк, хочет он того или нет, обнаружит свое последнее пристанище.

Как только я подошел к Друри-лейн, Викторианская эпоха согнула меня пополам рвотным спазмом. К вездесущей вони лошадиного дерьма я уже начал привыкать, но

Боу-стрит была запружена огромными каретами и экипажами с высокими бортами. Их тянули лошади размером с хороший семейный хетчбек. То был Ковент-Гарден в период своего расцвета. Я ждал, что скелетик Уоллпенни поведет меня дальше, по Рассел-стрит, к храмовой площади, а он потянул вправо, в сторону Королевской оперы. Форма карет и экипажей изменилась, и я понял, что оказался слишком далеко в прошлом. План А дал какой-то сбой.

Все кареты резко исчезли с площади у здания Оперы – так декорации на сцене меняются перед следующим актом. Небо потемнело; на улице, освещаемой лишь фонарями и масляными лампами, сгустились сумерки. Мимо плыли призрачные позолоченные экипажи, а надушенные дамы и кавалеры в париках неспешно поднимались и спускались по лестнице. Мое внимание привлекли трое мужчин. Они казались менее эфирными, чем остальные, – их фигуры были темнее и словно бы материальнее. Один из них, рослый джентльмен преклонного возраста и в огромном парике, шагал неловко, опираясь на трость. Это, конечно, был Чарльз Маклин. Свет фонаря падал прямо на него, словно луч прожектора для портретной съемки – и нетрудно было догадаться, кто «навел» этот луч.

Здесь, как я понял, намечалась историческая реконструкция скандально известного убийства Генри Пайка, совершенного подлецом Чарльзом Маклином. И точно: появился Генри Пайк в бархатном сюртуке и в весьма взволнованном состоянии, в парике набекрень и с кривой палкой в руке.

Это лицо я уже видел. Впервые – холодным январским утром, когда этот субъект назвался Николасом Уоллпенни, покойным прихожанином Ковент-Гардена. Но это не был Николас Уоллпенни. Это был Генри Пайк. С самого начала это был он, с момента, когда мы встретились у портика Церкви актеров и он извлек максимальную выгоду из своего образа жизнерадостного кокни. Ну, теперь-то понятно было, почему он никогда не показывался в присутствии Найтингейла. А еще это означало, что сцена у церкви, сподвигнувшая меня на спонтанную порчу бесценной лондонской достопримечательности, была именно сценой, частью представления.

– Помогите, помогите! – закричал один из приятелей Маклина. – Убивают!

Есть вещи, которые никогда не меняются: птицам положено летать, рыбам – плавать, а идиотам и полицейским – бросаться на помощь, услышав подобный крик. С трудом сдержав вопль: «Стоять!» – я рванулся вперед с такой скоростью, что Генри Пайк меня заметил лишь в двух метрах от себя. Он нервно пискнул: «О черт!» – что доставило мне немало удовольствия, и изменил свой облик. Теперь на меня смотрела карикатурная, абсурдная маска – физиономия мистера Панча, духа бунта и разбоя.

– А знаете, – пропищал Панч, – вы далеко не такой дурак, каким кажетесь.

Стандартная схема действий при задержании буйнопомешанного такова: отвлекать его разговором, незаметно подбираясь ближе, и неожиданно схватить, как только он отведет взгляд.

– Так, значит, это вы притворялись Николасом Уоллпенни?

– Нет, – отвечал Панч, – весь этот маскарад я оставил Генри Пайку. Он живет ради лицедейства, бедняга, ему никогда ничего другого и не хотелось в жизни.

– Да, но теперь он мертв, – заметил я.

– Я знаю, – ответил Панч, – этот мир удивителен, верно?

– А где сейчас Генри?

– В голове у вашей подружки, бесстыдно совокупляется с ее мозгом, – сказал Панч, откинул голову назад и громко, визгливо расхохотался.

Я кинулся на него, но этот скользкий гад вдруг развернулся и юркнул в один из узких проулков, выходящих на Друри-лейн.

Я бросился за ним. Не скажу, что в меня в этот момент вселились духи всех лондонских копов, но подумайте сами: мы ведь стартовали от магистрата на Боу-стрит. Поэтому я не мог не преследовать Панча – так же как не мог перестать дышать.

Я вылетел из переулка на заснеженную Друри-лейн. Прохожие смешались в единую безликую массу, от лошадей и носильщиков паланкинов поднимался пар. Город дышал свежестью и чистотой холодных снежных вихрей, и казалось, он вот-вот исторгнет из себя некоего докучливого призрака. Потом резко, как будто сменился кадр в фильме, настала весна. Теперь Панч улепетывал от меня по грязным узким переулкам, которые уж точно не сохранились до наших дней. Мы пронеслись мимо свежевозведенного храма Святого Климента [75], выскочили на Флит-стрит. Великий пожар [76] промелькнул так быстро, что я его почти не заметил – только в лицо пахнуло горячим воздухом, как из печи. Только что в начале Флит-стрит маячил купол собора Святого Павла, и вот его уже сменила прямоугольная башня старого норманнского храма. Для меня, истинного лондонца, это было несусветной ересью – как будто приходишь домой, а в твоей кровати спит незнакомец. Улица сузилась, фахверковые дома с узкими фасадами и выступающими краями крыш тесно лепились друг к другу. Мы были уже в эпохе Шекспира, и, надо сказать, пахла она и вполовину не так жутко, как девятнадцатый век. Панч несся сломя свою призрачную голову, и все же я постепенно его настигал.

Между тем и сам Лондон делался меньше. В рядах домов по обеим сторонам улицы появились зазоры. Я увидел зеленые пастбища, стога сена и стада коров. Все вокруг теряло четкость, расплывалось. Впереди заблестела река Флит, и теперь я несся вниз по берегу, к мосту. А на том конце долины высилась стена – та самая, Лондонская. Едва я успел миновать холм Ладгейт [77], как сами ворота воздвиглись впереди, перекрывая мне путь. Собор давно исчез, мимо пролетели время англосаксов и та эпоха, которую нынешние продвинутые историки называют позднеримской Британией. Язычество снова вступило в свои права.

Если бы я стал об этом размышлять, то наверняка бы остановился и хорошенько огляделся вокруг, чтобы найти ответы на пару-тройку интересных вопросов о жизни древнего Лондиниума. Но я не стал, ибо в этот миг расстояние между мной и Панчем сократилось с двух метров до нуля, и я мощным регбийным броском сбил потустороннего негодяя с ног.

– Мистер Панч, – выдохнул я, – вы арестованы.

– Ублюдок, – прошипел тот, – мерзкий черномазый ирландский ублюдок.

– Не усугубляйте свою участь, мистер Панч, – сказал я, поднимая его на ноги. Руки я ему заломил так высоко, что, вздумай он вырываться, сломал бы себе локоть.

Панч перестал дергаться и вывернул шею так, чтобы видеть меня хотя бы одним глазом.

– Ладно, коп, ты меня поймал, – сказал он. – А дальше-то что?

Вот это был хороший вопрос.

– Отправимся к магистрату, пусть вынесет вам приговор.

– Это к де Вейлу, что ли? – ухмыльнулся Панч. – О да, сделай такое одолжение. Он наверняка придется мне по вкусу.

«Кретин ты эдакий, он же дух-вампир, дух хаоса и разбоя», – подумал я. Он питается призраками! Значит, нужен кто-то посильнее. Брок писал, чтоgenii locorum, боги и духи места, сильнее и могущественнее призраков. А есть ли на свете дух справедливости? И если есть, где его найти? Или, может быть, ее? Я вспомнил статую женщины на вершине купола Олд-Бейли. Одной рукой она воздевает над головой меч, в другой держит весы. Я не знал, существует ли богиня правосудия, но был готов спорить на много денег, что уж Панч-то наверняка это знает.

– Тогда почему бы нам не посоветоваться с очаровательной хозяйкой Олд-Бейли[78]? – спросил я.

Панч весь напрягся, и я понял, что сделал верную ставку. Он снова рванулся, резко дернул головой назад, метя мне в подбородок, но мы в полиции к таким финтам привыкли. Я машинально уклонился от удара.

– Уж теперь-то вам не миновать трех ступенек, – сообщил я.

Панч весь обмяк и, как мне показалось, смирился. Но потом затрясся в моих руках, и я сперва подумал, что он плачет. Но, напротив, его тело содрогалось от смеха.

– Думаю, это будет несколько затруднительно, – проскрипел он. – Взгляните – по-моему, город кончился.

Оглядевшись, я понял, что он прав. Мы забрались слишком далеко в прошлое. Не было больше никакого Лондона, а только горстка ветхих хибар, да на севере высился деревянный частокол, окружающий римский форт. Вокруг не было ни одного каменного строения, зато пахло свежей дубовой древесиной и горячей смолой. Только одна часть пейзажа казалась знакомой – мост, метрах в ста от нас. Сработанный из прямоугольных брусьев, он больше всего напоминал рыбацкий мосток, вообразивший о себе невесть что и в порыве энтузиазма раскинувшийся через всю реку. На его середине собралось много народу, и солнце играло на медных доспехах римских легионеров, стоявших навытяжку. За солдатами виднелась группа официальных лиц в белоснежных тогах, явно надетых по особому случаю. Со стороны за ними наблюдала пара дюжин простолюдинов – мужчин, женщин и детей, все в штанах из звериных шкур и с кручеными медными гривнами на шеях.

И тут я понял, что пыталась до меня донести Матушка Темза.

Понял это, видимо, и Панч – он яростно сопротивлялся, пока я тащил его по мосту к облаченным в тоги чиновникам. Они тоже были отголосками прошлого, воспоминаниями, застывшими в энергетической материи города. И не шелохнулись, когда я швырнул Панча на колени перед ними. Историю Римской империи мы проходили в пятом классе, поэтому учили не особенно много дат, зато часто делились на группы и разыгрывали сценки из жизни людей времен Римской Британии. Благодаря этому я теперь сразу узнал жреца, совершающего обряд, – по головной повязке с пурпурными полосами. Правда, я бы узнал его и по лицу, хотя он и был сейчас гораздо моложе, чем когда я видел его во плоти. Да, на этот раз он был гладко выбрит, и черные волосы свободно спадали на плечи. Но я помнил, каким увидел его впервые, у истока Темзы, возле изгороди. Передо мной был Старик – точнее, еще не старик – Темза.

И вдруг у меня в голове очень многое встало на место.

– Тиберий Клавдий Верика, – позвал я.

Словно очнувшись ото сна или видения, жрец поднял взгляд. При виде меня его лицо озарила широкая улыбка.

– Похоже, вы – дар, посланный мне богами, – сказал он.

– Помогите мне, Отец Темза, – попросил я.

Верика взялпилум[79] из рук ближайшего легионера – тот вообще не шевельнулся – и протянул мне. Запахло свежей буковой древесиной и мокрым железом. Я знал, что делать. Занес тяжелое копье – и замер, не решаясь ударить. Панч орал и ревел своим странным, высоким и хриплым голосом.

– А как же Лесли, прелестная маленькая Лесли? – провизжал он. – Будешь ли ты любить свою милую Лесли, когда у нее развалится личико?

«Это не человек», – мысленно сказал я себе и вонзилпилумПанчу в грудь. Крови не было, но я потрясенно ощущал, как острие вспарывает кожу, пронзает плоть и, наконец, входит в деревянные доски моста. Неупокоенный дух бунта и мятежа был пришпилен к деревяшке, словно бабочка булавкой.

А еще говорят, будто современное образование – пустая трата времени.

– Я просил реку о жертве, – сказал Тибериус Клавдий Верика, – и река даровала ее.

– Мне казалось, римляне не одобряют человеческие жертвы, – заметил я.

Верика рассмеялся.

– Римлян, – сказал он, – здесь еще нет.

Я огляделся. Он был прав, от Лондона вообще не осталось никаких следов. Как и от самого моста. На пару секунд я завис в воздухе, словно персонаж мультфильма, а потом плюхнулся в реку. Вода Темзы была холодна, а чистотой могла поспорить с любым горным ручьем.

Когда я очнулся, мокрая одежда противно липла к телу. На груди расплылось пятно крови, а еще я, похоже, обмочился, когда Молли меня укусила. Я был истощен, опустошен и как будто оцепенел. Хотелось свернуться в позе зародыша и сделать вид, что все это мне приснилось.

– Вряд ли, – прохрипел я, – кто-то захочет изучать историю таким методом.

Рядом кого-то тошнило – даже странно, что не меня. Это Молли согнулась пополам, ее длинные темные волосы свешивались вниз, закрывая лицо. Ее рвало кровью прямо на свежевымытые плиты пола. «Моей кровью», – подумал я, поднимаясь на ноги. Голова кружилась, но в обморок я падать не собирался – хоть это было хорошо. Я шагнул к Молли, готовясь помочь ей, но она cделала резкий отталкивающий жест – вскинула руку с раскрытой ладонью. Я послушно шагнул назад. Поймал себя на том, что тяжело опускаюсь обратно на пол, хотя вовсе и не собирался этого делать. Дыхания не хватало, жилка на горле билась часто-часто – словом, налицо были все признаки сильной кровопотери. Я решил, что надо бы отдохнуть немного, и лег на прохладный пол, чтобы кровь быстрее прилила к мозгу. Оказывается, даже на твердом камне удобно лежать, если как следует вымотаться.

Услышав шелест шелка, я повернул голову. Молли все так же склонялась над полом, но теперь немного отползла от красной лужи. В мою сторону. Голову она наклонила к плечу и ощерила рот, обнажив острые зубы. Я хотел было сказать, что со мной все в порядке и помощь не нужна, как вдруг

Резким движением, неприятно напоминающим паучье, Молли подняла руку, занесла над головой и поставила впереди. Рука напряглась и задрожала, Молли подтянулась еще на пару сантиметров ближе ко мне. Я глянул ей в глаза – абсолютно черные, без белков, полные отчаяния и голода.

– Молли, – сказал я, – не думаю, что это хорошая идея.

Она склонила голову на другую сторону и издала странный клокочущий звук, то ли смех, то ли всхлип. Я сел, отчего поле зрения резко сузилось, а голова снова закружилась. Ужасно хотелось лечь обратно.

– Сейчас вам тяжело, – сказал я, – а представьте, каково будет, когда Найтингейл узнает, что вы скушали меня на обед?

Имя Найтингейла заставило ее помедлить, но только на мгновение. Потом другая рука точно так же по-паучьи взметнулась над головой и уперлась в пол совсем рядом с моей ногой. Я резко поджал ногу, и расстояние между нами сразу увеличилось на метр.

Это, похоже, только разозлило Молли. Она медленно подтянула под себя ноги. Вдруг вспомнилось, как резко она бросилась на меня перед тем, как укусить. По-моему, я тогда вообще не заметил ее движения. Однако сейчас не собирался сидеть сиднем и сдаваться без боя тоже не хотел.

Я начал собирать энергию в фаербол. Но почему-то все никак не мог зафиксировать в голове нужнуюформу, она упорно ускользала.

Молли зарычала, неестественно вывернув шею, ставшую вдруг гибкой, словно змея. Я чувствовал, как растет напряжение в ее спине, в сгорбленных плечах. Она, несомненно, понимала, что я буду защищаться с помощью магии, и не собиралась давать мне такой возможности. Ее рот широко раскрылся, обнажив множество острых белых зубов. Скулящий маленький зверек, с начала времен живущий в каждом из нас, заставил меня судорожно засучить ногами в попытке отползти подальше.

Нечто коричневое, пахнущее мокрым шерстяным ковриком, пролетело мимо меня и резко затормозило, скрипя когтями по каменной плитке. Это был Тоби, в своем исконном первобытном стремлении Первого Друга Человека делать то, для чего человек и одомашнил эту надоедливую тварь, – защищать и оберегать Домашний Очаг. Он залаял на Молли так яростно, что аж подпрыгивал передними лапками на каждом тявке.

Честно говоря, Молли могла просто податься вперед и откусить Тоби нос. Но вместо этого она почему-то отпрянула назад. Потом опять дернулась вперед и зашипела. Тоби чуть сжался, но не отступил – как все маленькие брехливые собачонки, он был слишком глуп, чтобы оценить опасность. Лицо Молли превратилось в злобную маску, она приподнялась на четвереньках и вдруг рухнула на колени – резко, будто кто-то повернул выключатель. Волосы снова упали темной завесой на лицо, плечи затряслись. Похоже, она плакала.

Я с трудом встал и двинулся, пошатываясь, к задней двери. Надо было убираться отсюда, чтобы не искушать ее снова. Тоби трусил рядом, энергично виляя хвостиком. С трудом вписавшись в дверной проем, я вышел наружу, где ярко светило солнце. Передо мной была кованая железная лестница, ведущая в каретный сарай. Я задумчиво глядел на ступеньки и размышлял о том, что мне тут нужен лифт. Или хотя бы собака покрупнее.

На середине лестницы Тоби уперся, отказываясь идти дальше, и я понял: что-то еще не так.

– Сидеть, малыш, – велел я, и он послушно остался на площадке пролета, позволив мне дальше геройствовать в одиночку. Конечно, можно было бы просто свалить, но я слишком вымотался. И потом, это был мой дом, и плазменный телевизор в нем был тоже мой, и отказываться от всего этого я не собирался.

Встав сбоку от входной двери, я распахнул ее с ноги, а потом осторожно заглянул за косяк. И увидел Лесли. Она ждала меня, сидя на тахте с тростью Найтингейла на коленях. Я вошел, и она подняла на меня взгляд.

– Вы убили меня, – сообщила она.

– Тогда почему бы вам не отправиться туда, откуда вы явились?

– Я не могу вернуться без своего друга, – ответила она, – без мистера Панча. Вы меня прикончили.

Я опустился в мягкое кресло.

– Генри, вы мертвы уже целых два столетия, – сказал я. – И уверяю вас, того, кто мертв, вторично убить никак нельзя.

Ну да, если б было можно, в столичной полиции уж наверняка придумали бы соответствующий регламент.

– Позвольте с вами не согласиться, – возразила Лесли, – хотя, надо признать, я потерпел фиаско и на том, и на этом свете.

– Да ну, бросьте, – сказал я, – уж меня-то вы как следует одурачили.

Лесли повернулась и поглядела на меня.

– Что есть, то есть, – самодовольно кивнула она.

Я заметил тонкие, бледные линии растяжек вокруг ее носа. От уголков рта к щекам поднимались, словно красноватые побеги плюща, тончайшие кровавые узоры лопнувших сосудов. Даже говорила она непривычно, шепелявила сквозь разрушенные зубы. Генри Пайку приходилось держать ее рот почти закрытым, чтобы это не бросалось в глаза. Гнев прямо-таки закипал у меня в груди, но я не мог дать ему волю: передо мной был преступник, захвативший заложника, а первое правило переговоров в такой ситуации – сохранять максимальное спокойствие. Или «не убивать преступника, пока он не освободит заложника» – не помню точно, какое из них первое.

– Теперь, оглядываясь назад, я больше всего удивляюсь тому, что вы ни на чем не прокололись, – сказал я.

– Значит, вы ни разу ничего не заподозрили? – с довольным видом переспросила Лесли.

– Нет, – ответил я. – Ваша игра была крайне убедительна.

– Ну, женская роль – это всегда сложно, – сказала Лесли. – И вдвойне, если представляешь современную женщину.

– Как жаль, что ей придется умереть, – сказал я.

– Хочу, чтобы вы знали – я сам удивился больше всех, обнаружив, что нахожусь в этой оболочке, – сказала Лесли. – На мой взгляд, во всем виноват Пиччини. Уж очень они страстные, эти итальянцы, – везде норовят ввернуть вожделение, даже в религиозные тексты.

Я кивнул с заинтересованным видом. Телевизор и DVD-плеер были включены в сеть, но лампочки-индикаторы все равно не горели. Это означало, что Лесли уже успела высосать энергию из всей моей электроники. И если так, на очереди ее собственный мозг. А значит, следовало как можно скорее изгнать из ее головы все, что осталось от Генри Пайка.

– Вот это и отличает театральную постановку, – сказала Лесли, – все ее акты, все сцены гораздо более упорядочены, чем наша унылая повседневность. Стоит только зазеваться, и тебя поглотит дух твоего же персонажа. Этот Пульчинелла одурачил нас обоих.

– А вам бы хотелось, чтобы Лесли осталась в живых? – спросил я.

– Разве это возможно?

– Только если вы согласитесь.

Лесли подалась вперед, взяла меня за руку.

– Конечно, мой мальчик, – кивнула

Я сильно удивился, когда Генри сказал, что понятия не имел о шлейфе смерти и горя, что тянется за ним. Может быть, такова сущность призраков. Может быть, для них наш мир – как для нас сон, и они не воспринимают его всерьез.

– Тогда, с вашего позволения, я позову нашего доктора, – сказал я.

– Этого шотландца-магометанина?

– Да, его зовут доктор Валид.

– Думаете, он в силах спасти ее? – спросила Лесли.

– Надеюсь, что да.

– Ну тогда, конечно, зовите его.

Я вышел на лестницу, сунул батарейку в запасной мобильный и набрал номер доктора. Тот ответил, что приедет через десять минут, и коротко рассказал, что я должен пока сделать. Зашел обратно, поймал выжидающий взгляд Лесли.

– Могу я взять трость Найтингейла? – спросил я.

Кивнув, Лесли протянула мне трость с серебряным навершием. Я взял ее именно за эту часть, как посоветовал доктор Валид, но ощутил лишь холод металла. В ней не осталось больше ни капли магии.

– У нас мало времени, – сказал я и взял со спинки тахты относительно чистую простыню.

– В самом деле? – огорчилась Лесли. – Увы, теперь, когда время на исходе, мне почему-то совсем не хочется уходить.

Я принялся рвать простыню на широкие полосы.

– Можно мне поговорить с самой Лесли? – попросил я.

– Конечно, милый мальчик.

– Ты как? – тихо спросил я. Внешне лицо, в которое я глядел, никак не изменилось.

– Ха, – хмыкнула она, и я тотчас узнал настоящую Лесли. – Глупый вопрос. Это все-таки случилось, и я чувствую, что…

Она подняла было ладонь к лицу, но я мягко перехватил и отпустил ее.

– Все будет хорошо, – прошептал я.

– Хреновый из тебя лжец, – покачала она головой. – Неудивительно, что все переговоры доставались мне.

– У тебя к этому врожденный талант.

– Талант тут ни при чем, – ответила она, – это результат упорной работы.

– Окей, у тебя врожденный талант к упорной работе, – сказал я.

– Придурок, – беззлобно фыркнула она. – Но я что-то не припомню, чтобы при поступлении на службу меня предупреждали о риске лишиться лица.

– Ну как же не помнишь? – возразил я. – А инспектор Неблетт с лицом как лопата? Может, и с ним было то же самое?

– Скажи еще раз, что все будет хорошо.

– Все будет хорошо. Вот эти повязки, – я указал на груду полосок ткани, – помогут удержать твое лицо на месте.

– Ну спасибо, успокоил, – усмехнулась Лесли. – Пообещай быть рядом, что бы ни случилось.

– Обещаю, – сказал я и, следуя указаниям доктора Валида, начал плотно обматывать полоской простыни ее голову. Она что-то пробормотала, и я сказал, что прорежу дырку для рта, когда закончу. Потом зафиксировал повязку таким же узлом, каким одна моя тетушка завязывала головной платок.

– Ну вот, – проворчала Лесли, как только я проделал обещанную дырку, – теперь я женщина-невидимка.

Для верности я связал свободные концы повязки сзади на шее, чтобы натяжение не ослабевало. За тахтой нашлась бутылка минералки «Эвиан», я использовал ее для увлажнения импровизированной повязки.

– Теперь ты хочешь, чтобы я захлебнулась? – спросила Лесли.

– Доктор Валид велел намочить повязку, – сказал я, умолчав о том, что так ткань не присохнет к ранам.

– Вода холодная, – пожаловалась Лесли.

– Прости, – сказал я. – А сейчас я должен поговорить с Генри.

И Генри Пайк тут же вернулся – явно только этого и ждал.

– Что я должен делать?

Я сосредоточился, раскрыл ладонь и проговорил: «Люкс!»Шар-светлячок поднялся с ладони, завис в воздухе.

– Этот светоч проведет вас в то время и место, которому вы принадлежите, – сказал я. – Дайте мне руку.

Он медлил, не решаясь.

– Не бойтесь, он не жжется.

Ладонь Лесли обхватила мою, сквозь ее пальцы пробились белесые лучи. Я не знал, как долго будет действовать моя магия, не знал даже, осталась ли она у меня вообще после того вампирского непотребства, которое учинила Молли. Но иногда остается только надеяться на лучшее.

– Послушайте, Генри, – начал я, – теперь настал ваш звездный час, ваш выход. Свет погаснет, и ваш голос тоже умолкнет, но публика будет видеть лицо Лесли. Думайте о нем все время.

– Но я не хочу уходить, – возразил Генри Пайк.

– Генри, вы должны, – сказал я. – Только истинный гений сцены может точно уловить момент, когда нужно ее покинуть.

– Как мудро вы судите, Питер, – вздохнул Генри Пайк. – Действительно, только истинный гений может отдать всего себя публике, сохранив при этом в тайне свое, личное, оставив некую загадку…

– …чтобы все хотели продолжения, – добавил я, стараясь не выдавать своего отчаяния.

– Да, – сказал Генри Пайк, – чтобы все хотели продолжения.

И в тот же миг напыщенный мерзавец исчез.

По кованой лестнице загремели тяжелые шаги. Доктор Валид был здесь вместе с бригадой «Скорой помощи». Повязку, скрывавшую лицо Лесли, расцветили огромные красные пятна. Я слышал, как она задыхается, захлебываясь кровью. Чья-то широкая ладонь легла мне на плечо и бесцеремонно отпихнула в сторону.

Я бессильно опустился на пол. Теперь наконец можно было поспать.

Глава 14

Задание

Молодого человека на больничной койке звали Сент-Джон Джайлз. Он был не то восьмым номером в университетской команде по регби, не то шестым в команде гребцов. В общем, оксфордский студент, который приехал в Лондон потусоваться. Его растрепанная светлая челка намокла от пота и прилипла ко лбу.

– Я уже рассказывал полиции, что со мной случилось, – сказал он, – но они не поверили. Так зачем вам мне верить?

– Потому что именно мы верим людям, которым не верит больше никто.

– Чем докажете?

– Думаю, вам просто придется поверить мне.

Больничная простыня закрывала его тело до самого подбородка, так что повреждений не было видно. Однако я поймал себя на том, что все время поглядываю на его пах – так невольно цепляешься взглядом за серьезную аварию на дороге или уродливую бородавку на чужом лице. Он заметил, что я старательно отвожу глаза.

– Поверьте, – проговорил он, – вы не хотите это видеть.

Я взял одну виноградину из плошки на столе.

– Может быть, все-таки расскажете, что с вами произошло?

Он отправился тусоваться с друзьями, они решили пойти в клуб рядом с Лестер-сквер. Там он встретил привлекательную молодую женщину, которую напоил и затащил в темный угол с целью перепихнуться. Теперь, вспоминая об этом, Сент-Джон готов был признать, что, возможно, был чересчур настойчив, но при этом клялся, что она была согласна – по крайней мере, сопротивлялась не слишком активно. Обычная, удручающе знакомая песня, которую так часто слышат коллеги из Сапфира, отдела по изнасилованиям. Правда, обычной она была до того

– Чем откусила, вагиной? – переспросил я.

– Ага, – кивнул Сент-Джон.

– Вы уверены?

– В таких вещах не ошибаются.

– И это были именно зубы?

– Ощущалось как зубы, – сказал он, – но, честно говоря, когда она его откусила, мне было уже не важно чем.

– Но может быть, она просто ударила вас каким-то острым предметом – ножом, например, или осколком бутылки?

– Я держал ее за обе руки, – признался он и сделал хватательное движение, показывая, как именно. Получилось довольно невнятно, но я все же понял – он прижал ее за запястья к стене.

«Тоже мне, герой», – подумал я и глянул в официальный протокол, содержавший описание той женщины.

– Вы утверждаете, что у нее были длинные черные волосы, черные глаза, бледное лицо и ярко-красные губы?

Сент-Джон энергично закивал.

– Да, знаете, похожа на японку, но не японка, – сказал он. – Очень красивая, только глаза не раскосые.

– А вы видели ее зубы?

– Нет, я же уже сказал, я…

– Да нет, – сказал я, – те, которые во рту.

– Не помню. А это имеет значение?

– Возможно, – сказал я. – Она что-нибудь говорила?

– О чем?

– Вообще хоть что-нибудь.

Он ошеломленно замолчал, подумал немного и сообщил, что за весь вечер она действительно не произнесла ни единого слова. Я задал еще пару заключительных вопросов, но Сент-Джон не смог на них ответить. Вчера он был слишком сосредоточен на кровотечении и не заметил, куда скрылась членовредительница. Ни имени, ни тем более номера телефона он у нее тоже не спросил.

Я сказал, что для человека, получившего такую травму, он прекрасно держится.

– Сейчас, – сказал он, – мне дают сильные лекарства. Боюсь даже подумать, что будет, когда перестанут.

На обратном пути я пообщался с врачами и выяснил, что откушенный пенис так и не нашли. Закончив со своими записями, я предоставил дальше разбираться столичной полиции – в конце концов, этот случай пока расследовали они – и заглянул в палату к Лесли. Она еще спала, лица совсем не было видно под бинтами. Я немного постоял у ее кровати. Доктор Валид сказал, что я, несомненно, спас ей жизнь и, возможно, обеспечил успех предстоящей пластической операции. Но трудно было избавиться от мысли, что дружба со мной чуть не погубила ее. Меньше полугода назад именно она пошла за кофе, а я встретил призрака. Жутко было думать, что, возможно, именно поэтому она, а не я, лежала сейчас в бинтах.

И была еще одна мысль, которая пугала меньше, но угнетала гораздо сильнее, – мысль о том, почему все началось именно тогда, холодной январской ночью. Точнее, солнечным зимним днем, в парке Хэмпстед-Хит, когда пес по кличке Тоби укусил за нос Брендона Купертауна. На той же неделе на сцене Линбери Студио, вторичной сценической площадки Королевской оперы, шла новая версия малоизвестной пьесы «Женатый повеса».Впервые ее ставили на главной сцене театра в 1761 году, и с тех пор, насколько я знал, нигде и никогда она больше не шла. Автором постановки был Чарльз Маклин. В Королевской опере из кожи вон лезли, чтобы предоставить мне доступ к истории продажи билетов – очевидно, надеялись, что я после этого наконец оставлю их в покое. Прошерстив ее, я выяснил, что Уильям Скермиш и Брендон Купертаун были на этом спектакле в один и тот же вечер. Случайное стечение обстоятельств погубило Уильяма Скермиша и стало причиной гибели и увечий многих других. И это, как я уже сказал, очень угнетало.

«Если хочешь быть полезным, – сказал когда-то Найтингейл, – надо учиться прилежнее, запоминать быстрее. Надо больше работать».

Я бы задержался у Лесли еще немного, но меня ждало задание.

В соседней палате Найтингейл сидел на своей койке и разгадывал кроссворд в «Телеграф».Мы с ним обсудили эпизод с исчезнувшим половым органом.

– Vagina dentata, – сказал наставник. Не очень-то меня успокаивал тот факт, что это явление, оказывается, достаточно частое, чтобы получить научное название на латыни.

– Характерно для азиаток, возможно, стоит поискать в Чайна-тауне.

– Но точно не японка, – сказал я, – так утверждает потерпевший.

Найтингейл выписал на листок названия книг, которые я должен буду найти в библиотеке, когда будет время, и просмотреть.

– Но только не сегодня, – предупредил он. – Вы нервничаете?

– Многое может пойти не так, – пояснил я.

– Главное, ничего не пейте, – сказал он, – и все будет в порядке.

По пути обратно в Безумство у меня возникли кое-какие подозрения насчет природы таинственной похитительницы членов. Войдя в особняк, я первым делом отправился на поиски Молли. И обнаружил ее на кухне, она там резала огурцы.

– Молли, а вы давно ходили в ночные клубы? – спросил я.

Перестав стучать ножом, Молли повернула голову и устремила на меня мрачный взгляд черных глаз.

– Уверены?

Пожав плечами, Молли отвернулась, и нож застучал снова. Я решил, пусть Найтингейл сам разбирается с этим делом. Все-таки четкая вертикаль подчинения – великая вещь.

– Это что, нам в дорогу? – спросил я. – Сэндвичи с огурцом – и все?

Молли кивком указала на остальные ингредиенты: салями и ливерную колбасу.

– Да вы что, издеваетесь?!

Сочувственно глянув на меня, Молли достала бумажный пакет с заранее приготовленным ланчем.

В гараже рядом с «Ягуаром» громоздилось чемоданов шесть, не меньше. И еще одна сумка висела на плече у Беверли. Потом выяснилось, что там лежит, – Беверли скупила весь ассортимент верхней полки парикмахерского салона «Пекхэм». Она много слышала о жизни за городом и не желала рисковать.

– Ну почему я? – спросила она, пока я загружал вещи в багажник.

Я открыл ей переднюю дверцу. Она села, пристегнулась, поставила сумку на колени и обхватила ее обеими руками.

– Таково соглашение, – ответил я.

– А меня спросить не надо, да?

Я сел за руль и открыл бардачок, дабы проверить, что там лежат бутылка минералки и пара батончиков «Марс». Убедившись, что стратегический запас на месте, я завел мотор и выехал из гаража.

Беверли молчала до третьего съезда с М4.

– Это Крейн, – сказала она.

– Где?

– Река Крейн, – пояснила Беверли, – мы ее только что проехали.

– Одна из твоих сестер?

– Последняя по эту сторону реки.

На пятнадцатом съезде я свернул на М25. Движение, к счастью, было свободное. Заходя на посадку в Хитроу, прямо над нами пролетел аэробус А380 – так низко, что, клянусь, можно было разглядеть лица пассажиров в иллюминаторах.

– А что же она не явилась на прием? – спросил я.

– Она все время где-то за границей, – ответила Беверли. – Постоянно куда-то летит. То шлет эсэмэски с Бали, то открытки из Рио. Прикинь, она купалась в Ганге! – с ужасом и отвращением добавила она.

Благодаря школьному курсу географии даже я знал, что Ганг – одна из самых почитаемых священных рек Индии.

В конце концов я измыслил способ разрешения этого конфликта – правда, довольно кривой. Брок писал, чтоgenii locorumне убедишь просто так согласиться с условиями договора. Им обязательно нужно что-то символическое. О присяге на верность не могло быть и речи, а междинастический брак стал бы слишком ужасной участью как для Матушки Темзы, так и для Батюшки. И поэтому я предложил обмен заложниками, долженствовавший вселить доверие и укрепить связь между верхним и нижним течениями реки. Изящное средневековое решение, которое не могло не заинтересовать этих двоих, свято верящих в свои божественные права. Старое доброе английское соглашение, скрепленное нитью с восковой печатью и кумовством промеж богов. Я мог бы соврать, что знаю о практике обмена заложниками из школьных уроков истории или книг о доколониальной жизни Сьерра-Леоне, но буду честен – я узнал о нем в тринадцать лет, из фильма «Подземелье драконов».

– Так почему именно я? – спросила Беверли, когда узнала.

– Ну не Тайберн же, – ответил я. – Она точно не годится быть вестником мира и благорасположения. А Брент слишком мала.

У Мамы Темзы были и другие дочери, духи рек, о которых я никогда не слышал. В том числе пухлая, улыбчивая молодая женщина, чьим официальным именем было Черная Канава [80]. Но, разумеется, ее никто никогда так не звал. А Матушка Темза, видимо, просто решила, что Беверли легче всех найдет общий язык с неотесанными деревенщинами.

Заложником с другой стороны был некто по имени Эш. Визитной карточкой его реки была киностудия «Шеппертон», мимо которой она текла.

Церемония обмена должна была состояться в Раннимиде, 21 июня, в день летнего солнцестояния. Принимал нас Кольн Брук, отпрыск Отца Темзы и отец Эша. За две тысячи лет притоки Темзы здорово переплелись, особенно в результате «геологического регулирования». Я подозревал, что главным организатором церемонии был Оксли, и он не собирался ничего пускать на самотек. Подтверждением этому служили вручную нарисованные дорожные указатели, которые я увидел, когда заплутал в закоулках Хит-Энда. Эти указатели четко вывели нас в тупик с прерывистой линией. В конце тупика были ворота и импровизированная парковка.

У ворот нас встретила Айсис, сопровождаемая стайкой мальчишек-подростков в лучших воскресных костюмах. Все они тут же окружили «Ягуар», наперебой вызываясь отнести багаж. Один сорванец с волосами цвета спелой пшеницы предложил покараулить машину за пятерку. Для верности я пообещал ему десятку – разумеется, когда вернусь.

Айсис тепло обняла Беверли – та наконец разжала мертвую хватку, которой сжимала сумку с косметикой. Они вошли в ворота и побрели дальше, в поле. «Трон» Батюшки Темзы находился возле часовни, под сенью древнего тиса. Вокруг собрались сыновья – как положено, во всем блеске рабочих курток и отросших бакенбардов. С ними были жены и дети. Все они молча смотрели, как мы идем, – словно Беверли была несчастной молодой вдовой из болливудской мелодрамы. Сам трон представлял собой конструкцию из прямоугольных тюков сена допотопной формы – теперь, насколько мне известно, фермеры делают их по-другому. Поверх тюков были постелены лошадиные попоны, украшенные затейливой вышивкой. Ради такого случая Батюшка Темза облачился в свой лучший костюм и даже расчесал волосы и бороду так тщательно, что они выглядели почти аккуратно.

Айсис и Беверли подошли к трону, я следом за ними. Накануне я весь день инструктировал Беверли, но Айсис все равно показала ей пример – первая склонилась в глубоком реверансе, опустив голову. Беверли повторила. Батюшка Темза поймал мой взгляд, а затем медленным, величественным движением приложил руку к груди и вытянул вперед ладонью вниз в римском приветствии. Потом встал с трона и взял Беверли за обе руки, заставляя подняться.

Он поздоровался с ней на непонятном мне языке, а затем расцеловал в обе щеки.

И воздух вдруг наполнился запахами яблоневого цвета и конского пота, коктейля «Тизер» и старого резинового шланга. Повеяло пылью дорог, послышался детский смех. Все это вломилось в мое сознание настолько мощно, что я от неожиданности покачнулся. Жилистая рука тут же легла мне на плечо, и Оксли дружески хлопнул меня по груди, чуть не сломав пару ребер.

– Ну как, Питер,почувствовали? – спросил он. – Это наверняка начало чего-то нового, если только я не ошибаюсь.

– Начало чего? – переспросил я.

– Понятия не имею, – отозвался Оксли. – Но что-то определенно витает в воздухе.

Беверли совсем затерялась среди приближенных Батюшки Темзы. И Оксли повел меня прочь от толпы, знакомиться со вторым участником обмена. Эш оказался молодым человеком на полголовы выше меня – широкоплечим, светлоглазым, ясноликим и пустоголовым.

– Ты уже собрал вещи? – спросил я.

Эш кивнул, хлопнув по сумке, висевшей у него на поясе.

Айсис отделилась от толпы и подошла к нам, чтобы запечатлеть на моей щеке сестринский поцелуй и заручиться обещанием непременно сводить ее в театр. Теперь, когда вокруг бушевало юное прекрасное лето, это стало возможно. Лично я бы сразу после этого и уехал, но родные Эша прощались с ним еще добрые полчаса. Поэтому, когда мы собрались в путь, уже потихоньку начинало темнеть. По пути к машине я оглянулся и увидел, что подданные Батюшки развесили на ветках старого тиса фонари-молнии. Слышались по крайней мере две скрипки, долетал деревянный перестук – видимо, такой звук извлекают из стиральной доски [81]. В неровном желтоватом свете двигались танцующие силуэты. Звучала негромкая, зовущая музыка – как на любой вечеринке, на которую вас не приглашали. Вроде бы в толпе мелькнула Беверли – а может, просто показалось. Стало тоскливо.

– А в Лондоне будут танцы? – поинтересовался Эш. Похоже, он нервничал, совсем как недавно Беверли.

– Однозначно, – ответил я.

Мы сели в «Ягуар» и двинулись по трассе А308 к М25 и дальше, к дому.

– А выпивка там будет? – продолжал допытываться Эш. Он, похоже, очень четко расставил свои приоритеты.

– Вы когда-нибудь бывали в Лондоне? – спросил я.

– Нет, – ответил Эш. – Наш отец этого не одобряет.

– Тогда не волнуйтесь. По сути, там все так же, как в деревне, – сказал я. – Только народу больше.

Благодарственное слово

Прежде всего хочу поблагодарить Эндрю Картмела за его огромную поддержку.Нет больше той любви, как если кто положит последний пятифунтовик свой за друзей своих.Что, разумеется, не умаляет вклада Джеймса, второго Эндрю, Марка, Кейт и Джона. Позже, когда рукопись была готова, мне помогали еще два Джона (они же Дер Менеджмент), Джо из «Голланц» и Бетси из «Дель Рей». И наконец, я бы хотел поблагодарить всех

Бен Ааронович

Ковент-Гарден

Август 2010

Луна над Сохо

Ben Aaronovitch

Moon Over Soho

. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Дизайн и иллюстрация Елены Куликовой

* * *

Посвящается Карифе,

ибо каждый отец мечтает стать для своего сына героем.

Люди умирали за эту музыку. Куда уж тут серьезнее.

– Диззи Гиллеспи

1. Тело и душа

Если долго ехать в одну сторону, то рано или поздно Лондон останется у вас за спиной. Такова печальная особенность современной жизни. А если вы направитесь на северо-восток по трассе А12, то неминуемо окажетесь в Колчестере. Этот город стал первой столицей Римской империи на территории Британии, и его же первым сожгла рыжая оторва из Норфолка по имени Боудика[82]. Я знаю все это из «Анналов» Тацита, входящих в мой курс латыни. Тацит выказывал странное сочувствие к восставшим бриттам и иронизировал над плохой подготовкой римских военачальников, которыеставили удобство выше пользы.Блестяще образованные оболтусы, командующие британской армией, очевидно, приняли этот упрек к сведению: теперь в Колчестере базируется самое крутое подразделение британских войск – воздушный десант. Во время стажировки я не один субботний вечер провел на Лестер-сквер, разнимая дерущихся десантников, и теперь старательно объехал этот прекрасный город по трассе.

Потом повернул на юг и с помощью GPS-навигатора нашел съезд на шоссе B1029, что тянется по узкому перешейку между рекой Кольн и водоотводным каналом. Оно ведет в городок Брайтлинси. Лесли любит говорить, что он разбросан по побережью, словно мусор, вынесенный на берег приливом. Но у меня сложилось более приятное впечатление. В Лондоне шел дождь, но после Колчестера небо прояснилось, и теперь проглянувшее солнце озаряло спускающиеся к морю ряды чистеньких, ухоженных коттеджей в викторианском стиле.

Найти коттедж семейства Мэй было легко. Построенный где-то в семидесятых в стиле Эдвардианской эпохи, он был полностью покрыт каменной штукатуркой и весь увешан светильниками. С одной стороны от входной двери на крюке висело кашпо с голубыми цветами. С другой – виднелась керамическая табличка с номером дома, украшенная изображением яхты на волнах. Задержавшись у крыльца, я оглядел сад: возле декоративной купальни для птиц тусовалась компания садовых гномов. Глубоко вздохнув, я нажал кнопку дверного звонка.

Изнутри немедленно послышался разноголосый девичий визг. Сквозь витражное стекло в двери мне было видно только размытые силуэты, мечущиеся туда-сюда по коридору. «Там твой парень пришел!» – завопил кто-то, в ответ послышалось сердитое «шшш», кто-то что-то сказал вполголоса. Потом в конце коридора появилось светлое неясное пятно, оно приближалось, пока не заполнило собой весь витраж. Я отшагнул назад, и дверь открылась. На пороге стоял Генри Мэй, отец Лесли.

Он и так-то был крупный, а по долгу службы ему приходилось водить грузовики и перетаскивать тяжести, что добавило ширины его плечам и объема бицепсам. Однако завтраки в придорожных кафе и вечера в пабах обеспечили ему изрядное брюшко. Лицо у него было квадратное, а залысина надо лбом начинала потихоньку расти. Но он, похоже, боролся с этим просто – стригся под ноль, и сейчас волосы топорщились коротким темным ежиком. Взгляд голубых глаз был ясным и умным. Лесли, похоже, глазами пошла в отца.

Будучи отцом четырех дочерей, он, конечно, в совершенстве владел техникой внушения трепета одним своим видом. Я едва не спросил, выйдет ли Лесли поиграть.

– Добрый день, Питер, – сказал он.

– Мистер Мэй, – учтиво кивнул я.

Он не шелохнулся в дверях, все так же загораживая собой проем; приглашать меня в дом тоже не спешил.

– Лесли выйдет через пару минут.

– С ней все в порядке? – спросил я. Глупый, конечно, вопрос, и отец Лесли даже не стал утруждать себя ответом. Тут на лестнице послышались шаги, и я глубоко вздохнул, готовясь к худшему.

По словам доктора Валида, серьезно пострадали верхняя и нижняя челюсть, носовая и прилегающие к ней кости. Большая часть мышц и сосудов осталась нетронутой, однако сохранить кожный покров хирургам Университетского госпиталя не удалось. Поэтому они временно установили каркас, позволяющий дышать и принимать пищу, и шансы на то, что частичная трансплантация лицевых тканей пройдет успешно, были по-прежнему велики. Если удастся найти подходящего донора. Говорить Лесли, естественно, не могла – ведь то, что осталось от ее челюстей, соединял сейчас тончайший каркас из гипоаллергенного металла. Доктор Валид сказал, когда кости немного срастутся, можно будет попробовать восстановить и речевые функции челюсти. Как по мне, слишком уж много «если» и «когда». «Что бы ни предстало вашему взгляду, – наставлял меня доктор, – смотрите на это, пока не привыкнете. И ведите себя так, словно она осталась прежней».

– Да вот она, – сказал Генри Мэй и посторонился. Тонкая фигурка Лесли скользнула между ним и дверным косяком. На ней была синяя в белую полоску толстовка с капюшоном. Капюшон она накинула на голову, так что он полностью скрывал и лоб, и подбородок, и туго затянула тесемку. Нижнюю часть лица скрывал сине-белый шарф в тон. Глаза Лесли спрятала за огромными старомодными очками, которые наверняка откопала в мамином шкафу со всяким старьем. Я пялился на нее в упор, но все равно не мог ничего разглядеть.

– Ты бы хоть предупредила, что мы идем грабить банк, – сказал я, – я б маску захватил.

Она бросила на меня возмущенный взгляд – я понял это по тому, как она наклонила голову и передернула плечами. В груди что-то сжалось, я глубоко вздохнул.

– Тогда, может, прогуляемся?

Она уверенно взяла меня за руку и повела прочь от дома, кивнув отцу. Мы шли, и я все время чувствовал спиной его взгляд.

Брайтлинси и летом-то не назовешь шумным городом, небольшое лодочное производство и пара мелких заводиков не в счет. А уж сейчас, спустя две недели после окончания школьных каникул, здесь царила почти полная тишина. Только кричали чайки да изредка проезжали машины.

Я молчал, пока мы не вышли на главную улицу. Там Лесли вытащила из сумочки свой полицейский блокнот, открыла на последней странице и протянула мне.

Чем занимался?– вопрошала надпись черной ручкой поперек страницы.

– Лучше тебе не знать, – ответил я.

Она жестами показала, что нет, ни фига не лучше.

И я рассказал о парне, которому откусила член женщина с зубастой

Сразу на берег мы не пошли. Вместо этого Лесли повела меня обратно по Ойстер-Тенк-роуд, через тенистую парковку, где рядами стояли в прицепах вытащенные из воды шлюпки. С моря дул холодный, резкий ветер, завывал в снастях, звенел, словно колокольчиками, металлическими частями такелажа. Держась за руки, мы пробирались между лодок, пока не оказались на бетонной набережной, продуваемой всеми ветрами. С одной ее стороны были ступеньки, которые вели вниз, к берегу, разделенному на ровные отрезки старыми полусгнившими волноломами. С другой стороны в ряд выстроились небольшие сарайчики, выкрашенные в яркие краски. Большинство были заперты, но какая-то семья явно решила продлить себе каникулы, пока не похолодало, – родители пили чай, расположившись на крыльце, а дети гоняли по пляжу футбольный мяч.

Между последним сарайчиком и открытым бассейном была узкая полоска зеленой травы, на которой стоял еще один маленький домик. Там-то мы и решили передохнуть. Этот домик построили еще в тридцатые годы, когда люди не питали никаких иллюзий относительно британского климата. У него были такие мощные кирпичные стены, что при случае он мог послужить противотанковым укреплением. Мы устроились внутри, на скамейке в нише, куда не задувал ветер. Стены были разрисованы морскими пейзажами: голубое небо, белые облака, алые паруса. Какой-то конченый дебил написал через все небо «БиЭмЭкс» черным аэрозолем для граффити. Сбоку на стене были неряшливо намалеваны имена: БРУК Т., ЭМИЛИ Б. и ЛЕСЛИ М. Они находились именно в том месте, где их могла вывести рука подростка, сидящего на краю скамейки и не знающего, чем себя занять. Не надо быть копом, чтобы понять: именно сюда приходит потусить молодое поколение жителей Брайтлинси в трудный период своей жизни, когда возраст уголовной ответственности уже наступил, а легального употребления алкоголя – еще нет.

Лесли достала из сумочки клон АйПада и включила его. Перевела в клавиатурный режим, и АйПад заговорил. Кто-то из ее родных, очевидно, установил синтезатор речи. Модель была базовая, в речи слышался американский акцент, поэтому Лесли говорила как туповатый красавчик-серфер. Но все равно это было почти похоже на нормальную беседу.

Она спросила сразу, без всяких предисловий:

– Магией можно лечить?

– Но доктор Валид, наверное, уже обсудил это с тобой?

Я ждал, что она об этом спросит. Ждал и боялся.

– Ты скажи.

– Что сказать?

Лесли склонилась над АйПадом и стала методично тыкать пальцем в монитор. Набрав несколько строк, она нажала ввод.

– Хочу услышать это от тебя.

– Но почему?

– Потому что доверяю тебе.

Я глубоко вздохнул. Пара пенсионеров на инвалидных электроскутерах пронеслась мимо нашего домика.

– Насколько мне известно, магия подчиняется тем же самым законам физики, что и все вокруг, – сказал я.

– Что вызвано магией, – ответил АйПад, – можно магией же и исправить.

– Если обжечь руку огнем или электричеством, будет ожог. Его мажут мазью, бинтуют и все такое – но не лечат ни огнем, ни электричеством. Ты…

… лишилась лица, его кожа и мышцы распались по воле проклятого злобного духа. Твоя нижняя челюсть полностью разрушилась и сохраняла свою форму только благодаря магии, а когда она перестала действовать, твое лицо развалилось. Твое милое, прекрасное лицо. Я был там и видел это своими глазами. А помочь не мог.

…понимаешь, что по щелчку пальцев он не пройдет.

– Все на свете знаешь, да? – спросил АйПад.

– Нет, – сказал я. – Все на свете даже Найтингейл не знает.

Некоторое время Лесли сидела молча и неподвижно. Я хотел обнять ее за плечи, но не знал, как она себя поведет. И уже почти решился, когда она кивнула, будто сама себе, и снова застучала по монитору.

– Покажи, – сказал АйПад.

– Лесли…

– Покажи, – она кликнула на повтор, потом еще несколько раз. – Покажи, покажи, покажи.

– Подожди-ка, – сказал я, протягивая руку за АйПадом, но она поспешно убрала его из пределов моей досягаемости.

– Я должен вытащить аккумулятор, – объяснил я, – иначе магия сожжет чип.

Лесли раскрыла АйПад и извлекла оттуда аккумулятор. Убив пять телефонов подряд, я в конце концов обезопасил свой «Самсунг» последней модели отключающим устройством. Правда, половинки корпуса скреплялись теперь двумя эластичными ремешками. При виде этой конструкции Лесли вздрогнула и издала странный фыркающий звук – очевидно, засмеялась.

Я мысленно воспроизвел нужнуюформу,потом раскрыл ладонь, выпуская шар-светлячок. Не слишком большой, но его неяркий отсвет все же отразился в стеклах очков Лесли. Она перестала смеяться. Я сложил пальцы, и шар погас.

Несколько секунд Лесли таращилась на мою ладонь. Потом дважды, медленно и методично, повторила мой жест. Не увидев никакого эффекта, она подняла голову и посмотрела на меня. Сквозь шарф и очки ничего не было видно, но я знал, что она хмурится.

– Это труднее, чем кажется, – пояснил я. – Я целых полтора месяца тренировался каждое утро по несколько часов. А ведь это далеко не все, что надо освоить. Я говорил, что одновременно нужно учить латынь и греческий?

Некоторое время мы молчали. Потом она пихнула меня в плечо. Вздохнув, я засветил еще один «светлячок». К этому моменту я уже, наверно, даже во сне мог их лепить. Лесли повторила мое движение – ничего не произошло. Нет, кроме шуток, этому и правда надо учиться очень долго.

Пенсионеры на скутерах наперегонки катили обратно по набережной. Я погасил шар, но Лесли продолжала воспроизводить мое движение, с каждым разом все более резко и нетерпеливо. Я смотрел на это, пока мог, потом мягко накрыл ее ладонь своей.

Скоро мы двинулись обратно к ее дому. Когда дошли, она похлопала меня по руке, шагнула через порог и захлопнула дверь прямо у меня перед носом. Сквозь витраж я видел только неясный силуэт: она быстро прошла по коридору и совсем пропала с глаз.

Я развернулся и уже собрался уходить, как вдруг дверь открылась снова, и отец Лесли вышел на крыльцо.

Людям, подобным Генри Мэю, нелегко дается смущение, поэтому они не умеют его скрывать.

– Питер, – сказал он, – я тут подумал, может быть, выпьете со мной чайку? В центре есть кафе.

– Спасибо, – ответил я. – Но мне надо возвращаться в Лондон.

– А, – сказал он и шагнул ближе. – Она не хочет, чтобы вы видели ее без маски. – Он махнул рукой в

Я кивнул.

– Она не хочет, чтобы вы увидели, насколько все плохо.

– А насколько?

– Хуже не бывает, – ответил Генри.

– Мне жаль.

Генри пожал плечами.

– Я просто хотел, чтобы вы поняли: вас никто не выгоняет, – сказал он. – И никто на вас не в обиде.

И тем не менее меня выгоняли, хоть и ненавязчиво. Поэтому я попрощался, сел в «Ягуар» и покатил в Лондон.

Когда мне удалось наконец найти выезд обратно на трассу А12, позвонил доктор Валид. Он сообщил, что в госпитале есть труп, на который мне обязательно нужно взглянуть. Я прибавил скорость. Впереди ждала работа, и я был этому рад.

Во всех больницах, где мне доводилось бывать, пахло одинаково – едва уловимой смесью дезинфицирующего раствора, рвоты и смертности. Университетский госпиталь построили совсем недавно, меньше десяти лет назад, но характерный запах уже начал скапливаться в углах по всему зданию. По странной иронии, его не было только в цокольном этаже, где находился морг. Краска на стенах здесь выглядела еще совсем свежей, и новый бледно-голубой линолеум поскрипывал под ногами.

Вход в покойницкую находился посередине длинного коридора, увешанного картинами, изображавшими Госпиталь Миддлсекса тех времен, когда мытье рук после приема каждого пациента было последним словом медицинской науки. Туда вели двойные огнеупорные двери с электронным замком и надписью: ВХОДА НЕТ! ДОСТУП ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА МОРГА. Еще был знак, призывающий нажать кнопку домофона. Что я и сделал. Динамик издал пронзительный писк, и я, на случай если это был вопрос, сказал, что я констебль Питер Грант и что меня ждет доктор Валид. Домофон пискнул еще раз. Я стал ждать, и вскоре доктор Абдул Хак Валид, всемирно известный шотландский гастроэнтеролог, а по совместительству криптопатолог и практикующий маг, открыл мне дверь.

– Питер, – кивнул он. – Как там Лесли?

– Да вроде в порядке, – ответил я.

Внутри морг почти ничем не отличался от остальной части госпиталя – разве только пациенты не ругали Государственную службу здравоохранения. Мы миновали ресепшен и охрану, и доктор привел меня к покойнику, о котором шла речь.

– Кто такой? – спросил я.

– Сайрес Уилкинсон, – ответил доктор. – Позавчера в пабе на Кембридж-Серкус потерял сознание, его привезли сюда. Констатировали смерть до прибытия бригады «Скорой» и, как полагается, отправили тело в морг для проведения вскрытия.

Бедняга Сайрес Уилкинсон на вид был вполне цел и невредим – не считая, разумеется, Y-образного разреза, тянущегося от грудной клетки до промежности. Доктор Валид, к счастью, успел покопаться в его внутренностях и зашить разрез до моего приезда. Сайрес был белый, на вид сорока с небольшим лет, и для своего возраста в превосходной форме, правда, пивное брюшко уже наметилось. Зато руки и ноги были вполне мускулистые – он наверняка любил бегать по утрам.

– И вследствие чего он оказался здесь?

– Что ж, я обнаружил признаки гастрита, панкреатита и цирроза печени, – ответил доктор. Последнее мне было знакомо.

– Он много пил?

– В том числе. Налицо сильнейшая анемия, что может быть связано с больной печенью, но, на мой взгляд, она скорее вызвана нехваткой витамина B12.

Несколько секунд я молча смотрел на труп.

– А на вид вполне крепкий.

– Он занимался спортом, – сказал доктор Валид, – но в последнее время как-то запустил себя.

– Наркотики?

– Я сделал все общие анализы, – ответил доктор, – наркотики нигде не обнаружены. Через пару дней придут результаты по образцам волос, тогда можно будет сказать точнее.

– Но какова причина смерти?

– Остановка сердца. Я обнаружил следы обширной кардиомиопатии. Это когда сердце расширяется и не может работать как положено – но думаю, его погубил острый инфаркт миокарда, который случился ночью в клубе.

Термин «инфаркт миокарда» я выучил еще в Хендоне, отрабатывая ситуацию «Подозреваемый теряет сознание в камере предварительного заключения, ваши действия?». Проще говоря, у него случился сердечный приступ.

– Естественная смерть, хотите сказать?

– На первый взгляд да. Но на самом деле он отнюдь не был настолько болен, чтобы вот так в одночасье умереть. Хотя, конечно, и такое иногда бывает.

– А почему вы решили, что это наш случай?

Доктор Валид похлопал труп по плечу и подмигнул мне:

– Подойдите ближе, и сами все поймете.

Я очень не люблю вплотную приближаться к покойникам, даже к таким благообразным, как Сайрес Уилкинсон. Поэтому попросил у доктора Валида респиратор и защитные очки. Удостоверившись, что теперь даже случайно не коснусь трупа, я стал осторожно наклоняться, пока не оказался с ним нос к носу.

Магия оставляет на физических телах невидимый отпечаток –вестигий. Это такая форма чувственного восприятия, словно вспоминаешь знакомый запах или звук, который слышал когда-то раньше. Подобные ощущения могут возникать по многу раз на дню, но они перемешиваются с воспоминаниями и фантазиями и даже с реальными запахами и звуками. Некоторые физические объекты – например, камни – впитывают все, что происходит вокруг, если в этом есть хоть малая крупица магии. Вот почему каждый старый каменный дом имеет свой характер. Другие объекты, вроде человеческих тел, ужасно плохо держатвестигии: необходим импульс, сравнимый по силе со взрывом гранаты, чтобы на трупе хоть что-то отпечаталось.

Именно поэтому я был несколько удивлен, услышав соло на саксофоне, исходящее от тела Сайреса Уилкинсона. Мелодия словно выплывала из той эпохи, когда радиоприемники делали с использованием бакелита и стекла. Одновременно с ней нахлынули запахи стройки: опилки и бетонная пыль. Я стоял неподвижно, пока не узнал мелодию, потом шагнул назад.

– Как вы узнали? – спросил я.

– Я проверяю все внезапные смерти, – ответил доктор. – Просто так, на всякий случай. От него слышится что-то вроде джаза.

– Вы узнали мелодию?

– О нет, это не ко мне. Я поклонник прогрессив-рока и романсов девятнадцатого века. А вы?

– Это «Тело и душа», – ответил я, – написана в тридцатые годы.

– Кто ее играл?

– Ой, да кто только не играл, – сказал я. – Это же классика джаза, известнейшая вещь.

– Но от джаза ведь нельзя умереть, – заметил доктор, – верно?

Я вспомнил Фэтса Наварро, Билли Холидея и Чарли Паркера – последнего, когда нашли мертвым, посчитали вдвое старше, чем он был на самом деле.

– Знаете что, – сказал я, – может статься, что и можно.

Во всяком случае, отец мой дошел до такой жизни именно из-за джаза.

Вестигийне может так мощно отпечататься на теле без сильного магического импульса. Соответственно, либо что-то магически воздействовало на Сайреса Уилкинсона, либо он сам колдовал. Граждан, занимающихся магией, Найтингейл называл

Жил он, как оказалось, в двухэтажном коттедже в эдвардианском стиле, на «правильной» стороне Тутинг-Бек-роуд. Это было царство «Фольксвагенов Гольф», и лишь немногочисленные «Ауди» и «БМВ» придавали пафоса. Оставив машину за желтой линией, я направился пешком вверх по улице. В глаза сразу бросилась ярко-оранжевая «Хонда Сивик». У нее был слабенький двигатель на 1,4 литра, а за рулем сидела женщина. Она не сводила глаз с нужного мне дома. Как следует запомнив номер машины, я открыл кованые ворота, прошел по недлинной дорожке к дому и позвонил в звонок у двери. На несколько мгновений я ощутил запахи пиленого дерева и бетонной пыли, но затем дверь открылась, и я утратил всяческий интерес к окружающему миру.

У нее были старомодно пышные формы, влекущие изгибы которых не скрывал даже мешковатый голубой свитер ручной вязки. Прелестное лицо было несколько бледноватым, а каштановые волосы, если бы не были стянуты на затылке в неряшливый узел, наверняка укрыли бы спину до середины. Глаза были темно-карие, рот крупный, уголки полных губ слегка опускались вниз. Она спросила, кто я, и я представился.

– Чем могу помочь вам, констебль? – спросила она. У нее был чистейший, почти пародийный лондонский выговор. Когда она заговорила, мне показалось, что над нами вот-вот пронесется истребитель «Спитфайр»[83].

– Это дом Сайреса Уилкинсона? – спросил я.

– Боюсь, что это был его дом, констебль, – ответила женщина.

Я очень вежливо поинтересовался, кто она.

– Симона Фитцуильям, – назвалась она и протянула руку. Я машинально пожал – ладонь была мягкой и теплой. Я почувствовал запах цветущей жимолости. Спросил, можно ли войти в дом, и она посторонилась в дверях, пропуская меня.

Дом явно был построен для амбициозных «низов» среднего класса. Коридор был узкий, но при этом соразмерный. Черно-белую плитку на полу не меняли со времен постройки, и потертый антикварный буфет из мореного дуба явно с тех же пор здесь стоял. Симона провела меня в гостиную. Я зацепился взглядом за ее крепкие, но стройные ноги, обтянутые черными легинсами.

Этот коттедж, подобно многим другим, пережил стандартную реновацию: стену между гостиной и прихожей снесли, дубовые половицы отшлифовали, покрыли лаком и застелили паласом. Мебель, похоже, была от Джона Льюиса – дорогая, удобная и очень унылая. Плазменный телевизор, как и положено, гигантский, был подключен к спутниковой сети «Скай» и укомплектован Блюрэй-плеером. На ближайших полках вместо книг стояли DVD-диски. Над камином – то есть над тем местом, где он был бы, если бы его за прошедшие десятилетия не заложили – висела репродукция Моне.

– В каких отношениях вы были с мистером Уилкинсоном? – спросил я.

– Он был моим любовником, – ответила она.

Стереосистема марки «Хитачи» была премиальная, навороченная, но бестолковая: никакой вертушки для винила, только CD-проигрыватель. Рядом стояла пара стеллажей с дисками: Уэс Монтгомери, Дэви Редмен, Стэн Гетс. Другие диски содержали популярную музыку девяностых.

– Сочувствую вашему горю, – сказал я. – Но, если можно, задам вам несколько вопросов.

– Констебль, а нельзя без этого обойтись?

– Когда обстоятельства и причина смерти неясны, – пояснил я, – мы обычно начинаем расследование и стараемся все выяснить.

На самом деле, мы, то есть полиция, начинаем его, только если любому дураку ясно, что произошло умышленное убийство. Либо когда Министерство внутренних дел дает установку срочно заняться тем или иным преступлением, потому что оно засветилось в сегодняшних новостях.

– А разве они неясны? – удивилась Симона. – Я так поняла, у бедного Сайреса случился сердечный приступ.

Она села на пастельно-голубой диван и жестом пригласила меня сесть в такое же кресло напротив.

– Разве не это называют естественной смертью?

Ее глаза блестели от слез, и она вытерла их тыльной стороной ладони.

– Простите, констебль.

Я сказал, что меня можно звать по имени – а этого ни в коем случае не следует делать на данной стадии расследования. Я прямо-таки слышал, как Лесли на побережье Уэссекса кроет меня на все корки. Но Симона, впрочем, не предложила мне чаю – что ж, не повезло.

– Спасибо, Питер, – грустно улыбнулась она. – Можете спрашивать.

– Сайрес был музыкантом?

– Он играл на альт-саксофоне.

– Джаз?

Снова слабая улыбка.

– А что, бывает какая-то другая музыка?

– Ладовый, бибоп или мейнстрим? – уточнил я, решив щегольнуть своими познаниями.

– Кул Западного побережья, – ответила она, – но, впрочем, по обстоятельствам мог поиграть и хард-боп.

– А вы тоже играете?

– О господи, конечно же нет, – сказала она. – Я ни за что не стану мучить публику своей абсолютной бездарностью. Надо же понимать, что ты можешь, а что не можешь. Но я хороший слушатель, Сайрес это очень ценил.

– А в тот вечер вы были на концерте?

– Разумеется, – ответила она. – Сидела в первом ряду. В таком маленьком клубе, как «Соль жизни», совсем нетрудно найти место рядом со сценой. Они играли «Полуночное солнце», Сайрес закончил свое соло и вдруг уселся на монитор. Я подумала, ему стало жарко, но потом он стал заваливаться набок, и мы поняли, что что-то с ним не так.

Она умолкла и отвела взгляд. Сжала ладони в кулаки. Я немного подождал, потом, чтобы помочь ей сконцентрироваться, стал задавать занудные формальные вопросы: помнит ли она, когда точно Сайрес потерял сознание, кто вызвал «Скорую» и была ли она с ним рядом все это время.

Ответы записывал в блокнот.

– Я хотела поехать с ним на «Скорой». Правда хотела, но его унесли так быстро, что я даже опомниться не успела. Потом Джимми подбросил меня до больницы, но, когда мы приехали, было уже слишком поздно.

– Джимми? – переспросил я.

– Это их барабанщик, он такой славный. По-моему, шотландец.

– Можете назвать его полное имя?

– Представляете, я его даже не знаю, – сказала Симона, – какой кошмар. Для меня он всегда был просто Джимми-барабанщик.

Я спросил про остальных музыкантов, и она смогла припомнить только, что бас-гитариста зовут Макс, а пианиста – Дэнни.

– Вы, наверно, считаете меня ужасно черствой, – сказала она. – Конечно же, я должна знать их имена. Но сейчас попросту не могу вспомнить. Наверное, я просто не в себе из-за того, что Сайреса не стало так внезапно.

Я спросил, не страдал ли он в последнее время от каких-либо заболеваний, не испытывал ли недомогания. Симона сказала, ничего такого не было. Имени его лечащего врача она тоже не знала, но сказала, что, если нужно,

На этом я решил, что задал достаточно вопросов, чтобы скрыть истинную причину своего визита. И самым непринужденным тоном попросил разрешения осмотреть остальную часть дома.

Обычно, если в доме полиция, то и самый законопослушный гражданин начинает смутно чувствовать себя виновным непонятно в чем. И соответственно, не очень хочет, чтобы вы громыхали своими ботинками сорок третьего размера по всему дому. Поэтому я малость удивился, когда Симона махнула рукой в сторону коридора и сказала, чтобы я не стеснялся.

Второй этаж выглядел, примерно как я и ожидал: сначала хозяйская спальня, затем гостевая. Ее, судя по стеллажам с дисками вдоль стен и совершенно свободному полу, использовали для репетиций. Кабинетом пожертвовали, чтобы расширить ванную комнату и вместить туда ванну, душевую кабину и туалет с биде. Стены здесь были облицованы бледно-голубой плиткой с узором из цветущих лилий. Содержимое шкафчика под раковиной традиционно состояло на четверть из мужских и на три четверти из женских средств по уходу за телом. Он предпочитал одноразовые станки с двумя лезвиями и пользовался гелем после бритья; она часто делала эпиляцию и покупала кремы и лосьоны в сети «Супердраг». Но не было ни одного признака, что кто-то из них баловался с тайным искусством. Дверцы двух встроенных шкафов в основной спальне были распахнуты настежь. Дорожки из наспех сложенных вещей вели от шкафов к кровати, где лежали два раскрытых чемодана. Горе, подобно раковой опухоли, пожирает людей с разной скоростью, и все же мне показалось, что она слегка рановато собралась избавиться от вещей своего дорогого Сайреса.

Но тут я увидел среди вещей джинсы с низкой посадкой, какие уважающий себя джазмен в жизни не наденет. И понял: Симона собирала свои чемоданы. Однако это казалось не менее подозрительным. Я замер и прислушался. Убедившись, что она не поднимается по лестнице, я по-быстрому заглянул в оба ящика с нижним бельем. Результатом было лишь ощущение собственного крайнего непрофессионализма.

Музыкальная комната могла сказать мне больше. На стенах здесь висели в рамках портреты Майлза Дэвиса и Арта Пеппера, полки были заставлены партитурами. Эту комнату я оставил напоследок. Ибо надеялся ощутить в доме то, что Найтингейл называлsensis illic, а я – фоновымвестигием,до того, как войду сюда, в домашнее святилище Сайреса Уилкинсона. Я услышал отзвук мелодии «Тело и душа», снова почувствовал запахи бетонной пыли и пиленого дерева, но они перемешивались с ароматом духов Симоны, делаясь почти неуловимыми.

В отличие от остальных комнат, книжные полки здесь содержали кое-что еще помимо фотографий и необоснованно дорогих сувениров, привезенных из отпуска. Я успел понять: всякому, кто задумает научиться колдовству неофициально, придется перечитать кучу оккультной дребедени, прежде чем наткнуться на руководство по «истинной магии», если такое понятие вообще существует. Уж что-то подобное наверняка должно было найтись – но не нашлось. У Сайреса в доме не было даже «Книги лжи» Алистера Кроули[84], которую, на худой конец, можно полистать ради забавы. Вообще подборка была почти как у моего папы: биографии Арта Пеппера, Чарли Паркера и других джазменов перемежались ранними романами Дика Фрэнсиса.

– Нашли что-нибудь важное?

Я обернулся. Симона стояла на пороге.

– Пока нет, – ответил я. Сосредоточившись на поисках, я даже не заметил ее шагов по лестнице. Лесли, помнится, заметила, что неспособность услышать, как у тебя за спиной отплясывает голландский фолк-ансамбль, – не то качество, которое поможет выжить в сложной, быстро меняющейся среде современной полиции. Хочу отметить: во-первых, я в тот момент показывал дорогу одному туристу, который был малость глуховат. А во-вторых, ансамбль был шведский.

– Не хочу торопить вас, – сказала Симона, – но перед вашим приходом я заказала такси, а вы же знаете, как таксисты ненавидят ждать.

– Куда вы направляетесь? – спросил я.

– К сестрам, – ответила она, – на первое время, пока не приду в себя.

Я попросил дать мне адрес, она продиктовала, я записал. И удивился: Сохо, Бервик-стрит.

– Да, я понимаю, – сказала она, увидев выражение моего лица, – они тоже девушки богемные.

– У Сайреса есть какая-то еще недвижимость? Дом, быть может, или сад?

– Мне он ни о чем таком не говорил, – сказала она. И рассмеялась: – Сайрес-садовод – просто немыслимо!

Я поблагодарил Симону за уделенное время, и она проводила меня до двери.

– Спасибо вам, Питер, – сказала она. – Вы были очень добры.

Отражение в боковом стекле давало хороший обзор, и я заметил, что «Хонда Сивик» все так же стоит напротив дома. Женщина за рулем не отрываясь смотрела прямо на нас. Я вышел и, закрыв за собой дверь, повернулся к машине лицом. Женщина тут же отвернулась и сделала вид, что разглядывает наклейки на заднем стекле соседнего авто. Потом все-таки оглянулась назад, и вовремя: я решительно направился в ее сторону. Я прямо-таки видел, как ее замешательство перерастает в панику и она колеблется, не зная, то ли включить мотор, то ли выйти из машины. Когда я постучал в стекло, ее прямо подбросило. Я показал служебное удостоверение, и она растерянно уставилась на него. Так бывает в половине случаев: большинство граждан попросту не знает, как выглядит полицейское удостоверение, и не понимает, что за фигню им суют. Но она, похоже, поняла и опустила стекло.

– Не могли бы вы выйти из машины, мадам? – попросил я.

Женщина кивнула и вышла. Она была невысокая и худощавая, в дорогом, хоть и не шитом на заказ, костюме с юбкой цвета морской волны. Риелтор, подумал я, или менеджер по работе с клиентами, вроде пиар-агента или специалиста по продажам в дорогом сегменте. Разговаривая с полицейскими, люди обычно прислоняются спиной к своим автомобилям, это дает им ощущение моральной поддержки. Незнакомка не стала этого делать, зато принялась теребить кольцо на левой руке и периодически заправлять волосы за уши.

– Я просто ждала в машине, – сказала она. – Что-то случилось?

Я попросил ее предъявить водительские права. Она покорно достала карточку и протянула мне. Если потребовать у первого встречного назвать свое имя и адрес, он не только с большой вероятностью скажет неправду, но и вообще имеет полное право отказаться предоставлять такие сведения, если только вы его ни в чем не обвиняете.Мало того, вы должны написать расписку, что не преследуете незаконно риелторов-блондинок. Но если вы просто остановите автомобиль с целью проверки документов, то водитель охотно покажет вам права, содержащие его полное имя вместе с дурацким вторым, адрес и дату рождения. Я записал в свой блокнот: Мелинда Эббот, 1980 года рождения, проживает там,

– Это ваш фактический адрес? – спросил я, возвращая ей карточку.

– Вроде того, – ответила она. – Был – и вот я как раз жду, когда смогу туда вернуться. А почему вы спрашиваете?

– Я веду расследование, – ответил я. – Вам знаком человек по имени Сайрес Уилкинсон?

– Он мой жених, – сказала она, устремив на меня жесткий взгляд. – С ним что-то случилось?

Существует официальная инструкция по информированию родственников погибшего, одобренная Ассоциацией руководителей полицейских служб. Так вот, пункта «вывалить все как есть, стоя посреди улицы» там нет. Я предложил ей побеседовать в машине, но этот номер не прошел.

– Лучше скажите сразу.

– Боюсь, у меня для вас плохие новости.

Каждый, кто хоть раз смотрел «Закон» или «Реанимацию», знает,чтоэто значит.

Мелинда отшатнулась, с трудом удержав равновесие. Казалось, еще миг, и она потеряет самообладание, но нет – справилась, спрятала эмоции под прежнюю бесстрастную маску.

– Когда?

– Позавчера вечером, – ответил я, – у него случился сердечный приступ.

Она непонимающе уставилась на меня:

– Сердечный приступ?

– Боюсь, что так.

Она кивнула:

– Так зачем вы здесь?

Мне, к счастью, не пришлось выдумывать очередную ложь: подъехал миникеб, остановился возле дома и просигналил. Мелинда развернулась и уставилась на входную дверь. Вскоре Симона вышла, неся оба чемодана. Водитель проявил нехарактерную для таксиста галантность: вышел из машины, забрал у нее чемоданы и сам положил в багажник. Она тем временем запирала входную дверь – на оба замка, и йелевский, и «Чаб»[85].

– Эй ты, сука! – завопила Мелинда.

Симона шла к машине не оборачиваясь, что произвело на Мелинду вполне предсказуемый эффект.

– Да, ты! – заорала она снова. – Сука, он же умер! А тебе даже впадлу было мне сообщить. И это мой дом, жирная шлюха!

Симона таки обернулась. Сначала я решил, что она вообще не поняла, кто это такая. Но потом она задумчиво кивнула, словно сама себе, и лениво бросила ключи в нашу сторону. Они упали у ног Мелинды.

Я обычно чувствую, когда человек вот-вот слетит с катушек. Поэтому и успел ухватить Мелинду за локоть, не дав ей рвануть на ту сторону улицы и вломить Симоне по полной. Общественный порядок – прежде всего. Мелинда оказалась довольно сильной для своего роста и комплекции, поэтому мне пришлось удерживать ее обеими руками. Она продолжала выкрикивать оскорбления через мое плечо так, что аж в ушах звенело.

– Мне вас что, арестовать? – осведомился я. Это старый полицейский трюк: если просто предупредить человека, он не среагирует, но если задать ему вопрос, тогда он задумается. А как только человек начинает думать о последствиях, то почти всегда успокаивается. Разумеется, если он не пьян, не под кайфом, не тинейджер и не уроженец Глазго.

В случае Мелинды вопрос подействовал как надо. Она умолкла ровно на то время, за которое миникеб успел отъехать. Убедившись, что со злости Мелинда не собирается колотить меня – нам, полицейским, иногда достается в таких случаях, – я наклонился, поднял ключи и протянул ей.

– У вас есть кому позвонить? – спросил я. – Кому-то, кто может приехать и побыть здесь с вами?

Она покачала головой:

– Я лучше подожду в машине. Спасибо вам.

Не стоит благодарности, мадам,ответил я мысленно,я просто выполняю… да кто его знает, что я тут выполняю. Понимая, что сегодня ничего полезного от нее не добьюсь, я решил оставить все как есть.

ИНОГДА, после тяжелого рабочего дня придать сил может только кебаб. По пути через Уоксхолл я заехал в какую-то курдскую забегаловку, взял кебаб и вышел с ним на набережную Альберта, ибо есть кебабы в «Ягуаре» строго запрещено. Одну сторону набережной изуродовал в шестидесятые бум постмодернизма, и я, повернувшись спиной к этим унылым серым фасадам, стал смотреть, как солнце опускается за крыши Миллбанк-Тауэр и Вестминстерского дворца. Было еще достаточно тепло, чтобы ходить без курток, и город цеплялся за уходящее лето, как амбициозная подружка за перспективного центрального форварда.

Официально я числюсь в ОРЭП9 – Отделе по расследованию экономических и профессиональных преступлений № 9, известном также как Безумство. А еще – как отдел, о котором порядочные копы в приличном обществе не говорят. Запоминать аббревиатуру ОРЭП9 бесполезно, ибо структура столичной полиции реорганизуется раз в четыре года и все названия меняются. Вот почему отдел по коммерческим кражам Департамента расследования тяжких и организованных преступлений с момента своего создания в 1920 году именуется Летучим отрядом. Или Суини[86], если желаете прикинуться настоящим кокни[87]. Для справки: на кокни они рифмуются.

В отличие от Суини, вести дела Безумства несложно. Отчасти потому, что мы ведем дела, о которых другие и говорить-то не любят. Но в основном потому, что у нас нет выделенного бюджета. А раз нет бюджета – значит, нет канцелярской волокиты и, как следствие, никакого документооборота. Облегчал управление и тот факт, что до января этого года личный состав отдела исчислялся одним-единственным человеком: старшим инспектором Томасом Найтингейлом. И хотя с моим появлением штат удвоился и была перелопачена гора бумаг, копившаяся минимум лет десять, для Главного управления Лондонской полиции мы по-прежнему малозаметны. И несем нашу службу, загадочным образом сливаясь с толпами обычных копов.

Часть этой службы – отслеживать нелегальных волшебников и прочих граждан, незаконно практикующих занятия магией. Но лично я сомневался, что Сайрес Уилкинсон практиковал что-либо помимо виртуозной игры на саксофоне. В то, что он покончил с собой при помощи обычного для джазменов коктейля из выпивки и наркотиков, тоже не очень-то верилось. Но чтобы знать наверняка, следовало дождаться результатов анализа крови на токсины. С другой стороны, зачем кому-то убивать музыканта с помощью магии прямо посреди концерта? Нет, у меня, конечно, тоже весьма сложное отношение к постмодерну, постпанку и прочим маломелодичным новым веяниям – но я вряд ли стал бы убивать человека, исполняющего подобное. По крайней мере, до тех пор, пока меня не запрут с ним в одной комнате.

От причала Миллбанк отплыл катамаран. Его дизельный мотор ревел. Я скомкал обертку от кебаба и бросил в урну. Потом сел в «Ягуар», завел мотор и выехал в густеющие сумерки.

Хочешь не хочешь, а придется-таки засесть в библиотеку Безумства, искать упоминания подобных случаев в прошлом. Полидори очень много писал о всяких трагических происшествиях, связанных с пьянством и разгулом. Возможно, под влиянием личного опыта, который приобрел, когда куролесил на Женевском озере вместе с Байроном и семьей Шелли. Если кто и разбирался в безвременных и неестественных смертях, так это Полидори. Он написал книгу на соответствующую тему

Было уже совсем поздно, когда я наконец доехал до Безумства и припарковал «Ягуар» в каретном сарае. Открыл заднюю дверь особняка и тут же услышал лай Тоби. Скользя когтями по мраморному полу, пес подлетел ко мне и стал носиться вокруг, путаясь под ногами. Со стороны кухни беззвучно появилась Молли, изрядно напоминающая победительницу всемирного косплей-конкурса в номинации «готик-лолита». Не обращая внимания на Тоби, я спросил ее, не спит ли еще Найтингейл. Молли чуть качнула головой туда-сюда и вопросительно на меня уставилась.

Молли в Безумстве исполняет обязанности экономки, повара и дератизатора. Она никогда не говорит, у нее необычайно много зубов и странная склонность к употреблению сырого мяса. Я стараюсь никогда не ставить ей в вину эти особенности. И тем более не допускать, чтобы она перекрывала мне выход из замкнутого помещения.

– Я совершенно вымотался и пойду спать.

Молли указала глазами на Тоби, потом вновь уставилась на меня.

– Но я весь день на ногах.

Молли снова качнула головой – это значило «мне-то все равно, но если вы не выгуляете эту вонючую мелюзгу, убирать потом за ним будете сами».

Тоби умолк, но только чтобы устремить на меня полный надежды взгляд.

– Где его поводок? – вздохнул я.

2. Соль жизни

Обыватели часто имеют весьма искаженное представление о скорости, с которой продвигается расследование. Они любят представлять себе напряженные споры в кабинетах с опущенными жалюзи и небритых, но грубовато-красивых следователей, фанатично преданных своему делу и тем самым доводящих себя до стресса, пьянства и развода. А в реальной жизни в конце рабочего дня, если только не приходится срочно прорабатывать какую-нибудь зацепку, вы отправляетесь домой, дабы причаститься простым радостям вроде выпивки и сна. И, если повезет, контакта с представителем интересующего вас пола и сексуальной ориентации. Утром я непременно сделал бы хоть что-то из перечисленного, но увы – я, помимо прочего, последний ученик мага во всей, чтоб ее, Англии. И значит, на досуге должен изучать магию, зубрить мертвые языки и штудировать книги типа «Очерки по метафизике» авторства Джона «даешь-побольше-слогов-в-словах» Картрайта.

Ах да, и еще изучать магию – ради чего, собственно, все и затевалось.

Заклинание звучит так:Люкс иактус скиндере.Можно прочитать его тихо, можно громко, можно встать в эпицентре грозы в эффектную позу и драматично продекламировать, но никакого эффекта не будет. Потому что слова – всего лишь названияформ,возникающих у вас в голове: люкс– чтобы создать свет,скиндере– чтобы зафиксировать его на месте. Если вы все сделаете правильно, то получите неподвижный источник света. А если неправильно – обгорелую дыру в лабораторном столе.

– А знаете, – сказал Найтингейл, – на моей памяти такого еще не случалось.

Я в последний раз брызнул на столешницу из огнетушителя и заглянул под стол, проверить состояние пола. Отметина там осталась, но дырки, слава богу, не было.

– Ничего у меня не получается, – пожаловался я.

Найтингейл поднялся со своего инвалидного кресла, чтобы взглянуть самому. Он двигался осторожно, берег правый бок. Если он и носил еще повязку на плече, то ее отлично скрывала крахмальная сиреневая рубашка, какие были в моде в эпоху Конституционного кризиса[88]. Молли усердно его откармливала, но мне он по-прежнему казался очень худым и бледным. И конечно, он заметил, что я пялюсь.

– Я был бы очень рад, если бы вы с Молли перестали на меня так смотреть, – сказал наставник. – Я уверенно иду на поправку. Ранения такие я уже получал, так что знаю, о чем говорю.

– Мне продолжать заниматься? – спросил я.

– Нет. Совершенно очевидно, что проблема именно соскиндере. Скорее всего, вы поторопились к нему перейти. Завтра начнем заново учить соответствующуюформуи, когда я удостоверюсь, что вы ею овладели в достаточной степени, вернемся к самому заклинанию.

– Ура, – вздохнул я.

– Здесь нет ничего странного, – тихо и доверительно сказал Найтингейл. – Вы должны как следует овладеть основами, иначе все, что вы на них построите, будет искажено – и, разумеется, неустойчиво. В магии нет коротких путей, Питер. Если бы были, ею бы пользовался каждый.

Разве что в передаче «Ищем таланты», подумал я. Вслух Найтингейлу такие вещи говорить не стоит – его чувство юмора не распространяется на искусство, а по телевизору он смотрит только регби.

Я сделал мину послушного ученика, но Найтингейл вряд ли повелся.

– Расскажите мне о том погибшем музыканте, – потребовал он.

Я выложил все как есть, сделав акцент на мощностивестигия,который мы с доктором Валидом ощутили возле трупа.

– И что же, доктор ощутил его так же четко, как вы?

Я пожал плечами:

– Босс, от тела исходил звуковойвестигий,настолько сильный, что мы оба даже узнали мелодию. Согласитесь, это подозрительно.

– Соглашусь, – кивнул он, усаживаясь обратно в кресло. – Но почему речь идет именно о преступлении?

– В законодательстве говорится, что вы считаетесь преступником, если незаконно и предумышленно лишили человека жизни. И не важно, каким именно способом вы это сделали.

Я вычитал этот пассаж в блэкстоуновском «Справочнике полицейского», в который предусмотрительно заглянул перед завтраком.

– Было бы интересно послушать, как Уголовная прокуратура оспорила бы это в суде присяжных, – сказал Найтингейл. – Прежде всего вы должны доказать, что он был убит посредством магии. А затем найти того, кто сумел сделать это и сумел придать убийству видимость естественной смерти.

– А вы могли бы это доказать? – спросил я.

Найтингейл задумался.

– Скорее всего, да, – помолчав, ответил он. – Но сначала я должен некоторое время провести в библиотеке. Заклинание должно было быть очень сильным, а мелодия, которую вы услышали, может оказатьсясигнаремага, своего рода непроизвольной личной подписью. Подобно тому, как телеграфисты узнавали друг друга по сигналам, каждый маг творит заклинания в особой, одному ему присущей манере.

– И у меня тоже есть такая подпись?

– Есть, – ответил Найтингейл. – Ваша магия с пугающей частотой поджигает различные предметы.

– Босс, я серьезно.

– В вашем случае длясигнарееще рановато, – сказал Найтингейл, – но любой другой адепт магии легко опознал бы в вас моего ученика.

– А что, есть и другие?

Найтингейл поерзал в кресле, устраиваясь удобнее.

– После войны их осталось очень мало, – сказал он. – И, кроме них, мы с вами последние маги с классическим образованием. Точнее, вы станете таковым, если будете уделять должное

– А это мог сделать… кто-то из переживших войну? – спросил я.

– Если джаз – частьсигнаре, то нет.

Значит, и их ученики, если они есть, тоже отпадают.

– Стало быть, если это не один из ваших…

–Наших, – поправил Найтингейл. – Вы дали клятву и, соответственно, стали одним из нас.

– Если это не один из наших, тогда кто?

Найтингейл улыбнулся:

– Кое-кто из ваших речных друзей обладает такими силами.

Я задумался. Есть бог и богиня реки Темзы, у каждого из них полно вздорных и капризных отпрысков – по одному на каждый приток. И они, несомненно, обладают определенными силами: я своими глазами видел, как Беверли Брук устроила наводнение в Ковент-Гардене, попутно спасая несколько жизней – мою и семейства немецких туристов.

– Но Отец Темза не станет хозяйничать ниже Теддингтонского шлюза, – заметил Найтингейл. – А Матушка Темза не решится нарушить договор с нами. Тайберн, если бы хотела вас уничтожить, действовала бы через официальные инстанции. Флит смешала бы вас с грязью в прессе. А Брент еще слишком мала. И не говоря уже о том, что Сохо находится по другую сторону реки, Эффра, даже если бы хотела прикончить вас с помощью музыки, не выбрала бы для этого джаз.

Еще бы, она же практически богиня-покровительница британского грайма[89], подумал я и спросил:

– Но есть ведь другие люди? И другие силы?

– Возможно. Но на вашем месте я бы сначала выяснилкак, а потом уже думал о том,кто.

– Что посоветуете?

– Стоит начать, – сказал Найтингейл, – с визита на место преступления.

Правящая элита всегда хотела, чтобы города были чистыми, аккуратными и безопасными. Но, к ее великой досаде, в Лондоне грандиозные проекты по благоустройству никогда не находили должной реализации. Даже после 1666 года, когда от города почти не осталось камня на камне. Это событие отнюдь не заставило архитекторов оставить свои попытки, и в восьмидесятых годах девятнадцатого века силами Столичного управления по строительству были проложены Черинг-Кросс-роуд и Шефтсбери-авеню, для улучшения транспортного сообщения во все стороны – с севера на юг и с востока на запад. В процессе ликвидировали – разумеется, чисто случайно – пресловутые трущобы возле Ньюпортского рынка, уменьшив тем самым число бедняков, неприглядный вид которых мог оскорбить гуляющих горожан. На пересечении этих двух улиц возник Кембридж-Серкус, на его западной стороне нынче находится театр Палас, в характерном мишурном блеске поздневикторианской архитектуры. А рядом с ним стоит другое здание в том же архитектурном стиле. В прежние времена это была таверна «Георгий и Дракон», теперь же здесь клуб под названием «Соль жизни». Который, если верить его афишам, является главной джазовой площадкой Лондона.

Давным-давно, когда мой старик еще выступал на сцене, клуб «Соль жизни» отнюдь не был джазовой меккой. И существовал, по его словам, сугубо для неудачников в водолазках и с козлиными бородками, слушающих фолк и читающих стихи. В шестидесятые там по паре раз выступили Боб Дилан и Мик Джаггер. Но для моего папы эти имена ничего не значат. Он утверждает, что рок-н-ролл – музыка для тех, кто не умеет самостоятельно держать ритм.

Так вышло, что до сего дня я никогда не бывал в «Соли жизни». Перед тем как стать копом, ни разу не пил здесь пиво, а потом ни разу не приезжал сюда забирать дебоширов.

Я специально дождался второй половины дня, чтобы избежать толкотни обеденного времени, и сейчас по площади бродили только туристы. А внутри клуба было пусто, здесь царили приятный полумрак и тишина. Легкий аромат средств для уборки безуспешно пытался перебить запах разлитого пива, въевшийся за многие годы. Мне захотелось как следует прочувствовать это место, и я решил сделать это самым естественным способом: сесть за стойку и выпить пива. Но, поскольку я был на работе, взял всего полпинты. В отличие от большинства пабов Лондона, «Соль жизни» умудрилась сохранить в интерьере блестящую медь и полированное дерево и не скатиться при этом в безвкусицу. Я встал возле стойки и взял свою кружку. И после первого же глотка на меня нахлынули запах конского пота, стук молотков по наковальне, крики, смех, запах табака и отдаленный женский визг – словом, обычная смесь для любого старого паба в Лондоне.

Сыновья Мусы ибн Шакира[90] были храбры и умны. Не будь они мусульманами, непременно стали бы святыми покровителями задротов-технарей. Они знамениты своим багдадским бестселлером девятого века – справочником хитроумных механических штуковин, который, исполнившись вдохновения, обозвали Китаб-аль-Хайяль, то есть Книга Хитроумных Штуковин. Они описали в ней то, что было, наверное, самым первым прибором для измерения перепада давления. Тут-то все и завертелось. В 1593 году Галилео Галилей, оторвавшись на время от астрономии и несения ереси в массы, изобрел термоскоп для измерения высоких температур. В 1833-м Карл Фридрих Гаусс придумал прибор для измерения силы магнитного поля, и, наконец, Ганс Гейгер создал в 1908 году детектор ионизирующего излучения. С этого момента астрономы получили возможность обнаруживать самые дальние планеты и звезды путем измерения колебания их орбит. А умники, которые сидят в ЦЕРНе[91], расщепляют частицы в надежде, что однажды явится Доктор Кто и прикажет им прекратить. История того, как мы пытаемся измерить окружающий мир,и естьистория самой науки.

А что есть у нас с Найтингейлом для измерениявестигиев? Ни черта у нас нет – и если б мы еще понимали, что, собственно, нужно измерять! Неудивительно, что наследники Исаака Ньютона так надежно прятали магию под своими завитыми париками. Я в шутку разработал собственную «шкалу» для измерениявестигиев, где взял за основу количество звуков, которые издает Тоби при встрече с остаточной магией. Единицу измерения я назвал «тявк» – один тявк означаетвестигий,достаточно сильный для собачьего восприятия, но незаметный для меня.

Таким образом, согласно Международной системе единиц, фон обычного паба в центре Лондона составляет 0,2 тявка (0,2 Т), или 200 милитявков (200 мТ). Произведя такой подсчет, я удовлетворенно допил пиво и направился вниз по лестнице. Там, на цокольном этаже, собственно, и играли джаз.

Скрипучие ступеньки привели меня в Бар-за-сценой – помещение в форме неровного восьмиугольника, размеченное кургузыми белесыми колоннами. Они, очевидно, выполняли функции опор, потому что элементами дизайна быть уж никак не могли. И вот, стоя на пороге и пытаясь уловить здешнюю фоновую магию, я вдруг ощутил, что в ход расследования вот-вот вмешаются мои же собственные детские воспоминания.

В 1986 году Кортни Пайн выпустил пластинку Journey to the urge within, и джаз снова вошел в моду. Тогда же

Жаль Тоби остался дома, от него толку было бы больше. Я подошел ближе к сцене – авось там что-то распознаю.

Папа всегда говорил, что трубач нацеливает свой инструмент прямо на публику, словно ружье. А вот саксофонист любит стоять боком, показывая профиль, причем вырабатывает для этого любимую позу. Папа свято верит: настоящий музыкант ни за что не возьмет в руки саксофон, если сознает, что во время игры выглядит неидеально. И вот я встал на сцене, попытался изобразить из себя настоящего саксофониста с гордым профилем – и вдруг что-то почувствовал справа, ближе к краю. Сперва услышал легкий звон, а затем мотив «Тела и души». Он звучал словно бы издалека – тихий, навязчивый, сладковато-горький.

– Есть, – прошептал я.

Поскольку в моем распоряжении был всего-то магический отголосок конкретной джазовой мелодии, я решил, что пора выяснить, с какой именно из нескольких сотен ее кавер-версий я имею дело. И здесь требовался знаток джаза, настолько увлеченный, настолько преданный этой музыке, что отдал ей свое здоровье, пожертвовал семейной жизнью и любовью собственных детей.

Пришло время навестить моего папашу.

Как бы я ни любил ездить в «Ягуаре», для рутинной полицейской работы он слишком уж шикарный. Поэтому в тот день я сел в старенький «Форд», списанный из полицейского парка. Несмотря на все мои усилия, в этой машине все еще пахло копами и мокрой псиной. Она у меня стояла на Ромилли-стрит, с полицейским пропуском на лобовом стекле – волшебным талисманом, отгоняющим эвакуаторов. Один мой приятель поставил на эту машину двигатель от «Вольво», что ощутимо добавило ей прыти. Сейчас это было очень кстати, ибо пришлось объезжать автобусы-гармошки на Тоттенхэм-Корт-роуд по пути на север, в Кентиш-Таун.

У каждого лондонца есть своя территория – совокупность мест, где он чувствует себя как дома. Это может быть район, где вы живете или ходили в школу, где работаете или занимаетесь спортом. А может быть любимый паб в Вест-Энде, куда вы ходите попить пивка, или же район вокруг вашего участка, если вы работаете в полиции. Но если вы коренной лондонец (а нас таких здесь, вопреки расхожему мнению, большинство), то ваша территория – это прежде всего место, где вы выросли. Улица, по которой вы ходили в школу, на которой первый раз обжимались с девчонкой или напились и вывалили на асфальт съеденную курицу в остром соусе, почему-то всегда дарит особое ощущение надежности и уюта. Я родился и вырос в Кентиш-Тауне – этот район мог бы считаться зеленой окраиной Лондона, будь он позеленее и поближе к окраине. А также если бы тут было поменьше муниципальных домов для малоимущих. Один из таких домов, а именно Пекуотер-Истейт, и есть мое родовое гнездо. При его возведении архитекторы успели смириться с мыслью, что пролетарии, которые тут поселятся, хотели бы иметь в квартирах санузлы и возможность хоть иногда мыться. Но не успели понять, что означенные пролетарии могут родить по нескольку детей вместо одного. Возможно, они посчитали, что три спальни на квартиру как раз и послужат рабочему классу стимулом для размножения.

Одно преимущество у этого дома все же было: внутренний дворик, переделанный в парковку. Я нашел свободный пятачок между «Тойотой Эйго» и стареньким потрепанным «Мерседесом» с боковой панелью капота явно от другой машины. Припарковавшись, я вышел из машины, нажал кнопку, блокируя замок, и спокойно двинулся прочь, понимая, что меня тут знают все, а стало быть, никто и не подумает угонять мою тачку. Вот что значит «своя территория». Хотя, честно говоря, я подозревал, что мою маму здешние хулиганы боятся значительно больше, чем меня. В конце концов, что я могу им сделать? Всего-то навсего арестовать.

Открыв дверь родительской квартиры, я, к своему удивлению, услышал джазовую мелодию The way you look tonight, исполняемую на синтезаторе. Она доносилась из главной спальни. Мама лежала на единственном нормальном диване в гостиной. Как пришла с работы: в джинсах, серой водолазке и головном платке с пестрым набивным рисунком. Глаза у нее были закрыты. Я изумленно осознал, что магнитофон молчит и даже телевизор выключен. В нашем доме телевизор не выключался никогда, даже в дни, когда кого-то хоронили. Особенно в такие дни.

– Мама?

Не открывая глаз, она приложила палец к губам, а потом указала на дверь спальни.

– Там папа? – удивился я.

Мамины губы изогнулись в неторопливой блаженной улыбке, знакомой мне лишь по старым фотографиям. В начале девяностых третье и последнее возвращение моего отца на сцену закончилось тем, что он потерял свой саксофон прямо перед выступлением в студии Би-би-си-2. После этого мама с ним не разговаривала полтора года. Думаю, она приняла это слишком близко к сердцу. В столь же расстроенных чувствах я ее видел только однажды, на похоронах принцессы Дианы, но тогда она скорбела вместе со всеми и находила это менее неприятным.

Музыка все лилась – проникновенная, душевная. Помню, мама, вдохновившись фильмом «Клуб «Буэна Виста»[92], купила отцу синтезатор – но не помню, чтобы он когда-либо учился на нем играть.

Когда музыка стихла, я отправился в крошечную кухню и заварил две чашки чаю. Услышал, как мама завозилась на диване и вздохнула. Вообще я не фанат джаза, но в детстве частенько служил отцу мальчиком на побегушках, ставя в проигрыватель пластинки из его коллекции, когда сам он был не в силах. Поэтому сразу узнаю хорошую музыку.

Папа играл очень хорошую музыку, а именно All blues, но без хитровывернутых импровизаций: просто воспроизводил красивую печальную мелодию, как она есть.

Я вернулся в гостиную и поставил мамину чашку на журнальный столик из искусственного дерева «под каштан». Потом уселся и стал наблюдать, как она слушает папину игру.

К сожалению, он довольно скоро закончил. Последний раз пробежался пальцами по клавишам – и все. Мама вздохнула и села на диване.

– Зачем пожаловал? – спросила она.

– Повидаться с папой, – ответил я.

– Молодец, – кивнула она и глотнула чаю из своей кружки. – Совсем остыл. Налей горячего.

Когда папа вышел в гостиную,

– Перестань, – шепнула мама, – Питер приехал.

Папа заглянул в кухню.

– Это не к добру, – заявил он. – А может, и мне заодно чайку нальешь?

Я кивнул на вторую кружку на столе.

– Надо же, – протянул он.

Когда я наконец выдал обоим чаю, папа спросил, зачем же я все-таки приехал. Причина относиться к моим визитам настороженно у них, что ни говори, была: прошлый раз я внезапно явился после того, как спалил рынок в Ковент-Гардене – ну, почти спалил.

– Мне нужна твоя помощь, это связано с джазом, – ответил я.

Папа самодовольно улыбнулся.

– Тогда добро пожаловать в кабинет, – сказал он, – доктор Джаз готов помочь.

Если в гостиной властвовала мама со своей многочисленной родней, то спальня принадлежала папе и его коллекции пластинок. По семейной легенде стены здесь вообще светло-коричневые, но никто не может это подтвердить, ибо стены до последнего дюйма закрывают деревянные, обитые сталью стеллажи. На каждой их полке виниловые пластинки, составленные аккуратными пачками вертикально, чтобы не попадали прямые солнечные лучи. Когда я переехал отсюда, мамин старый разваливающийся шкаф с большей частью ее обуви тут же водворился в моей комнате. И теперь в спальне только-только хватало места для двуспальной кровати, громоздкого синтезатора и стереосистемы.

Я сообщил папе, что именно меня интересует, и мы принялись доставать пластинки с полок. Начали, как я и предполагал, с Коулмена Хоукинса и его знаменитой записи 1938 года на студии «Синяя птица». Напрасная трата времени – Хоукинс слишком уж отклонился от оригинальной мелодии. Но я озвучил эту мысль только после того, как отец дослушал песню до конца.

– Пап, та, что я слышал, была в оригинальной аранжировке. Классическая мелодия и все такое прочее.

Папа кряхтя полез в коробку с десятидюймовыми пластинками. Через некоторое время он извлек оттуда коричневый картонный конверт, с трех сторон проклеенный изолентой. Там находилась шеллаковая пластинка с черно-золотым Викторовским логотипом – запись трио Бенни Гудмена. У папы проигрыватель фирмы «Гаррард», и на нем можно слушать десятидюймовые пластинки, только надо сначала сменить головку звукоснимателя. Я осторожно снял Ортофон и пошел искать Стентон. Он обнаружился на своем обычном месте – на полке, прямо за стереосистемой, и лежал иглой вверх для пущей ее сохранности. Пока я возился с проигрывателем, папа с благоговением извлек из конверта диск и со счастливой улыбкой принялся его рассматривать. Потом протянул мне. Диск оказался неожиданно увесистым, гораздо тяжелее обычных виниловых пластинок – думаю, те, кто вырос на компакт-дисках, даже и поднять-то его не смогли бы. Я аккуратно взял его между ладоней и поставил в проигрыватель.

Игла вошла в дорожку, раздалось шипение и треск, сквозь которые мы услышали кларнетное вступление Гудмена. Потом соло Тедди Уилсона на клавишах, потом снова кларнет Бенни. Партия Крупы на ударных была здесь, к счастью, весьма скромной. Это уже гораздо больше походило на мелодию, которую играл покойный мистер Уилкинсон.

– Нет, мне нужна более поздняя запись, – сказал я.

– Сколько хочешь, – ответил папа, – эту-то записали всего лет через пять после выхода самой песни.

Мы проверили еще пару таких же пластинок, в том числе и запись Билли Холидея сорокового года. Его мы слушали достаточно долго, потому что Леди Дей – одна из немногих вещей, в отношении которых наши с папой вкусы совпадают. Печальная, медленная, она-то и помогла мне понять, чего не хватает.

– Там был затактовый ритм, – сказал я. – Музыкантов было больше, и мелодия была более свинговая.

– Свинговая? – переспросил папа. – Это же «Тело и душа», она никогда не была, да и не должна быть свинговой.

– Да ладно, – сказал я, – кто-нибудь наверняка делал такую аранжировку, хотя бы и специально для белых.

– Но-но, не умничай, – сказал папа. – А вообще я, кажется, понял, что нам нужно.

С этими словами он сунул руку в карман и достал прямоугольный предмет из стекла и пластика.

– Надо же, ты взял себе Айфон, – заметил я.

– Айпод, если быть точным, – отозвался родитель. – У него неплохой динамик.

И этот человек пользуется усилителем «Квад» полувековой давности, потому что он не транзисторный, а ламповый! Протянув мне наушники, он провел пальцем по экрану Айпода так уверенно, словно всю жизнь пользовался сенсорными гаджетами.

– Послушай-ка вот эту.

Это была она. Оцифрованная, конечно, однако все помехи и шумы, способные порадовать ценителя старых записей, полностью сохранились. Четкая оригинальная мелодия «Тела и души» – и при этом достаточно свинговый ритм, чтобы под нее можно было танцевать. Если и не именно эта запись звучала рядом с телом Уилкинсона, то однозначно в исполнении того же коллектива.

– Кто это? – спросил я.

– Кен Джонсон, – ответил папа, – Змеиные Кольца[93] собственной персоной. Это запись с пластинки Blitzkrieg babies and bands, очень неплохо оцифрованная. На обложке указано, что на трубе играет «Болтун» Хатчинсон. Но совершенно очевидно, что это Дейв Уилкинс, стиль совсем другой.

– Когда записана?

– В тридцать девятом в студии «Декка», в Хемпстеде, – сказал папа. И подозрительно сощурился: – Это ведь ты по работе спрашиваешь? В прошлый раз из тебя слова было не вытянуть о том, чем ты занимаешься.

Но на эту удочку я попадаться не собирался и сменил тему:

– А с чего ты вдруг сел за клавиши?

– Хочу вернуться на сцену, – ответил родитель, – и стать новым Оскаром Питерсоном[94].

– Серьезно?

Это было чересчур самонадеянно даже для моего папаши.

– Серьезно, – кивнул он и подвинулся на диване поближе к синтезатору. Пару тактов «Тела и души» сыграл, не слишком импровизируя, а остальное преподнес в совсем другом стиле, который я вряд ли когда-нибудь смогу понять и полюбить. Похоже, моя реакция разочаровала папу: он не перестает надеяться, что однажды я дорасту-таки до настоящей музыки. Но, с другой стороны, все бывает в этой жизни – завел же он себе Айпод.

– А что случилось с Кеном Джонсоном?

– Погиб во время «Лондонского Блица»[95], – ответил отец, – вместе с Элом Боули и Лорной Сэвидж. Тед Хит говорил, иногда им казалось, что Геринг лично за что-то ненавидит джазовых музыкантов. По его словам, во время Североафриканской кампании[96] он чувствовал себя в большей безопасности, чем на своих же концертах в Лондоне.

Я сильно сомневался, что конечная цель моих поисков – мстительный дух рейхсмаршала Германа Геринга, но проверить на всякий случай стоило.

Мама вытурила нас из спальни, чтобы переодеться. Я заварил еще чаю, и мы уселись в гостиной.

– На клавишах? – переспросил я.

– Ритм есть ритм, – отозвался папа, – а инструмент – всего лишь инструмент.

Да, джазмен живет, чтобы играть.

Мама вышла из спальни в желтом открытом сарафане и на сей раз без головного платка. Волосы у нее были разделены на прямой пробор и заплетены в четыре толстые косы, при виде которых папа улыбнулся. Когда я был маленьким, мама выпрямляла волосы строго раз в полтора месяца. Да и каждый выходной я наблюдал, как какая-нибудь тетушка, кузина или просто соседская девчонка сидит в гостиной и мучает свои волосы химией, дабы выпрямить. И если бы я в десятом классе не пошел на дискотеку с Мегги Портер, у которой мама занималась автострахованием, а папа нагонял на меня ужас и чьи кудрявые волосы свободно ниспадали на плечи, то вырос бы с убеждением, что у всех чернокожих девушек волосы по природе своей пахнут гидроксидом калия. Лично мои вкусы в этом вопросе совпадают с папиными: мне нравится, когда волосы распущены или заплетены в косу. Но первое правило насчет волос чернокожей женщины гласит: не говорите о ее прическе. А второе – никогда,ни при каких обстоятельствахне прикасайтесь к ее волосам без письменного разрешения. В том числе после секса, свадьбы или смерти, если уж на то пошло. И правила эти незыблемы.

– Тебе надо постричься, – заметила мама. Ее «постричься» означает побриться наголо и ходить, сверкая лысой макушкой. Я пообещал, и она направилась в кухню готовить обед.

– Я родился во время войны, – сказал отец. – Твою бабушку эвакуировали до того, как я родился, и поэтому в свидетельстве о рождении у меня значится Кардифф. Но, к счастью для тебя, еще до конца войны мы вернулись в Степни.

Иначе стали бы валлийцами, а в папином представлении это еще хуже, чем быть шотландцами.

Он рассказал, каково было жить и расти в послевоенном Лондоне. Тогда в головах у людей война еще продолжалась – из-за руин, оставшихся после бомбежек, из-за продуктов, которые выдавались по карточкам, из-за поучений по Би-би-си.

– Разве что бомбить перестали, – добавил он. – Но в те дни еще не забыли о Боули, погибшем при взрыве на Джермин-стрит, и о Глене Миллере, не вернувшемся из боевого вылета в сорок четвертом. А тебе известно, что он был самым настоящим майором американских ВВС? Он ведь до сих пор числится пропавшим без вести.

Но в пятидесятых быть молодым и талантливым означало стоять на самом пороге новой жизни.

– Впервые я услышал «Тело и душу» в клубе «Фламинго», – вспоминал он дальше, – в исполнении Ронни Скотта, который тогда еще только-только становился Ронни Скоттом. В конце пятидесятых клуб «Фламинго» словно магнит притягивал чернокожих летчиков с Лейкенхита и других американских баз.

Им нужны были наши девушки, – пояснил папа, – а нам их музыка. Им всегда удавалось достать все самые модные пластинки. Идеальный, можно сказать, союз был.

Вошла мама с кастрюлей в руках. В нашей семье на обед всегда готовилось два разных блюда. Одно мама делала для себя, другое, гораздо менее острое – для папы. Папа предпочитал рису белый хлеб с маргарином, что грозило бы проблемами с сердцем, не будь он худым как щепка. А я наворачивал то рис, то хлеб, благодаря чему обрел такую мужественную стать и чеканный профиль.

Себе мама приготовила маниоку, а папе – рагу из баранины. Я выбрал рагу, потому что маниока мне не очень нравится, особенно когда мама доверху заливает ее пальмовым маслом. А еще она сыплет туда столько перца, что жидкость становится красной. Рано или поздно один из ее гостей самовоспламенится прямо за обеденным столом, это я вам точно говорю.

Мы уселись в гостиной за большой стеклянный стол. В центре его стояла пластиковая бутылка минералки «Хайленд Спринг», вокруг лежали розовые салфетки и хлебные палочки в целлофановой упаковке. Все это мама умыкнула из офиса, где трудилась уборщицей. Я намазал папе бутерброд.

Поглощая еду, я заметил, что мама пристально на меня смотрит.

– Что такое? – спросил я.

– Жаль, что ты не умеешь играть, как отец.

– Зато я пою, как мама, – ухмыльнулся я, – а готовлю, к счастью, как Джейми Оливер.

Она шлепнула меня по ляжке:

– Думаешь, раз ты вырос, я не могу тебя поколотить?

Даже и не помню, когда мы последний раз вот так сидели за обеденным столом – только втроем, без десятка дальних и близких родственников. Более того, в моем детстве такого тоже особо не было: всегда в доме гостила какая-нибудь тетушка, или дядюшка, или кузина, гнусная похитительница конструктора Лего (не подумайте, я вовсе не жадный!).

Кузину я вспомнил вслух, и мама тут же заявила, что она как раз недавно получила в Сассексе диплом инженера. Ну и отлично, подумал я, вот там пусть и тырит у народа конструкторы. И заметил в ответ, что вообще-то служу констеблем в криминальной полиции, в особо секретном отделе.

– И в чем заключается твоя работа? – спросила мама.

– Мам, это тайна, – ответил я, – и, если я ее раскрою, мне придется тебя убить.

– Он там волшебствует, – вставил папа.

– У тебя не должно быть секретов от родной матери, – не сдавалась мама.

– Мам, ты веришь в магию?

– Не шути так, – фыркнула она. – Сам знаешь, наука ведь не все может объяснить.

– Да, зато оставляет много вопросов.

– Но ты ведь не колдуешь по-настоящему, а? – спросила она, вдруг посерьезнев. – Я и без того за тебя волнуюсь!

– Я клянусь, что не вожусь ни с какими злыми духами или другими сверхъестественными созданиями, – заявил я.

Это, кстати, правда – и не в последнюю очередь потому, что сверхъестественное создание, с которым я бы не прочь водиться, пребывает нынче в изгнании, при дворе Батюшки Темзы. Печальный сюжет: я полицейский в низшем чине, она богиня небольшой речушки на юге Лондона. У нас все равно бы ничего не получилось.

Когда мы поели, я вызвался помыть посуду. Пытаясь с помощью полбутылки «Сейнзбери» отмыть от пальмового масла сковородку, я слушал, как за стенкой разговаривают родители. Телевизор все еще молчал, и мама целых три часа подряд ни с кем не болтала по телефону. Это уже было, мягко говоря, слегка необычно. Когда я домыл посуду и вышел в гостиную, родители сидели на диване, держась за руки. Я спросил, хотят ли они еще чаю, но они отказались и улыбнулись странно одинаковыми, слегка отстраненными улыбками. И до меня дошло: они ждут не дождутся, когда я свалю, чтобы немедленно

Я ехал в лифте, когда позвонил доктор Валид.

– Вы видели мое письмо? – спросил он.

Я ответил, что гостил у родителей и еще не проверял почту.

– Я проанализировал статистику смертности джазовых музыкантов на территории Лондона, – сказал доктор. – Вы обязательно должны увидеть ее как можно скорее. Завтра, как только посмотрите, сразу позвоните мне.

– Есть ли там что-то, что мне надо знать прямо сейчас?

Двери лифта открылись, я вышел в подъезд. Вечер был довольно теплый, и снаружи у выхода тусовалась пара подростков. Один из них вылупился на меня, но я ответил не менее наглым взглядом, и он отвернулся. А я говорил: это моя территория. И да, я отлично помню себя на его месте.

– Судя по моим цифрам, можно утверждать, что за прошедший год от двух до трех джазовых музыкантов гибли меньше чем через сутки после своего выступления в пределах Большого Лондона.

– Я так понимаю, это значимая статистика?

– Вы все узнаете из письма, – ответил доктор. Я подошел к машине, как раз когда он положил трубку.

Пора в техкаморку, решил я.

Если верить Найтингейлу, Безумство защищено многоступенчатым магическим охранным комплексом. Обновлялся он в последний раз в 1940 году, чтобы монтеры с телеграфа могли протянуть в здание коаксиальный телефонный кабель (по тем временам – последнее слово науки и техники) и установить современный коммутатор. Его я обнаружил в нише в фойе у главного входа, под чехлом из плотной ткани. Это был изящный шкафчик из стекла и красного дерева, с медными рычажками, которые ярко блестели благодаря навязчивому стремлению Молли все полировать.

Найтингейл утверждает, что эта магическая защита жизненно необходима – правда, никак это не аргументирует. И добавляет еще, что лично он не имеет права снимать ее по собственной инициативе. Таким образом, о проведении широкополосного кабеля не шло и речи, и некоторое время казалось, что скоро я неминуемо погрязну в средневековой дремучести.

Однако особняк Безумство, к счастью, выстроен в стиле английского ампира – в то время модно было строить конюшни позади господского дома, так, чтобы лошади и не менее духовитые конюхи находились с подветренной стороны от своих хозяев. А стало быть, и каретный сарай, перестроенный теперь в гараж, тоже располагался за домом. На втором его этаже была мансарда, где жила прислуга. В более поздние времена здесь устраивали вечеринки молодые раздолбаи, которых тогда в особняке было больше одного. Средства магической защиты – Найтингейлу почему-то не нравится, когда я называю их «силовыми полями», – пугали лошадей и поэтому на каретный сарай не распространялись. Это значило, что сюда я могу свободно провести широкополосный кабель, и тогда хоть в одном уголке Безумства воцарится наконец двадцать первый век.

Над каретным сараем был чердак с огромным окном в крыше. Здесь стояли кушетка, шезлонг, плазменный телевизор и кухонный стол из «Икеи», который мы с Молли собирали три распроклятых часа. Воспользовавшись тем, что Безумство является отдельной частью оперативного командования, я выпросил у информационного отдела с полдюжины гарнитур Эйрвейв с док-станцией и выходом в ХОЛМС2. А еще притащил сюда свой рабочий ноутбук, запасной ноутбук и приставку «Плейстейшн» – правда, ее пока не успел даже распаковать. Вот почему на двери снаружи теперь висит большой плакат с надписью «Не колдовать, а то будет больно!». Это и есть моя техкаморка.

Включив компьютер, я первым делом увидел письмо от Лесли с темой«Мне скучно!»и отправил ей отчет доктора Валида о вскрытии Уилкинсона, чтобы было чем заняться. А потом зашел в Национальную сеть полиции, чтобы проверить водительские права Мелинды Эббот. Данные в ее документах полностью совпадали с анкетой в базе. Я решил заодно пробить информацию по Симоне Фитцуильям, но выяснил только, что она никогда не покупала машину и не сдавала экзамен на водительские права. А также никогда не совершала преступлений и не становилась их жертвой на территории Великобритании. Либо же данные об этом были утеряны или неправильно загружены в базу. Или, например, она могла недавно сменить фамилию. На большее информационные технологии, к сожалению, не способны, поэтому полицейские до сих пор лично допрашивают свидетелей и записывают данные в маленькие черные блокнотики. На всякий случай я поочередно загуглил имена обеих дам. У Мелинды Эббот обнаружилась страничка на «Фейсбуке» – вообще пользователей с таким именем и фамилией там оказалось аж три. А вот Симона Фитцуильям, похоже, вообще жила вне интернета.

Потом я таким же образом проверил всех погибших джазменов из списка доктора, обратив внимание, что там нет ни одной женщины. По телику любят показывать заумные расследования, где сопоставляется множество данных из разных источников. Выглядит очень реалистично, вот только никогда не показывают, как чертовски долго собираются эти данные. Ближе к полуночи я добрался наконец до последней строчки списка, но по-прежнему не понимал, в чем же тут дело.

Достав из холодильника банку «Ред Страйп», я открыл ее и сделал хороший глоток.

Итак, фактический факт номер раз: за последние пять лет два-три джазмена в год умирают в течение суток после своих концертов в черте Большого Лондона. Судмедэксперты каждый раз констатируют смерть в результате передозировки запрещенных веществ либо по «естественным причинам»: в основном сердечные приступы, ну и несколько аневризм аорты для разнообразия.

Доктор прислал еще один список: все, кто называл себя музыкантами и при этом умер в указанный период. Фактический факт номер два: прочие музыканты, конечно, с удручающей частотой умирали «естественной смертью» – но не гибли от раза к разу непосредственно после концерта. В отличие от джазменов.

И фактический факт номер три: Сайрес Уилкинсон нигде не значился как музыкант; он был финансистом. Но ведь никто не пишет в графе «профессия», что он артист или фрилансер, иначе рейтинг кредитоспособности будет ниже, чем у Исландского банка. Что и приводит нас к фактическому факту номер четыре: мой нынешний статистический анализ был чуть менее чем полностью бесполезен.

И все же по три джазмена в год… таких совпадений не бывает.

Но для Найтингейла, конечно, это слишком хлипкий довод. И потом, он ждет, что с завтрашнего утра я начну оттачивать своескиндере. Я закрыл все файлы, выключил компьютер, выдернул вилку из розетки. Это полезно для окружающей среды и, главное, не дает моим дорогостоящим гаджетам случайно поджариться под воздействием магии.

В особняк я вернулся через кухонную дверь. Убывающая луна ярко освещала атриум через окно в крыше,

Забравшись в кровать, написал Лесли: «И ЧЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ?». Потом погасил ночник.

Наутро я прочитал ответ: «БАЛДА, ПОГОВОРИ С ГРУППОЙ!»

3. Полный стакан печали[97]

Найти группу Сайреса оказалось довольно просто: в клубе «Соль жизни» мне дали контакты музыкантов, и вскоре мы договорились встретиться все вместе в пабе «Френч-хаус» на Дин-стрит. Встречу назначили вечером – днем все они работали. Меня это вполне устраивало, ибо латынь еще предстояло зубрить и зубрить. Я направился в Сохо сразу после шести. Когда пришел, они уже ждали меня, подпирая стену, увешанную портретами людей, чья слава гремела как раз тогда, когда мой папа уже ушел со сцены.

В афише «Соли жизни» мои музыканты значились как «Квартет Получше», но мне они показались совсем непохожими на джаз-бэнд. Басисты – это почти всегда солидные дядечки, но Макс (настоящее имя Дерек) Харвуд оказался невзрачным белым парнем лет тридцати с небольшим. Под пиджаком у него был простецкий джемпер в ромбик марки «Маркс и Спенсер».

– Когда я пришел, в группе уже был один Дерек, – пояснил Макс, – вот я и стал Максом, чтобы не было путаницы.

Сказав это, он вяло отхлебнул пива. По первой кружке всем поставил я и теперь ощущал некоторое разочарование. Макс работал в Лондонском метро специалистом по каким-то комплексным системам – вроде бы оповещения.

Пианист, Дениэл Хоссэк, получил высшее педагогическое образование и теперь преподавал музыку в Вестминстере, в школе для неизлечимо богатых. У него были редеющие светлые волосы и круглые очки в темной оправе. В колледже его природная доброта и тактичность наверняка давали повод острякам нижней шестерки[98] (то есть, по новой системе, двенадцатого класса) всласть поиздеваться над ним.

– А как так получилось, что вы собрались вместе? – спросил я.

– Да как-то само собой, – ответил Джеймс Локрейн, барабанщик. Этот низенький воинственный шотландец преподавал французскую историю в Университете Королевы Марии. – Правильнее было бы сказать, что мы объединились примерно два года назад…

– Скорее уж три, – возразил Макс. – В пабе Селкирк, у них джаз по воскресеньям. Сай как раз живет неподалеку, так что он там завсегдатай.

Дениэл нервно перебрал пальцами по стеклу своей кружки.

– На сцену вышли какие-то дилетанты, они мучили… я уже даже не помню что.

– Может быть, «Тело и душу»? – спросил я.

– Да нет, – ответил Джеймс, – это был «Святой Томас».

– Которого они просто убили на фиг, – добавил Дениэл. – Ну, Сай и заявил вполне себе громко, чтобы и на сцене услышали: спорим, мол, что любой из нас сыграет лучше?

– А это, как ты понимаешь, не совсем этично, – вставил Макс. Все трое обменялись ехидными ухмылками. – Не успел я оглянуться, как мы уже сидели за одним столом, заказывали выпивку и говорили о джазе.

– То есть объединились, как я и сказал, – добавил Джеймс.

– Да, отсюда и пошло наше название – «Квартет Получше», – сказал Дениэл.

– И как, вы вправду были лучше тех?

– Не сильно, – ответил Макс.

– Честно говоря, даже хуже, – признался Дениэл.

– Но потом немного исправились, – рассмеялся Макс. – А репетировали у Сая дома.

– Причем много репетировали, – добавил Макс и осушил свою кружку. – Ну, парни, кому чего?

Во «Френч-хаусе» пиво не подается в пинтах, поэтому Макс взял на всех бутылку крафтового красного. Я заказал полпинты светлого – день выдался длинный, и к тому же ничто не вызывает такую жажду, как латинские склонения.

– Два или три раза в неделю, – уточнил Макс.

– Так у вас, стало быть, появились амбиции? – спросил я.

– Да нет, никто из нас не относился к этому особо серьезно, – сказал Джеймс. – Мы были вовсе не похожи на юнцов, которые стремятся высоко взлететь.

– Но репетировали все равно много, – заметил я.

– Ну, мы просто хотели научиться лучше играть, – ответил Джеймс.

– Мы же любители, – улыбнулся Макс. – Музыку играют ради самой музыки – понимаешь, о чем я?

Я кивнул.

– Он на тот берег за выпивкой пошел? – возмутился Джеймс.

Выворачивая шеи, мы оглядели пространство бара. Дениэл с трудом проталкивался через толпу к стойке, подняв вверх руку с крепко зажатой двадцатифунтовой бумажкой. Субботним вечером сходить на другой берег Темзы было бы, пожалуй, быстрее.

– А Сайрес? Он серьезно относился к музыке? – спросил я.

– Да так же, как мы, – ответил Джеймс.

– Но играл отлично, – сказал Макс. И добавил, прищелкнув пальцами: – Был саксофонистом от Бога.

– Оттого и женщины на него вешались, – добавил Джеймс.

Макс вздохнул.

– Мелинда Эббот? – спросил я.

– Да если б только она, – хихикнул Макс.

– Мелинда у него была для дома, – пояснил Джеймс.

– А еще были Салли, Вив, Толинн, – сказал Макс.

– И Дария, – добавил Джеймс, – помните Дарию?

– Я же говорю, – подытожил Макс, – его саксофон их так и манил.

Я заметил, что Дениэл с напитками пробирается к нашему столику, и встал, чтобы помочь ему. Поймав его оценивающий взгляд, я сразу понял, что он отнюдь не разделяет зависти Макса и Джеймса к любовным победам Сайреса. Я вежливо улыбнулся в ответ и расставил стаканы на столе. Макс и Джеймс сказали «Будем!», и мы чокнулись.

Они почти забыли, что я из полиции. Это было очень кстати, и я, как следует подумав, задал следующий вопрос:

– А что, Мелинда не возражала?

– Еще как возражала, – ответил Джеймс, – но поделать ничего не могла. Она же никогда не ходила на наши концерты.

– Ну, не нравился ей джаз, – сказал Дениэл.

– Ты же знаешь этих женщин, – улыбнулся Джеймс, – они против любого занятия, которое не связано с ними.

– Она увлекалась всякой эзотерикой, – сказал Макс, – ну, знаете, кристаллы, гомеопатия и все такое.

– Но с нами всегда была очень любезна, – вставил Дениэл, – и варила нам кофе во время репетиций.

– И пекла печенье, – грустно вздохнул Макс.

– С остальными девушками у него все было далеко не так серьезно, – сказал Джеймс.

– Если уж на то пошло, я даже не

Симона первая из всех женщин Сайреса стала приходить к нему на репетиции.

– И сидела так тихо, что мы скоро о ней забывали, – сказал Дениэл.

Но Мелинда Эббот о присутствии Симоны Фитцуильям забывать не желала, и я ее понимал. Попытался вообразить, что было бы, если бы папа привел домой какую-нибудь женщину послушать его игру. Гарантирую, все кончилось бы плохо. Причем слезы были бы первым этапом.

Но Мелинда явно придерживалась иных правил хорошего тона, нежели моя мама. И поэтому она по крайней мере дождалась, пока посторонние уйдут, и только потом, фигурально выражаясь, закатала рукава и взялась за скалку.

– После этого мы перебрались в гараж, который Макс выбил для нас у Лондонской транспортной службы, – сказал Джеймс. – Там все время дуло, но зато обстановка была не такая напряженная.

– Только холод был собачий, – вставил Дениэл.

– А потом мы почему-то опять стали собираться у Сая дома, – продолжал Джеймс, – только кофе теперь не Мелинда носила, а очаровательная Симона.

– И давно? – уточнил я.

– Где-то в апреле-мае, – сказал Макс. – Весной, короче.

– И как Мелинда к этому отнеслась?

– А мы не знаем, – ответил Джеймс, – мы ее с тех пор особо и не видели, даже если она была дома.

– Я встречался с ней пару раз, – сказал Дениэл.

Все изумленно уставились на него.

– Ты не рассказывал, – сказал Джеймс.

– Она звонила мне, была очень расстроена, ей хотелось поговорить.

– Что именно она говорила? – спросил Макс.

– Не могу, ребят, – покачал головой Дениэл, – это очень личное.

Мы не стали настаивать. Мне удалось незаметно для музыкантов перевести разговор обратно к «мистическим» хобби Мелинды Эббот. «Френч-хаус» был уже забит под завязку и, хотя музыку для фона здесь не включали, теперь приходилось кричать, чтобы тебя услышали. И я предложил перебраться куда-нибудь поесть.

– Ого, Скотленд-Ярд нас сегодня кормит? – улыбнулся Джеймс.

– Думаю, небольшие представительские расходы я могу себе позволить, – ответил я. – Но в разумных пределах.

Джазмены согласно закивали. Еще бы, для любого музыканта слово «бесплатно» – волшебное.

Мы выбрали «Вонг Кей», что на Вордор-стрит. Кухня здесь сносная, правда персонал хамит, но зато столик можно найти даже в субботу в полдвенадцатого вечера – если, конечно, вы не против, что он общий. Я молча показал парню у входной двери четыре пальца, и он махнул рукой – мол, поднимайтесь на второй этаж. Там угрюмая девица в красной футболке указала нам на один из больших круглых столов.

Двое бледных американских студентов явно струхнули, когда мы расположились рядом. Кроме них, за столом никого не было.

– Добрый вечер, – улыбнулся Дениэл, – не волнуйтесь, мы абсолютно безобидные.

На обоих американцах были опрятные красные футболки с надписью «Пионеры МНУ[99]», вышитой на груди. Они нервно кивнули в ответ.

– Привет, – сказал один, – мы из Канзаса.

Мы вежливо помолчали, ожидая продолжения, но ни один, ни второй так больше ничего и не сказали. В течение следующих десяти минут они доели, расплатились и устремились к выходу.

– Что такое МНУ? – спросил Макс.

– А кто его знает, – отозвался Джеймс.

Подошла официантка, шваркнула перед нами тарелки с едой. Я выбрал рваную утку с жареной рисовой лапшой, Дениэл и Макс взяли на двоих рис с яйцом, курицу с орехами кешью и свинину в кисло-сладком соусе. Джеймс заказал лапшу с говядиной. Все трое вдобавок решили выпить еще по пиву Циньтао, а я ограничился бесплатным зеленым чаем, который подавался в простом белом фаянсовом чайнике. Я спросил ребят, часто ли они выступали в «Соли жизни», и они почему-то рассмеялись.

– Всего-то пару раз, – ответил Макс, – и то по понедельникам, в обеденное время.

– И как, собрали толпу?

– Ну, вообще мы к этому стремимся, – сказал Джеймс. – Мы играли уже в «Бычьей голове», в фойе Национального театра, и в «Мерлиновой Пещере» в Чалфонт-Сент-Джайлз.

– В прошлую пятницу даже денег заработали, первый раз за все время, – добавил Макс.

– Что же дальше было в планах? – спросил я. – Контракт на запись альбома?

– А дальше Сайрес бросил бы группу, – сказал Дениэл.

Пару секунд все молча смотрели на него.

– Да ладно вам, парни, вы же понимаете, к этому и шло, – усмехнулся он. – Еще пара концертов, и его кто-нибудь бы заприметил. И тогда все: «с вами было прикольно, ребята, счастливо, не теряйтесь».

– Он что, настолько хорошо играл? – спросил я.

Джеймс мрачно глядел на лапшу у себя в тарелке. Потом несколько раз с бессильной злостью ткнул ее палочками.

– Настолько, – криво усмехнулся он, – и с каждым разом все лучше и лучше.

Джеймс поднял руку с бутылкой пива.

– За Сайреса и его саксофон, – сказал он, – ибо талант бессмертен.

Мы чокнулись.

– Ну, что, – сказал Джеймс, – если все уже наелись, не пойти ли нам куда-нибудь послушать джаз?

ТЕПЛЫМ летним вечером Сохо полнится табачным дымом и нескончаемыми разговорами. Из пабов толпы выплескиваются на свежий воздух, все кафе выставляют свои столики на узенькие тротуары, изначально призванные уберечь ноги пешеходов от лошадиного дерьма на мостовой. На Олд-Комптон-стрит подкачанные молодые люди в обтягивающих белых футболках и узких джинсах любуются друг другом и своими отражениями в витринах магазинов. Я заметил, что Дениэл призывно посматривает на пару сладких мальчиков, крутящихся у зеркальной витрины «Адмирала Дункана», но они не обращали на него никакого внимания. Был вечер пятницы, и эти ребята явно не для того ишачили в спортзалах, чтобы сегодня лечь с кем-то в постель меньше чем за десятку.

Мимо прошла группа молодых женщин в желтовато-коричневой униформе, с одинаковыми армейскими стрижками и не местным выговором – это военнослужащие дамы отправились кутить в Чайнатаун или в один из клубов на Лестер-сквер.

Мы с ребятами медленно брели по Олд-Комптон-стрит, глазея то на одну, то на другую компанию девушек. Джеймс чуть не упал, когда мимо продефилировала парочка белых девчонок в туфлях на шпильках и розовых ультракоротких трикотажных платьях.

– Е…ть, – выдохнул он, с трудом удержав равновесие.

– Размечтался, – беззлобно ответила, обернувшись, одна из девушек.

Джеймс сказал, что знает одно местечко на Бейтмен-стрит – маленький клуб в цокольном этаже, в лучших традициях знаменитого «Фламинго».

– Или клуба Ронни Скотта, – добавил он, – до того как он стал клубом Ронни Скотта.

Я еще не забыл, как патрулировал в униформе эти улицы, и с ужасом понял, куда именно он нас ведет. Мой папа частенько предавался воспоминаниям о юности, бессмысленно потраченной в прокуренных подвальных клубах, где воняло потом, гремела музыка и тусовались девчонки в обтягивающих майках. Он

Но только на улице – внутри самого клуба никогда не возникало никаких конфликтов. Ибо Дирекция подыскала для своего клуба самых суровых вышибал, одела их в крутые костюмы и дала полную свободу действий в части доступа посетителей в клуб. Эти вышибалы абсолютно безнаказанно демонстрировали свою силу направо и налево, и очередь на вход не рассасывалась даже к полуночи.

В прежние времена британские джазмены традиционно играли музыку с каменными лицами, а типичные фанаты-интеллектуалы носили водолазки и с заумным видом пялились на сцену, потирая подбородки. Мои нынешние спутники были ярким примером такой публики. Но, судя по сегодняшней толпе у входа, Дирекция наплевала на традиции и сделала ставку на совсем другую целевую аудиторию: шик и блеск, костюмы от Армани, множество побрякушек и выкидухи в карманах. Мы с ребятами точно не соответствовали этим стандартам.

Уж ребята-то по крайней мере. Честно сказать, это меня устраивало: хотя они нравились мне все больше и больше, перспектива слушать остаток вечера любительский джаз не сильно меня радовала. В противном случае мой папа был бы самым счастливым человеком на земле.

Но Джеймс, как истинный шотландец, унаследовал от предков упертую воинственность и сдаваться без боя не собирался. Не обращая внимания на очередь, он двинулся прямо на противника.

– Мы тоже играем джаз, – сообщил он вышибале. – Это что, не дает привилегий?

Вышибала, здоровенный бугай, отсидевший, насколько я понимал, в Уондстворте за несколько преступлений, объединенных эпитетом «тяжкое», тщательно обдумал вопрос.

– Первый раз вас вижу, – ответил он.

– Не исключено, – сказал Джеймс, – но ведь джазмены все едины духом, разве нет? Музыка – это братство.

Дениэл и Макс за его спиной обменялись тревожными взглядами и отступили на пару шагов.

А я вышел вперед, дабы пресечь неизбежный мордобой, и в этот самый момент уловил отголосок «Тела и души».Вестигийбыл очень слабый и все равно прорезал гул Сохо, словно прохладный ветерок ночную духоту. И шел он, несомненно, из клуба.

– Ты его приятель? – спросил вышибала.

Я бы мог, конечно, показать удостоверение, но стоит его достать, и потенциальные свидетели тут же испаряются, чтобы придумать потом железные алиби.

– Скажи Стэну и Дону, что пришел сын Чертенка Гранта.

Вышибала вгляделся мне в лицо.

– Я тебя знаю? – спросил он.

Нет, ответил я про себя, но, возможно, помнишь по таким хитовым фразам субботних вечеров, как «придержи-ка этого хлыща, я должен его арестовать», «хватит его бить, “Скорая” уже здесь» и, конечно, классике жанра – «убери руки, а то и тебя упеку».

– Я сын Чертенка Гранта, – повторил я.

– Что он несет? – прошептал Джеймс у меня за спиной.

Когда моему папе было двенадцать, учитель музыки подарил ему подержанную трубу и из собственного кармана оплачивал уроки. К пятнадцати годам папа успел бросить школу, устроился курьером где-то в Сохо, а в свободное время искал, где можно поиграть джаз. Когда ему исполнилось восемнадцать, Рэй Чарльз случайно услышал его во «Фламинго» и сказал во всеуслышание, то есть достаточно громко, чтобы услышали нужные люди:

– Да этот чертенок Грант действительно умеет играть!

Табби Хейз в шутку прозвал его потом Чертенком Грантом, и эта кличка так к нему и приклеилась.

Охранник включил «блютус», набрал Стэна и повторил ему мои слова. Услышав ответ, он с поистине впечатляющей невозмутимостью посторонился и впустил нас.

– Ты не говорил, что твой отец – Чертенок Грант, – сказал Джеймс.

– Да как-то к слову не приходилось.

– Ну, даешь, – покачал головой Джеймс. – Если бы у меня отец был легендой джаза, я бы уж где-нибудь это да ввернул.

– Мы, наверно, просто недостойны, – усмехнулся Макс, спускаясь по лестнице в клуб.

– Я тебе это припомню, – отозвался я.

Если в «Соли жизни» царствовало старое дерево и сияла полированная медь, то здесь, в «Мистериозо», были бетонные полы, а на стенах флизелиновые обои, какие в конце девяностых частенько можно было увидеть в индийских забегаловках. Как я и ожидал, здесь было темно, людно и ужасно накурено. Дирекция, в погоне за аутентичностью, явно закрывала глаза на курение табака, в нарушение Закона о здоровье от 2006 года. И не только табака, судя по легкому сладковатому аромату, плавающему над головами посетителей. Моему папе в любом случае понравилось бы это место, даже если звук тут не ахти. Если бы еще где-нибудь в уголке сидел и ширялся радиоуправляемый Чарли Паркер, это был бы прямо-таки тематический парк развлечений.

Отдавая дань традиции, священной для музыкантов всего мира, Джеймс с парнями первым делом устремились в бар. Предоставив их самим себе, я решил поближе рассмотреть группу, которая, судя по надписи на барабанной установке, называлась «Фанк Механикс». И они полностью оправдывали свое название, исполняя джаз-фанк на сцене, которая почти не возвышалась над полом. В группе было двое белых парней, черный басист и рыжеволосая барабанщица, у которой в разные части лица было вставлено не меньше фунта серебра в общей сложности. Пробираясь к сцене, я узнал мелодию – они играли фанковую версию «Уезжай из города», в совершенно неуместном латинском ритме. Меня это просто взбесило, и я сразу задумался: а почему?

Вдоль стен тянулись ниши, обтянутые потертым красным бархатом. Столы там были уставлены бутылками, и посетители, в основном белые, глазели на танцпол и кивали в такт «Фанк Механикс», насилующим классическую мелодию. В самой дальней нише обнималась белая парочка. Мужчина держал руку на груди женщины, похабно лапая ее сквозь платье. Я ощутил отвращение и злость и вдруг понял, что на самом деле эти эмоции ко мне никакого отношения не имеют.

Мне за время работы доводилось наблюдать и менее приличные сцены, да и к джаз-фанку я нормально отношусь. Должно быть, я только что прошел черезлакуну, очаг остаточной магии. Значит, я правильно догадался: что-то здесь происходило.

Лесли вечно ворчала, что для настоящего копа я слишком рассеян. Так вот, она на моем месте прошла бы мимо этой лакуны, ничего не заметив.

Джеймс и остальные протолкались наконец через толпу и внезапно выдали

– За счет заведения! – воскликнул Макс, как-то уж чересчур воодушевленно.

Я чувствовал, что Джеймс жаждет поговорить о моем отце, но для этого здесь, к счастью, было слишком шумно и тесно.

– Современная аранжировка! – прокричал Дениэл.

– Вроде того, – отозвался Джеймс.

И тут я услышал.Вестигий, отдаленный и тихий, глотком прохлады вливался в духоту танцпола. Я сразу понял, что он отличается от магического отголоска, исходившего от тела Сайреса Уилкинсона: звучит чище, ярче и помимо самой мелодии в нем слышится женский голос. «Мое сердце болит от одиночества», – разобрал я слова. Снова пахнуло дымом, ломаным деревом и пылью.

Но было еще одно отличие:вестигийСайреса проявлялся как соло на саксофоне, а сейчас я, несомненно, слышал тромбон. Папа всегда на тромбонистов поглядывал свысока: мол, кто угодно сыграет на тромбоне в составе духовой секции, а вот хороших соло-тромбонистов можно сосчитать по пальцам одной руки. Этот инструмент сложно воспринимать всерьез, но даже папа признавал: надо быть очень незаурядным человеком, чтобы хорошо играть соло на кулисном тромбоне. Он приводил в пример Кая Уиндинга или Джей Джей Джонсона. Однако сейчас на сцене были труба, бас-гитара и ударная установка. А тромбона не было.

Возникло мерзкое ощущение, как будто мне вот буквально двух купонов не хватило, чтобы выиграть тостер.

Я сосредоточился навестигии, позволив ему вести меня сквозь толпу. Слева от сцены за динамиком оказалась черная дверь, на ней было криво намалевано желтой краской «Вход только для персонала». Я взялся было за ручку и тут обнаружил, что музыканты последовали за мной, словно стадо овец за пастухом. Попросил их подождать снаружи – и конечно же, они пошли со мной.

Сразу же за дверью была гримерка, она же раздевалка, она же склад – длинное узкое помещение, больше всего напоминающее бывший угольный бункер. Стены сплошь покрывали старые пожелтевшие афиши. Старомодный театральный туалетный столик с круглыми лампочками по периметру овального зеркала был втиснут между гигантским холодильником и разборным столом, накрытым одноразовой скатертью в рождественских красно-зеленых тонах. На кофейном столике громоздились пустые пивные бутылки, а на одном из двух кожаных диванов, занимающих остальную часть помещения, спала белая женщина лет двадцати с небольшим.

– Вот она, жизнь подруги музыканта, – сказал Дениэл, глядя на нее.

– В такие моменты кажется, что все эти годы репетиций чего-то да стоят, – добавил Макс.

Женщина на диване проснулась, села и уставилась на нас. На ней были великоватые в талии рабочие брюки и желтая футболка с надписью поперек груди «Я СКАЗАЛА НЕТ, ОТВАЛИ».

– Чем могу помочь? – спросила она. Темно-лиловая помада размазалась у нее по щеке.

– Мне нужны музыканты, – сказал я.

– Они всем нужны, – ответила она, протягивая руку. – Меня зовут Пегги.

– Где музыканты? – повторил я, игнорируя ее руку.

Пегги вздохнула и откинула волосы за плечи, явив взорам грудь, которая приковала всеобщее внимание – кроме Дениэла, конечно.

– А разве не на сцене? – спросила она.

– Нет, я про предыдущую группу, – пояснил я.

– А что, они уже ушли? Вот сучка, обещала же, что разбудит меня после их сета. Ну, все, с меня хватит.

– Как они называются? – спросил я.

Пегги поднялась с дивана и оглядывала пол в поисках своей обуви.

– Честно, не помню, – сказала она. – С ними Черри работает.

– У них есть хороший тромбонист? – допытывался я.

Макс тем временем обнаружил ее туфли за другим диваном – открытые босоножки на высокой шпильке. На мой взгляд, они не слишком сочетались с рабочими штанами.

– Вообще да, есть, – сказала она. – Это Микки. Он звезда, второго такого не найдешь.

– Не знаете, куда они обычно ходят после выступления?

– Не-а, – пожала она плечами, – я всегда просто ловила кайф от их музыки и ни о чем больше не думала.

На каблуках она была почти с меня ростом. Штаны немного сползали, открывая полоску белой кожи и кружевной край шелковых красных трусиков. Я отвернулся – в этой комнате я потерялвестигий, а разглядывание Пегги отнюдь не помогало сосредоточиться. Но зато вдруг нахлынули новые ощущения: запах лаванды, нагретого солнцем капота и ощущение тишины, какая обычно наступает сразу после очень громкого звука. Нахлынули и пропали.

– Кто вы такие? – спросила Пегги.

– Джазовая полиция, – ответил Джеймс.

– Это он – инспектор джазовой полиции, – уточнил Макс, имея в виду меня. – А мы просто добровольцы с Олд-Комптон-стрит.

Мне стало смешно, и я понял, что еще далеко не трезв.

– А что, у Микки проблемы? – спросила Пегги.

– Ну, если он опрокинул свой сливной клапан кому-нибудь на плечо, то да, – ухмыльнулся Макс.

У меня больше не было времени на болтовню. В конце комнаты я увидел другую дверь, с единственной надписью «Аварийный выход». Туда я и направился. За ней был недлинный темный коридор с голыми кирпичными стенами. Вопреки всем нормам гигиены и безопасности, он был завален старой мебелью, пустыми ящиками и черными полиэтиленовыми пакетами. Еще одна пожарная дверь с нажимной планкой вела к лестнице наверх, на улицу. Дверь наверху лестницы тоже была с нажимной планкой, которую в нарушение всяких правил стягивал велосипедный замок.

Найтингейл знает заклинание, с помощью которого можно аккуратно вынуть защелку замка прямо из двери. Но, поскольку мне в ближайший год не светит этому научиться, пришлось импровизировать. Я отошел на безопасное расстояние и запустил в замок одним из своих кривоватых световых зарядов. Но нехватку точности они у меня компенсируют мощностью. Отступив назад, чтобы не обжечься, я прищурился и увидел, что замок завис в центре небольшой пульсирующей сферы. Убедившись, что замок нагрелся как следует, я «отпустил» заклинание. Сфера лопнула как мыльный пузырь. Я тут же мысленно воспроизвел стандартноеимпелло. Это вторая по счету форма, которую я освоил, поэтому использую вполне уверенно.Импеллодвигает предметы – в данном случае двойные двери. Замок полетел прочь, створки с силой распахнулись, и одна из них даже сорвалась с петель.

Выглядело впечатляюще, даже я проникся. Что уж говорить о добровольцах, столпившихся сзади на лестнице.

– Что это было, мать его? – прошептал Джеймс.

– Может, жвачка с зажигательной смесью? – невинно предположил я.

Сработала пожарная сигнализация, пора было валить отсюда. Мы с добровольцами, сделав вид «мы не при делах», прошли пятьдесят ярдов до угла Фрит-стрит со скоростью, достойной олимпийских чемпионов по спортивной ходьбе. Время было позднее, туристы разошлись по отелям, только шумные компании молодежи остались тусоваться на улице.

Джеймс забежал вперед меня, заставив остановиться.

– Это как-то

Спорить я не мог, слишком вымотался.

– Может быть, – ответил я. – Пока не знаю.

– Он что, не сам умер? С ним кто-то что-то сделал? – продолжал Джеймс.

– Не знаю, – повторил я. – Вот ты куда бы направился, отыграв сет?

– В смысле? – не понял Джеймс.

– Помоги мне, Джеймс. Я хочу найти того тромбониста. Так куда бы ты пошел после концерта?

– Ну, «Потемкин», например, работает допоздна.

Хорошая мысль, подумал я. Там еду и, что важнее, алкоголь можно заказывать до пяти утра. Я направился вниз по Фрит-стрит, добровольцы не отставали. Они очень хотели понять, что происходит, как и я, собственно. Особенно Джеймс упорствовал, и это настораживало.

– Ты боишься, что тромбонисту грозит то же самое? – допытывался он.

– Возможно, – уклончиво ответил я. – Не знаю.

Мы свернули на Олд-Комптон-стрит, и, увидев голубую мигалку «Скорой», я понял, что опоздал. «Скорая» стояла у входа в клуб, ее задняя дверь была открыта, и, судя по неторопливости, с которой врачи расхаживали вокруг потерпевшего, тот либо почти не пострадал, либо был давно мертв. И я бы не поставил на первый вариант. Разнородная толпа зевак уже собралась вокруг, за ними пристально наблюдала пара добровольцев из Общественной поддержки[101] и знакомый констебль, которого я помнил по Черинг-Кроссу.

– Эй, Парди! – окликнул я его. – Что тут делается?

Парди грузно повернулся. Трудно двигаться иначе, когда на вас бронежилет, поясной ремень под снарягу, остроконечный шлем и портупея, а при себе телескопическая дубинка, рация, наручники, перцовый газовый баллончик, блокнот и сухой паек в виде батончика «Марс». У Филлипа Парди была репутация «вешалки для формы», то есть копа, который ни к каким делам особо не пригоден. Но это как раз радовало – толковый коп мне был сейчас не нужен. Толковые копы задают слишком много вопросов.

– Вызов «Скорой», – ответил Парди, – какой-то парень прямо посреди дороги отдал концы.

– Пойдем глянем? – сказал я, скорее вопросительно, чем утвердительно. Вежливость – полезная вещь.

– Это по вашей части?

– Пока не посмотрю, не узнаю.

Парди хмыкнул и пропустил меня вперед.

Врачи «Скорой» уже укладывали погибшего на каталку. Он был младше меня, темнокожий, с характерным африканским лицом. Либо сам был из Нигерии или Ганы, либо, что вероятнее, из тех краев приехали его родители. Одет он был неплохо: узкие чиносы цвета хаки, шитый на заказ пиджак. Чтобы поставить электроды дефибриллятора, врачи разорвали у него на груди белую хлопковую рубашку, явно дорогую. Его темно-карие глаза были широко раскрыты и абсолютно пусты. Мне не было нужды подходить ближе: если бы мелодия «Тела и души», исходившая от тела, звучала хоть на пару децибелов громче, можно было бы обтянуть его лентой и продавать билеты.

Я спросил у врачей «Скорой» о причине смерти. Они только пожали плечами: внезапная остановка сердца.

– Он что, умер? – спросил Макс у меня за спиной.

– Нет, блин, отдохнуть прилег, – отозвался Джеймс.

Я спросил у Парди, были ли у погибшего при себе документы. Парди в ответ протянул мне бумажник в прозрачном пластиковом конверте.

– Так это ваш случай? – спросил он.

Я кивнул, взял у него конверт и тщательно заполнил документы о передаче ответственности, на случай дальнейшего судебного разбирательства. И только после этого сунул конверт с бумажником в карман.

– Он был один, когда это случилось? – спросил я.

– Я никого не видел, – покачал головой Парди.

– А кто вызвал «Скорую»?

– Не знаю, – ответил он, – может, кто-то с мобильного позвонил.

Вот из-за таких, как Парди, лондонская полиция и славится своим первоклассным сервисом, благодаря чему нам завидует весь цивилизованный мир.

Пока носилки грузили в микроавтобус, Макс позади меня шумно извергал съеденный ужин.

Парди приглядывался к Максу с особым интересом копа, которому предстоит дежурство в ночь на субботу и который жаждет упечь какого-нибудь нетрезвого нарушителя в кутузку на пару часов. А сам бы в этом случае сел в столовой и принялся заполнять соответствующие документы под сэндвич с чайком. Черт бы побрал эту сигнальную ленту, из-за которой доблестный офицер полиции вынужден бездействовать! Я разочаровал Парди, сказав, что позабочусь обо всем сам.

Врачи «Скорой» хотели уже ехать, но я попросил немного подождать. Рисковать я не мог: труп могли перехватить криминалисты до того, как его посмотрит доктор Валид, но нужно было выяснить, играл ли этот парень в «Мистериозо». Из троих добровольцев Дениэл тверже всех держался на ногах.

– Дениэл, – спросил я, – ты как, трезвый?

– Да, – ответил он, – и с каждой секундой все трезвее.

– Я должен сопровождать «Скорую». Можешь смотаться обратно в клуб и достать сегодняшний плей-лист? – Сунул ему свою визитку: – Вот, найдешь – позвонишь на мобильный.

– Думаешь, и он так же? – тихо спросил он. – Как Сайрес?

– Не знаю, – ответил я. – Но как только выясню что-нибудь, сразу дам знать.

– Вы едете или как? – окликнул меня кто-то из врачей.

– Справишься? – спросил я Дениэла.

– Ну, я ж джазмен, – ухмыльнулся он. Я поднял кулак, и Дениэл после секундного замешательства стукнулся со мной костяшками.

Я сел в «Скорую», врач захлопнул за мной дверцу.

– Мы едем в Университетский госпиталь? – спросил я.

– Вроде того.

Сирену и мигалки мы включать не стали.

НЕЛЬЗЯ просто так сдать труп в морг. Сперва его должен осмотреть квалифицированный врач. Не важно, в каком он виде и на сколько частей расчленен: пока действительный член Британской медицинской ассоциации не подтвердит, что это мертвое тело, оно формально имеет неопределенный статус вроде электрона или кота Шредингера. Или моих полномочий по расследованию этого почти несомненного убийства.

Ночь с субботы на воскресенье в приемном покое – это просто праздник какой-то. Пьяный кураж проходит, уступая место боли, и начинаются крики, стоны, взаимные нападки. Любой офицер полиции, настолько движимый заботой об обществе, что не побоится сюда сунуться, рискует непроизвольно поучаствовать, по крайней мере в полудюжине стычек местных Кенов и Ронов[102]. И как всегда, это будет «нет-нет, констебль, мы не виноваты, оно само так вышло».

Я не вдохновился такой перспективой, а потому заперся в палате наедине с тихим и спокойным трупом. В ящике стола нашлись стерильные резиновые перчатки. Позаимствовав пару, я извлек из пакета бумажник.

В водительском удостоверении было полное имя Микки Костяшки: Майкл Аджайи. Значит, все-таки нигериец. Я посмотрел дату рождения: только-только исполнилось девятнадцать.

Ох и разозлится твоя мама, с горечью подумал я.

Помимо документов в бумажнике обнаружилось несколько карточек: кредитки Виза и МастерКард, еще одна банковская карта, а также удостоверение члена Союза музыкантов. Была пара визиток, одна из них от агента. Я

Было уже без пятнадцати три, когда наконец явился дежурный ординатор и подтвердил, что Майкл Аджайи действительно мертв. Еще два часа ушло на то, чтобы оформить погибшего как жертву преступления, взять контакты этого врача, собрать копии всех нужных документов, включая его заключение и отчет бригады «Скорой», и отправить тело вниз, в морг, дожидаться заботливых рук доктора Валида.

Теперь оставалось еще одно, самое «приятное»: связаться с родными погибшего и сообщить им страшную новость. В наше время это проще простого: берете мобильник жертвы и просматриваете список звонков. У Микки, естественно, был Айфон, он лежал в кармане пиджака. Включить не удалось, и мне не было нужды разбирать устройство – я и так понимал, что микропроцессор, скорее всего, сгорел. Я положил Айфон в отдельный пакет для улик, но бирку приклеивать не стал, так как собирался сразу взять его с собой в Безумство. Удостоверившись, что тело никто не тронет, я позвонил доктору Валиду. Будить его в такое время не стоило, так что я просто набрал его рабочий номер и оставил голосовое сообщение.

Если Микки действительно стал второй жертвой, значит, маг-убийца, охотящийся на джазменов (надо, кстати, придумать ему какое-то нормальное название), за четыре дня совершил уже два нападения.

Интересно, подумал я, а в списке доктора Валида есть похожие случаи? Доберусь до техкаморки, надо будет проверить. Я пытался решить, ехать ли сейчас или вздремнуть здесь, в ординаторской, и тут в кармане зажужжал телефон.

Номер был незнакомый.

– Алло, – сказал я.

– Стефанопулис говорит, – представилась сержант Стефанопулис. – Нам требуются ваши особые навыки.

– Где вы?

– На Дин-стрит, – ответила она.

Снова Сохо. А почему бы и нет, собственно?

– Могу я узнать, что случилось?

– Зверское убийство, – ответила сержант. – Прихватите сменную обувь.

После превышения определенной дозы кофе просто перестает действовать. И если бы не мерзкий запах освежителя воздуха, который хмурый таксист-латвиец зачем-то повесил у себя в миникебе, я бы прямо там и выключился.

Дин-стрит была перетянута сигнальной лентой от пересечения с Олд-Комптон до самого угла Мирд-стрит. Я с ходу заметил по крайней мере два минивена «Мерседес Спринтер» без маркировки и целый косяк серебристых «Воксхолл Астра». Последнее говорило о том, что группа по расследованию тяжких преступлений уже здесь.

Знакомый констебль из отдела убийств Белгравии ждал меня у ленты. Чуть выше по Дин-стрит криминалисты уже развернули тент над входом в клуб «Граучо». Это зрелище наводило на мысль об учениях по биологическому оружию. Заходить не тянуло совершенно.

Внутри меня ждала Стефанопулис. Это была низкорослая свирепая тетка, чья широко известная мстительность снискала ей славу офицера-лесбиянки, не позволяющей никому отпускать шуточки насчет ее сексуальной ориентации. У нее была коренастая фигура и квадратное лицо, которое отнюдь не делала изящнее стрижка «под Шину Истон». Такой стиль еще можно назвать «лесбийским шиком в духе постмодерна», но это если совсем жить надоело.

Она уже облачилась в голубой одноразовый защитный комбинезон, а на шее висел респиратор. Кто-то принес два складных стула и разложил на них защитный комбинезон для меня. Мы называем такие штуки «презервативами». Потеешь в них, как лошадь. На лодыжках Стефанопулис я заметил пятна крови, они покрывали те целлофановые фиговины, которые надеваются сверху на обувь.

– Как ваш шеф? – спросила сержант, когда я сел и принялся натягивать комбинезон.

– Нормально, – ответил я. – А ваш?

– Тоже, – сказала она. – Через месяц вернется на службу.

Стефанопулис знала правду насчет Безумства. Вообще ее знали довольно многие старшие офицеры, что было странно: эту тему вслух обычно не обсуждали.

– Вы старшая по делу, мэм? – осведомился я. Обычно следствием по делу руководит минимум старший инспектор, но уж никак не сержант.

– Разумеется, нет, – ответила она. – Нам выделили шеф-инспектора из отдела уголовного розыска в Хэверинге, но он выбрал неудачный управленческий подход к сотрудничеству наших отделов. А в подобных случаях опытным офицерам предписывается брать на себя роль командующего по вопросам, находящимся в их компетенции.

Другими словами, шеф-инспектор заперся у себя в кабинете и предоставил Стефанопулис разруливать все самостоятельно.

– Радостно, когда старшие офицеры демонстрируют такую прогрессивную позицию по взаимодействию с вышестоящим руководством, – отозвался я и был даже вознагражден чем-то вроде улыбки.

– Готовы?

Я надел капюшон и затянул под подбородком шнурок. Стефанопулис протянула мне респиратор, и я двинулся за ней в глубь помещения. Пол в холле был выложен белой плиткой, и, несмотря на явные усилия уборщиков, размытые пятна крови все еще тянулись от двойных деревянных решетчатых дверей.

– Труп внизу, в мужском туалете, – сообщила Стефанопулис.

Лестница вниз была такой узкой, что нам сперва пришлось пропустить поднимающуюся толпу криминалистов и только потом спускаться самим. Многопрофильных бригад криминалистов не существует в принципе. Это было бы слишком дорого, поэтому мы звоним в Министерство внутренних дел и бронируем выезд нужных специалистов. Это как заказать доставку китайской еды, и, судя по количеству голубых «презервативов», проплывающих мимо нас по лестнице, Стефанопулис заказала суперобед на шестерых с дополнительной порцией жареного риса с яйцом. А я в ее заказе был эдакой печенькой с предсказанием.

Подобно большинству уборных в заведениях Вест-Энда, туалеты в «Граучо» были тесные, с низкими потолками, поскольку располагались в цокольном этаже здания. Владельцы отделали здесь стены чередующимися панелями из матовой стали и темно-красного плексигласа. Получившаяся картина здорово напоминала последние, самые жуткие уровни System Shock 2[103]. Кровавые отпечатки подошв, ведущие в коридор, отнюдь не снижали этого эффекта.

– Его нашла уборщица, – объяснила Стефанопулис наличие следов.

Слева выстроились в ряд квадратные фаянсовые раковины. Прямо – обычные писсуары, а справа на небольшом возвышении стояла одна-единственная туалетная кабинка. Ее дверца была приоткрыта и держалась на паре полосок изоленты. Не было нужды спрашивать, что там внутри.

Любопытно все же, как реагирует мозг, когда оказываешься на месте происшествия. В первые секунды взгляд цепляется за обыденное, избегает самого страшного. Я увидел белого типа средних лет, он сидел на унитазе. Плечи у него были сгорблены, подбородок опущен на грудь, так что лицо я не разглядел. У него были темные волосы, начинающие уже редеть на макушке. На нем был дорогой, но поношенный твидовый пиджак, наполовину спущенный с плеч, а под пиджаком хорошая белая рубашка в тонкую голубую полоску. Брюки и трусы были стянуты до лодыжек, бледную кожу бедер покрывала темная поросль. Руки бессильно свешивались между ног – очевидно, он схватился за пах и держался, пока не потерял сознание. Ладони были липкими от крови, кровью же пропитались края рукавов

– Срань господня! – вырвалось у меня.

Унитаз был полон крови, и я бы очень не хотел оказаться на месте бедняги-криминалиста, которому предстояло в скором времени там возиться. Кто-то отсек мужику пенис, целиком и полностью, по самые яйца. А потом, как я понял, оставил несчастного истекать кровью.

Это было страшно. Однако вряд ли Стефанопулис притащила меня сюда, чтобы преподать интенсивный курс по осмотру места преступления. Нет, должно быть что-то еще. Я заставил себя снова взглянуть на труп. И тут до меня дошло. Я, конечно, не эксперт, но, судя по рваным краям раны, ее нанесли не ножом.

Я поднялся и поймал одобрительный взгляд Стефанопулис. Очевидно, заслужил я его тем, что не схватился за пах и не убежал прочь, вопя от ужаса.

– Знакомая картинка? – спросила она.

4. Одна десятая моего пепла[104]

Примерно в то время, когда я родился, клуб «Граучо», названный по цитате знаменитого комика, открыл свои двери для богемы и профессиональных журналистов, достаточно богатых, чтобы позволить себе погрузиться в этот мир иронического постмодерна. Обычно у «Граучо» не возникало проблем с полицией: следуя тенденциям, его учредители, конечно, отрицают общественные нормы, но никогда не выносят это отрицание на улицу, особенно накануне пятницы. По крайней мере, если это не гарантирует газетных сенсаций. Папарацци и без того вечно пасутся напротив входа, ожидая какую-нибудь знаменитость, а их сюда ходит немало. Вот почему Стефанопулис распорядилась перекрыть улицу целиком. Я представил, как бесятся фотографы за оградительной лентой – ну, в точности как дети, у которых отобрали конфеты.

– Вы про Сент-Джона Джайлза? – уточнил я.

– Рана уж очень похожая, – кивнула сержант.

Сент-Джон Джайлз – несостоявшийся насильник, чья короткая карьера на данном поприще началась и кончилась в один и тот же день несколько месяцев назад. В тот день некая женщина (по крайней мере, c виду) откусила ему пенис. Вагиной. Называется это явление vagina dentata, но до сих пор не зафиксировано ни одного случая, подтверждающего его существование. Я это знаю, поскольку мы с доктором Валидом в поисках такого подтверждения перелопатили медицинские исторические источники вплоть до семнадцатого века.

– По его делу есть подвижки? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – У нас есть показания Сент-Джона и его приятелей, мутная запись наружной камеры – и больше ничего.

– Что ж, для начала можем проанализировать выбор жертв. Вы должны связаться с Белгравией, получить номер дела и передать следственной группе список фигурантов.

«Фигуранты» – это все, кто попал в поле зрения следствия по уголовному делу и чьи данные внесены в общую полицейскую базу ХОЛМС. Эта компьютеризованная мельница полицейского расследования перемалывает все: показания свидетелей, улики, протоколы допросов, даже записи камер наружного наблюдения. Изначально ее разработали по результатам байфордского расследования дела Йоркширского Потрошителя Питера Сатклиффа, которого вызывали на допросы несколько раз, и безрезультатно. Только потом его совершенно случайно арестовал дорожный патруль при обычной проверке документов. Полиция запросто может выглядеть в глазах общества продажной, агрессивной, даже деспотичной. Но вот глупой она выглядеть не должна. Это подорвет народную веру в силу Закона и будет дурно влиять на общественный правопорядок. А поскольку вину за Потрошителя свалить было не на кого, полиции пришлось-таки менять принципы и подход к работе своих отделов, которые доселе состояли из бездарных новичков, чем и гордились. Частью этой оптимизации и стала база данных ХОЛМС.

Для того чтобы внесенные данные мог использовать любой сотрудник, загружать их надо в правильном формате, выделяя и помечая все важные детали. И разумеется, насчет Сент-Джона Джайлза у меня в этом плане еще конь не валялся. В свое оправдание очень хотелось напомнить Стефанопулис, что отдел, в котором я числюсь, состоит всего из двух человек, причем второй только-только научился пользоваться кабельным телевидением, не говоря уж об интернете. Но боюсь, она это и так знала.

– Конечно, босс, – ответил я. – Вам известно имя жертвы?

– Джейсон Данлоп. Член клуба, журналист-фрилансер. Он забронировал одну из спален на втором этаже. В последний раз его видели на пути туда. Это было в двенадцать с небольшим, а сразу после трех его обнаружила одна из дежурных ночных уборщиц.

– Время смерти?

– Примерно между тремя четвертями первого и половиной второго, учитывая обычную погрешность.

Пока патологоанатом его не вскроет, погрешность может варьироваться на целый час в любую сторону, подумал я.

– Есть в нем что-тонеобычное? – спросила сержант.

Можно было не спрашивать, что именно. Я вздохнул. Очень не хотелось опять приближаться к трупу, но я присел на корточки, чтобы хорошенько рассмотреть лицо. Его не искажала гримаса, но подбородок был плотно прижат к груди, а рот, соответственно, закрыт. С лица успело исчезнуть всякое выражение, и я подумал: сколько же он просидел вот так, зажимая ладонями пах, пока не умер от кровопотери? Сперва я решил, что никакоговестигияна нем нет, но потом ощутил – едва-едва, от силы на сто миллитявков: запахи портвейна и патоки, вкус нутряного сала и чад горящих свечей.

– Ну? – спросила она.

– Не вполне, – наконец ответил я. – Даже если его атаковали с помощью магии, то сделали это не напрямую.

– А можно как-то без этого слова? – скривилась Стефанопулис. – Лучше «орудием неясного типа».

– Как скажете, босс, – пожал я плечами. – Только может оказаться, что «орудие неясного типа» тут совершенно ни при чем.

– В смысле? У бабы зубы между ног – это что, по-вашему, «ясный тип»?

После первого случая мы с Найтингейлом это как раз обсуждали.

– Вероятно, у нее был зубной протез. Такие, знаете, вставные челюсти, только установленные вертикально. Если женщина их носит, то, как вы думаете, не могла ли она… – Я поймал себя на том, что делаю пальцами хватательные движения, изображая защелкивающиеся челюсти, и тут же прекратил.

– Ну, я бы так не смогла, – отозвалась Стефанопулис. – Однако спасибо вам, констебль, за эту очаровательную гипотезу, я теперь наверняка не сомкну глаз всю ночь.

– Вряд ли, босс, это мужики ночами спать не дают, – ляпнул я и тут же пожалел.

Стефанопулис зыркнула на меня:

– Самый умный, да?

– Извините, босс.

– Знаете, Грант, что бы я предпочла? Нормальную пятничную поножовщину, чтобы какой-нибудь пьяный ублюдок зарезал другого бедолагу просто за косой взгляд, – сказала она, – там хоть мотив понятен.

Мы молча постояли, вспоминая былые беззаботные времена, а именно вчерашний вечер.

– Значит, так: официально вы в расследовании не участвуете, – резюмировала сержант. – Считайте себя просто консультантом. Расследование веду я, понадобитесь – я вас вызову. Ясно?

– Да, босс, – ответил я. –

– Ладно, – сказала Стефанопулис. – Но все действия будете согласовывать со мной. Все нормальные данные передадите в мой отдел через ХОЛМС, а я со своей стороны прослежу, чтобы вся паранормальщина попала к вам. Это тоже ясно?

– Так точно, шеф!

– Хороший мальчик, – кивнула она. «Шеф» ей явно польстил. – А теперь убирайтесь отсюда, и, надеюсь, больше я вас не увижу.

Поднявшись по лестнице, я зашел в палатку, растянутую криминалистами, и осторожно снял защитный костюм, тщательно следя, чтобы кровь не попала на одежду.

Стефанопулис хотела, чтобы я не особенно лез в это расследование. После погрома в Ковент-Гардене, когда сорок человек попали в больницу, а еще двести, включая почти всех актеров из пьесы «Билли Бад», – в кутузку, когда заместитель комиссара заработал сначала нервный срыв, а потом дисциплинарное взыскание, когда собственный шеф Стефанопулис оказался на больничном, потому что я воткнул в него шприц с транквилизатором для слонов (ну а что мне оставалось, он пытался меня повесить), а в довершение всего толпа разнесла Королевский оперный театр и сожгла рынок – так вот, после всего этого я и сам не хотел туда лезть.

ВЕРНУВШИСЬ в Безумство, я застал Найтингейла в утренней столовой. Он накладывал себе кеджери из серебряного блюда, одного из тех, которыми Молли каждое утро упорно загромождает сервировочный столик. Подняв крышку другого блюда, я обнаружил там жареные колбаски и яйца-пашот. Иногда, после бессонной ночи, добрый английский завтрак может заменить сон. Сработало – я нашел в себе силы рассказать Найтингейлу об убийстве в клубе «Граучо», хотя почему-то не притронулся к свиным колбаскам. Тоби сидел у стола, наблюдая за мной зорким взглядом собаки, всегда готовой принять мясной подарок судьбы, который может неожиданно упасть с неба.

Когда нас привлекли к делу трагически утратившего пенис Сент-Джона, мы обратились к стоматологу-криминалисту за подтверждением того, что травма была нанесена именно зубами, а не ножом или, скажем, миниатюрной копией медвежьего капкана. Стоматолог быстренько слепил нам максимально достоверный муляж челюстей. Они были очень похожи на человеческие, только раскрывались шире и словно бы вертикально. По его заключению, клыки и резцы почти не отличались от человеческих, а вот большие и малые коренные были слишком тонкими и острыми.

– Они принадлежат скорее хищному животному, нежели всеядному, – сказал доктор. Это был хороший человек и настоящий профессионал, но мне все время казалось, он считал, что мы над ним издеваемся.

Это вызвало нелепый спор на тему человеческого пищеварения. Он прекратился, только когда я сходил купил школьный учебник по анатомии и объяснил Найтингейлу, что такое желудок, тонкий и толстый кишечник и как это вместе работает. Потом удивился вслух: разве он не проходил все это, когда учился в школе? Он сказал, что, наверное, проходил, но не запомнил, так как не мог сосредоточиться – его все время что-то отвлекало. Я спросил, что же именно, и он ответил «регби и заклинания».

– Заклинания? – переспросил я. – Хотите сказать, вы учились в Хогвартсе?

Этот вопрос вылился в краткий пересказ истории Гарри Поттера, после чего Найтингейл сказал, что да, он посещал школу для детей из особых семей, с устойчивыми магическими традициями. Но эта школа совсем не была похожа на описанную в книге. Найтингейлу правда понравилась идея квиддича, но у них в школе играли по большей части в регби, и использовать на поле магию было строжайше запрещено.

– У нас был эдакий свой вариант сквоша, – пояснил наставник, – в него играли при помощи форм движения. Временами получалось довольно энергично.

Во время Второй мировой войны армия реквизировала школу для своих нужд. К пятидесятым годам школа вновь открылась для гражданского населения, но потенциальных учеников оказалось слишком мало, чтобы ее работа могла окупиться.

– И слишком мало осталось учителей, – добавил Найтингейл, после чего надолго умолк. Я решил больше не затрагивать эту тему.

Мы провели огромное количество времени в библиотеке, перелопачивая литературу в поисках упоминаний оvagina dentata. В процессе я наткнулся на фолиант под названиемExoticaавторства Вольфе. Если Полидори знал все о страшных и неестественных смертях, то Вольфе был крупным знатоком сверхъестественной фауны и того, что доктор Валид называл «легальной криптозоологией». Он был современником Хаксли и Уилберфорса, знал все новейшие теории эволюции. Во введении к своей«Роли Магии в Обосновании Псевдоламаркистского Наследия»он утверждает, что изменения в живом организме, вызванные магией, могут передаваться потомству этого организма. Современным ученым эта теория известна как «наследование приобретенных признаков», и если какой-то биолог ее поддерживает, коллеги обычно показывают на него пальцем и смеются. Сама по себе идея Вольфе казалась довольно убедительной, но вот только доказать ее он не успел – погиб от зубов акулы во время поездки на воды в Сидмут.

Мне подумалось, что эта-то теория и могла бы объяснить «эволюцию» многих существ, описанных в«Экзотике».Вольфе почему-то избегал упоминать в своей выкладкеgenii locorum, духов места, которые совершенно точно существуют. Но я понимал: если кто-то оказывается в поле воздействия скрытой, но мощной магии, пропитавшей собой определенную местность, то он может и физическую свою форму изменить по воле этой магии. Взять, к примеру, Батюшку Темзу и Матушку Темзу, и даже Беверли Брук – ту самую, которую я поцеловал на Севен-Дайлс.

Потомство, значит, наследует признаки, подумал я. Может, и хорошо, что Беверли Брук сейчас слишком далеко, чтобы смущать мой покой.

– Если криминалисты-стоматологи подтвердят, что это та же самая… тварь, – сказал я, – допустимо ли предположить, что она не естественного происхождения? То есть тут наверняка не обошлось без магии. И значит, она должна повсюду оставлять следы в видевестигиев, так?

– Но вы еще ни одного не обнаружили, – сказал Найтингейл, наливая себе еще чаю.

– Это да, – кивнул я. – Но если у нее есть некое убежище, где она проводит большую часть времени, то, возможно,вестигиитам и накапливаются. Тогда ее будет легче найти, а учитывая, что оба нападения произошли в Сохо, возможно, ее логово именно там.

– Сохо большой, – заметил Найтингейл.

– Лиха беда начало, – ответил я и кинул Тоби сосиску. Тот поймал ее в воздухе, исполнив техничный прыжок в высоту.

– Что нам нужно, так это хорошо зарекомендовавший себя специалист по поиску сверхъестественных существ.

Мы дружно поглядели на пса, заглотившего сосиску целиком.

– Не в этот раз, – сказал я. – Есть еще кое-кто, и у него передо мной должок.

КОГДА я примирил между собой верхнее и нижнее течения Темзы, частью их мирного соглашения стал

Хостел стоял на бывшем конюшенном дворе у Тэвисток-плейс. Снаружи его здание было светло-кремовое, в чисто георгианском стиле, ну прямо из «Английского наследия»[105]. Внутри же царили простенькие немаркие оттенки, какие мы неизменно видим в детских телепередачах. Служащие носили бейсболки, одинаковые зелено-голубые футболки и профессиональные широкие сияющие улыбки. Последние при моем появлении несколько приугасли.

– Я пришел забрать его, – сказал я, и улыбки засияли с новой силой.

Я вдруг осознал, что всю ночь работал, потом слегка вздремнул и принял душ, потом даже успел доделать кое-какие документы, а Эш все это время дрых и только сейчас проснулся. Он открыл мне дверь и стоял на пороге, обернув бедра несвежим махровым полотенцем оливкового цвета.

– О Пити! Заходи.

В Генераторе в отдельных комнатах стоят двухъярусные кровати – очевидно, для поддержания развеселой атмосферы, которой живет молодежный хостел. Поэтому, даже когда снимаешь отдельную комнату, нужно, чтобы был сосед. Но Эш, поселившись здесь, добыл бог весть где ацетиленокислородный резак, с помощью которого превратил свою двухъярусную кровать в двуспальную. И теперь любому, кто вознамерился бы сюда заселиться, пришлось бы спать с ним под одним одеялом. Когда персонал начал жаловаться, Матушка Темза отправила свою дочь Тайберн разбираться. А уж если Леди Тай с чем разберется, то раз и навсегда. Но в защиту Эша следует сказать, что он редко спал в этой кровати один. Тай его ненавидит, а для меня это своего рода бонус, поскольку раньше, до его появления, первое место в ее черном списке всегда оставалось за мной.

Вчерашняя девушка Эша настороженно глянула на меня, подтянув одеяло до подбородка. Сесть было некуда, разве что на краешек кровати. Я осторожно присел и ободряюще улыбнулся незнакомке. Она явно начала нервничать после того, как Эш удалился по коридору в сторону общих душевых.

– Добрый день, – сказал я, и она кивнула в ответ.

На вид она была довольно симпатичная: изящные скулы, оливковая кожа, кудрявые темные волосы, колечками рассыпавшиеся по плечам. Только когда она достаточно расслабилась, чтобы сесть в кровати, и край одеяла соскользнул, обнажив гладкую, безволосую и совершенно плоскую грудь, до меня дошло, что она – вовсе не она.

– Ты парень? – спросил я, в доказательство того, что тренинг по восприимчивости в Хендоне прошел, но мимо.

– Только физически, – ответил он. – А ты?

Мне, к счастью, не пришлось отвечать – Эш влетел в комнату абсолютно голый и быстро выудил из груды шмоток вытертые джинсы и футболку с Ананси[106] – несомненно, подарок Эффры. Потом наклонился поцеловать взасос юношу в постели, надел ботинки «Доктор Мартенс», и мы отчалили.

Я подождал, пока мы выйдем наружу и дойдем до машины, и только потом спросил насчет этого парня.

Эш только пожал плечами.

– Да я и не понял, что это парень, пока мы не пришли ко мне, – ответил он, – а потом такой думаю: ну, мне же хорошо, так почему бы и нет?

Для того, кто никогда не был в населенном пункте крупнее Сайренсестера, Эш поразительно быстро превращался в метросексуала.

– Куда мы едем? – спросил он, когда мы сели в машину.

– В твой любимый район, – ответил я, – в Сохо.

– А ты накормишь меня завтраком? – с надеждой спросил он.

– Обедом, – поправил я. – Причем поздним.

В итоге мы взяли рыбу с картошкой в забегаловке на Бервик-стрит и сели за уличный столик. В одном конце Бервик-стрит находятся офисы нескольких телекомпаний, посередине открытый рынок, а в другом конце – пара-тройка неприметных магазинов для взрослых. А еще здесь есть несколько всемирно известных музыкальных магазинов, работающих исключительно с винилом. Именно сюда пришел бы мой папа продавать свою коллекцию, если бы вдруг внезапно потерял к ней интерес, но пока он жив, такому не бывать.

Я объяснил Эшу, в чем будет заключаться его задача.

– Я должен тусоваться в Сохо? – переспросил он.

– Да, – сказал я.

– Зависать в клубах и барах, знакомиться с новыми людьми?

– Ага. И стараться различить среди них агрессивную женщину-убийцу, возможно сверхъестественного происхождения.

– То есть надо шататься по клубам и искать опасную женщину? – уточнил он. – А как она хоть выглядит?

– Похожа на Молли, но, возможно, прическа чуть другая, – ответил я. – Но ты-то ее сразу почуешь – особым, нефизическим чутьем.

На лице Эша отразилась работа мысли: он конвертировал мои слова в понятную для себя форму.

– Ага, – кивнул он, – ясно. А если найду, что дальше делать?

– Сразу же звонить мне, и ни в коем случае не приближаться. Это смертельно опасно, понял?

– Ага, – ответил Эш. – А что мне за это будет?

– Ну, я же накормил тебя обедом.

– Ну, ты и жмот. А на пиво?

– Потом возмещу.

– А заранее никак?

Мы доехали до банкомата, и я снял пятнадцать фунтов на карманные расходы.

– Учти, – сказал я, протягивая Эшу деньги, – с тебя чеки. Иначе я расскажу Тайберн, что на самом деле произошло в Мейфэре тогда, вечером.

– Это же была всего-навсего кошка, – сказал Эш.

– Есть вещи, которые вообще ни с кем нельзя делать, – назидательно сказал я. – Даже с кошками.

– Ну, она же была так гладко побрита, – попытался оправдаться Эш.

– Думаю, у Тайберн свое мнение насчет этого случая, – возразил я.

– Пожалуй, начну разведку с «Инстинкта», – решил Эш. – Присоединишься?

– Не могу. Я, знаешь ли, работаю, чтобы себя обеспечивать, – сказал я.

– А я нет? Сейчас вот пойду вместо тебя делать твою работу.

– Тогда будь осторожен.

– Представлю, что просто вышел поохотиться, – сказал он, – прекрасной лунной ночью.

С этими словами он развернулся и затерялся в толпе, попутно свистнув яблоко с рыночного лотка.

Проблема Сохо в том, что на машине через него фиг проедешь, а метро поблизости нет, как и автобусных остановок. Вот и приходится тащиться пешком. В итоге можно легко наткнуться на тех, кого не заметил бы, сидя за рулем. Оставив машину на Бик-стрит, я свернул на Бродвик, но не успел достичь скорости покидания Сохо – меня перехватили

Несмотря на уличный шум, стук каблуков я услышал раньше, чем голос.

– Констебль Грант, вы мне солгали!

Обернувшись, я увидел Симону Фитцуильям – она цокала по тротуару на своих шпильках прямо ко мне. Красный шерстяной жакет, наброшенный на плечи, напоминал палантин, персиковая блузка чуть не лопалась на пышной груди, а черные легинсы обтягивали ноги, являя всю их умопомрачительность. Она подошла ближе, и я ощутил запахи жимолости, розы и лаванды – запахи английского сельского сада.

– Мисс Фитцуильям, – кивнул я, пытаясь держаться официально.

– Вы солгали, – повторила она, – ваш отец – Ричард «Чертенок» Грант. Поверить не могу, что не заметила сразу, по вашему лицу. Неудивительно, что вы знали, о чем говорите. Он еще выступает?

– Как вы? – спросил я, чувствуя себя ведущим дневного телешоу.

Улыбка угасла.

– Когда как, то лучше, то хуже, – ответила она. – А знаете, что могло бы поднять мне настроение? Что-нибудь лакомое.

В жизни не слышал, чтобы кто-то употребил в повседневной речи слово «лакомый».

– Куда бы вам хотелось пойти? – спросил я.

Англичане всегда возбуждали в жителях континента сильную тягу к миссионерским подвигам. И время от времени кто-нибудь не робкого десятка отваживался бросить вызов нашей погоде, нашему водоснабжению и нашему юмору, дабы принести на этот несчастный отсталый островок толику жизненных удовольствий. По словам Симоны, одна такая миссионерка, мадам Валери, открыла на Фрит-стрит кондитерскую, а когда немцы ее разбомбили, перенесла свое заведение на Олд-Комптон-стрит. Патрулируя улицы, я проходил мимо сотни раз, но в саму кондитерскую нас никогда не вызывали, ведь там не продают алкоголь.

Симона ухватила меня за руку и буквально втащила внутрь. Витрины тускло поблескивали в дневном свете. На ажурных кремовых салфеточках рядами красовались разнообразные сладости: желтые и розовые, красные и шоколадные, пестрые, как карнавальное шествие.

У Симоны был здесь любимый столик у лестницы, по другую сторону от витрин. Отсюда, заметила она, удобно наблюдать, как посетители входят и выходят,и одновременноследить за пирожными – на случай, если те решат сбежать. Она, похоже, тут давно освоилась, и я предоставил ей право выбора. Себе она выбрала обманчиво компактное слоеное пирожное со сливками и глазурью. А мне заказала шоколадное, с шоколадным же рисунком и взбитыми сливками с шоколадной крошкой. Интересно, подумал я, меня соблазнить хотят или ввергнуть в диабетическую кому?

– Ну, расскажите же, что вам удалось выяснить, – потребовала она. – Я слышала, вчера вы с Джимми и Максом побывали в «Мистериозо»? Ужасное место, не правда ли? Уверена, злодеи там кишмя кишат и вы еле сдерживались, чтобы не арестовать их всех.

Я рассказал, что мы и правда ходили в этот клуб, и да, это действительно средоточие беззакония, но умолчал о Микки Костяшке, который именно сейчас, в момент нашего разговора, лежал в морге Университетского госпиталя, дожидаясь доктора Валида. Вместо этого я принялся вешать ей лапшу о наших рутинных делах, наблюдая, как она ест пирожное. Она поглощала его, как нетерпеливый, но воспитанный ребенок, изящно откусывая маленькими кусочками. И все равно перепачкала губы сливками. Потом слизнула их влажным язычком.

– Знаете, куда вам нужно сходить? – сказала она, когда крема на губах больше не осталось, – в Союз музыкантов. В конце концов, они же обязаны заботиться о своих представителях. Если кто и может знать, что случилось, так это они. Вы будете доедать?

Я предложил ей остаток своего пирожного – и она, прежде чем пододвинуть тарелку к себе, настороженно оглянулась по сторонам, словно набедокурившая школьница.

– Мне никогда не удается вовремя умерить аппетит, – пожаловалась она. – Наверно, организму хочется восполнить недостаток сладостей, съеденных в юности, в те времена ничего нельзя было достать.

– В какие времена?

– В те времена, когда я была юная и глупая, – ответила Симона. На щеке у нее осталось пятнышко шоколада. Я машинально протянул руку и стер его большим пальцем.

– Спасибо, – сказала она. – Пирожных много не бывает.

Как и свободного времени. Я оплатил счет, и Симона проводила меня туда, где я оставил свое авто. Я спросил, чем она зарабатывает на жизнь.

– Я журналист, – ответила Симона.

– На какое издание работаете?

– О, я фрилансер, – сказала она, – как и большинство журналистов сейчас.

– А о чем пишете?

– О джазе, разумеется. Все о лондонской джазовой сцене: репортажи с концертов, сплетни, слухи – большинство моих статей печатаются за рубежом. В основном в Японии, япошки понимают толк в джазе, этого у них не отнять.

Она поделилась подозрениями, что в Токио есть какое-то издательство-посредник, которое переводит ее статьи на японский, причем при переводе ее имя как-то незаметно теряется.

Мы дошли до угла.

– Я пока тут рядом живу, на Бервик-стрит, – сказала Симона.

– С сестрами, – кивнул я.

– Вы запомнили? – улыбнулась она. – Хотя да, вы же полицейский. Вас, конечно, учат запоминать такие вещи. Так что, если я скажу вам свой адрес, вы наверняка запомните и его.

Она назвала адрес, и я сделал вид, что пытаюсь запомнить. Как в прошлый раз.

– Au revoir, – сказала она, – до новых встреч.

И пошла прочь на своих высоких каблуках, бедра плавно колыхались вправо-влево. Я неотрывно глядел ей вслед.

Лесли меня убьет, это точно.

В СТАРЫЕ добрые времена мой папа и его приятели частенько околачивались на Арчер-стрит в надежде получить работу – именно там располагался Союз музыкантов. Сначала я всегда представлял себе несчастных музыкантов, небольшими кучками рассевшихся на тротуаре. Потом увидел как-то раз фото: улицу буквально наводняли люди в темных фирменных костюмах и шляпах-пирожках. Они демонстративно поигрывали инструментами, прямо как мающиеся без дела мафиози – оружием. Безработных музыкантов собиралось очень много, конкуренция была сумасшедшая, и они придумали тайный язык жестов, с помощью которого общались в этом столпотворении. Кулак, двигающийся вверх-вниз, означал, что нужен тромбонист, раскрытая ладонь тыльной стороной вверх – барабанщик, перебирающие по воздуху пальцы – кларнетист или трубач. Это давало возможность остаться друзьями с коллегами-музыкантами, даже если вы перехватили у них возможность сыграть в «Савое» или «Парижском кафе». Папа говорил, если пройтись в те времена по Арчер-стрит, можно было набрать два полноценных оркестра, немаленькую группу, и еще хватило бы на пару квартетов плюс остался бы неприкаянный пианист, который сел бы за клавиши в «Лайонс-Корнер-Хаус».

В наше время музыканты пишут друг другу эсэмэс, договариваются о выступлениях в социальных сетях. А Союз музыкантов переехал за реку, на Клепэм-роуд. Было воскресенье, но я туда позвонил, ибо музыка, как и преступность, никогда не спит. Когда парень на ресепшене понял, что у полиции к ним есть вопросы, сразу дал мне номер мобильного

Мисс Гхош перезвонила, когда я садился в машину. У нее был типичнейший, неестественно четкий выговор, какой бывает только у тех представителей среднего класса, кто с пеленок учит английский как иностранный. Она спросила, что меня интересует, и я ответил, что хотел бы поговорить о внезапной гибели нескольких членов Союза.

– Вам это обязательно нужно сегодня? – спросила она. В трубке слышалась музыка: какая-то группа на заднем плане играла Red Clay.

Я пообещал, что постараюсь по возможности сократить допрос. Люблю я использовать слово«допрос» – для представителя общества оно означает первую ступеньку судебной лестницы, начинающейся с «содействия полиции при расследовании дела» и ведущей к заселению на неопределенный срок в уютную маленькую камеру, к потному здоровяку, который научит вас откликаться на «Сьюзан».

Я спросил мисс Гхош, где она сейчас находится.

– В «Хабе», в Риджент-парке, ответила она, – здесь проходит джазовый оупен-эйр.

Афиша, которую я позже увидел на воротах Риджент-парка, гласила, что это ни много ни мало ПОСЛЕДНИЙ ШАНС ДЛЯ ДЖАЗА НА ОУПЕН-ЭЙР. Спонсором значилась компания, ранее известная как «Кэдбери-Швеппс».

Пять столетий назад Генрих VIII, известный своим изворотливым умом, нашел изящный способ одним махом решить свои проблемы и с религией, и с финансовым кризисом. Он распустил все монастыри и присвоил принадлежавшие им земли. Все богачи, желающие оставаться таковыми, следуют принципу «никогда не расставайся с собственностью без крайней нужды», вот и Корона с тех пор безраздельно владела этими землями. Триста лет спустя принц-регент нанял Нэша[107], чтобы тот построил на этом месте дворец и изящные особняки, которые можно сдавать, нивелируя тем самым героические попытки его, принца, упиться до полного разорения. Дворец так и не построили, а вот особняки, как и разнузданные кутежи, никуда не делись. Сохранился и парк, который носит имя принца-регента.

Одна его часть, Нозерн Парклендз, отведена под игровые и спортивные площадки, среди которых выделяется «Хаб» – огромный искусственный холм, внутри которого оборудованы залы и раздевалки. У него три основных входа, стилизованных под бетонные капониры для самолетов, что делает их похожими на подземные ходы в логово какого-то великого злодея. На верхушке же расположено кафе, прозрачные плексигласовые стены которого дают круговой обзор всего парка. Можно сидеть там, попивая чай, и строить планы по захвату мира.

Солнце светило еще ярко, но в воздухе уже разливалось первое дыхание осенней прохлады. Был бы сейчас август, народ бы в полуголом виде тусовался около летней сцены и разгуливал по бетонному тротуару вокруг кафе. Но уже наступил сентябрь, и все куртки перекочевали с талий на плечи, а рукава рубашек раскатались от локтей обратно к запястьям. И все же солнца было достаточно, чтобы Лондону хоть на один день удалось притвориться городом уличных кафе и джаза.

Но сейчас какая-то группа играла полнейший фьюжн, который даже я вряд ли решился бы назвать джазом. Тиста Гхош, как выяснилось, сидела под тентом для отдыха, с бокалом белого вина. И неудивительно – там музыка слышалась чуть тише. Я позвонил ей на мобильный, и она сказала мне, куда пройти.

– Может быть, закажете напитки? – предложила она, когда я ее наконец нашел. – А то у меня шампанское кончается.

Почему бы и нет, подумал я. Я всю неделю ставлю выпивку музыкантам, так чего теперь останавливаться?

Мисс Гхош оказалась худой и светлокожей, с острым носиком. Свои длинные черные волосы она стягивала в хвост, а из украшений явно предпочитала длинные висячие серьги. На ней были белые широкие брюки, лиловая рубашка, а поверх – байкерская кожаная куртка, изукрашенная нашивками и штампами. Куртка была ей велика размеров на пять, не меньше. Похоже, чужая – замерзла, видно, и одолжила у кого-то.

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказала она. – Каким образом эта милая индианочка оказалась в джазовом бизнесе?

Вообще-то я размышлял о том, где она могла добыть эту чертову куртку и вообще позволяет ли ей религия носить кожу?

– Мои родители с головой погружены в джаз, – тем временем продолжала она. – Они из Калькутты, а там, на Парк-стрит, находился знаменитый клуб «Тринка». Знаете, я даже побывала там в прошлом сентябре, ездила на свадьбу. Теперь там все поменялось, но раньше это была известнейшая джазовая площадка. Там они и познакомились. То есть не прошлогодние молодожены, а мои родители.

На куртке, вдоль левого лацкана, красовался ряд аляповатых штампов – из тех, что можно сделать ручной печатью. Пока мисс Гхош рассуждала о прогрессивных джазовых веяниях, что расцвели в Индии в послевоенные годы, я незаметно пробежал по ним глазами. РОК ПРОТИВ РАСИЗМА, ЛИГА АНТИФАШИСТОВ, ДА, Я НЕ ГОЛОСОВАЛ ЗА ТОРИ – все эти слоганы родом из самого начала восьмидесятых. То есть чуть старше меня.

Мисс Гхош вдохновенно повествовала о том, как Дюк Эллингтон выступал в «Зимнем Дворце», имея в виду отель в Калькутте, а вовсе не колыбель русской революции. Я решил, что пора переходить к насущным вопросам. И спросил, известно ли ей о случаях, когда члены Союза музыкантов внезапно умирали на своих концертах или сразу после них.

Мисс Гхош долго и недоверчиво на меня глядела.

– Вы что, меня подозреваете? – наконец спросила она.

– Мы расследуем обстоятельства всех случаев неожиданной смерти музыкантов, – ответил я, – но это только предварительное следствие. Со стороны такие смерти могли показаться результатом истощения либо передозировки алкоголя или наркотиков. Вам не доводилось сталкиваться с чем-то подобным?

– Среди джазменов? – переспросила она. – Издеваетесь? Да мы без вредных привычек в Союз не принимаем.

Она рассмеялась, но, увидев, что я даже не улыбнулся, сразу посерьезнела.

– Неужели речь идет об убийствах?

– Пока неизвестно, – ответил я. – На данном этапе мы прорабатываем информацию.

– Так сразу я вряд ли кого вспомню, – сказала она, – но, если вам нужно, завтра смогу просмотреть свои записи.

– Вы нам очень поможете, – сказал я, протягивая ей визитку. – Пожалуйста, сделайте это по возможности скорее.

– Конечно, – пообещала она. – А не знаете, почему вон те парни так на вас глазеют?

Обернувшись, я увидел добровольцев, которые наблюдали за мной, сидя под тентом и потягивая пиво. Макс помахал мне рукой.

– Мисс, ни слова с ним! – крикнул Джеймс. – Он из джазовой полиции!

Я попрощался с мисс Гхош, искренне надеясь, что она достаточно серьезно восприняла мою просьбу. Добровольцы, рассудив,

– Что вы тут делаете? – спросил я.

– Я всегда там, где играют джаз, – ответил Джеймс.

– Да мы сами должны были играть на этом фестивале, – пояснил Дениэл. – Но без Сайреса…

– А если позвать кого-то другого? – спросил я.

– Невозможно – это значило бы опустить планку, – сказал Джеймс.

– Которая и так ниже некуда, – вставил Макс. – Ты-то ведь не играешь, верно?

Я покачал головой.

– Жаль, – сказал он. – На следующей неделе мы собирались играть в «Арчез».

– Да, значились в афише вторыми с конца, – добавил Дениэл.

Я спросил, играет ли он на чем-нибудь кроме синтезатора.

– На гибсоновской электрухе, но так себе, – ответил он.

– Как бы ты отнесся к предложению поиграть вместе с человеком, который почти легенда джаза? – спросил я.

– Как можно быть «почти» легендой джаза? – не понял Макс.

– Заткнись, Макс, – сказал Дениэл, – он имеет в виду своего отца. Ты ведь имеешь в виду своего отца, Питер?

Повисла пауза. Все знали, что отец больше не играет на саксофоне.

– Он сменил инструмент, верно? – наконец нашелся Дениэл.

– На Фендер Родес, – кивнул я.

– И что, хорошо играет? – спросил Макс.

– Да уж, наверное, получше меня, – сказал Дениэл.

– Чертенок Грант, – протянул Джеймс. – Круто звучит, а?

– Еще как круто, – согласился Макс. – Как думаешь, он согласится?

– Я его спрошу, – пообещал я. – Не думаю, чтобы он отказался.

– Спасибо тебе, – сказал Дениэл.

– Не стоит благодарности, приятель, – ответил я. – Я просто делаю свое дело.

Итак, джазовая полиция спешит на помощь. Если только папа согласится – а он, скорее всего, это сделает. Клуб «Арчез» находится в Кэмден-Тауне, прямо через дорогу от нашего дома, так что добраться будет легко. Я подумал: попрошу маму организовать им репетиции, ей наверняка будет приятно.

Только пообещав ребятам сделать все возможное, я вдруг осознал, что вообще ни разу в жизни не слышал, как отец играет перед публикой. А они были очень довольны, и Джеймс даже поставил мне пива. И хотел поставить еще, но я, поскольку был за рулем, ограничился одной пинтой. И правильно сделал – минут через десять позвонила Стефанопулис.

– Мы тут перерыли квартиру Данлопа, – сказала она, – и кое-что нашли. Хочу, чтобы вы взглянули.

Она продиктовала мне точный адрес в Айлингтоне.

– Буду через полчаса, – сказал я.

Джейсон Данлоп жил на Барнсбери-роуд, в полуподвальной квартире в перестроенном особняке начала Викторианской эпохи. В более давние времена комнаты для слуг, конечно, все располагались бы в подвальном этаже, но в Викторианскую эпоху люди двигали социальный прогресс, а посему решили, что слуги достойны видеть хотя бы ноги тех, кто любуется снаружи гордыми господскими особняками. Так появился цокольный этаж. Возможность проникновения дневного света помогала экономить свечи – а пенс, как известно, шиллинг бережет. Внутри стены были выкрашены в стандартный для жилых домов белый цвет. И нигде ни фотографий, ни репродукций Мане, Климта или Кулиджа с его собаками за покерным столом. Кухонная мебель была простенькая, но совершенно новая. Квартиру, несомненно, купили именно с тем, чтобы сдавать, причем недавно. Судя по недоразобранным чемоданам в гостиной, Джейсон Данлоп вряд ли успел прожить здесь долго.

– Трудный развод, – пояснила Стефанопулис, когда мы досюда добрались.

– У бывшей супруги есть алиби?

– Вроде того, – хмуро сказала сержант. Допрашивать овдовевшую половину, когда та становится одновременно жертвой и подозреваемым, то еще удовольствие. Слава богу, предстояло оно не мне.

Спальня здесь была только одна. В углу стояла пара мужских чемоданов, на их крышках белела дактилоскопическая пудра. Стефанопулис показала мне пачку книг, аккуратно сложенных на кусок полиэтилена возле кровати.

– С ними уже закончили? – спросил я.

Стефанопулис кивнула, но я все равно натянул перчатки. Это всегда рекомендуется делать при работе с вещдоками, и сержант одобрительно хмыкнула. Я взял в руки верхнюю книгу – старую, еще довоенного издания, аккуратно обернутую пергаментной бумагой. Развернув ее, я прочитал название:Philosophiae Principia Artes Magicis, автор Исаак Ньютон. Точно такая же стояла на моем собственном столе, рядом с толстенным латинским словарем.

– Мы когда это увидели, сразу подумали о вас, – сообщила Стефанопулис.

– Еще что-то подобное есть? – спросил я.

– Мы вам целую коробку собрали, – кивнула сержант, – мало ли, вдруг там какое проклятье.

Оставалось надеяться, что это она так шутит.

Я внимательно осмотрел книгу. Обложка обтерлась по углам и скукожилась от возраста. Края страниц обтрепались и потемнели от частого листания. Кому бы ни принадлежала эта книга, на полке она явно не пылилась. Наоборот, ее регулярно использовали. Открыв наугад страницу 27, я обнаружил на том самом месте, где у себя вклеил стикер со знаком вопроса, полустертое словоquis?написанное карандашом. Стало быть, кто-то другой тоже не мог въехать, о чем же Исаак толковал в середине своего вступления.

Но если этот кто-то всерьез изучал магию, он никак не смог бы обойтись без «Современных Комментариев к Великому Труду»авторства Катбертсона. Написанных – слава богу, на английском – в 1897 году, к вящей радости каждого, кто раз за разом пытался выпустить с ладони шар-светлячок. Заглянув в коробку, я обнаружил Катбертсона под толстым словарем-справочником по латинской грамматике. Было приятно сознавать, что не я один в ней «плаваю». «Современные Комментарии»были, подобноPrincipia, старыми и изрядно потрепанными. Я стал листать и страниц через тридцать наткнулся на выцветший штамп: раскрытая книга, окруженная тремя коронами, а вокруг надпись BIBLIOTHECA BODLEIANA. Решил проверитьPrincipiaи обнаружил другой штамп: старинный чертежный циркуль в центре круговой надписи SCIENTIA POTESTAS EST QMC. Я глянул на форзац и увидел в углу желтоватое прямоугольное пятно. У папы есть несколько книг с такими отметинами – он их в ранней юности умыкнул из школьной библиотеки. След остался после того, как оторвали библиотечный карман для формуляра, приклеенный на заре времен, когда по земле бродили динозавры, а компьютеры были величиной со стиральную машину.

Я осторожно извлек из коробки оставшиеся книги. Шесть из них имели непосредственное отношение к магии, и на каждой стоял штамп BIBLIOTHECA BODLEIANA.

Насколько я понял, этот штамп принадлежал Бодлеанской библиотеке, которая вроде бы находится в Оксфорде. Второй штамп был загадкой, но вот девиз я узнал с первого взгляда. И сразу же позвонил в Безумство. Прошло несколько гудков, прежде чем на том конце подняли трубку.

– Это Питер, – представился я. В трубке повисла тишина. – Мне нужно поговорить с ним, прямо сейчас.

Послышался стук: трубку положили на столешницу рядом с телефоном. Следовало ждать. Пора бы уже купить Найтингейлу нормальный мобильник, подумал я.

Когда шеф наконец подошел к телефону, я рассказал

Я позвал ее и протянул трубку:

– Мой шеф хочет с вами поговорить.

Пока они разговаривали, я начал складывать книги в отдельные пакеты и заполнять на них бирки.

– Считаете, так будет больше толку? – спросила сержант. – Хорошо. Тогда отправляю мальчика к вам вместе с книгами. Жду от вас подписанные документы о передаче улик.

Найтингейл, очевидно, заверил ее, что все будет четко, как в Министерстве внутренних дел. Стефанопулис кивнула и отдала мне телефон.

– Похоже, – сказал на том конце Найтингейл, – мы имеем дело с черным магом.

5. Ночные ворота

Согласно определению Найтингейла, черная магия – это такое использование магических сил, которое нарушает общественный порядок. Я заметил, что это определение настолько обобщенное, что под него попадает любая магия, не санкционированная Безумством. Найтингейл на это ответил, что считает это отнюдь не минусом, а плюсом.

– Черная магия – это направление магического искусства на то, чтобы причинить зло другим, – перефразировал он. – Такое определение вас устраивает?

– Но у нас нет доказательств того, что Джейсон Данлоп когда-либо причинял кому-то зло посредством черной магии, – возразил я.

Мы сидели в утренней столовой, разместив на столе папки с документами, книги из квартиры Данлопа и остатки того, что Молли задумывала как яйца по-бенедиктински.

– Я бы сказал, мы поставлены перед фактом, что зло причинили ему, – сказал Найтингейл, – а также имеем неопровержимые улики того, что он практиковал магию. Учитывая необычную природу его убийцы, готов поспорить на что угодно, без магии здесь не обошлось. Согласны?

– Тогда, возможно, убийство Джейсона Данлопа и гибель тех музыкантов как-то связаны между собой?

– Возможно, – кивнул шеф. – Однако общая картина этих преступлений очень разнится. Думаю, пока стоит вести два отдельных расследования.

Он протянул руку к вилке – с гравировкой «Шеффилд», как и все столовые приборы в Безумстве. Вилка торчала в яйце-пашот на тосте. Ткнул ее пальцем – она почти не дрогнула.

– Вы уверены, что яйцо не приклеено к хлебу? – спросил он.

– Уверен. Оно само там держится, это абсолютно точно.

– Такое возможно?

– Зная Молли и ее кухню, – пожал я плечами, – думаю, возможно еще и не такое.

Мы поспешно огляделись по сторонам, дабы удостовериться, что Молли нас не слышит. До нынешнего дня ее утреннее меню не выходило за рамки завтраков в английской частной школе: много говядины, картофель, пироги с патокой и нутряное сало в промышленных масштабах. Как-то раз, когда мы обедали в китайском ресторане, Найтингейл предположил, что источник кулинарного вдохновения Молли – само Безумство. Это, сказал он тогда, своего рода память стен. Мое появление в этих самых стенах начинало, судя по всему, как-то менять их «память» – а может быть, Молли просто заметила, что мы периодически сбегаем из дому, чтобы вкусить недозволенных яств в уличных ресторанах.

И теперь она, видимо, решила разнообразить меню с помощью яиц по-бенедиктински. Я тоже взялся за вилку – яйцо вместе с хлебом и, видимо, голландским соусом оторвалось от тарелки слитной каучукоподобной массой. Я предложил это все Тоби. Он чуть понюхал, тоненько взвизгнул и спрятался под столом.

Сегодня на столе не было ни кеджери, ни сосисок, ни обычных яиц-пашот без застывшего соуса. Не было даже тостов с джемом. Кулинарные эксперименты, видимо, настолько утомили Молли, что она решила сократить меню завтрака. Но кофе сварила, как всегда, отменный, а это важно, когда работаешь со следственными документами.

Расследование убийства начинается с жертвы, поскольку на этой стадии у нас больше ничего и нет. Наука, изучающая жертвы преступлений, называется «виктимология», ведь что угодно будет звучать серьезнее, стоит только присобачить «логию» в конце. Чтобы удостовериться, что в ходе расследования ничего не упущено, в полиции разработали абсолютно бессмысленную формулу-запоминалку: 4К + 1Г + 1П. А именно: кто убит, когда, как, кем + где + почему.

Теперь, когда увидите по телевизору расследование убийства и детективы с серьезными лицами будут что-то обсуждать – знайте, это они отчаянно пытаются вспомнить, в каком же, черт его дери, порядке стоят в формуле эти вопросы и с которого надо начать. А как только вспомнят, то, выбившись из сил, немедленно отправятся к какому-нибудь источнику живительной влаги, дабы немного выдохнуть.

Нам повезло: на вопрос «кто убит» уже ответил отдел Стефанопулис. Джейсон Данлоп был успешным журналистом-фрилансером и, соответственно, мог позволить себе членство в клубе «Граучо». Его покойный отец был чиновником высокого ранга, а малолетнего Джейсона отправил учиться во второсортную частную школу в Хэррогейте. После школы Данлоп поступил в Оксфорд, в Колледж Магдалины, где изучал английскую литературу. Он слыл посредственным студентом и по окончании учебы получил столь же посредственный диплом со средними баллами. Но потом, несмотря на сомнительное качество полученных знаний, сразу же получил в Би-би-си должность сперва исследователя, а затем и продюсера «Панорамы». В восьмидесятых какое-то время работал аж в Вестминстерском городском совете, потом вернулся в журналистику и принялся писать для «Таймс», «Мейл» и «Индепендент». Я просмотрел несколько его статей: большинство из серии «дайте выходной – получите обзор». Выходные он проводил с семьей – женой Марианой, по должности директором пиар-компании, и двумя золотоволосыми отпрысками. По словам Стефанопулис, они недавно развелись и успели нанять адвокатов для оформления документов по опеке.

– Было бы неплохо побеседовать с его супругой, – заметил Найтингейл. – Она может что-то знать о его увлечениях.

Я просмотрел протокол ее допроса, там ни слова не было о нездоровой тяге к оккультизму или еще чему-то паранормальному. Сделал себе пометку добавить это в ее файл в базе ХОЛМС и предложить повторный допрос, уже на конкретную тему. Подписал «для Стефанопулис», хотя та явно не собиралась подпускать нас к жене Данлопа до тех пор, пока мы не раскопаем что-то действительно серьезное.

– Хорошо, – сказал Найтингейл. – Пусть сержант держит в своих компетентных руках все нити основного расследования. Наша же с вами первоочередная задача – выяснить, откуда взялась эта книга.

– Я думал, Данлоп стащил ее из Бодлеанской библиотеки, – сказал я.

– Вот поэтому не нужно строить догадки, – заметил шеф. – Книга очень старая. Ее могли украсть из библиотеки до того, как Данлоп оказался в Оксфорде, тогда он получил ее неким иным путем. Возможно, от своего наставника.

– Это если предположить, что он учился магии.

– Такая книга, – Найтингейл постучал ножом по твердой обложкеPrincipia Artes Magicis, – не может попасть к человеку случайно. Кроме того, я помню этот библиотечный штамп – он принадлежит школе, где я учился.

– Хогвартсу? – переспросил я.

– Я

– И вы поедете? – удивился я. Доктор Валид очень четко дал понять, что «полный покой» – это полный покой.

– Без меня вас не пропустят в библиотеку, – пояснил Найтингейл. – К тому же, – добавил он, – пора начинать знакомить вас с другими людьми, причастными к нашему искусству.

– А разве вы не последний?

– За пределами Лондона тоже есть жизнь.

– Да, так часто говорят, – отозвался я, – но где доказательства?

– Можем взять с собой пса, – предложил Найтингейл, – пусть подышит свежим воздухом.

– Тогда мы не подышим, – буркнул я.

К СЧАСТЬЮ, на улице, вопреки прогнозу, было тепло, поэтому до трассы А40 мы ехали с опущенными стеклами, благодаря чему запах выветривался. Откровенно говоря, «Ягуар» – машина не слишком удобная для больших расстояний. Но о том, чтобы предстать перед конкурирующей организацией на потрепанном «Форде», не могло быть и речи. Следовало держать марку, хотя бы и с Тоби на заднем сиденье.

– Если Джейсон Данлоп учился магии, – сказал я, когда мы выехали наконец на Грейт-Вест-роуд, – то кто был его наставником?

Это мы уже обсуждали. Найтингейл твердо заявил, что настоящей, упорядоченной «ньютоновой» магией нельзя овладеть самостоятельно. Если никто не объяснит вам сущностьвестигия, вы в жизни не отличите его от обычных отрывков мыслей и ощущений, что путаются у вас в голове, засоряя подсознание. То же самое и сформами: Найтингейл показывает их мне, а я запоминаю. Изучать же их самостоятельно – то же самое, что быть безумцем, способным изуродовать собственные глазные яблоки в рамках проверки своей же оптической теории. Короче, кем-то вроде Исаака Ньютона.

– Не знаю, – ответил Найтингейл, – после войны нас осталось не так много.

– Но это должно сузить круг подозреваемых.

– Большинство выживших сейчас уже очень стары.

– А как насчет других стран?

– Магический резерв континента очень сильно пострадал в войну, – сказал Найтингейл. – Нацисты в оккупированных странах переловили всех магов, каких только смогли найти, и убили тех, кто отказался сотрудничать. Кто не погиб, сражаясь за них, погибли, сражаясь против. Во Франции и Италии творилось то же самое. Мы всегда полагали, что на Скандинавском полуострове тоже есть магические традиции, но там их хранят в глубокой тайне.

– А в Америке?

– В самом начале войны появились волонтеры-американцы, – кивнул Найтингейл, – из Пенсильванского университета. Они называли себя Достойными.

Другие присоединились после Перл-Харбора, и Найтингейл сильно подозревал, что между ними и Достойными всегда существовала глубокая неприязнь. И еще он сомневался, что после войны кто-то из них мог вернуться в Великобританию.

– Они винили нас за Эттересберг, – сказал он. – Кроме того, было соглашение.

– Не сомневаюсь, – ответил я. Всегда есть какое-нибудь соглашение, как же иначе-то.

Найтингейл заявил, что они непременно попали бы в его поле зрения, если бы объявились в Лондоне.

– Их деятельность вряд ли можно было назвать незаметной, – пояснил он.

Я спросил, а как же другие страны: Китай, Россия, Индия, Ближний Восток, Африка? Ведь не может быть, чтобы там не существовало совсем уж никакой магии. Найтингейлу пришлось признать, что это ему неизвестно. И он признал, не скрывая смущения.

– До войны мир был иным, – пояснил он. – У нас, в отличие от вашего поколения, не было моментального доступа к любой возможной информации. Мир был обширнее, хранил больше тайн, а мы все еще мечтали о лунных горах и охоте на тигров в Пенджабе.

Когда карта мира таила в себе неизведанные опасности, подумал я. Когда каждый мальчик мечтал совершать подвиги и даже не подозревал, что на свете существуют девочки.

Тоби возмущенно тявкнул: мы обогнали огромный грузовик, везущий непонятно куда полный кузов непонятно чего.

– После войны я как будто очнулся от долгого сна, – продолжал Найтингейл. – В мире, где появились космические корабли, компьютеры, гигантские самолеты. Казалось даже естественным, что магия в этом мире иссякла.

– Может, вы просто не давали себе труда искать ее? – спросил я.

– Я остался один, – сказал наставник. – На весь Лондон и юго-восток страны в придачу. Мне и в голову не приходило, что старые времена могут вернуться. Впрочем, Данлопа, судя по его книгам, обучали отнюдь не в зарубежной традиции. Это был кто-то из наших, британских черных магов.

– А можно не называть их так? – поморщился я.

– Но вы же понимаете, что слово «черный» употребляется здесь в переносном значении?

– Все равно, – упорствовал я, – названия меняют сущность вещей. Про меня вот тоже можно сказать «черный маг».

– Какой же вы маг, Питер, – возразил Найтингейл, – вы только-только стали учеником.

– Не уходите от темы.

– Тогда как же их называть? – терпеливо поинтересовался наставник.

– «Адепты магии с ограниченными понятиями об этике», – сформулировал я.

– Исключительно из любопытства, – усмехнулся Найтингейл, – могу я спросить: чем вам так мешают слова «черный маг», если во всем Лондоне их используем только мы с вами да еще доктор Валид?

– А тем, – ответил я, – что старые времена, по-моему, не вернутся уже никогда. Более того, я считаю, грядет новый мир.

СТРАННОЕ место этот Оксфорд. Пока вы на окраине, он ничем не отличается от любого другого британского города. Тот же викторианский стиль, местами переходящий в эдвардианский, с небольшими вкраплениями из пятидесятых годов. Но стоит только пересечь мост Магдалины, как вы оказываетесь в позднем Средневековье с точки зрения архитектуры. Как культурное наследие, оно, конечно, впечатляет, но на машине вы будете пробираться по этим узким улочкам примерно столько же времени, сколько потратили на дорогу от Лондона.

Джон Радклифф, придворный врач Вильгельма и Марии, был знаменит в свое время тем, что очень мало читал и практически ничего не писал. И само собой, одну из известнейших оксфордских библиотек основал именно он. Научная библиотека Радклиффа занимает здание с круглым куполом, похожее на собор Святого Павла, только без лишних религиозных символов. Внутри, среди резного камня и старых книг на многочисленных ярусах, царит странная напряженная тишина, которую шумная молодежь вынуждена с трудом соблюдать. Человек, с которым у нас была назначена встреча, ждал нас у самого входа, возле доски объявлений.

За пределами больших городов моя внешность, бывает, вгоняет людей в ступор. Так было и с доктором философии, академиком Гарольдом Постмартином, куратором спецхранилища Бодлеанской библиотеки. Он явно ожидал, что Найтингейл представит в качестве своего нового ученика кого-то «не такого». Было ясно: он лихорадочно пытается сообразить, как бы сказать «да он негритос!», чтобы прозвучало не так грубо и мы бы не обиделись и не свалили. Я не стал его мучить, а просто протянул руку. На эту

Постмартин был согбенным седовласым джентльменом, на вид гораздо старше и дряхлее моего отца. Но рукопожатие у него оказалось неожиданно крепкое.

– Так, значит, вы и есть новый ученик, – констатировал он, умудрившись-таки обойтись без укоризненного тона. Я понял, что мы, скорее всего, поладим.

В библиотеке Радклиффа, как и во многих других, видимая часть была лишь верхушкой айсберга. Основное книгохранилище располагалось под площадью Радклиффа, в залах, заполненных книгами и назойливым гулом новейших кондиционеров. Постмартин повел нас по узким коридорам с оштукатуренными стенами, к массивной металлической двери с надписью ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Приложил магнитную карточку к считывателю, набрал код, и дверь с громким лязгом открылась. За ней мы увидели точно такой же зал с такими же полками и кондиционерами, как и многие предыдущие. Его отличал лишь офисный стол, на котором в гордом одиночестве стояло нечто напоминающее плод несчастливого брака раннего Макбука и Ай-Би-Эм.

– Это персональный компьютер Амстрад, – пояснил Постмартин. – Думаю, он даже постарше вас.

Усевшись на один из лиловых пластиковых стульев, он включил этот древний агрегат.

– Никаких аппаратных подключений, никаких USB-портов, только дискеты, которые больше уже не выпускаются. Именно в этом его безопасность. Само Безумство, по сути, работает так же. Устройство, которое ни к чему не подключено, просто невозможно… как это сейчас говорят – хакнуть?

Включившийся монитор оказался тревожного зеленоватого цвета. Потом я понял, что он просто монохромный. Дискета внутри аж задребезжала, когда машина распознала ее и начала читать.

– У вас с собой тот экземплярPrincipia? – спросил Постмартин.

Я протянул ему книгу. Он принялся неторопливо перелистывать страницы.

– Каждая такая книга у нас в библиотеке имеет свой индивидуальный код, – заметил он. Вдруг перестал листать и указал на текст пальцем: – Посмотрите, здесь одно слово подчеркнуто.

Я глянул. Это было словоregentis.

– Это важно? – спросил я.

– Скоро узнаем, – ответил Постмартин. – Думаю, вам лучше записать.

Я записалregentisк себе в блокнот – и, пока писал, заметил, что Постмартин царапает что-то на листке бумаги, думая, что я не вижу. Как только я закрыл блокнот, он снова принялся листать книгу. Нашел другую отметку, я выписал новое слово –pedem, и опять увидел, как он тайком пишет что-то на своем листке. Это повторилось еще трижды, после чего Постмартин попросил меня прочесть вслух записанные слова.

–Regentis, pedem, tolleret, loco, hostium, – перечислил я.

Постмартин взглянул на меня поверх очков:

– И как вы думаете, что это означает?

– Думаю, то, что номера страниц важнее, чем эти слова, – ответил я.

Постмартин явно приуныл.

– Как вы догадались?

– Я читаю мысли.

Постмартин повернулся к Найтингейлу:

– Это правда?

– Нет, – ответил мой наставник, – он заметил, как вы выписываете номера страниц.

– Вы жестокий человек, констебль Грант, – покачал головой Постмартин. – Несомненно, вы далеко пойдете. Слова, как вы верно поняли, выбираются произвольно, но если их и номера соответствующих страниц выстроить в единую буквенно-цифровую цепь, то они составят уникальный код, который мы предъявляем нашему достопочтенному старцу – и вуаля!

На мониторе Амстрада появился текст отвратительного зеленого цвета: название, автор, издательство, указатель места в хранилище. И список тех, кто брал эту книгу. Последним в нем значился Джеффри Уиткрофт, который взял ее в июле 1941 года и так и не вернул.

– О, – удивился Постмартин, – Джеффри Уиткрофт? Едва ли я назвал бы его бесчестным человеком. Не из тех злодеев, каких вы привыкли ловить. Верно, Томас?

– Вы его знаете?

– Знал, – ответил Постмартин. – Он умер в прошлом году, и мы оба были на похоронах. Правда, Томасу пришлось выдать себя за собственного сына, чтобы избежать подозрений.

– Это было два года назад, – поправил Найтингейл.

– Бог мой, уже два года прошло? – ахнул Постмартин. – А народу было не так уж много, насколько я помню.

– Он был практикующим магом? – спросил я.

– Нет, – ответил Найтингейл. – Посох он получил в 1939 году, но не был признан магом первой степени. После войны оставил магическую практику и занял должность у Магдалины.

– И не какую-нибудь а преподавателя теологии, – добавил Постмартин.

– В колледже Магдалины? – переспросил я.

– Именно, – задумчиво протянул Найтингейл.

Но я догадался первым:

– В этом колледже учился Джейсон Данлоп.

НАЙТИНГЕЙЛ хотел сразу отправиться в Колледж Магдалины, но Постмартин предложил сперва сходить пообедать в «Орел и Дитя». Я подумал, что передохнуть в самом деле пора: Найтингейл берег левый бок и, по правде говоря, выглядел неважно. Он внес другое предложение: нам с ним отправиться в колледж, а потом всем воссоединиться в пабе. Постмартин возразил в том смысле, что мне лучше будет остаться с ним, и пообещал рассказать кое-что важное.

– Ну, если, на ваш взгляд, это необходимо, – начал Найтингейл, не дожидаясь моих протестов.

– Абсолютно, – кивнул Постмартин.

– Что ж, – вздохнул Найтингейл, – если это лучшее, что…

Постмартин заверил его, что только так и следует поступить, а затем мы все вместе пошли к машине, где познакомили доктора философии с Тоби. Тот выскочил из машины, сопровождаемый облаком соответствующего запаха. Я настоял, чтобы Найтингейл сел за руль – тогда мы поедем из паба на машине. И главное, ему не придется идти до колледжа пешком.

– Так вот он, ваш знаменитый охотник за призраками, – сказал Постмартин.

– Знаменитый? А я и не знал, – улыбнулся я.

Постмартин повел меня по узкой улочке, сохранившей полную средневековую аутентичность, вплоть до сточной канавы – каменного водоотвода точно посередине.

– По прямому назначению ее давно не используют, – поспешно заверил меня Постмартин.

Здесь было тесно от многочисленных студентов и туристов, пытающихся не попасть под колеса велосипедов. А велосипедисты, в свою очередь, с веселой непосредственностью порывались сбить и тех, и других.

Я спросил профессора, какова же его роль в запутанной системе законов (в большинстве своем неписаных), которые составляют Магический кодекс Британии.

– Когда вы и Найтингейл сдаете отчеты, – сказал Постмартин, – они попадают ко мне. По крайней мере, та часть, которая в моей компетенции.

– Так вы – его наставник? – спросил я.

– Нет, – усмехнулся Постмартин. – Я архивариус. Я отвечаю за бумаги Самого, а также всех других, менее значимых, когда-либо стоявших на его плечах[108]. Включая вас с Найтингейлом.

После такого погружения в Средневековье было приятно оказаться на Броуд-стрит. Здесь, по крайней мере, были дома Викторианской эпохи и благотворительный комитет Оксфам[109].

– Нам сюда, – сказал Постмартин.

– Ньютон ведь учился в Кембридже, – сказал я. – Как же его документы попали сюда?

– По той же причине, по какой были высланы из

Оксфорд вокруг нас по-прежнему был сплошь тюдоровский, с редкими вкраплениями георгианской пышности. Наконец мы добрались до паба «Орел и Дитя» на бульваре Сент-Джайлс.

– Томаса еще нет, – сказал Постмартин, когда мы устроились, как он выразился, «в уголку». – Это хорошо. А иные разговоры, знаете ли, лучше разговаривать с бокалом шерри в руке.

С детства каждому запоминаются неприятные моменты, когда взрослые, пересиливая себя, затевали неловкие беседы о том, что ты либо и так знаешь, либо предпочел бы не знать вовсе.

Постмартин взял шерри, я ограничился лимонадом.

– Я думаю, вы понимаете, насколько удивительно, что Томас взял ученика? – спросил Постмартин.

– Да, окружающие не оставили у меня на этот счет сомнений, – кивнул я.

– Я полагаю, ему стоило сделать этот шаг раньше, – сказал Постмартин. – Когда выяснилось, что слухи об утрате магии сильно преувеличены.

– Что же выдало ее присутствие? – спросил я.

– На мысль навело то, что Томас начал молодеть, – ответил Постмартин. – Я архивировал отчеты доктора Валида, и те данные, которые доступны моему пониманию, несколько… удивляют.

– Мне пора пугаться? – спросил я. Только-только удалось наконец свыкнуться с мыслью, что мой шеф родился в 1900 году и, по его словам, с начала семидесятых принялся молодеть. Сам Найтингейл считает, что это связано с повышением общего фона магической активности, которое началось с шестидесятых годов. Но особо не переживает и не жалуется – дареному коню в зубы не смотрят. И я его вполне понимаю.

– Если бы я знал, – сказал Постмартин. Сунул руку в карман и достал визитку. Там был номер телефона и, к моему изумлению, адрес в «Твиттере». – Если у вас возникнут какие-то опасения, звоните.

– И что вы тогда сделаете?

– Выслушаю ваши опасения, – ответил архивариус, – со всем возможным сочувствием.

Найтингейл присоединился к нам только через час. Мне пришлось смотреть, как он жадно поглощает светлый эль, и одновременно слушать, что ему удалось выяснить.

А выяснил он следующее: за весь период обучения в университете Джейсон Данлоп ни разу не пересекался с Джеффри Уиткрофтом.

Найтингейл успел также распечатать список всех студентов и преподавателей, находившихся в Колледже Магдалины в тот же период, что и наш приятель Джейсон. Плюс отдельный список студентов, учившихся на курсе у Джеффри Уиткрофта. Получилась пачка бумаги как раз такой толщины, чтобы можно было лупить ею подозреваемого, не оставляя синяков, – если, конечно, вы так себе видите охрану правопорядка. Будучи внесены в ХОЛМС, эти данные автоматически сопоставятся со всеми прочими именами, попавшими туда в ходе «основного» расследования. В отделе убийств под началом у Стефанопулис есть как минимум трое добровольцев, единственная обязанность которых – выполнять именно эту, нудную и долгую, но абсолютно необходимую работу. А кто это делает в Безумстве? Сами знаете кто, и он отнюдь не в восторге от такой перспективы.

Постмартин спросил Найтингейла, каковы его дальнейшие планы.

Поморщившись, мой наставник снова приложился к своей кружке.

– Думаю, стоит запросить оставшиеся формуляры в Эмброуз Хаусе, – сказал он. – Пора выяснить, откуда к нему попали остальные книги.

Найтингейл велел мне свернуть с трассы на развязке номер пять. Свернув, мы проехали через Стокенчерч, милую деревеньку, расположившуюся вокруг огромного медицинского центра, потом повернули налево, на вспомогательную дорогу, которая вскоре перешла в узкую колею, вьющуюся между зеленых стен старомодной живой изгороди.

– Немалая часть территории сдается в аренду местным фермерам, – пояснил Найтингейл, – слева сейчас будут ворота.

Если бы он не предупредил, я проехал бы мимо. Живая изгородь внезапно перешла в каменную стену с широкими коваными воротами. Я остановился, Найтингейл в сопровождении Тоби вышел из машины и открыл замок на воротах огромным железным ключом. Створки распахнулись со зловещим скрипом, как в фильмах ужасов. Наставник помахал мне рукой, в то время как Тоби усердно орошал воротный столб. Я ждал, что Найтингейл сядет обратно в машину, но он, кивнув на подъездную аллею, полускрытую деревьями, сказал:

– Поезжайте, встретимся за углом. Это совсем рядом.

И он был прав: повернув за угол, я увидел прямо перед собой главное здание школы. Колеса «Ягуара» захрустели по гравию. Я выключил мотор и вышел посмотреть поближе.

Было видно, что здание пустует уже лет пятьдесят. Газон и клумбы заросли куманикой, жгучей крапивой, льнянкой и купырем (вы не думайте, это мне потом рассказали, как оно все называется). Сама школа представляла собой серое каменное здание с огромными створчатыми окнами, заколоченными досками. Я ожидал увидеть нечто готическое, но по стилю она больше напоминала особняк эпохи Регентства, сбежавший в сельскую местность и раздавшийся во все стороны, чтобы никакой злобный архитектор не смог изловить его и загнать обратно в привычный узкий фасад. Да, школа пустовала и все же не пребывала в запустении: водостоки явно кто-то прочищал, да и черепицу на крыше кое-где недавно меняли.

Тоби пронесся мимо. Тявкнул пару раз, привлекая мое внимание, а затем скрылся в разросшихся кустах слева от здания. Очевидно, в душе он все-таки был сельским псом. Вскоре подошел Найтингейл.

– Я думал, здесь теперь что-то другое, – сказал я.

– Что, например?

– Не знаю… загородный отель с конференц-залом, спа-центр, реабилитационная клиника для звезд?

– Нет, – ответил Найтингейл, когда я растолковал ему, что такое «реабилитационная клиника для звезд». – Вся эта земля и сейчас принадлежит Безумству, а фермерские арендные взносы идут на обслуживание здания.

– Но почему его не продали?

– После войны все дела были в ужасном беспорядке, – сказал наставник. – Когда наконец удалось разобраться, оказалось, что я теперь единственный, кто обладает здесь хоть какими-то официальными полномочиями. И единолично принимать решение о продаже школы показалось мне несколько самонадеянным.

– Вы надеялись, она откроется снова?

Найтингейл поморщился, как от боли:

– О школе я старался не думать.

– Сейчас за эту землю можно получить кругленькую сумму, – сказал я.

– Думаете, будет лучше, если здесь откроют реабилитационную клинику для звезд?

Пришлось признать, что это вряд ли.

Двери главного входа были крепко заколочены и заперты для верности на огромный висячий замок.

– От него у вас тоже есть ключ? – спросил я.

– А вот теперь, – усмехнулся наставник, – смотрите и учитесь.

Мы прошли мимо входа и остановились чуть левее ведущей к нему лестницы. Отсюда, полускрытая высокой травой, виднелась еще одна лестница, совсем узкая. Она вела к массивной дубовой двери, на которой не было ни замков, ни досок. Как, впрочем, и дверных ручек.

– Перед вами, – объявил Найтингейл, – ночные ворота. Изначально

– Восемнадцатый век как он есть, – заметил я.

– Именно, – отозвался Найтингейл. – Но мы, ученики, использовали его в несколько иных целях.

Положив ладонь туда, где у всех прочих дверей располагается замок, мой наставник вполголоса произнес что-то на латыни. Раздался щелчок, затем скрип. Найтингейл толкнул дверь, и она открылась.

– У нас был комендантский час, – сказал Найтингейл. – Но, будучи ужасными буянами, мы желали кутить. А сбежать после комендантского часа не так-то легко, особенно если ваши наставники могут поставить на страже самих духов земли и воздуха.

– Серьезно? – переспросил я. – Духов земли и воздуха?

– Так нам говорили, – кивнул Найтингейл. – И лично я в это полностью верил.

– Значит, вы блюли трезвость, – заключил я.

Найтингейл зажег шар-светлячок и шагнул через порог. Я засветил свой, не желая казаться бездельником, и последовал за шефом. Тоби тявкал где-то рядом, но внутрь, похоже, не хотел. «Светлячки» озарили небольшой коридор со стенами из голого кирпича. Примерно такие же я видел в подвалах Безумства.

– До шестого курса, – уточнил Найтингейл. – Ибо, как только мы получали доступ в общую гостиную, старшекурсники делились с нами заклинанием, открывающим ночные ворота. После этого мы могли смело идти пьянствовать. Все, кроме Горация Гринуэя, который был в натянутых отношениях со старостами.

Достигнув перекрестка, мы повернули направо.

– И что же он?

– Погиб в бою на Крите, – ответил Найтингейл.

– Нет, я имею в виду, как ему удавалось улизнуть в паб?

– Кто-то из нас всегда открывал ему дверь, – пожал плечами наставник.

– И что же, учителя так и не просекли, что вы научились сбегать из школы?

Мы дошли до деревянной лестницы, ведущей наверх. Ступеньки тревожно поскрипывали под ногами.

– Разумеется, они знали, – ответил Найтингейл. – В конце концов, все они тоже когда-то учились на шестом курсе.

Мы поднялись на небольшую лестничную площадку с деревянными перилами, и на меня вдруг накатило множествовестигиев: запах лимонного сока, мороженого и мокрой шерсти, топот множества ног. На стенах заблестели медные вешалки для одежды, вдоль коридора протянулись лавки для младших учеников, чтобы те могли переобуться в сменную обувь. Я провел ладонью по перилам, но ощутил не дерево, а грубую бумагу старых журналов с комиксами.

– Эти стены хранят много воспоминаний, – пояснил Найтингейл, заметив, что я остановился.

Призраки, воспоминания – какая, в сущности, разница, подумал я.

Найтингейл открыл потрескавшуюся деревянную дверь, и мы вышли в огромный зал. Наши светлячки, почти бесполезные в таком большом помещении, выхватили из тьмы два массивных лестничных пролета и голые каменные стены с прямоугольными отметинами там, где раньше висели картины. Если бы мы не освещали себе дорогу, то оказались бы в полной, абсолютной темноте.

– Большой зал, – объявил Найтингейл. – Библиотека выше, надо подняться по зловещей[110] лестнице.

Я чуть было не спросил, почему она зловещая, но тут сообразил, что мы сворачиваем налево. Слово sinister на латыни означает «левый» и наверняка является излюбленным мальчишеским школьным подколом, который редко встретишь в школах со смешанным обучением. Да уж, подумал я, если какого-нибудь здешнего бедолагу еще и Декстером[111] звали, то даже представить страшно, как над ним издевались.

Поднимаясь выше, я краем глаза увидел на дальней стене имена, рядами вырезанные на деревянной стене, но не успел ничего спросить: Найтингейл уже поднялся на самую верхнюю площадку. И двинулся дальше, в стылые глубины школы.

Стены здесь были в основном из штукатуренного кирпича, и белесых прямоугольных отметин на них осталось еще больше, чем в зале. Я так часто помогал маме убираться в офисах, что сейчас, увидев характерные полосы на коврах, сразу понял: те, кого мой шеф нанял блюсти здесь чистоту, пылесосили их огромным промышленным «Хувером». И было это последний раз не меньше двух недель назад, судя по осевшей пыли.

Без книг, без стеллажей и вообще какой-либо мебели библиотека почти ничем не отличалась от обычной большой комнаты. Неровный, пляшущий свет наших «светлячков» ее еще увеличивал. Под тканевыми чехлами угадывались очертания картотечных шкафов. В общей библиотеке Безумства стояло два точно таких же. А здесь их было восемь. Найтингейл, к счастью, сразу сказал, что для магической картотеки отведен только один. И добавил «светлячку» яркости, а я откинул чехол и принялся открывать ящики. Пыли там не было совершенно, ивестигиев, как ни странно, почти не ощущалось. Я удивился вслух, и Найтингейл пояснил:

– Это же не магические книги, а книги о магии.

Каталожные карточки были самые обычные: название книги и ее номер напечатаны на машинке, а ниже добавлен от руки список читателей и дат. По пути в Оксфорд мы заскочили в «Райман» и запаслись толстенной пачкой резинок для денег. Теперь я мог складывать нужные карточки в том же порядке, в каком нашел. Я потратил кучу времени, чтобы перелопатить все ящики, и в итоге набил карточками огромный черный мешок для мусора. Думаю, весь шкаф целиком был бы не сильно тяжелее.

– Да надо было просто забрать его, и все тут, – сказал я, и Найтингейл обратил мое внимание на то, что шкаф привинчен к полу.

Перекинув мешок через плечо, я, слегка пошатываясь, двинулся вслед за наставником обратно, в сторону большого зала. И решил-таки спросить, чьи имена видел на стене над лестницей.

– Это, – ответил Найтингейл, – мемориал павшим воинам.

Поманив меня к правой лестнице, он поднял «светлячок» повыше, чтобы было видно самые верхние имена.

– Кампания на полуострове, – указал он на несколько первых. – А это Ватерлоо.

Только одно имя.

Еще полдюжины за Крым, два за мятеж в Индии и еще пара десятков за различные колониальные войны девятнадцатого века. В общей сложности больше, чем за Первую мировую – там всего двадцать.

– С немцами был заключен договор, запрещающий использование магии в военных действиях, – сказал Найтингейл. – Это мы его предложили.

– И наверняка подняли себе рейтинг, – сказал я.

Найтингейл подвел «светлячок» к списку павших во Второй мировой.

– А вот и Гораций, – сказал он, и шар ярко осветил надпись: ГОРАЦИЙ ГРИНУЭЙ, КАСТЕЛЛИ, 21 МАЯ 1941 ГОДА.

– А вон Сэнди, и Чемберс, и Паскаль.

Шар скользил вдоль длинных колонок имен. Здесь были те, кто пал в Тобруке и Арнеме, и в других городах – мне смутно вспоминались уроки истории, где про них рассказывали. Но большинство перечисленных здесь погибло 19 января 1945 года, в месте под названием Эттерсберг.

Положив черный пакет на пол, я засветил собственный «светлячок», достаточно яркий, чтобы можно было разглядеть все помещение. Мемориальные надписи

– Вот Донни-Лапчатый, прорвался через блокаду Ленинграда без единой царапины, а потом подорвался на мине. Вот Смити, он высадился с десантом союзников в Дьеппе. Вот Руперт Дэнс, или, как мы его звали, Ленивая Задница…

Найтингейл умолк. Заметив, что на его щеках блестят слезы, я поспешно отвернулся.

– Иногда кажется, что все было так давно, а иногда…

– Сколько? – не выдержал я.

– Две тысячи триста девяносто шесть, – тихо сказал Найтингейл. – Трое из пяти английских магов призывного возраста. А из тех, кто выжил, многие были либо тяжело ранены, либо находились на грани безумия и уже больше никогда не возвращались к магии.

Он повел рукой, и «светлячок», скользнув обратно, завис над его ладонью.

– Думаю, мы слишком углубились в прошлое.

Я свой тоже приглушил и, взвалив на плечо мешок, последовал за шефом к выходу. По пути спросил, кто вырезал на стене эти имена.

– Это сделал я, – ответил Найтингейл. – В госпитале нас заставили выбрать себе какое-нибудь занятие для свободного времени. Я выбрал резьбу по дереву и не стал никому объяснять свой выбор.

– Почему не стали?

Мы свернули в один из технических переходов.

– Врачей и без того тревожило мое угнетенное состояние.

– Но почему вы вырезали эти имена?

– Ну, – сказал он, – кто-то же должен был это сделать, а кроме меня все равно никого не осталось. И потом, я испытывал глупую надежду, что это мне поможет.

– Помогло?

– Нет, – ответил наставник, – не очень.

Мы вышли через кованые ворота и остановились, щурясь на заходящее солнце. Я и забыл, что на улице еще светло. Найтингейл закрыл ворота и спустился вслед за мной по лестнице. Тоби уснул на нагретом капоте «Ягуара», предварительно как следует потоптавшись по нему грязными лапами. Найтингейл нахмурился:

– Зачем мы держим этого пса?

– Он забавляет Молли, – ответил я, скидывая мешок на заднее сиденье. Звук открывающейся дверцы разбудил Тоби – он соскочил с капота, забрался на сиденье и тут же снова уснул. Мы пристегнули ремни, и я включил мотор. Бросив последний взгляд на заколоченные окна старой школы, я развернул машину, чтобы поскорее двинуться отсюда обратно в Лондон.

Было уже темно, когда мы наконец выехали на М25 и влились в стандартную вечернюю пробку. С востока наползали тяжелые серые тучи, и вскоре по лобовому стеклу заплюхали крупные капли дождя. Старомодный рычаг «Ягуара» работал прекрасно, чего отнюдь нельзя было сказать о дворниках.

Найтингейл всю дорогу молчал, отвернувшись к окну. Я тоже не пытался завести разговор.

Мы уже сворачивали на Вествей, когда зазвонил мой мобильный. Я включил громкую связь. Звонил Эш.

– Я вижу ее! – прокричал он. На заднем плане слышался шум толпы и стук подошв по асфальту. Я переключил звук на колонки машины.

– Где ты?

– В клубе «Пульсар».

– А ты уверен, что это она?

– А кто ж еще? Высокая, худая, бледная, с длинными черными волосами. Пахнет смертью, – перечислил Эш.

Я сказал, что еду, и велел ни в коем случае к ней не приближаться. Найтингейл высунул руку из окна, прикрепил на крышу мигалку, и мы начали набирать скорость.

Каждый мужчина твердо уверен в том, что он отличный водитель. Каждый полицейский, которому приходилось вылавливать из луж чьи-нибудь глазные яблоки, знает, что все они себе льстят. Быстрая езда по пробкам – занятие трудоемкое, нервное и чертовски опасное. В связи с этим Лондонская полиция учредила в Хендоне всемирно известную автошколу, в которой преподается комплексный курс продвинутого вождения. Его задача – научить офицеров гонять по городу со скоростью сто миль в час, сохраняя при этом тушку в целости.

Свернув с Вествей на плотно забитую Хэрроу-роуд, я очень пожалел, что не прошел этот курс. Будучи моим шефом, Найтингейл не должен был пускать меня за руль. Но он-то наверняка вообще не знал о такой штуке, как курс продвинутого вождения. А может, даже и о самих экзаменах по вождению, они ведь стали обязательными только в 1934 году.

Я свернул на Эджвер-роуд и понял, что буду тащиться со скоростью двадцать миль в час даже при том, что все вокруг отчаянно пытаются уступить мне дорогу. Решил позвонить еще раз Эшу, пока есть возможность. Сказал ему, что буду через несколько минут.

– Она пошла к выходу, – сообщил Эш.

– Одна?

– Не-а, с ней какой-то парень.

Черт, черт, черт! Накрылась моя «секретная операция». Найтингейл же, в отличие от меня, не поддался панике: достал из бардачка «Эйрвейв» и набрал одним пальцем номер. Впечатляющий прогресс, если учесть, что я научил его этому всего неделю назад.

– Иди за ней, – сказал я Эшу, – но не отключайся. И будь осторожен.

Я рискнул и не стал сворачивать на восток до Мраморной арки: по Оксфорд-стрит можно ездить только автобусам и такси. Плюс напрямую было быстрее, нежели по дурацкой односторонней разметке вокруг Бонд-стрит.

– Стефанопулис тоже едет, – сообщил Найтигейл.

Я спросил Эша, где он.

– Только что вышел из клуба, – ответил тот. – Она впереди, футах в пятнадцати.

– Куда направляется?

– В сторону Пикадилли.

Сопоставив в голове маршрут, я сказал Найтингейлу:

– Шервуд-стрит.

– Двигается на юг, – сообщил Найтингейл сержанту Стефанопулис.

– Что мне делать, если она примется за своего приятеля? – спросил Эш.

Я круто повернул, объезжая автобус, вставший посреди улицы с включенной аварийкой.

Мигалка мазнула голубым лучом по изумленным лицам пассажиров на нижнем этаже.

– Не приближайся к ней, – сказал я Эшу, – мы почти на месте.

– Поздно, – отозвался он, – кажется, она меня заметила.

На курсе продвинутого вождения меня бы отнюдь не похвалили, если б увидели, как я на полной скорости мчусь на красный свет через Оксфорд-Серкус и влетаю на Риджент-стрит так, что аж дым из-под колес идет.

– Тише, – велел Найтингейл.

– Хорошая новость, – раздался в трубке голос Эша, – она отпустила того бедолагу.

– Они уже почти на Денхэм-стрит, – сообщил Найтингейл, имея в виду опергруппу, – люди Стефанопулис оцепляют район.

Я чуть не взвыл, когда впереди водитель «Форда Мондео» (слепой и глухой, не иначе) принялся выезжать с парковки, загородив мне проезд. То, что я ему прокричал, потонуло в вое нашей сирены.

– И плохая новость, – снова заговорил Эш, – она идет ко мне.

Я велел ему бежать.

– Слишком поздно, – сказал он.

В трубке раздалось шипение, затем крик и характерный стук, какой издает мобильник, разбивающийся об асфальт.

Я сделал резкий, почти запрещенный поворот на Глассхаус-стрит, наверняка заработав аплодисменты прохожих. Тоби, впечатавшись по инерции в дверцу, возмущенно взвизгнул. «Ягуар МК2» недаром полюбился и грабителям, и Летучему отряду. Машина Найтингейла словно создана

И только тогда сообразил, что голубые отсветы, которые я принял за отражение нашей мигалки, были огнями «Скорой». Тут мы все прочувствовали, как хорошо бы сработали современные дисковые тормоза, будь они установлены на нашу машину. Просто отлично бы они сработали: меня бы, например, придушила подушка безопасности. А так я просто отделался болезненным кровоподтеком поперек груди, куда врезался ремень. Но даже не заметил, потому что сразу выскочил из машины и помчался через перекресток, вверх по Шервуд-стрит, догоняя «Скорую». И даже не остановился, когда та притормозила.

С одной стороны Шервуд-стрит находится сводчатая ниша в стене, выложенная унылой керамической плиткой в стиле пятидесятых годов. Создали ее явно для имитации общественной уборной, и подвыпившие граждане, которым ночью внезапно приспичило, наверняка использовали ее соответствующим образом. Как позже установил отдел убийств, похитительница пенисов намеревалась именно туда затащить свою новую жертву с целью спонтанного перепиха и последующей вазектомии.

Эш навзничь лежал на асфальте и корчился от боли, а вокруг столпились озабоченные прохожие, пытавшиеся как-то ему помочь. Везде была кровь – на нем, на озабоченных прохожих, а также на полуметровом железном штыре, торчавшем у него из груди ближе к левому плечу.

Я пробился сквозь толпу при помощи крика «Полиция!» и попытался уложить Эша на бок согласно инструкции по оказанию помощи.

– Эш, – прошептал я, – ну, ведь просил же не подходить к ней близко.

Эш на пару мгновений перестал метаться и взглянул на меня осмысленно.

– Питер, – выдохнул он, – эта сука проткнула меня куском ограды.

6. Императрица удовольствий

Леди и джентльмены, служащие в «Скорой помощи», не склонны к истерии, даром что им ежедневно приходится отскребать от асфальта жертв страшных автоаварий, попыток самоубийства (удачных и не очень), а также граждан, «случайно упавших» на рельсы метро перед поездом. Они, кстати, называются «подколесники». Я как-то спросил, как их называть, если они при этом не попали под колеса. «Люди на рельсах», что ли? Оказалось, нет, все равно «подколесники». Ну, так вот, ежедневно взаимодействуя с чужой болью и чужим горем, человек становится жестче, прагматичнее. Именно этих качеств ждешь от бригады «Скорой помощи» посреди ночи. Женщина-фельдшер, которая приехала на «Скорой», с виду была как раз такой – средних лет, с короткой практичной прической и новозеландским акцентом. Но как только мы тронулись в путь, я заметил, что она начинает терять самообладание.

– Сука! – орал Эш. – Эта сука проткнула меня железкой!

Выломанной, судя по прямоугольному сколу, из изящной викторианской кованой ограды и имевшей фута два в длину. На мой непрофессиональный взгляд, она вошла точно в сердце. Но это не мешало Эшу метаться и вопить.

– Держите его! – прикрикнула фельдшер.

Ухватив Эша за руку, я попытался прижать его к каталке.

– Может, дадите ему какое-то успокоительное?

Фельдшер посмотрела на меня дикими глазами:

– Успокоительное? Да он уже должен был умереть!

Эш вырвал у меня руку и снова ухватился за железку.

– Вытащи! – взвыл он. – Вытащи, это железо, оно холодное!

– Можно вытащить? – спросил я фельдшера.

Это для нее стало последней каплей.

– Вы совсем охренели?

– Железо… холодное. Оно убивает меня, – простонал Эш.

– Ее у тебя вытащат в больнице, – пообещал я.

– Не надо в больницу, – выдохнул Эш. – Мне нужна Река.

– Там будет доктор Валид, он поможет тебе, – заверил я.

Эш перестал корчиться и, ухватив меня за руку, притянул ближе к себе.

– Пожалуйста, Питер, – прошептал он. – К Реке.

Полидори писал, чтохолодное железо вредоносно для фей и всех, кто в родстве с ними. И либо он просто издевался, либо констатировал, черт побери, очевидный факт. Ибо холодное железо однозначно вредоносно для кого угодно, если проткнуть им насквозь.

– Пожалуйста, – прошептал Эш.

– Я вытащу эту штуку, – сказал я фельдшеру.

Та ответила, что это было бы роковой ошибкой и что если такая идея пришла мне в голову, то я неполноценная личность с чрезвычайно низким интеллектом и выраженной склонностью к самоистязанию.

Я ухватился обеими руками за железный штырь. Он был скользким от крови. Увидев, что я делаю, Эш усилием воли заставил себя замереть. Напугал меня не хруст разрываемой плоти, почти заглушенный воплем Эша. Нет, у меня побежали мурашки от скрежета кости по неровному краю железяки. В жизни не забуду этого звука.

В лицо ударил фонтанчик крови. Я ощутил запах меди, и еще почему-то пахнуло озоном и театральным гримом. Фельдшер подскочила к Эшу, оттолкнув меня в сторону. Машина как раз поворачивала, я потерял равновесие и упал на спину. Она принялась прокладывать бинтами оба отверстия сквозной раны. Бинты набухли от крови еще до того, как она закончила. Было слышно, как она ругается вполголоса.

Эш перестал метаться и умолк. Его бледное лицо уже ничего не выражало. Пошатываясь, я встал и добрел до водительского места. Глянул вперед, на дорогу. Мы ехали вверх по Тоттенхэм-Корт-роуд, то есть до госпиталя оставалось минут пять.

Водитель был примерно моего возраста, белый и худощавый, с одной серьгой в виде черепа и костей. Я велел ему поворачивать, и он в ответ послал меня на хрен.

– Пострадавшего нельзя везти в больницу, – сказал я. – На нем может быть пояс террориста.

– Чего? – не понял он.

– Возможно, у него бомба, – пояснил я.

Он ударил по тормозам, и я по инерции вписался головой в водительское кресло. Фельдшер у меня за спиной закричала от бессильной ярости. Глянув вперед, я увидел, что водительская дверь открыта, а сам водитель улепетывает со всех ног.

Эта ситуация очень хорошо показала, почему не стоит брякать первое, что пришло в голову. Я сел за руль, захлопнул дверцу, завел мотор, и мы понеслись.

Реанимобили Лондонской скорой помощи – это модифицированные микроавтобусы «Мерседес Спринтер». От базовых «Спринтеров» они отличаются огромной кучей медицинского оборудования в салоне и мягкой подвеской, чтобы пациента не растрясло по дороге в больницу. Еще там есть ЖК-мониторы, кнопки и разные рычаги, на которые я забил ради экономии времени. В результате мы, не выключая мигалку и сирену, проскочили мимо Королевского госпиталя и устремились вниз по Гауэр-стрит, к реке.

К этому моменту фельдшер, судя по всему, успела включить свой Эйрвейв и сообщить, что ее автомобиль угнал беглый пациент психиатрической лечебницы, переодетый офицером полиции.

Это совершенно неповторимое ощущение – мчаться на машине «Скорой» с мигалками на крыше и мощной сиреной, которая перебивает звук в наушниках, глушит автомагнитолы

Если ехать на юг со стороны Ковент-Гардена, нетрудно заблудиться. Улицы перегорожены бетонными блоками, дабы умные водители не искали тут лазейки для объезда пробок. Но я два года подряд патрулировал этот район, когда служил в Черинг-Кроссе, и пару объездов все же знаю. Круто повернул направо, на Эксетер-стрит, а затем налево, на Берли-стрит. От этого фельдшер снова начала на меня орать. И очень невовремя: я только-только приноровился к тутошней коварной системе управ- ления.

– Как он там? – крикнул я через плечо.

– Умирает от кровопотери!

На несколько мгновений я влился в поток машин на Стрэнде, а потом, перед встречной пробкой, свернул к Савой-стрит, узенькой улочке, выходящей прямо к реке, к западу от моста Ватерлоо. В центре Лондона сложно найти место для парковки. Люди бросают машины прямо на улице, даже не задумываясь, что мимо может проехать что-нибудь внушительной ширины и высоты, управляемое, мягко говоря, не очень уверенным водителем. Нанесенный мною ущерб в общем составлял, наверно, тысяч двадцать фунтов: содранная краска на кузовах, сбитые зеркала и пара гоночных мотоциклов, которые вообще-то запрещено крепить к крыше автомобиля. Это не считая повреждений самого микроавтобуса, но его я всего лишь поцарапал.

Ракетой вылетев на набережную, я вильнул вправо и погнал к пристани Савой. Доехав, остановил машину и перелез с водительского сиденья в салон. Потрясенная фельдшер с ненавистью таращилась на меня.

Эш еле дышал. Повязка у него на груди сочилась кровью. Я попросил фельдшера открыть дверцу и подумал: вот сейчас она мне точно врежет. Но нет, она отстегнула ремни и распахнула дверцу. Правда, не стала помогать вытаскивать Эша из машины. С носилками возиться было некогда, поэтому я просто взвалил его на плечи и выволок наружу, под моросящий дождь.

Пристань Савой я выбрал по двум причинам. Во-первых, она не работала, то есть не нужно было распихивать лодки, чтобы добраться до воды. А во-вторых, там замечательный покатый пандус, по которому я бы докатил каталку до самой воды, если бы только смог вытащить проклятую штуковину из машины. Но я не смог, а потому пришлось вскинуть неподвижное тело Эша на плечи и ковылять, пошатываясь, до пандуса пешком. Эш парень здоровенный, тяжелый, и я подумал: пока дотащу, на пару сантиметров ниже стану. Перед пандусом есть конструкция типа телефонной будочки, перекрывающая туристам, пьяным и просто хулиганам выход на саму пристань. Я остановился там перевести дух. И вдруг осознал, что завывает не только сирена «Скорой» – к ней добавились несколько других, составив многоголосый йодль. И они быстро приближаются. Оглядев набережную, я увидел голубые огоньки мигалок, движущиеся ко мне с обеих сторон. Глянул за парапет – был отлив, а значит, прыжок вниз с десятифутовой высоты означал приземление на покрытые илом камни. Перевел взгляд на будочку. Как я и помнил, на ее двери висел металлический замок. Лишних разрушений чинить не хотелось, но и времени осторожничать не было. Заклинанием дверь сорвало с петель, и я бросился бегом по пандусу. За спиной уже визжали тормоза полицейских машин, слышались окрики, свист, трескотня раций – словом, обычный шум, возвещающий, что Старина Билл[112] на месте и сейчас с вами разберется.

Я спустился с пандуса и уже бежал по пристани, как вдруг что-то сильно ударило меня поперек бедер. Перила, запоздало сообразил я, летя вниз головой в Темзу.

Богиня Реки может, конечно, гордо заявлять, что «Темза признана самой чистой из европейских городских рек», и все же вода в ней не настолько чиста, чтобы пить. Ощутив во рту ее металлический вкус, я принялся отплевываться. В ярде от меня на воде колыхалась темная фигура – Эш, лежащий навзничь.

Обычно на работу я надеваю «Мартенсы». Они удобные, ноские и, главное, настолько хороши для драки, что любой уважающий себя скинхед или футбольный фанат никогда не наденет другую обувь. Но, с другой стороны, они довольно тяжелые, а это минус, когда находишься в воде. Как только мне удалось их скинуть, я поплыл вперед поглядеть, как там Эш. Он, в отличие от меня, легко держался на воде и дышал вроде бы уже не так прерывисто.

– Эш, – окликнул я, – ты как?

– Гораздо лучше, – отозвался Эш. – Вода солоновата, но зато приятная и теплая.

По мне, так она была ледяная. Оглянувшись через плечо, я увидел своих коллег и соратников, обшаривающих лучами фонариков поверхность воды. Но поскольку все еще шел отлив и нас с Эшем уже отнесло ярдов на двести от берега, бояться было нечего. Ну, как нечего: нас могло вынести в Северное море, я мог утонуть или скончаться от переохлаждения. Либо же все это могло произойти одновременно.

Течение затянуло нас под арки моста Ватерлоо.

– Ты не сказал, что она бледная леди, – сказал вдруг Эш.

– Кто-кто? – не понял я.

– Леди Смерть, – пояснил он и добавил еще какое-то слово на непонятном языке. Наверно, валлийском, хотя кто его знает.

– Эй, – донеслось откуда-то сбоку, – что вы забыли в реке?

Голос был женский, молодой, с выговором среднего класса. А произношение свидетельствовало о том, что родители верили в подход «занимайся прилежно, а не то пожалеешь». Было ясно: перед нами одна из дочерей Матушки Темзы.

– Хороший вопрос, – булькнул я. – Я ехал домой из Оксфорда, тут позвонил Эш и все завертелось. А вы что тут делаете?

– Мы сегодня дежурим, – отозвался второй голос. Нас как раз вынесло из-под моста.

Эш безмятежно плыл, отдавшись на волю течения. Интересно, подумал я, это только мне тяжело вести беседу, пытаясь удержаться в воде вертикально? Ноги коснулось что-то теплое, я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть выныривающую девушку. В слабом свете фонарей видно было плохо, но я все же разглядел характерный кошачий разрез глаз и волевой подбородок. Все это досталось ей от мамы.

– И кто же вы? Спасатели?

– Не совсем, – ответила девушка. – Сумеешь сам выбраться из реки – молодец. А не сумеешь – достанешься Матушке.

Первая девица тоже вынырнула, встала в воде прямо и ровно, как на табуретке. Вода плескалась на уровне ее талии. На ней был черный костюм для подводного плавания с надписью ORCA[113] поперек груди. Ее я узнал даже при

– Как тебе костюмчик? – спросила Олимпия. – Неопреновый. Высший класс.

– А вы разве не нагишом обычно плаваете? – спросил я, припомнив их старшую сестричку Беверли. Та, когда я в прошлый раз видел ее в воде, плескалась в чем мама родила.

– Размечтался, – фыркнула Олимпия.

Челси вынырнула сбоку от Эша.

– По-моему, я чую кровь, – сказала она. – Эш, ты как?

– Гораздо лучше, – сонно отозвался Эш.

– Думаю, его надо обратно к Маме.

– Он попросил отвезти его к реке, – сообщил я. Ноги уже очень устали, а оглянувшись, я обнаружил, что берег отодвинулся куда-то совсем далеко. Меня несло на середину реки, на быстрину.

– И чего же ты хочешь? Медаль и похвальную грамоту?

– А может, лучше поможете добраться до берега?

– Не-а, так не положено, – сказала Олимпия.

– Но ты не бойся, – добавила Челси, – если захлебнешься и утонешь, мы тебя подберем.

И обе с громким всплеском скрылись под водой.

Я забористо выругался по этому поводу. Если бы зубы не стучали от холода, выругался бы еще забористее. Попытался определить, до которого берега плыть ближе. Это было нелегко, так как отлив вместе с течением нес меня к мосту Блэк-Фрайерс – тому самому, под которым повесили в свое время банкира самого Господа Бога, Роберто Кальви[114]. Так себе предзнаменование, подумал я. Чувствуя, что коченею, отчаянно пытался припомнить курс выживания в холодной воде, который проходил в начальной школе в секции по плаванию. Руки болели, ноги наливались тяжестью, и ни один берег не спешил приближаться.

В Темзе можно расстаться с жизнью совершенно запросто. Из года в год многим несчастным это успешно удается. И я уже начинал опасаться, что могу пополнить их ряды.

Наконец я выбрал южный берег – там пешеходная набережная, есть шанс кого-то встретить и попросить о помощи. А башня Оксо-Тауэр послужит неплохим ориентиром. Я перестал бороться с течением и, собрав последние силы, принялся выгребать к берегу.

Отличным пловцом я никогда не был, но, если есть угроза пополнить собой печальную статистику, организм может прямо-таки подвиги совершать. Мир вокруг словно сжался – в нем не осталось ничего, кроме холодной тяжести мокрой одежды, боли в усталых руках и ледяных волн. Время от времени они злобно хлестали меня по лицу, я задыхался и пытался отплевываться.

«Матушка Темза, – мысленно взмолился я, – ты ведь в долгу передо мной, так верни меня на берег!»

Я с ужасом осознал, что руки уже почти совсем не двигаются, а голову все труднее удерживать над водой.

«Матушка Темза, – воззвал я снова. – Ну, пожалуйста!»

И тут начался прилив. Меня потащило назад, вверх по течению, потом закружило в небольшом водовороте и мягко выбросило на грязный илистый берег. Я полз вверх, оскальзываясь, пока хватало сил, потом перекатился на спину и замер. Так и лежал, пялясь на тяжелые дождевые тучи, подсвеченные тусклым красноватым заревом городских огней, и размышлял о том, что сегодняшняя эскапада будет первым номером в списке того, что я не хочу повторять никогда в жизни. Я так замерз, что не чувствовал пальцев на руках и ногах, но меня трясло, и это было хорошо, ибо я смутно помнил: если при переохлаждении перестал дрожать, значит, пора пугаться. А пока можно было немножко полежать здесь, расслабиться. Может быть, даже подремать, уж очень я устал за сегодняшний день.

Но вопреки тому, что вы, возможно, слышали, в Лондоне почти невозможно валяться и стонать в публичном месте, не привлекая при этом внимания потенциальных добрых самаритян. Даже когда льет дождь.

– Эй, приятель, с тобой все в порядке?

Наверху, на парапете, были какие-то люди. Снизу я видел их перевернутые озадаченные лица. Эти доброжелатели с мобильниками сейчас вызовут по доброте душевной полицию, которая, в свою очередь, по-доброму попросит меня помочь найти негодяя, который угнал машину «Скорой».

Не вмешивайся в дела магов, подумал я, ибо дела эти темны и весьма мокры.

Я всерьез подумывал смыться, пока не поздно, но и фельдшер, и водитель «Скорой» в случае чего легко меня опознают. И потом, я так вымотался, что с трудом мог встать.

– Держись, парень, – донеслось сверху, – полиция уже едет.

Полиция приехала через пять минут – для группы быстрого реагирования очень неплохо. Мне, как положено, выдали теплый плед и посадили на заднее сиденье микроавтобуса, где я сообщил, что преследовал подозреваемого, случайно упал в реку и выплыл на противоположный берег. Они не задали ни одного из обычных вопросов насчет моего воображаемого преступника. Я все гадал почему, пока рядом с полицейским микроавтобусом не затормозил «Ягуар». У Найтингейла уже все было схвачено.

По пути домой, как раз когда мы ехали по мосту Ватерлоо, он спросил, все ли в порядке с Эшем.

– Думаю, да, – ответил я. – Челси с Олимпией, по-моему, нисколько не беспокоились насчет него.

– Отлично сработали, – сказал Найтингейл.

– Мне попадет? – спросил я.

– Попадет, – кивнул он, – но не от меня.

А утром, мерзавец, все равно поднял меня ни свет ни заря и заставил тренироваться вдвое дольше обычного!

ПОСЛЕ занятий я отправился в техкаморку, прихватив с собой списки из Оксфорда. А там кинул их на шезлонг и попытался о них забыть. Вводить такое количество данных нудно до невозможности, и вряд ли стоит времени, которое мне предстоит на это потратить. Но когда я прочитал три письма от Лесли, где та жаловалась на невыразимую скуку, царящую в межсезонье в приморском городке, меня осенила одна гениальная, но абсолютно идиотская идея. Я написал ей в ответ, предложил ради разнообразия забить в систему большое количество нудной информации. Она согласилась, я позвонил в курьерскую службу и заказал отправку документов. Нельзя просто так, без объяснений, взять и попросить Лесли ввести в ХОЛМС какие-либо данные, как бы скучно ей ни было. Пришлось в общих чертах рассказать, кто такой Джейсон Данлоп и как мы начали пробивать его связи с Джеффри Уиткрофтом.

Утерянные книги по магии, – ответила она. –Смерти моей хочешь? Бедная я, несчастная!

Зато теперь не скучно, –написал я. Лесли не удостоила меня ответом.

Доктор Валид прислал несколько jpeg-изображений. На них было что-то вроде кочана цветной капусты, нарезанного тонкими ломтиками, однако подпись гласила, что это мозг Майкла «Костяшки» Аджайи в разрезе. Я увеличил масштаб, и стали видны заметные неврологические повреждения, характерные для гипермагической атрофии. Именно от нее вы умрете, если переборщите с магией. А также если какой-нибудь редкостный ублюдок использует вас, чтобы влезть к

Что ж, картинки подтверждали, что с Микки Костяшкой разделались тем же манером, что и с Сайресом Уилкинсоном. Знать бы еще почему.

Я запаковал свои списки и передал их Молли, строго-настрого наказав не кусать курьера, когда тот за ними явится.

Спустившись в гараж, я обнаружил на лобовом стекле «Ягуара» бумажку, заткнутую за дворник. На ней неряшливым (что всегда меня удивляет) почерком Найтингейла было написано:Вождение «Ягуара» без стороннего контроля запрещено до предоставления водительского удостоверения соответствующей категории.

Стало быть, про курсы вождения ему таки известно.

Пришлось взять свой «Форд». Ну и ладно, подумал я, он бензина меньше жрет.

ЧИМ – самая, наверно, крайняя юго-западная точка города, почти на самой его границе. Это еще один типичный пригородный поселок, который, став городской окраиной, быстренько захапал себе железнодорожную станцию, несколько шикарных особняков в поздневикторианском стиле и целую россыпь смежных псевдотюдоровских коттеджей. Чтобы то же самое не произошло и с остальной частью юго-запада страны, здесь была спроектирована зеленая зона. Фотографии Чима украшают офисы проектно-конструкторских бюро всех шести графств, окружающих Лондон, и служат в качестве грозного предупреждения. А ведь он разроссяеще дозаселения региона чернокожими.

Семейство Аджайи обитало в большом коттедже Эдвардианской эпохи, одном из многих, выстроившихся в ряд вдоль улицы. Из зелени перед домом был лишь чисто символический овальный палисадник, остальную часть двора залили бетоном. Очевидно, чтобы прямо там парковать два внушительных немецких автомобиля. По дому прямо-таки читалась история живущего в нем семейства. Отец с матерью эмигрировали сюда в конце шестидесятых, нашли работу, для которой опыта им хватало с избытком, и приобрели заброшенный старый дом в не очень престижном районе. И теперь на фоне бума недвижимости живут, ни в чем себе не отказывая. Папа – глава семьи и носит костюмы, шитые на заказ. У мамы три мобильных телефона, а спальня ломится от обувных коробок. А дети непременно должны стать или врачами, или юристами, или инженерами – именно в таком порядке, по убыванию престижности профессии.

Дверь открыла девушка примерно моего возраста. Родная сестра погибшего, решил я. Или двоюродная. Тот же широкий лоб, высокие скулы, плоский нос. Лицо, впрочем, более полное и круглое, чем у Майкла. На носу полукруглые очки в черной эмалевой оправе. Открыв дверь и увидев меня, девушка улыбнулась. Но ее улыбка быстро угасла, когда я представился. Одета она была в водолазку и спортивные штаны. Я ощутил запахи пота и полироли для мебели. Оказавшись в холле, я увидел прямо посреди него огромный пылесос «Хувер». На стенах висело множество фотографий в свежеотполированных рамках.

Я спросил, как ее зовут.

– Марта, – ответила она и, заметив, как я вздрогнул, усмехнулась: – Да-да, все верно. Я должна быть на кухне, заботиться о большом угощении[115], – сказала она. – Пойдемте.

Кухня была просторная, с большим дубовым столом, на первый взгляд абсолютно европейская, если бы не ряды всевозможных кастрюль и поварешек, а также множество пластиковых тазиков, полных сушеной трески и листьев маниоки. Все это было чисто по-западноафрикански.

От чая с печеньем я отказался, и мы уселись за дальним концом стола.

– Мама сейчас в больнице, – сказала Марта. – А я пока навожу порядок.

Мне можно было не объяснять. На моей памяти скончалось достаточно маминых родственников, чтобы я успел как следует усвоить схему действий в подобных случаях. Вся родня, едва услышав про гибель Майкла Аджайи, устремится в дом его родителей – и помоги Марте Господь, если здесь не будет стерильной чистоты, когда они явятся.

– Он был старшим сыном? – спросил я.

– Единственным, – с горечью ответила Марта. – У меня есть еще две сестры, они с нами больше не живут.

Я понимающе кивнул. Любимчик родителей, которому достаются все лавры, в то время как сестры работают в поте лица.

– Давно он начал играть джаз?

– Микки-то? Да он всю жизнь его играл.

– И что, хорошо играл?

– Просто потрясающе.

Я спросил, не были ли родители против его решения стать музыкантом, но Марта сказала, что он это от них скрывал.

– Он числился на юридическом факультете Колледжа Королевы Марии, – пояснила она. – Думал, четырех лет как раз хватит, чтобы стать известным.

А когда слава придет, родителям уже не о чем будет беспокоиться – разумеется, если она придет вместе с богатством. Марта, похоже, разделяла уверенность брата. Я спросил о его личной жизни – там вроде тоже не было проблем. По крайней мере, таких, которых можно было ожидать.

– Белая девушка? – спросил я.

– Ага, – сказала Марта. – Но Шери действительно очень хорошая и к тому же такая, знаете, гламурная, так что родители довольно спокойно ее восприняли.

Марта толком больше ничего не знала о подружке брата, но пообещала расспросить родителей, когда те вернутся. Она не представляла, кто мог враждовать с Микки, и ничего подозрительного в его поведении тоже не замечала.

– Он просто вышел на улицу, – сказала она, – а обратно его привезли мертвым.

КОГДА я ехал из Чима, позвонила мисс Гхош из Союза музыкантов. Она жаждала рассказать мне о новой волне англо-индийского джаза, захлестнувшей Мумбаи. Я не стал перебивать ее – пусть говорит, это все же лучше, чем радио.

– Да, так вот, – спохватилась вдруг она, – был у нас похожий случай. Один член Союза, Генри Беллраш, внезапно скончался сразу после своего концерта. Я почему помню: несколько раз его видела, он выглядел таким крепким и здоровым. Даже бегал в Лондонском марафоне, и все такое прочее…

Она продиктовала его адрес. Уимблдон был как раз по пути, и я решил немедленно туда отправиться. К тому же не было никаких сомнений, что дамоклов меч, повисший над моей головой после угона «Скорой», рано или поздно таки упадет. И приближать этот момент отнюдь не хотелось.

– НЕ УВЕРЕНА, – сказала миссис Беллраш, предложив мне чашечку чая, – что понимаю, зачем вы здесь.

Я взял чашечку вместе с блюдцем (фарфор, наверняка специальный гостевой сервиз) и пристроил на коленях. Поставить ее обратно на кристально чистый стол красного дерева я не осмелился, а уж о том, чтобы крайне неустойчиво приткнуть ее на подлокотнике дивана, не могло быть и речи.

– Иногда случаи внезапной смерти попадают в наше поле зрения, и мы проводим проверку, – пояснил

– Чего ради? – спросила миссис Беллраш, изящно усаживаясь в кресло напротив меня. Аните Беллраш, вдове Генри «Трубача» Беллраша, было пятьдесят с небольшим. Одета она была в лиловые широкие брюки и тщательно отглаженную белую шелковую блузку. Волосы у нее были светлые, песочного оттенка, а голубые глаза неприветливо щурились. Она жила в кирпичном коттедже с эркерными окнами, примерно тридцатых годов постройки. Такие коттеджи можно увидеть повсюду на окраинах британских городов. Этот находился в Уимблдоне, и в нем было много добротной дубовой мебели. На столах красовались кружевные салфетки, стулья покрывали цветные чехлы. Завершали картину дрезденские фарфоровые статуэтки в большом количестве. Выглядело по-мещански, но иначе, чем бывает в домах одиноких кошатниц. Возможно, дело было в холодном взгляде серо-голубых глаз миссис Беллраш, но я отчего-то явственно ощущал, что здесь царит мещанство агрессивное, нет, даже воинственное. То самое, которому достало силы и воли завоевать Империю и при этом сохранить способность одеться к ужину со вкусом. Если бы тут осмелился появиться хоть один сборно-разборный выскочка из магазина «Икеа», то наверняка вспыхнул бы сам собою и бесславно сгинул.

– Из-за Гарольда Шипмена[116], – ответил я. – Знаете такого?

– Тот врач, что убивал своих пациентов? – уточнила она. – Ясно. Произвольно проверяете неожиданные смерти для строгой отчетности. И наверняка используете автоматические системы распознавания, для выявления аномальных тенденций.

Было бы неплохо, наверное. Но что-то мне подсказывало, что это не наш вариант, ибо в работе полиции есть одно простое правило: не ищи лишних проблем, они сами тебя найдут.

– Я только собираю данные, – сказал я.

– Конечно, кто-то же должен, – кивнула она. – Берите печенье.

Печенье было хорошее, дорогое, с глазурью из темного шоколада – пятьдесят процентов какао, не меньше.

Генри Беллраш еще в армии научился играть на кларнете. Он вступил в Королевский инженерный корпус и со временем дослужился до майора. После чего, в самом начале двухтысячных, досрочно ушел на пенсию.

– Мы познакомились в армии, – сообщила миссис Беллраш. – Он был блестящим капитаном, как и я. Это было очень романтично. Но в те времена стоило только выйти замуж, и вас тут же увольняли из армии. Пришлось устраиваться на гражданке.

По иронии судьбы, миссис Беллраш устроилась примерно на ту же должность, которую занимала в армии.

– Только, конечно, с гораздо более привлекательной зарплатой, – добавила она.

Я спросил, что это была за должность, но миссис Беллраш отказалась отвечать.

– Это строго секретно, – сказала она. – Вы же понимаете, Закон о государственной тайне и все такое прочее.

Она умолкла и отхлебнула чай. Потом взглянула на меня поверх чашки:

– Так что вы хотели узнать о смерти моего мужа?

Если кто и был счастлив на пенсии, так это Генри Беллраш. У него был дом с садом, любящие внуки, туры за границу – и конечно, любимая музыка. Иногда он вместе с друзьями играл в одном местном пабе, исключительно для собственного удовольствия.

– Но он состоял в Союзе музыкантов, – заметил я.

– Таков уж был Генри, – сказала она, – он ведь вышел в офицеры из рядовых и всегда ощущал духовное родство с простыми людьми.

– А вы не замечали в его поведении ничего странного? – задал я стандартный вопрос.

– Например? – слегка насторожилась она.

– Задержки допоздна, неожиданные отлучки без объяснений, забывчивость, – перечислил я. Без всякого результата. – Смена характера расходов? Необычные счета, выписки по кредитным картам?

Вот теперь попал: миссис Беллраш взглянула мне в глаза и тут же отвела взгляд.

– Он регулярно делал покупки в одном магазине в Сохо, – сказала она. – Даже не пытался скрывать от меня эти расходы, и в выписках по кредиткам они отражены. А после смерти Генри я нашла в его кошельке несколько чеков.

Я спросил, откуда именно.

– Из «Чулочка», – ответила она.

– Это же бутик женского белья?

– Вы его тоже знаете?

– Да проходил однажды мимо, – ответил я.

На самом деле я как-то раз целых десять минут пялился в витрину этого бутика, но это было в три часа ночи, я дежурил и умирал со скуки.

– А вы уверены, что он не вам подарок готовил?

– Я совершенно уверена, что никогда не получала таких смелых подарков, как, например, алый корсет «Элоэтта» из натурального шелка и атласные трусики к нему, – ответила она. – Не то чтобы я была против. Меня бы такой подарок шокировал, да, но вряд ли мне было бы неприятно.

Люди не любят говорить об умерших плохо, даже если те были негодяями. А уж о близких и любимых тем более. Сознательно забывают все плохое, что сделал им покойник: да и зачем это помнить? Он ведь все равно уже больше так никогда не сделает. Поэтому следующий вопрос я задал максимально нейтральным тоном:

– Вы полагаете, у него была связь на стороне?

Миссис Беллраш встала и, подойдя к антикварному столику, взяла с него конверт.

– Учитывая специфику этих покупок, – сказала она, протягивая конверт мне, – я не могу найти другого объяснения. А вы?

В конверте оказалась пачка чеков, большей частью напечатанных обычным кассовым аппаратом, но было и несколько товарных, выписанных от руки – как я понял, нарочито старомодным почерком. У этих наверху стояло название: «Чулочек»

Он мог быть и трансвеститом, подумал я, но оставил эту мысль при себе.

Джакомо Казанова, первый жеребец Италии, прибыв в Лондон, обнаружил, что одна из его экс-любовниц, родившая от него дочь, скрывается в Карлайл-Хаусе на Сохо-сквер, бывшей резиденции герцога Солзбери. Женщину звали Тереза Корнелис[117], и за заслуги в области распутства, кутежей и великолепной меблировки она получила имя Императрицы Удовольствий.

Карлайл-Хаус стал первым в Лондоне клубом для избранных. За скромный взнос там можно было насладиться оперным пением, вкусными блюдами и, по слухам, уединиться в приятной компании. Именно Тереза положила начало священной традиции Сохо: собрать толпу народа, напоить как следует, а потом ободрать как липку. Но, увы, устраивать приемы она умела гораздо лучше, нежели считать деньги, и вот через двадцать лет, успев дважды обанкротиться и дважды восстановить состояние, умерла в нищете и одиночестве в долговой тюрьме.

Взлет и падение Терезы Корнелис доказывают три вещи: плата за грехи бывает очень высока, от оперы лучше просто отказаться, а свой портфель ценных бумаг не вредно разнообразить. Это приняла к сведению другая итальянка, Габриэлла Росси, ребенком приехавшая в Лондон в 1948 году в качестве беженки. Карьеру она начала с галантерейной лавки, а потом открыла первый магазин сети «Чулочек». И стала получать прибыль от платы за грехи, хоть и исполненные вкуса, отказалась от оперы и всегда следила за

Администратором филиала в Сохо оказалась худенькая светловолосая женщина с невероятно тонкими запястьями, в строгом брючном костюме, под которым, впрочем, не было блузки. Она откровенно удивилась, когда я показал удостоверение и спросил, не помнит ли она Генри Беллраша. А услышав предположение, что он покупал корсет для себя, просто расхохоталась.

– Очень сомневаюсь, – сказала она, отсмеявшись. – У этого корсета «винтажная» талия, если его затянуть, она будет дюймов на десять уже бедер. Вряд ли мужчина сможет надеть что-то подобное.

Магазин был оформлен со вкусом: старинные стеллажные полки и шкафчики придавали помещению комфортную атмосферу, в которой даже англичанки могут насладиться примеркой кружевного белья, зная, что им его подадут с поклоном, «как в старые времена». Одну стену украшали фотографии девушек, черно-белые или в приглушенных цветах, характерных для пленок шестидесятых годов. Девушки были полуобнаженные либо в корсетах и кружевных трусиках, которые наверняка кружили голову еще моему папе. Одной из них была знаменитая работа Морни – портрет Кристин Килер[118], где она сидит верхом на стуле с высокой спинкой, неудобном даже на вид. Некоторые фото были с автографами, я даже узнал один – Расти Гейнор, легендарная королева лондонского стриптиза эпохи шестидесятых.

Администратор внимательно просмотрела мои чеки.

– Точно не для мужчины, – покачала она головой, – не те размеры. Однако, судя по списку покупок, речь идет о девушке крепкого телосложения. Я думаю, эти вещи покупали для выступления на сцене.

– Какого выступления?

– В стиле бурлеск, – пояснила она, – уж это точно. Возможно, для одной из девочек Алекса. Я имею в виду Александера Смита, импресарио из клуба «Алая Кошечка». У него идеальный вкус.

– То есть для стриптиза? – переспросил я.

– О нет, – покачала головой администратор, – это совсем другое.

КАК я понял, танец в стиле бурлеск отличается от стриптиза классом шоу.

– У нас нет шестов на сцене, – сказал мне Александер Смит, импресарио бурлеск-постановок. Это был худой господин с узким лисьим лицом, в старомодном коричневатом костюме а-ля семидесятые. Впрочем, без галстука-селедки – нужно же знать меру. Вместо него был широкий лиловый «эскот», из нагрудного кармана выглядывал такой же платок, а носки, вероятно, были шелковые и того же оттенка. Александер Смит был так похож на гомосексуалиста, что я не сильно удивился, узнав, что у него есть жена, дети и даже внуки. Ни один гей не станет так тщательно наряжаться под гея. Он с радостью показал мне фото своей «мегеры» с малышками Пенелопой и Эсмеральдой и объяснил, почему считает стриптиз дьявольским изобретением.

– Это выдумка самого Вельзевула! – заявил он. – Идея стриптиза в том, чтобы под музыку снимать с себя одежду. В этом нет настоящей чувственности, клиенты хотят, чтобы девушка сняла трусики, девушка хочет получить деньги. Трах-бах-бам, мерси, мадам!

На заднем плане фигуристая белая девушка на малой сцене крутила бедрами под кавер-версию Baby’s got black в исполнении группы Lounge against the machine. На девушке были обтягивающие легинсы и свободный розовый топ. Ни трусиков, ни того, что под ними, видно не было, но я все равно пялился на нее как загипнотизированный. Заметив мой взгляд, Смит обернулся через плечо.

– Это искусство обаяния, – сказал он, – и чувственности. На такое шоу даже маму можно пригласить.

Нет уж, подумал я,моюточно нельзя. Она чужда постмодернизма.

Я показал Смиту фотографию Генри Беллраша, полученную от его вдовы.

– Это Генри, – кивнул Смит. – С ним что-то не так?

– Он часто здесь играл? – с ходу спросил я.

– Он – истинный маэстро, – сказал Смит. – Музыкант. Прекрасный, великолепный корнетист. Выступает у нас вместе с прелестной девушкой по имени Пегги. Это шоу высшего класса – на сцене только он с корнетом и она. Она танцует под его музыку. Ей достаточно снять перчатку, чтобы полностью приковать к себе внимание публики. Когда она остается топлесс, зрители громко вздыхают – они знают, что на этом шоу окончено.

– Их связывали только деловые отношения? – спросил я.

– Вы все время говорите в прошедшем времени, – заметил Смит. – С ним действительно что-то случилось?

Я объяснил, что Генри Беллраш скончался и я по долгу службы выясняю обстоятельства.

– Как это прискорбно, – покачал головой Смит. – А я-то все думал, куда они пропали. А что касается вашего вопроса – да, их отношения носили исключительно деловой характер. Ему нравилось играть, а ей – танцевать. Думаю, больше между ними ничего не было.

Да, а еще ему нравилось покупать ей костюмы. Вероятно, он так инвестировал в дальнейшее сотрудничество. Интересно, подумал я, вдове рассказать или лучше не стоит?

Я спросил Смита, нет ли у него официальных фото с выступлений этой загадочной Пегги. Он сказал, что здесь, в клубе, точно нет, но где-нибудь наверняка есть.

Потом я спросил, когда было их последнее шоу. Оказалось, в начале месяца, меньше чем за сутки до внезапной смерти Беллраша.

– Они выступали здесь? – спросил я. Четырнадцать дней – это слишком долго,вестигиидавно могли выветриться, и все же проверить стоило.

– Нет, – ответил Смит, – берите выше. Их шоу было частью нашего Летнего бурлеск-фестиваля в «Кафе де Пари». Мы проводим его ежегодно, чтобы поближе познакомить публику с нашим жанром.

Я вышел на улицу и стоял моргая, пока глаза после темного клуба привыкали к неяркому предвечернему свету. Но в себя прийти не успел – на меня спикировала Симона Фитцуильям.

– Констебль! – просияла она, подхватив меня под руку. – Вы снова в моих краях, какими судьбами на этот раз?

Боком я почувствовал мягкость и тепло ее руки. Вдохнул ароматы жимолости и карамели.

Объяснил ей, что продолжаю расследовать подозрительные смерти.

– Включая гибель несчастного Сайреса? – спросила она.

– Боюсь, что так.

– Что ж, я твердо решила оставить прошлое в прошлом, – сказала Симона. – Сайрес бы тоже не хотел, чтобы я раскисала. Он верил в то, что жить надо сегодняшним днем, да еще в двойную бухгалтерию. Но ведь если бы все жили по одним и тем же правилам, это было бы так скучно! Ну, так куда вас теперь ведет след?

– Мне нужно осмотреть «Кафе де Пари», – ответил я.

– О! – воскликнула она. – Я сто лет не была там! Возьмите меня с собой, я буду вашим верным помощником!

Ну, как я мог отказать?

Чтобы попасть в «Кафе де Пари», я соврал, что отдел по контролю за ночными клубами уполномочил меня провести спонтанную проверку. Пообещал управиться за пять минут. Дежурный администратор либо

Внутри царило буйство красок: позолота, алый бархат и ярко-синие гардины. В одном конце овального зала была шикарная лестница с расходящимися пролетами, в другом – небольшая сцена. Круговой балкон, нависающий над головой по всему периметру зала, неприятно напомнил Королевскую оперу.

– Здесь прямо-таки чувствуешь, как оживает история, – шепнула Симона, сжав мой локоть. – Сам принц Уэльский любил бывать здесь время от времени.

– В таком случае, надеюсь, еда здесь макробиотическая, – сказал я.

– А что это значит?

– Ну, фасоль там, рис… – начал я объяснять и запнулся: понял, что сам не знаю, что это такое. – Здоровая еда, в общем, – сказал я.

– Ну, нет, такое не для принца, – улыбнулась Симона и вдруг шагнула вперед, встав со мной лицом к лицу. – Здесь нужно танцевать, – заявила она.

– Но музыки же нет, – возразил я.

– А мы можем напевать себе под нос, – сказала она. – Только не говорите, что вы не умеете!

– Мне сперва надо осмотреть сцену, – напомнил я. Не столько ей, сколько себе.

Симона попыталась сделать вид, что надулась, но уголок рта предательски дернулся, смазав обиженное выражение.

– Когда полиции работа предстоит, – сказала она, – у всех констеблей разнесчастный вид[119].

На крошечной сцене еле-еле помещался кабинетный рояль. Сюда еще могли втиснуться максимум трое музыкантов, и то если они стройные. Я категорически не мог представить, как Пегги с ее пышными формами умудрялась демонстрировать здесь свое искусство, не падая со сцены. О чем и сказал Симоне.

– Хм, – отозвалась та, – мне кажется, эта сцена выдвигается вперед и становится просторнее. Наверно, в театрах это называется «выдвижная сцена». Ну, точно, я помню, они ее выдвигали и какая-то группа там играла.

Я чувствовал их.Вестигии, слоями въевшиеся в стены «Кафе де Пари»: отголоски смеха, запах чая, обрывки мелодий. И внезапный, резкий привкус крови на языке. Словно я очутился в старом храме, где столько событий и жизненных историй переплелись вместе, что выделить что-то одно уже невозможно. По крайней мере, что-то свежее.Вестигиине «записываются» на предметы, как музыка на пленку или винил. Они больше похожи на воспоминания или обрывки снов: чем усерднее пытаешься их уловить, тем быстрее они ускользают.

Вспышка, кирпичная пыль в воздухе – и звенящая тишина. Я вспомнил: «Кафе де Пари» бомбили во время «Лондонского Блица». Тогда здесь погибли почти все музыканты, в том числе легендарный Кен Джонсон. Вот, значит, откуда тишина. Этот сукин сын Полидори непринужденно упоминал обездне одиночества, которую он ощутил, находясь вблизи общего чумного могильника.

– Вы обещали мне танец, – напомнила Симона.

Вообще-то я ничего не обещал, но тем не менее обнял ее, а она прижалась ко мне теснее. Мы неловко топтались на одном месте, и она начала мурлыкать себе под нос какую-то мелодию. Я никак не мог разобрать, какую именно. Рука Симоны на моей талии сжалась крепче, я начал возбуждаться.

– Смелее, – шепнула она.

Я начал потихоньку тереться об нее. На миг как будто снова очутился на танцполе «Брикстонской Академии» с Лизой Паскаль, которая жила в Стоквелл-Парк-Истейт и всерьез вознамерилась стать моей первой женщиной. Но в итоге ее просто вывернуло наизнанку на тротуаре около Астория-парк, а я уснул мертвым сном на диване в гостиной ее мамаши.

И тут я услышал. Вступление Джонни Грина, но в свинговой аранжировке, а потом, словно бы издалека, донесся голос. Он пел:В моем сердце грусть и печаль/ Я тоскую лишь о тебе.

Симона, будучи сильно ниже меня ростом, прижалась щекой к моей груди, и только тогда я понял, что сам мурлычу себе под нос, а она напевает в унисон. Аромат ее духов мешался свестигиями– с запахом пыли и тишиной, а слова я различал так хорошо, что мог тихонько подпевать:Почему ты не замечаешь/ Я с тобой, телом и душой.

Симона вздрогнула. Потом обняла меня за шею и, притянув мою голову к себе, прошептала на ухо:

– Отвези меня домой.

МЫ практически пулей вылетели из машины, едва доехав до Бервик-стрит. Симона открыла дверь подъезда заранее приготовленными ключами. За дверью обнаружилась крутая узкая лестница, покрытая грязным ковролином. На потолке висела лампочка в сорок ватт, автоматический выключатель был из тех, что всегда выключаются раньше, чем успеваешь подняться. Я шел вслед за Симоной уже по третьему пролету лестницы, огибающей некую странную конструкцию, сооруженную, наверно, еще в пятидесятые, когда здесь жили французские горничные. Лестница действительно была очень крутая, и я уже начинал выдыхаться, однако виляющие бедра Симоны звали меня за собой. Последний пролет, и мы выбрались на крышу. Я краем глаза успел заметить кованый парапет, густо разросшиеся цветы в горшочках, небольшой столик под сложенным бело-голубым зонтиком. А потом мы принялись яростно целоваться, Симона вцепилась мне в ягодицы, дернула на себя, и мы упали на матрас.

Если говорить начистоту, невозможно стянуть узкие джинсы, сохраняя достойный вид. Особенно если рядом прекрасная женщина, которая одной рукой обнимает вас за талию, а другую запустила вам в трусы. В итоге все равно будете бешено дрыгать ногами, пытаясь скинуть наконец проклятые штаны. Я, будучи джентльменом, помог Симоне освободиться от легинсов. А вот вся остальная одежда могла и подождать – Симона не была настроена на долгую прелюдию. Она оседлала меня и нанизалась до самого основания. Казалось, мы трахались целую вечность, но в какой-то момент я поднял глаза и увидел, как она чуть подалась назад, уперевшись поясницей мне в ладони. Убывающая луна глядела на нас из-за ее плеча. Симона запрокинула голову, вскрикнула, и мы кончили одновременно.

Потом она без сил рухнула на меня, уткнулась лицом мне в плечо, взмокшая и горячая.

– Трахни меня, – сказал я.

– Что, опять? – улыбнулась она. – А ты ненасытный!

Я тут же завелся снова, ибо ничто так не воодушевляет мужчину, как лесть. Да, мы до такой степени легковерны, когда речь заходит о сексе. Было холодно, и я, переворачивая ее на спину, начинал уже дрожать. Она призывно раскинула руки, но я начал целовать ее, медленно спускаясь губами от груди к животу, до пупка. Она обхватила руками мою голову, пытаясь направить ниже, но я вывернулся. Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей – таков мой девиз. В конце концов я прижался губами туда, куда она хотела, и не поднимал головы до тех пор, пока она не задрала ноги вертикально и не свела колени. А потом проделал свой скользкий путь обратно к ее губам.

Наши тела разъединились с влажным «чпоком», и какое-то время мы лежали, остывая, и вдыхали ночную прохладу. Потом Симона поцеловала меня долгим, жадным поцелуем и поднялась с матраса.

– Сейчас вернусь, – сказала она.

Я смотрел, как она, покачивая бледными полными ягодицами, прошла по крыше и скрылась за дверью. Света луны и фонарей вполне хватало, чтобы разглядеть сад, разбитый здесь. По мощным плитам под ногами и парапету высотой по пояс было видно, что устраивали его капитально. По углам крыши стояли деревянные кадки, в каждой росло что-то среднее между гигантским цветком и карликовым деревом. Матрас, на котором я лежал, при ближайшем рассмотрении оказался обтянут полиэтиленовым чехлом и был, несомненно, половинкой садового дивана. Остывающий полиэтилен начинал холодить мою голую задницу. Да я и весь уже озяб.

Снизу доносились приглушенные голоса, отдаленный шум вечеринки – обычные звуки вечернего Сохо. Внезапно я очень остро осознал тот факт, что лежу в чем мать родила на крыше дома посреди Лондона. И подумал: только бы сейчас никто не вызвал сюда группу воздушной поддержки на вертолете, иначе у меня есть все шансы стать звездой «Ютуба» в ролике «на крыше и без трусов».

Я уже почти решил встать и одеться, но тут вернулась Симона с пледом и старомодной плетеной корзинкой для еды с надписью «ФМ» на боку. Корзинку она шмякнула рядом с матрасом, а пледом накрыла меня.

– Замерз, – улыбнулась она.

– Конечно, бросила меня одного на крыше, – возмутился я, – я чуть не закоченел! За мной уже хотели высылать спасательный вертолет.

Симона обняла меня, согревая, и мы так просидели некоторое время. А потом решили исследовать содержимое корзинки. Это оказался набор для пикника от «Фортнум и Мейсон»[120], самый настоящий – с термосом горячего шоколада, бутылкой коньяка «Хайн» и кексом «Баттенберг» в пергаментной обертке. Неудивительно, что Симона так долго ходила.

– Это что, твой стратегический запас?

– Люблю заранее подготовиться.

– А ты знала, что Казанова, когда бывал в Лондоне, жил где-то здесь? – спросил я. – И, отправляясь на любовное свидание, клал в переметную суму яйца, тарелки и спиртовку? – Моя ладонь скользнула по крутому холму ее теплой груди. – Таким образом, где бы он ни провел ночь, на завтрак всегда имел яичницу.

С этими словами я поцеловал ее в губы и ощутил вкус шоколада.

– Никогда не думала, что Казанова был бойскаутом, – улыбнулась Симона.

Укутавшись в плед, мы глядели, как луна опускается за крыши Сохо, ели кекс и слушали полицейские сирены, завывающие на Черинг-Кросс-роуд и Оксфорд-стрит. А потом, отдохнув немного, занялись бешеным сексом и не успокоились до тех пор, пока то, что заменяет в Сохо рассветный птичий хор, не возвестило наступление нового дня.

Думаю, старина Джакомо оценил бы.

7. Так похоже на любовь[121]

Сэр Роберт Марк был Комиссаром Лондонской полиции с 1972 по 1977 год и прославился двумя вещами: рекламой шин «Гудиер», где говорит фразу «Я уверен, это основной вклад в безопасность дорожного движения», и операцией «Земляк», в ходе которой выявил факт коррупции внутри своего ведомства. В те времена, которые «Дейли мейл» называет старыми и добрыми, всякий сознательный коп мог увеличить свой доход втрое, просто протянув руку в нужный момент, и за небольшую мзду вооруженный грабитель оставался на свободе. Нет, справедливости ради нужно сказать, что «виновного» всегда старались найти и посадить – ведь главное, чтобы правосудие восторжествовало. Так вот, Комиссар Марк этого отнюдь не одобрял. И организовал самую масштабную антикоррупционную кампанию за всю историю Лондонской полиции. Вот почему именно его именем полицейские наставники пугают своих неопытных подопечных. Ведите себя достойно, молодые люди, а не то явится ужасный сэр Роберт Марк и вышвырнет вас со службы. Наверно, именно поэтому нынешний Комиссар распорядился повесить портрет сэра Роберта у себя в приемной так, чтобы тот глядел со стены прямо на посетителей, ожидающих в неудобных зеленых креслах. В данный момент – на нас с Найтингейлом.

Если вы младший офицер полиции, то ничего хорошего от встречи с Самим ждать не приходится. В прошлый раз оказавшись в его кабинете, я принес присягу ученика волшебника. Теперь же сильно подозревал, что выговор – самое малое, что меня ждет. Найтингейл сидел рядом, читал «Телеграф» и казался вполне спокойным. На нем был летний светло-коричневый костюм марки «Дэвис и сын», либо совершенно новый, либо, что более вероятно, сохранившийся с незапамятных времен и вновь вошедший в моду. Я же надел форму, ибо, когда констеблю светит разнос от начальства, форма – его союзник. Особенно если она до хруста отглажена Молли, для которой малейшая складочка на брюках – опасное оружие, способное ударить в любой момент.

Секретарша открыла нам дверь кабинета.

– Комиссар ждет вас, – сказала она. Мы встали и отправились получать по заслугам.

Вопреки ожиданиям, кабинет Комиссара не слишком впечатляет. Ковер, правда, недешевый, но ни он, ни деревянные панели не в состоянии оживить унылый серый бетонный костяк Нового Скотленд-Ярда, построенного в середине шестидесятых. Но в Лондонской полиции служит больше пятидесяти тысяч человек, ее бюджет составляет четыре с половиной биллиона фунтов, а отвечает она абсолютно за все, от борьбы с хулиганством в Кингстоне до обеспечения безопасности Уайтхолла. Так что кабинет Комиссара вполне может пережить такой вид.

Комиссар ждал нас, сидя за столом. На голове у него была форменная фуражка, и только увидев ее, я осознал, насколько глубоко мы вляпались. Мы подошли ближе к его столу, и Найтингейл явственно дернул рукой, словно собираясь отдать честь. Комиссар даже не шелохнулся. Не пожал нам руки, не предложил присесть.

– Старший инспектор Найтингейл, – сказал он, – я полагаю, вы имели возможность ознакомиться с рапортами, касающимися событий ночи прошлого понедельника?

– Да, сэр, – ответил Найтингейл.

– Вам известно о жалобах от сотрудников Лондонской службы скорой помощи и о содержании предварительного отчета Комитета по профессиональной этике?

– Да, сэр.

Я вздрогнул. Комитет по профессиональной этике, эти монстры в человеческом обличье, бродят среди нас, вселяя суеверный ужас в простых копов. Если вы – вот как я сейчас – ощутите за спиной леденящее дыхание Комитета, первым делом надо определить, какая из его голов дышит вам в затылок. В моем случае это вряд ли отдел по борьбе с коррупцией или отдел служебных расследований, ибо угон машины «Скорой помощи» сойдет скорее за преступную глупость, чем за глупое преступление.

По крайней мере,

– Вы подтверждаете вашу оценку действий констебля Гранта в ту ночь?

– Да, сэр, – кивнул Найтингейл. – Я подтверждаю, что констебль Грант, находясь в затруднительной ситуации, оценил ее правильно и предпринял быстрые и решительные действия с целью предотвратить гибель гражданина Эша Темза. Если бы он не вытащил из раны железный прут или, вытащив, не отвез пострадавшего к реке, последний, несомненно, скончался бы – в лучшем случае от потери крови.

Комиссар посмотрел на меня в упор, и я перестал дышать. Но сам осознал это, только когда он снова перевел взгляд на Найтингейла.

– Я оставил вас на руководящей должности вопреки состоянию здоровья только потому, что был убежден: вы единственный старший офицер, чья квалификация позволяет заниматься «особыми» случаями, – сказал он. – Я совершил ошибку?

– Нет, сэр, – твердо ответил Найтингейл. – До тех пор, пока констебль Грант не закончит обучение, я остаюсь единственным офицером Лондонской полиции, имеющим соответствующую квалификацию. И поверьте, сэр, меня это тревожит не меньше, чем вас.

Комиссар кивнул:

– Итак, поскольку действия Гранта вызваны обстоятельствами, которые не оставили ему иного выбора, я готов списать данную ситуацию на недостаточное руководство с вашей стороны. Это повлечет устный выговор с занесением в ваше личное дело.

С этими словами Комиссар снова уставился на меня. Чтобы было не так страшно, я тут же нашел деревянную панельку позади него и прикипел к ней взглядом.

– Принимая во внимание вашу неопытность и то, что вам пришлось действовать по своему усмотрению в ситуации, которая… – он задумался, подбирая слова, – не вполне укладывается в рамки обычной работы полиции, я хотел бы напомнить, что вы принесли присягу не только констебля, но и ученика мага. И были предупреждены, что от вас в этой роли будут ожидать нестандартных действий. Поэтому в данном случае никаких дисциплинарных взысканий не последует, как и занесения в личное дело. Однако я бы хотел, чтобы в дальнейшем вы проявляли в работе больше осторожности и дипломатичности, а также постарались свести к минимуму порчу имущества. Вы меня понимаете?

– Да, сэр, – ответил я.

– Порча имущества, – продолжал Комиссар, обращаясь теперь уже к Найтингейлу, – включая автомобиль «Скорой помощи», подлежит возмещению не из общего бюджета Лондонской полиции, а из собственных средств Безумства. Как и любые судебные издержки, которые могут возникнуть в ходе гражданского процесса, начатого против Лондонской полиции. Это тоже понятно?

– Да, сэр, – хором сказали мы.

От облегчения меня прошиб пот. Единственная причина, по которой я избежал вызова в суд на дисциплинарное слушание, – то, что Комиссару, возможно, не хотелось объяснять Управлению Лондонской полиции, почему это констебль фактически взял на себя функцию руководителя оперативного отдела. Да у любого адвоката из Федерации полиции были бы именины сердца по поводу «недостаточного руководства со стороны непосредственного начальника» – Найтингейл-то все еще на больничном. Прибавьте к этому возможный риск для здоровья и жизни, который возник из-за необходимости прыгнуть в Темзу посреди ночи.

Я был уверен, что инцидент исчерпан. И ошибся. Комиссар нажал на кнопку селектора и сказал:

– Пригласите.

Посетителей я узнал сразу. Один был белый мужчина средних лет, невысокий и поджарый. В голубом костюме в тонкую полоску из «Маркс и Спенсер» он смотрелся прямо-таки франтом. Галстука на нем, впрочем, не было, а шевелюра наверняка сопротивлялась расческе с упорством живой изгороди. Оксли Темза, мудрейший из сыновей Батюшки Темзы, его главный советник, агент по связям с общественностью и специалист по разборкам. Искоса глянув на меня, он уселся в предложенное Комиссаром кресло справа от его стола.

Второй была красивая светлокожая дама с острым носом и чуть раскосыми глазами. На ней был черный строгий костюм от Шанель: юбка и жакет. Если сопоставить его по классу с машиной, это была бы машина, которая разгоняется до шестидесяти миль меньше чем за четыре секунды. Леди Тай, любимая дочь Матушки Темзы, выпускница Оксфорда. Решала, у которой всегда все схвачено. Она явно была рада меня видеть, и ничего хорошего это не сулило. Леди Тай села рядом с Оксли, и я понял: выволочка еще не окончена, и сейчас будет Часть Вторая, Индивидуальная.

– Думаю, вы знакомы с Оксли и Леди Тайберн, – сказал Комиссар. – Их патроны поручили им прояснить ситуацию касательно Эша Темзы.

Он перевел взгляд на гостей и спросил, кто будет говорить первым. Тай встретила его взгляд.

– У меня вопрос к констеблю Гранту, – сказала она. – Комиссар, вы позволите?

Комиссар кивком дал понять, что отдает меня на растерзание.

– Вы хоть на миг, – начала Леди Тай, – дали себе труд задуматься, что сталось бы с моей сестрой, если бы Эша убили?

– Нет, мэм, – ответил я.

– Странное признание, особенно учитывая, что именно вы способствовали заключению договора, – сказала она. – Тогда, возможно, вы были не в курсе условий, на которых состоялся обмен заложниками? Или просто забыли о том, что, если Эша под нашим кровом настигнет смерть, жизнь моей сестры станет расплатой? Вам известно, что означает слово«расплата»?

Я похолодел. Потому что действительно не задумывался о последствиях – ни отправляя Эша в рейд по клубам, ни ныряя вместе с ним в Темзу. Если бы он тогда погиб, Беверли Брук, сестра Леди Тай, заплатила бы за это самым дорогим – жизнью. Значит, я в ту ночь чуть не угробил двоих.

Я глянул на Найтингейла. Тот нахмурился и кивнул мне: мол, отвечай.

– Я знаю, что означает это слово, – сказал я. – В свою защиту могу сказать только одно: я не допускал и мысли, что Эш станет подвергать себя опасности. Он казался столь же серьезным и рассудительным, как его братья.

Оксли прыснул, заработав испепеляющий взгляд Тайберн.

– Однако я не рассчитывал, что он окажется таким храбрым, решительным и предприимчивым, – добавил я. Теперь уже Оксли взглядом постарался дать мне понять, что палку перегибать необязательно. Но это было не важно: с Леди Тай бороться бесполезно просто потому, что она сперва выждет, пока вы перестанете болтать языком, а потом ударит.

– Поскольку мне, разумеется, известно, какую роль сыграли инспектор Найтингейл и констебль Грант в деле подписания мирового соглашения, – продолжала Леди Тай, – то в свете последних событий, думаю, будет лучше, если в дальнейшем их позиция по вопросам речной дипломатии будет несколько менее инициативной.

Я чуть не зааплодировал. Комиссар молча кивнул – это лишь доказывало, что у нее все схвачено.

– Эш молод, – сказал Оксли, – а мальчишки, как известно, всегда мальчишки. Однако, имея с ним дело в дальнейшем, констеблю Гранту неплохо бы проявлять чуть больше ответственности.

Мы ждали продолжения, но он с невозмутимым видом молчал. Леди Тай явно была недовольна, из чего я заключил, что она все обстряпала не так идеально, как хотела. И улыбнулся ей притворно-невинной улыбкой маленького мальчика. С восьми лет я этой гримасой доводил маму до белого каления. Леди Тай только поджала губы – выдержка у нее была получше маминой.

– Да, это разумно, – кивнул Найтингейл. – Поскольку все стороны действовали в рамках закона и имеющегося соглашения, думаю, мы готовы придерживаться принципа невмешательства.

– Пусть будет так, – сказал Комиссар. – И, хотя я всегда рад подобным милым беседам, давайте все же в дальнейшем вести их вне стен моего кабинета.

С этим нас и отпустили.

– Могло быть и хуже, – сказал я, когда мы шли мимо Вечного огня в фойе Скотленд-Ярда. Он горит там в память о храбрых мужчинах и женщинах, павших на своем посту. И в напоминание нам, живым, чтоб были поосторожнее.

– Тайберн опасна, – заметил Найтингейл, когда мы спускались на подземную парковку. – Она считает, что может сама определять свою роль в жизни города путем подковерных интриг в разных ведомствах. Рано или поздно она вступит в конфликт с собственной матерью.

– И что тогда?

– Последствия могут быть невероятны по своим масштабам, – ответил Найтингейл. – Я полагаю, в ваших интересах не становиться между ними, когда это произойдет. А еще лучше оказаться подальше от долины Темзы, – добавил он, скользнув по мне задумчивым взглядом.

Найтингейлу нужно было на плановый осмотр в Университетский госпиталь, поэтому он высадил меня на Лестер-сквер, и я позвонил Симоне.

– Дай мне часок, чтобы прибраться, – сказала она, – и я тебя жду.

Я был в форме, а в таком виде по пабам не ходят. Поэтому решил просто хлебнуть кофе в итальянской забегаловке на Фрит-стрит перед тем, как направиться в приятное местечко на Олд-Комптон-стрит. И как раз подумывал, не купить ли с собой пирожных в кондитерской Валери, как вдруг острое чутье полицейского, сродни тому, что ведет охотника за крупной дичью, неудержимо повлекло меня на Дин-стрит, намекая, что там что-то случилось.

Чутье не подвело, это подтверждали заградительная лента, палатки криминалистов и толпа копов в форме, которых пригнали нести опасную службу по охране места преступления. Профессиональное любопытство возобладало, и я подошел поближе глянуть, что там делается. Нельзя просто так, без разрешения впереться на место преступления, которое расследует кто-то другой. Заметив Стефанопулис, которая беседовала с коллегами-сержантами из отдела убийств, я поймал ее взгляд. Она подошла вразвалочку и ухмыльнулась, кивнув на мой китель:

– Никак вернулись в патрульные, а? К нам, простым смертным? – сказала она. – Ну, вы еще легко отделались. В диспетчерской нынче бились об заклад, что вас отстранят окончательно и бесповоротно.

– Устное предупреждение, – заявил я.

Стефанопулис вытаращила глаза.

– За угон «Скорой помощи»? – переспросила она. – Устное предупреждение, и все? Вас коллеги возненавидят, вы в курсе?

– В курсе, – кивнул я. – Кто погиб?

– Вас это не касается, – буркнула Стефанопулис. – Прораб со стройплощадки Кроссрейл. Нашли сегодня утром в одной из шахт доступа. Новая станция уже почти закончена, но подрядчики, судя по всему, намерены и дальше раскапывать улицы. Наверняка несчастный случай, с техникой безопасности на таких стройках еще хуже, чем у нас в полиции.

В Федерации полиции сейчас, наоборот, помешались на технике безопасности. В прошлом году модифицировали противоножевые жилеты, теперь вот задумались о том, что сотрудники подвергают себя излишнему риску во время преследования преступников. И вот Федерация требует разработать дополнительное руководство по безопасности, для предотвращения ранений. А за преступниками тогда, наверное, пусть беспилотники гоняются.

– Это произошло ночью?

– Нет, в восемь утра, было уже светло, – отозвалась Стефанопулис. – Значит, он мог и не сам упасть. Но главное – и уясните это себе, пожалуйста, – ничего сверхъестественного в его смерти нет. Абсолютно ничего. Так что можете проваливать.

– Спасибо, сержант, – кивнул я. – Так и поступлю.

– Стоять, – сказала Стефанопулис. – Я хочу, чтобы вы изучили протокол допроса Колина Сэндбрау. Найдете в базе, он должен уже быть там.

– А кто такой Колин Сэндбрау?

– Парень, который стал бы следующей жертвой, не вмешайся ваш чокнутый приятель, – пояснила она. – Думаю, это вы осилите, и даже, возможно, без порчи имущества.

Я рассмеялся – мол, все нормально, шутку оценил. Но, зная, что такое полицейский юмор, не сомневался: эту «Скорую помощь» мне будут припоминать до пенсии. Оставив Стефанопулис командовать парадом, я вильнул мимо Сент-Эннз-корт и по Д’Эрбле-стрит выскочил к Бервик-стрит. В прошлый раз я не особо запомнил дом, так что сейчас пришлось как следует сосредоточиться. Наконец я нашел нужную дверь, еле заметную между аптекой и музыкальной лавкой со старыми виниловыми дисками. Черная краска на ней облупилась, некоторые кнопки домофона были вырваны, другие выжжены зажигалкой. Но это было не важно: я помнил, что мне на верхний этаж.

– Ах, негодяй! – проскрипел домофон. – Я же еще не готова!

– Ну, могу нарезать пару кругов вокруг дома, – сказал я.

Домофон запищал, и я открыл дверь. В свете дня лестница выглядела не лучше, чем в темноте: бледно-голубой ковролин кое-где протерся до дыр, стены местами были замызганные – люди иногда хватались за них, чтобы не упасть. На каждом этаже были глухие двери, которые здесь, в Сохо, могли вести куда угодно: от охранного агентства «Строгая дисциплина по разумной цене» до офиса телепродюсера. Я поднимался не спеша, поэтому не пыхтел и не отдувался, когда постучал в дверь.

Открыв ее и увидев меня в форме, Симона шагнула назад и захлопала в ладоши.

– Ну, надо же! – воскликнула она. – Стриптизер по вызову!

Она прибиралась в серых спортивных брюках и темно-синей водолазке, низ которой, судя по виду, был обрезан маникюрными ножницами. Волосы она повязала широким шарфом в истинно английском стиле, я такое видел только в сериале «Улица Коронации».Я шагнул через порог и сгреб ее в охапку. Она пахла потом и «Доместосом». Мы бы сделали это прямо на полу в прихожей, если бы Симона не шепнула, что надо закрыть дверь. Мы оторвались друг от друга на несколько секунд – только для того, чтобы захлопнуть дверь и добраться до кровати. Она была всего одна, но зато громадная, и мы

Я так и не понял, когда успел расстаться с формой и куда подевалась водолазка Симоны. Шарф на голове она, впрочем, оставила, и меня это почему-то заводило.

Спустя час с небольшим мне наконец удалось оглядеться вокруг. Кровать полностью занимала один угол большой комнаты и, помимо мягкого кожаного кресла, была единственным местом для сидения. Еще из мебели было три платяных шкафа вдоль стены, все от разных гарнитуров, и громоздкий дубовый комод, который наверняка втаскивали через окно, потому что в дверь он не прошел бы. Я не заметил ни телевизора, ни магнитофона, хотя небольшой МП3-плеер запросто мог скрываться под ворохами одежды, заполонившими комнату. Я в семье единственный ребенок и всегда жил в доме, где есть только одна женщина. Поэтому был совершенно не готов к дикому количеству одежды, которое можно обнаружить в квартире трех сестер. Обувь была буквально повсюду: абсолютно, на мой взгляд, одинаковые босоножки на шпильке выстроились ровной шеренгой. Сандалии с длинными ремешками сплелись в клубки тут и там. Горы коробок с «лодочками» громоздились между шкафами. Всевозможные сапоги и полусапоги, от укороченных до ботфортов, висели на гвоздях, вбитых в стены, словно мечи в рыцарском замке.

Симона, заметив, что я уставился на пару лаковых сапог на десятисантиметровых шпильках, принялась вырываться:

– Хочешь, надену?

Я снова прижал ее к себе и поцеловал в шею – не хотел отпускать. Она извернулась в моих объятиях, и мы опять начали целоваться. Потом все-таки встала, сказав, что ей нужно пописать. Когда вы совсем измотали свою любовницу, то, в принципе, можете вставать. И я после нее тоже шмыгнул в ванную. Это оказался крошечный закуток, где с трудом помещался мощный душ с повышенным давлением, унитаз и миниатюрная раковина странной формы, уместная скорее в гробу, чем в квартире. Здесь инстинкт полицейского опять проснулся и заставил меня заглянуть в аптечку сестер. Им явно доставляло удовольствие долго хранить химически опасные препараты: я нашел парацетамол и рецептурное снотворное. Срок годности того и другого закончился десять лет назад.

– Роешься в моих вещах? – донеслось из кухни.

Я спросил, как они с сестрами обходятся такой крошечной ванной.

– Мы учились в интернате, милый, – ответила Симона. – А если ты выжил там, выживешь где угодно.

Когда я вышел, она спросила, хочу ли я чаю. Я сказал «да», и мы сели пить чай в лучших английских традициях: из синих с позолотой чашечек, с булочками, щедро намазанными маслом и ежевичным джемом.

Мне нравилось смотреть на нее обнаженную, полулежащую на кровати. Как скульптура из Национальной галереи, только с чашкой чая в одной руке и булочкой в другой. Несмотря на то что прошедшее лето выдалось жарким, кожа у нее была очень бледная, почти прозрачная. Я убрал свою ладонь с ее бедра – там остался розовый отпечаток.

– Да, – кивнула Симона, – некоторым не светит хороший загар, спасибо, что напомнил.

Чтобы заслужить прощение, я поцеловал розовое пятнышко, а потом переключился на ее мягкий живот – уже чтобы завести. Она захихикала и отпихнула меня.

– Щекотно! – пожаловалась она. – И допей сперва чай, дикарь! Где твое воспитание?

Я взял чашечку с синим узором в китайском стиле, отхлебнул. Вкус был непривычный, какой-то экзотический – опять, наверное, эксклюзивный купаж из набора от «Фортнум и Мейсон». Симона положила мне в рот кусочек булочки, я прожевал и спросил, почему у них нет телевизора.

– Там, где мы выросли, никакого телевизора не было, – ответила она, – вот мы и не привыкли его смотреть. Зато у нас есть радио, чтобы слушать «Арчеров»[122]. Мы не пропускаем ни одной серии. Но должна признаться, я не всегда различаю персонажей. Они все время то женятся, то заводят связи на стороне, а как только я успеваю к ним привыкнуть, они либо умирают, либо покидают Эмбридж.

Она глянула на меня поверх чашки:

– А тебе нравятся Арчеры?

– Не очень, – ответил я.

– Ты, наверно, думаешь, мы такие все богемные, – сказала Симона, допивая чай. – Живем тут в одной комнате в полном бедламе, без телевизора, в трущобах Сохо.

С этими словами она поставила чашку и поднос на пол и мою пустую чашку забрала тоже.

– Думаю, ты придаешь слишком большое значение тому, что я думаю, – ответил я.

Поставив чашку подальше от кровати, Симона поцеловала меня в коленку.

– Разве? – мурлыкнула она, обхватив меня ладонью там, внизу.

– Точно, – выдохнул я, стараясь не закричать, пока она поцелуями прокладывала путь вверх по моему бедру.

Спустя пару часов Симона вышвырнула меня из постели – правда, очень мило и вежливо.

– Скоро сестры придут, – заявила она, – а у нас правило: после десяти вечера никаких мужчин в постели.

– А что, здесь бывали и другие мужчины? – спросил я, пытаясь отыскать трусы.

– Разумеется, нет, милый, – улыбнулась Симона, – ты у меня первый.

Одеваясь, она не выбирала вещи, а просто цепляла с пола то, что попадалось под руку. В том числе шелковые трусики, облегавшие ее тело как вторая кожа. Надевала она их не менее эротично, чем снимала бы. Заметив мой взгляд и учащенное дыхание, она погрозила мне пальцем.

– Нет уж, – сказала она, – если мы опять начнем, то никогда не остановимся.

Я был ни разу не против. Но джентльмен должен уметь уходить красиво и вовремя. Впрочем, не без быстрого, но качественного перепиха в прихожей.

Я шел по Сохо, вдыхая запах жимолости, оставшийся на коже. И, судя по последующим записям в базе, даже помог коллегам из Черинг-Кросса и Центрального Вест-Энда пресечь пару драк: бытовуху и потасовку на девичнике с попыткой изнасилования стриптизера. Но ничего этого у меня в памяти не отложилось.

Скиндереотрабатывают так: поднимаете яблоко в воздух при помощиимпелло, а затем удерживаете на месте, в то время как ваш наставник лупит по нему битой для крикета. На следующее утро я «подвесил» сразу три яблока, и они лишь слегка дрогнули, когда Найтингейл ударил. Бита, естественно, превратила яблоки в кашу, но ошметки продолжали висеть в воздухе, словно еда космонавта, случайно вытекшая из тюбика.

Когда Найтингейл в первый раз показал этуформу, я спросил, долго ли яблоко может оставаться на месте. Он ответил, что это зависит от количества магии, с помощью которой его подвесили. У большинства его учеников это означало любой промежуток времени длиной до получаса. Такая неопределенность отлично демонстрировала халатное отношение моего наставника к экспериментам. Но я на этот раз был во всеоружии. Захватил в лабораторию секундомер – допотопную штуковину с циферблатом величиной с ладонь, а также свой

Колин Сэндбрау, двадцать один год, приехал из Илфорда с целью приятно провести вечер в центре. Встретил в баре девицу готичного вида, она говорила мало, но вроде была не против выйти на улицу и по-быстрому перепихнуться. Что до самого Сэндбрау, сложения он был крепкого, а вот лицом откровенно не вышел, словно Творец ваял его под конец рабочего дня и хотел поскорее с этим разделаться. Возможно, поэтому он с такой готовностью и пошел за девушкой к выходу.

«Вам не показалось подозрительным, что она так легко согласилась?» – спросила его Стефанопулис.

Сэндбрау ответил, что вообще-то не собирался смотреть дареному коню в зубы, но теперь точно будет осторожнее при контактах с противоположным полом.

Дождь из яблочных ошметков обрушился на мой стол через шестнадцать минут и тридцать четыре секунды после заклинания. Я отложил протокол и засек время. Стол я заранее застелил полиэтиленовыми пакетами, так что вытирать пришлось совсем немного. Ни Найтингейл, ни мои учебные пособия не могли четко ответить на вопрос, откуда берется магия, которая удерживает яблоки в воздухе. Если по-прежнему из моего мозга, то сколько яблок одновременно я смогу «подвесить», прежде чем он сморщится? А если источником магии являюсь не я, тогда что же? Будучи копом с традиционными взглядами, я знаю точно: нарушить законы термодинамики при всем желании невозможно.

Закончив с документами, я направился в каретный сарай, в свой оазис современного комфорта с плазменным телевизором, широкополосным интернетом и выходом в ХОЛМС. Но, поднявшись в техкаморку, внезапно обнаружил там Найтингейла, который удобно устроился на моем диване с банкой пива «Звезда Нигерии» и смотрел по телевизору регби. При виде меня он любезно изобразил неловкость.

– Я подумал, вы не будете возражать, – сказал он. – Там в углу еще два ящика такого же.

– Остатки, – кивнул я. – Еще с того дня, когда я набрал грузовик выпивки и поехал умасливать Матушку Темзу.

– А, это многое объясняет, – сказал наставник, отсалютовав мне банкой. – Только не говорите Молли про пиво, а то она в последнее время чересчур тревожится о моем здоровье.

Я пообещал не выдавать его. Потом спросил, кто играет.

– «Арлекины» против «Ос», – ответил он.

Я больше не стал его отвлекать. Сам могу под настроение посмотреть футбол или бокс, но, в отличие от мамы, которая «зависает» на любой игре с мячом, включая гольф, регби не слишком люблю. Посему сел за стол, включил свой потрепанный ноутбук, которым пользуюсь для выхода в ХОЛМС, и снова погрузился в протокол допроса Сэндбрау.

Люди Стефанопулис провели поистине скрупулезную работу. Они допросили всех приятелей Сэндбрау, нашли по возможности всех, кто был в баре в тот вечер. Вышибалы клялись, что не видели, как подозреваемая вошла внутрь. А между тем на записи наружной камеры было четко видно, как она проходит мимо них. Все это больше напоминало тот летний случай с Сент-Джоном Джайлзом, нежели убийство Джейсона Данлопа. Я хотел отметить это в комментариях к протоколу, но оказалось, что Стефанопулис меня опередила.

Интересно, как там Лесли, подумал я. Она так и не ответила ни на сообщения, ни на электронные письма, и я решил позвонить ей домой. Трубку взяла одна из ее сестер.

– Лесли в Лондоне, – сказала она, – врач просил ее показаться.

– Она мне не говорила.

– Не хотела, значит.

– Не скажете, в какой поликлинике?

– Не-а. Было бы надо, сама бы сказала.

Что правда, то правда, подумал я.

Матч закончился, и Найтингейл, поблагодарив меня за пиво, ушел. Я переключил на новости – проверить, крутят ли еще репортаж об угоне «Скорой помощи». Оказалось, его уже вытеснил сюжет о серьезном паводке в районе Марлоу. Милые картинки с автомобилями, почти плывущими по сельским дорогам, и пенсионерами, которых эвакуируют пожарные расчеты. На миг я с ужасом заподозрил, что это Батюшка Темза мстит за рану, нанесенную Эшу. Забил в поисковик, стал смотреть подробности. Выяснилось, что наводнение началось только на следующую ночь, как раз когда мы с Симоной резвились на крыше.

Это успокаивало. Мне и так досталось, не хватало еще неумышленно затопить часть долины Темзы.

Нашел интервью с сотрудницей Агентства по охране окружающей среды. Ее спросили, почему агентство не предупредило об угрозе наводнения, и она ответила, что бассейн Темзы очень сложный, очень непредсказуемый, и это лишь усугубляется воздействием промышленных предприятий.

– Иногда, – сказала она, – река может очень сильно удивить.

Той же ночью вода снова неожиданно поднялась, и дама из агентства не исключала, что днем это может опять повториться. Но я, как и большинство лондонцев, считаю, что жить рядом с рекой могут себе позволить только богачи. А их тяготы меня не особо волнуют.

Я вышел из системы и выключил ноутбук. Стефанопулис не нашла никакой связи между нашими двумя с половиной жертвами. Более того, и Сент-Джон Джайлз, и Сэндбрау просто спонтанно завалились в клубы, где повстречали таинственную убийцу. В комментариях к основному протоколу Стефанопулис предположила, что на обоих парней напали случайно, в отличие от Джейсона Данлопа, которого выслеживали преднамеренно. Я был согласен. Хотя бы потому, что Бледная Леди, как я ее мысленно обозвал, вошла в контакт с жертвой в общественном месте, в присутствии потенциальных свидетелей. Возможно, это она так разделяет работу и отдых, подумал я. Возможно, парни в ночных клубах были для души, а Джейсон Данлоп – рабочим заданием.

Позвонила мама и напомнила, что сегодня после обеда я должен представить папу музыкантам из группы Сайреса. Я заметил, что она уже третий раз звонит по этому поводу, но мама, как обычно, пропустила мои слова мимо ушей. Я заверил ее, что буду вовремя. Сначала подумал, не взять ли с собой Симону, но потом решил, что лучшее – враг хорошего и пока рискованно знакомить ее с родителями. Особенно с мамой.

Но Симоне все равно позвонил. Она уверяла меня, что уже вся истосковалась. В трубке на заднем плане слышался женский смех, кто-то что-то сказал, но слишком тихо, не разобрать. Сестры пришли домой, сообразил я.

– Нет, я правда умираю с тоски, – сказала Симона, – может, заглянешь и изнасилуешь меня, если будет свободная минутка?

– А как же правило, – спросил я, – насчет мужчин после десяти вечера?

– Ну, у тебя-то, – мурлыкнула она, и на заднем плане послышался новый взрыв смеха, – нет кровати, которую не надо ни с кем делить.

Интересно, подумал я, нельзя ли привести ее сюда, в Безумство? Найтингейл в принципе-то не

– Перезвоню тебе позже, – сказал я и положил трубку. Потом лениво глянул расценки отелей в центре Лондона – и понял, что об этом лучше сразу забыть, даже учитывая, что с деньгами у меня в порядке.

Только теперь вдруг подумалось, что всего две недели назад эта девушка безутешно горевала о своем погибшем возлюбленном, Сайресе Уилкинсоне. Саксофонисте той самой группы, с которой мой папа собрался сегодня репетировать. Нет, точно не стоит ее брать с собой, решил я.

НАСКОЛЬКО мне известно, в каждом муниципальном доме есть так называемые «общественные комнаты». Архитекторы и городские планировщики, утрамбовывая людей в многоквартирный дом, как селедок в бочку, почему-то верят, что «общественные комнаты» могут компенсировать, например, отсутствие палисадника. Или, как в некоторых домах, добавят площади, а то ведь плюнуть негде. Может быть, эти архитекторы с упоением воображают, как жильцы устраивают развеселые пролетарские праздники и турниры по плаванию. На самом-то деле основных функций у общественных комнат две: там проводят детские праздники и собрания жильцов. Но сегодня мы решили нарушить традицию и устроить в общественной комнате сыгровку джаз-бэнда.

Поскольку Джеймс был ударником, у него имелась машина – весьма потрепанный микроавтобус, который можно спокойно бросить с открытой дверью, ключом зажигания в замке и запиской на лобовом стекле «бери кто хочешь». А через некоторое время вернуться и обнаружить его на месте. Я помогал Джеймсу выгружать ударную установку, и он сообщил, что специально ездит на такой машине.

– Я из Глазго, – заявил он, – и хрен-то там всякие лондонцы будут учить меня личной безопасности.

Нам пришлось сделать еще три ходки туда-обратно, пока перетаскали все инструменты. Как раз в это время в школах закончились уроки, и у подъезда скоро собралась толпа «типа крутых хулиганов». В Глазго хулиганы, несомненно, круче и гораздо старше, потому что на этих Джеймс не обратил ни малейшего внимания. В отличие от Дениэла и Макса, которым явно стало не по себе. Никто не способен на столь враждебное любопытство, какое выказывают тринадцатилетние подростки, забив на домашнее задание и слоняясь по улице. Одна тощая девчонка-метиска, склонив голову набок, спросила:

– Вы че, музыканты?

– А разве не видно? – спросил я.

– Что играете? – спросила она. Компания подружек захихикала, словно по сигналу. Я учился в школе вместе с их старшими братьями и сестрами. Они меня отлично знали и все равно не стеснялись задираться.

– Джаз, – ответил я. – Вам не понравится.

– Ясно. А какой – свинг, латиноамериканский или, может, фьюжн?

Свита снова принялась хихикать и показывать на нас пальцами. Я сердито зыркнул на девчонку – та словно бы и не заметила.

– А мы джаз проходили по музыке, в прошлой четверти, – сообщила она.

– Спорим, твоя мама тебя уже обыскалась?

– Неа, – ответила она, – а можно нам послушать?

– Нельзя.

– Мы будем тихо сидеть.

– Нет, не будете.

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу будущее, – сказал я.

– Не может быть.

– Почему это?

– Потому что это нарушило бы перчинно-следовые связи, – сказала она.

– Кто-то пересмотрел «Доктора Кто», – заметил Джеймс.

– Причинно-следственные, – поправил я.

– Одна фигня. Ну, пожалуйста!

Я разрешил, и они сидели тихо целых две минуты (дольше, чем я ожидал), пока музыканты играли Airegin[123].

– Ой, это твой папа? – спросила она, когда отец явился. – Я и не знала, что он музыкант.

Очень непривычно было видеть папу за клавишами, в окружении других музыкантов. Я никогда не был на его концертах, но помнил множество черно-белых фотографий, на которых он с трубой. В подражание Майлзу Дэвису он старался держать ее как оружие, как винтовку в парадной стойке. Но и на клавишах играл хорошо, даже мне это было очевидно. И все равно почему-то казалось, что это «не его» инструмент.

Эта мысль не давала мне покоя, даже когда они закончили, но я никак не мог понять, в чем тут дело.

После сыгровки я решил, что мы все дружно отправимся в «Ананас» на Левертон-стрит и пропустим по кружечке, но мама пригласила всех к нам домой.

На лестнице меня тормознула та самая языкастая девчонка, которая напросилась послушать, – правда, уже без подружек.

– Говорят, ты умеешь колдовать, – сказала она.

– Кто говорит?

– У меня свои источники, – ответила она. – Так это правда?

– Да, – кивнул я. Если хотите, чтобы ребенок заткнулся, лучше сказать ему правду, нежели треснуть по уху. И тогда вас никто не обвинит в причинении вреда несовершеннолетнему.

– Я умею колдовать. И дальше что?

– По-настоящему? – уточнила она. – Без фокусов и вот этого всего?

– По-настоящему.

– Научи меня.

– Давай так, – сказал я. – Ты сдаешь выпускной экзамен по латыни, и я начинаю тебя учить.

– Идет, – сказала она и протянула руку.

Я пожал ее – ладошка была маленькая и сухая.

– Поклянись жизнью матери, – потребовала она.

Я замялся, и девица стиснула мою ладонь что было силы.

– А ну давай! Жизнью матери.

– Я никогда не клянусь жизнью матери, – ответил я.

– Окей, – не стала она настаивать. – Но уговор есть уговор, не забудь!

– Не забуду, – сказал я. Но тут мною овладели подозрения, – А как тебя зовут?

– Эбигейл, – ответила она, – я живу вон там, подальше.

– Ты что, действительно собралась выучить латынь?

– Я ее уже учу, – сказала она. – Ну, пока.

И побежала в сторону своего дома.

Я мысленно сосчитал до десяти. На сей раз и без Найтингейла понял, что накосячил. И знал наверняка: Эбигейл, живущая «вон там, подальше», попадает в мой список особого контроля. По правде говоря, я специально его заведу, чтоб внести ее туда под номером раз.

Я наконец поднялся и вошел в квартиру. Музыканты к этому времени уже просочились в папину комнату и ахали над его коллекцией пластинок.

Очевидно, мама накануне опустошила витрину с заморозкой в супермаркете «Исландия»: в многочисленных мисочках на кофейном столике лежали сосиски в тесте, мини-пиццы и жареные картофельные колечки. Кока-кола, чай, кофе и апельсиновый сок выдавались по первому требованию. Мама была очень довольна собой.

– Ты знаешь Эбигейл? – спросил я.

– Конечно знаю, – улыбнулась она, – это дочка Адама Камара.

Имя показалось мне смутно знакомым – вроде бы один из нескольких десятков дальних родственников, объединяемых для простоты словом «кузен». На самом деле оно может означать все что угодно, от собственно кузенов до одного белого парня из Корпуса мира[124], который однажды в семьдесят седьмом году зашел в барак, где жил мой дедушка, да так там

– Ты ей рассказала, что я умею колдовать?

– Они с отцом заходили к нам, – пожала плечами мама, – может, она что и услышала из разговоров.

– А вы что, часто обсуждаете меня?

– Да, и ты бы сильно удивился, если бы послушал.

Да уж наверное, подумал я, зачерпывая горсть картофельных колечек.

По просьбе мамы я заглянул в отцовскую комнату и спросил музыкантов, как насчет перекусить. Папа сказал, что они выйдут через пару минут – естественно, не могло быть и речи о том, чтобы приносить еду сюда, где лежат пластинки. И продолжил обсуждать с Дениэлом и Максом переход от экспериментов Стена Кентона к импровизации Третьего течения[125]. Джеймс сидел на кровати с пластинкой в руках и мучился ужасным противоречием, свойственным всякому любителю винтажного винила: он очень хотел одолжить у отца эту пластинку и в то же время понимал, что сам-то в жизни бы не отдал такое сокровище в чужие руки. Он был близок к полному отчаянию.

– Я знаю, это сейчас не модно, – сказал он после монолога о Доне Черри, – но корнет – инструмент, к которому я всегда питал слабость.

Если бы я был персонажем мультика, в этот момент у меня над головой загорелась бы маленькая лампочка.

Взяв папин Айпод, я принялся листать список треков в поисках нужного. Вышел с ним через кухню на балкон с видом на неровные окна соседнего дома. Там я наконец нашел то, что искал, – «Тело и душа» в исполнении Blitzkrieg babies and bands. Кен «Змеиные Кольца» Джонсон добавил туда столько танцевального свинга, что Коулмен Хокинс потом был вынужден придумать целое новое течение в джазе, только чтобы вытеснить эту мелодию из головы. Именно эту версию я слышал в «Кафе де Пари», когда мы с Симоной танцевали.

Вестигий, исходящий от тела Микки Костяшки, звучал как тромбон. От Сайреса же Уилкинсона слышалась мелодия альтового саксофона. На этих инструментах они и играли при жизни. Генри Беллраш играл на корнете, однако его в Кафе де Пари я не слышал.

Зато слышал Кена «Змеиные Кольца» Джонсона и его «Оркестр Западной Индии», в полном составе погибший в этом кафе более семидесяти лет назад.

Совпадением это быть не могло.

НА следующее утро, отпросившись у Найтингейла с отработки заклинаний, я отправился в Кларкенвел, в Архив Большого Лондона. Лондонская Корпорация[126] – это организация, призванная следить, чтобы Сити, финансовое сердце Лондона, не отравила новомодная демократия, то и дело поднимающая свою уродливую голову последние двести лет. Если власть капитала годилась для Дика Уиттингтона[127], утверждает Корпорация, то и для Лондона двадцать первого века она тоже вполне сгодится. В Китае-то, в конце концов, это работает.

Корпорация также хранит старые архивы Совета Лондонского Графства. Их библиотека находится в простом, но элегантном здании в стиле ар-деко, с белыми стенами и серым ковром на полу. Я показал удостоверение одной из сотрудниц, она выдала мне список литературы и объяснила, как заказывать нужные материалы. А еще предложила просмотреть электронный каталог фотографий.

– Что, глухое дело? – сочувственно спросила она.

– Совсем глухое, – кивнул я.

Первым из хранилища доставили заказ номер LCC/CE/4/7 – картонную коробку, полную бумажных папок, стянутых пыльными белыми ленточками. Мне нужен был документ номер 39, датированный восьмым марта 1941 года. Дата была указана на обороте конверта, и я, развязав ленточку, извлек листок со статьей, напечатанной красной типографской краской на бледно-желтой бумаге. Это означало, по словам библиотекарши, что данный документ был скопирован и в руках у меня дубликат. На нем был гриф «СЕКРЕТНО» и заголовок: «Оперативная сводка, 9 марта 1941 года, 6.00».

Здесь перечислялись, в порядке значимости, повреждения железных дорог и станций, телефонных узлов, электросетей, доков, дорог, больниц и административных зданий. Разбомбили детскую больницу Св. Томаса в Ламбете, однако дальше я прочел, что там никто не погиб. Облегченно выдохнул и сам удивился – ведь эти события происходили за полвека до моего рождения. Дальше, на середине третьей страницы, я нашел то, что искал: 2140, «Кафе де Пари», Ковентри-стрит. Потери: 34 человека погибли, около 80 тяжело ранены.

Пока несли остальные материалы, библиотекарь позвала меня к электронному каталогу – она нашла какие-то фотографии. В основном из «Дейли мейл», тамошний фотокорреспондент, скорее всего, прибыл на место сразу после бомбежки. На черно-белых кадрах не бросались в глаза неизбежные лужи крови. Но стоило приглядеться, и становилось ясно, что вот это продолговатое и серое, торчащее из-под стола, – кусок женской руки и что перед вами самый настоящий склеп. Кроме этой фотографии, было еще шесть из самого кафе и несколько кадров из госпиталя Черинг-Кросс, куда привезли тела. Навеки застывшее изумление на бледных лицах, кровавые простыни и нехитрый инструментарий военной хирургии.

Я уже пролистнул было эту фотографию, но там мелькнуло что-то смутно знакомое, и я решил взглянуть еще раз.

Трудно сказать, где снимали – возможно, на площадке, где разгружались машины «Скорой». Мимо камеры вели группу женщин, закутанных в шерстяные пледы, они шли, ссутулившись и опустив головы. Все, кроме одной – она смотрела прямо в камеру. Шок словно застыл на ее бледном узком лице. И я узнал это лицо, ибо видел в гримерке клуба «Мистериозо» в тот вечер, когда погиб Микки Костяшка.

Она назвалась Пегги. Как же ее зовут на самом деле?

8. Дым застилает глаза[128]

Зал «Парижского кафе» находился в двадцати футах ниже уровня земли. И персонал, и посетители считали его совершенно безопасным. Во всем Лондоне не было более глубокого и надежного убежища на случай бомбежки, не считая, разумеется, метро. Впоследствии выяснилось, что в помещение над клубом попали две бомбы: одна не сдетонировала, вторая же упала через вентиляционную шахту и разорвалась прямо перед сценой. Погибли все музыканты и большая часть танцующих. Кену Джонсону начисто оторвало голову. Согласно сводке, некоторые посетители умерли мгновенно, их трупы так и остались сидеть за своими столиками. Выжившие свидетели вспоминали, что в клубе в тот вечер было много канадских медсестер и военных, но я, хоть и спустился вместе с библиотекарем в книгохранилище, не нашел ничего похожего на общий список жертв. Здесь тоже было много дубликатов, напечатанных на тоненькой, почти папиросной бумаге. В основном переписка по поводу жалоб на врачей «Скорой», которые приехали в кафе недостаточно быстро, чтобы помочь всем пострадавшим. Еще был рапорт о невероятно наглых мародерах, которые в этих обстоятельствах посмели пробраться в кафе и вынести оттуда ценности.

Но нигде ни слова о таинственной Пегги,

Блэкстоновский «Справочник полицейского» предписывает в ходе расследования опираться на три главных принципа: ничему не доверяй, все проверяй, ничего не додумывай. Однако нужно же с чего-то начать расследование, и я собирался начать с Пегги.

Архивная библиотека представляла собой помещение с белеными стенами, рядами шкафчиков, двумя кофемашинами и автоматом для продажи еды – из тех, в которых обычно бывают шоколадные батончики и безвкусные сэндвичи. Взяв кофе и «Марс», я позвонил в Национальную компьютерную сеть полиции и запросил данные: имя Пегги, пол женский, цвет кожи белый, тип европеоидный, возраст от восемнадцати до двадцати пяти. Девушка-оператор от души посмеялась и сказала, что даже не будет пугать меня астрономическим числом досье, найденных по этим критериям. Тогда я попросил сделать выборку только по Сохо и сдвинуть временные рамки с нынешнего года на сорок первый. К чести оператора, она не стала спрашивать зачем.

– Это было слишком давно, и у нас мало данных, – сказала она наконец. Из-за ее отрывистого ливерпульского выговора[129] прозвучало это сурово, словно в отсутствии данных виноват лично я. Просматривая файлы, она напевала себе под нос какой-то хит девяностых.

– Здесь много досье, соответствующих вашим критериям, – сказала она наконец. – В основном проституция и распространение наркотиков.

То есть ничего особенного. Я попросил оператора прикрепить список досье к нужному мне файлу в ХОЛМС. Это ее впечатлило – немногие копы вообще знают, что так можно.

Пегги была в «Мистериозо» в тот вечер, когда погиб Микки Костяшка. Она упоминала о Черри (или Шерри), гламурной подружке Микки, о которой мне рассказала его сестра. В прежние времена пришлось бы тащиться обратно в Чим, чтобы показать Марте фото Пегги, но теперь можно было попросту переслать его по телефону.

Я обрезал фотографию из госпиталя так, чтобы осталось только лицо, и отправил ей.

– Вроде бы она, – сказала Марта, когда я перезвонил. На заднем плане слышались голоса и музыка, приглушенные закрытой дверью: родные все еще поминали Микки.

– А у вас нет ее адреса? – спросил я.

– Она живет где-то в центре, – отозвалась Марта, – а где именно, не знаю.

Я спросил, нет ли у нее фотографий Шерри. Она пообещала поискать и прислать, если найдет. Я поблагодарил и спросил, как она.

– Держусь, – ответила она.

Я посоветовал продолжать в том же духе: ну а что еще можно сказать в такой ситуации?

С помощью магии современной науки я перенес остальные фото на флешку, которую заранее протестировал с помощью науки современной магии, и обнаружил, что она не ломается от заклинаний. Насколько я понял, магия портит только те электроприборы, которые подключены к питанию в момент ее использования. Но по какому принципу она работает, я по-прежнему не знал, и это напрягало. Скептический голосок логики у меня в голове намекал, что рабочая гипотеза на эту тему непременно должна нести в себе толику квантовой теории – аспекта физики, который всегда выносил мне мозг.

Я попросил библиотекаршу сделать мне копии оперативной сводки и прочих документов, касающихся взрывов в «Кафе де Пари». Потом от души поблагодарил ее и направился к своей машине.

Вернувшись в Безумство, я застал в атриуме доктора Валида, он что-то говорил Молли.

– О Питер! Хорошо, что вы вернулись. Выпьем по чашечке чаю?

Молли развернулась и, бросив на меня полный упрека взгляд, заскользила к кухне. А я последовал за доктором Валидом в холл, под восточный балкон, где стояло несколько мягких кресел в красной обивке и журнальных столиков красного дерева. У доктора, как я заметил, была при себе его медицинская сумка – современный чемоданчик из пуленепробиваемого пластика, обтянутый темно-красной кожей. Стетоскоп, обмотанный вокруг ручки, был единственной данью традиционному образу врача.

– Меня беспокоит, – сказал доктор Валид, – что Томас слишком активно включился в работу.

– С ним что-то не так?

– Где-то подхватил ОРВИ, у него поднялась температура.

– За завтраком он вроде нормально выглядел, – удивился я.

– Да он будет с ног валиться и все равно никому не скажет, что ему плохо, – покачал головой доктор. – Нужно, чтобы несколько дней его никто не тревожил. Ему прострелили грудь, Питер, а это повлекло повреждение таких тканей, которые полностью никогда уже не восстановятся. Соответственно, он стал уязвимым для респираторных инфекций вроде той, которую подхватил сейчас. Я выписал ему курс антибиотиков и очень надеюсь, Молли проследит, чтобы он их вовремя принимал.

Как раз в этот момент явилась Молли с деревянным лакированным подносом, на котором стоял парадный веджвудский чайный сервиз. Четкими и грациозными движениями она налила чаю доктору Валиду, мою же чашку демонстративно проигнорировала. Наверно, считала меня виновным в болезни Найтингейла, а может, дозналась насчет пива.

Доктор Валид налил мне чаю и взял с блюдца печенье «Хобноб».

– Мне сказали, Лесли приехала на какие-то процедуры, – сказал я.

– С ней все будет в порядке, – сказал доктор, – вы лишь должны быть готовы оказать ей помощь, когда она об этом попросит. Что вы чувствуете, вспоминая о ее увечье?

– Это ведь не со мной произошло, – ответил я, – а с Лесли, и с доктором Фрамлином, и с тем несчастным кришнаитом, и еще много с кем.

– Вы чувствуете себя виноватым?

– Нет, – сказал я. – Не я сделал это с их лицами. Напротив, я приложил все усилия, чтобы с ними не случилось то, что случилось. Но если уж на то пошло, меня гложет чувство вины за то, что я не чувствую себя виноватым.

– Мои пациенты не все сплошь мертвецы, – сказал доктор Валид, – я занимаюсь не только ими, во всяком случае. Иногда результат бывает неутешительным, вне зависимости от ваших действий. Дело не в том, что вы должны ощущать какую-то ответственность. Просто не отворачивайтесь от нее, когда она попросит о помощи.

– Как подумаю о ее лице, то аж в дрожь бросает, – не удержался я.

– Поверьте, ее оно пугает куда сильнее, – сказал доктор, похлопав меня по руке. – Как и сознание того, что оно пугает вас. Просто будьте рядом, когда ей понадобится поддержка, вот в чем ваша задача. Ваша обязанность, если хотите.

Я понял, что сейчас у меня будет передозировка сантиментов в организме, и

– Вам известно о вампирьем логове, которое мы нашли в Парли?

– Да, неприятное было дело.

– То, что я там почувствовал, Найтингейл назвалtactus disvitae, не-жизнью, – сказал я. – Он предполагает, что вампиры высасывают «жизнь» из всего, что их окружает.

– И я разделяю его предположение.

– Вам доводилось препарировать мозги их жертв?

– Когда они попадают ко мне на стол, мозги обычно находятся на последней стадии иссушения, – ответил доктор, – однако один или два ссохнуться не успели, благодаря чему я выяснил кое-что полезное. И кажется, понимаю, к чему вы ведете.

– Вы обнаружили следы магической деградации?

– Гипермагической деградации, – поправил доктор. – Да, мозги всех осмотренных мною жертв находились в терминальной стадии ГМД. Это означает поражение более девяноста процентов мозга.

– Есть ли вероятность того, что «жизненная энергия» и магия – это фактически одно и то же?

– Моим заключениям это не противоречит, – ответил доктор Валид.

Тогда я рассказал ему о своих опытах с калькуляторами и о том, как их разрушенные микросхемы напоминали повреждения человеческого мозга, вызванные ГМД.

– Это должно означать, что магия воздействует как на живые организмы, так и на небиологические объекты, – сказал доктор. – Если так, вероятно, можно будет разработать относительно точные измерительные приборы.

Доктору Валиду, как и мне, явно не давала покоя мысль, что единственный подобный прибор, которым мы сейчас располагаем, – пес по имени Тоби.

– Нужно будет обязательно повторить ваши опыты, – сказал он, – и зафиксировать результаты.

– Это можно и потом, – возразил я. – Сейчас мне важно знать, как магия воздействует на продолжительность жизни.

Доктор Валид пристально посмотрел на меня:

– Вы о Томасе?

– Я о вампирах, – сказал я. – Вольфе упоминает по крайней мере о трех случаях, когда их возраст удалось четко определить. Каждому из них было больше двухсот лет.

Доктор Валид – слишком серьезный ученый, чтобы вот так поверить на слово естествоиспытателю, жившему в девятнадцатом веке. Но все же он согласился, что факты свидетельствуют в пользу этого утверждения. Честное слово, специалист по криптопатологии мог бы не быть таким занудой! Но я не собирался позволять его скептицизму испортить такую логичную теорию.

– Давайте на мгновение представим, что это правда, – продолжил я. – Возможно ли, что все существа-долгожители –genii locorum, Найтингейл, Молли, вампиры – берут магию из окружающей среды, благодаря чему не старятся и не умирают?

– Жизни свойственно защищать самое себя, ответил доктор. – Вампиры, насколько мы знаем единственные создания, способные высасывать жизнь, то есть и магию, и все прочее, непосредственно из живых людей.

– Именно, – сказал я. – Теперь давайте забудем о божествах, Молли и прочих странных тварях и сосредоточимся на вампирах. Можно ли предположить, что существует некое вампироподобное создание, которое питается жизненной силой музыкантов? И те, когда играют музыку, становятся крайне уязвимыми?

– Вы полагаете, есть вампиры, которые питаются джазом?

– А почему бы и нет?

– То есть джазовые вампиры?

– Ну, если что-либо ходит, как утка, и крякает, как утка, то…

– Но почему именно джаз?

– Вот это уж не знаю, – ответил я.

А папа мой наверняка знал бы. Чем же еще им питаться, сказал бы он, ведь нет на свете музыки, кроме джаза.

– Думаю, надо собрать нескольких музыкантов, привести к ним вампира и потом посмотреть, чей мозг будет поврежден.

– Боюсь, такой эксперимент будет противоречить этическому руководству по исследованиям на живых людях, утвержденному Британской медицинской ассоциацией, – возразил доктор. – Не говоря уже о том, как трудно будет найти добровольцев, готовых стать подопытными кроликами.

– Да ладно, – сказал я, – это же музыканты. Согласятся, если предложить им денег. Даже если просто поставить пива.

– Значит, вы считаете, именно так погиб Сайрес Уилкинсон?

– Не только, – сказал я, – думаю, его гибель – лишь звено в большой цепи событий.

Я стал рассказывать доктору о Пегги, о Джонсоне «Змеиные Кольца», о взрыве в «Кафе де Пари». И рассказ мой с каждым словом становился все менее убедительным.

Когда я умолк, доктор как раз допил чай.

– Надо найти эту Пегги, – резюмировал я.

– Непременно, – кивнул доктор.

ЗАБИВАТЬ в систему данные не очень хотелось, а дозвониться до Лесли я по-прежнему не мог. Поэтому сохранил в высоком разрешении обрезанный портрет Пегги с фотографии сорок первого года и распечатал его в десяти экземплярах на лазерном принтере. Вооружившись этими копиями, я отправился в Сохо в надежде отыскать кого-то, кто ее узнает. И начать решил с Александера Смита. В конце концов, Пегги и Генри Беллраш были звездами его шоу.

Александер Смит, когда не отсчитывал девочкам наличные за стриптиз в стиле иронического постмодерна, сидел здесь, в маленьком офисе над кофейней (бывшим секс-шопом) на Грик-стрит. Я позвонил в домофон, и чей-то голос спросил, кто я такой.

– Констебль Грант, к Александеру Смиту.

– Кто-кто, не понял?

– Констебль Грант.

– Чего?

– Полиция! – рявкнул я. – Открывайте немедленно!

Домофон запищал, дверь открылась, и я снова шагнул в классический тесный подъезд Сохо, с нейлоновым ковролином и замызганными стенами. Наверху на лестничной площадке меня ждал какой-то человек. Снизу, от подножия лестницы, он казался вполне нормального роста, но по мере того, как я поднимался, он становился все выше и выше. Когда я дошел, он оказался дюйма на четыре выше меня и словно заполнял собой площадку от края до края. На нем был темно-синий пиджак от костюма «Хай энд Майти»[130], надетый поверх черной футболки с надписью «Лед Зеппелин». Шеи у него, похоже, и вовсе не было, а в одном из рукавов, вероятно, таилась дубинка. Глядя снизу вверх на его волосатые ноздри, я испытал настоящую ностальгию. Такую хрестоматийную гору мышц сейчас нечасто увидишь в Лондоне. Теперь-то кругом одни белые парни, тощие как скелеты, с безумными глазами и в толстовках с капюшоном. Передо мной же был настоящий, классический «злодей старых времен», каких наверняка помнит мой папа.

Прямо бросился бы ему на шею и расцеловал в обе щеки.

– Какого хрена тебе надо? – спросил злодей.

А может, и не бросился бы.

– Надо переговорить с Александером.

– Занят, – рыкнул Без Шеи.

На этот случай существует несколько полицейских приемов. В Хендонском полицейском колледже исповедовали подчеркнуто вежливую, но твердую формулировку: «Боюсь, вынужден просить вас отойти в сторону, сэр». Опыт работы постовым учил, напротив, что наилучшим решением будет вызвать наряд спецназа, и пусть они разбираются – даже и с помощью тазеров. А дух нахала-кокни, доставшийся мне от многочисленных предков с папиной стороны, вопиял о том, что мерзавец вконец распоясался и напрашивается на хорошую трепку.

– Слушайте, я из полиции, – начал я. – И мы можем… ну, вы понимаете… поступить согласно предписаниям, но вас

Без Шеи какое-то время обмозговывал мои слова. Потом, что-то буркнув, подался в сторону ровно настолько, чтобы я смог протиснуться. Вот так настоящие мужчины решают свои проблемы. Путем бесстрастного анализа и логичных аргументов. Когда я подошел к внутренней двери, гигант громко пукнул – несомненно, чтобы выразить мне свое уважение.

Кабинет Александера Смита оказался неожиданно опрятным. Пара разборных столов, на стенах полки с журналами, книгами, дисками и пухлыми папками в твердой обложке. Окна закрывали пыльные жалюзи кремового цвета, причем одну заело посередине окна лет эдак десять назад, и с тех пор к ней никто не притрагивался. Смит что-то печатал на ноутбуке, но при виде меня демонстративно закрыл его. Выглядел он по-прежнему стилягой в лимонно-желтом пиджаке и лиловом галстуке. Но вне стен своего заведения казался каким-то мелковатым и скользким.

– Добрый день, Александер, – поздоровался я, плюхаясь в кресло для посетителей. – Как жизнь?

– Констебль Грант, – кивнул он, и я заметил, что у него начали непроизвольно дрожать колени. Заметив, что я смотрю, он опустил на колено ладонь, и дрожь прекратилась.

– Чем вам услужить?

Явно нервничает из-за чего-то, сообразил я. Надо бы проверить, даже если к моему делу это не имеет отношения.

– Вы не сильно заняты?

– Нет, не больше обычного.

Я спросил, как поживают его девочки, и он ощутимо расслабился. Значит, нервничал не из-за этого.

Вот черт, подумал я. Понял, что я ничего не знаю.

И точно – он любезно предложил мне чашечку растворимого кофе, но я отказался.

– Опасаетесь незваных гостей?

– А?

– Ну, не просто же так вашу дверь стережет такая горилла.

– Ах, вы о Тони, – махнул рукой Смит. – Я его унаследовал от брата. То есть не смог никуда пристроить. Он у нас, знаете, вроде семейного слуги.

– Тяжело, наверное, его прокормить?

– Девочкам спокойно, когда он рядом, – сказал Смит. – Но скажите же, что я могу для вас сделать?

Я достал копию фото Пегги и протянул ему:

– Это Пегги?

– Вроде бы да, – кивнул Смит. – А что?

– Вы давно видели ее в последний раз?

– В день выступления в «Кафе де Пари», – сказал Смит. Шикарное было шоу, ну просто шикарное, черт возьми!

Там было не только шикарное шоу, но и одно странное совпадение, про которое я Смиту говорить не собирался.

– У вас есть ее домашний адрес? – спросил я.

– Нет, – покачал головой Смит, – у нас, понимаете ли, исключительно деловые отношения. Что не касается дохода, о том душа не болит, а?

– Право, не знаю, – сказал я, – я за зарплату работаю.

– Сегодня так, а завтра иначе, – вздохнул Смит. – Вас интересует что-то еще? Дело в том, что не всем повезло работать за зарплату, некоторые вынуждены крутиться.

– А вы ловчите с деньгами, верно ведь?

– Все ловчат – кто-то больше, кто-то меньше.

– Так она давно с вами работает?

– Кто?

– Пегги. Танцевала она у вас в девяностых, к примеру?

– Знаете, – нахмурился Смит, – я не беру на работу несовершеннолетних. Так спокойнее.

– А как насчет восьмидесятых?

– Ага, я понял. Вы решили подшутить надо мной, – сказал он, выдержав паузу. Какую-то уж слишком долгую, на мой взгляд.

– А может, это была ее мама, – предположил я, – и Пегги просто на нее похожа?

– Увы, восьмидесятые я провел за рубежом, как и семидесятые. Впрочем, была одна девочка, она танцевала в театре «Мельница» – ну, в шоу с веерами. Но это было в шестьдесят втором, рановато даже для мамы Пегги.

– Почему вы были вынуждены уехать из страны?

– Нет-нет, меня никто не вынуждал, – затряс он головой, – но здесь в то время была полнейшая задница.

– Однако вы вернулись.

– Да. Соскучился, знаете ли, по заливному из угрей.

Я ему не поверил.

И решил, что больше ничего полезного нынче все равно не добьюсь. Но поставил себе галочку: непременно пробить его по базе, как только доберусь до техкаморки. Проходя мимо Тони Без Шеи, я покровительственно похлопал его по плечу.

– Ты просто ходячее сокровище, приятель.

Он буркнул что-то мне вслед. Ну слава богу, нашли общий язык, подумал я.

Итак, либо Пегги поразительно похожа на собственную бабушку, либо живет тут с 1941 года и питается жизненной силой джазменов. На данный момент единственная моя встреча с ней состоялась в Сохо, и все недавние смерти также произошли именно здесь. Вот отсюда и начнем. Еще надо определить круг ее знакомых и пообщаться с ними. Особенно с Черри (или Шерри), подружкой Микки Костяшки. На этой стадии копы из обычных отделов идут к своему начальнику и просят у него людей для обхода и допроса свидетелей. Но у нас в отделе для этого есть только я. И вот я приступил к делу – принялся прочесывать Комптон-стрит.

Ее не опознали по фото ни в «Соли жизни», ни в «Трактире Эда», ни в других едальнях в восточном конце улицы. Одна билетерша в «ГЕЙ», взглянув на фото, сказала, что лицо вроде знакомое – но и только. Продавщица в минимаркете вспомнила, что Пегги заходила к ней как-то раз за сигаретами. В «Адмирале Дункане»[131] я тоже не узнал ничего, зато получил пару приглашений на ужин. А вот в «Грязном белье» ее вспомнили – и обозвали «фифой, которая частенько захаживает, но всякий раз воротит нос». Я как раз подумал, что надо бы сходить с этим фото и в «Чулочек», как вдруг какая-то сумасшедшая пулей вылетела из кондитерской Валери и заорала на всю улицу мое имя.

Это была Симона. Она бежала по тротуару, лавируя между изумленными прохожими, скользя и чуть не падая на высоких каблуках. На ней были тертые узкие джинсы и темно-красный кардиган, запахнутый неплотно. Под ним не было ничего, если не считать лилового кружевного бюстгальтера – с застежкой спереди, как я сразу заметил. Она кричала и махала мне рукой. На щеке белело пятнышко крема.

Увидев, что я ее заметил, Симона сразу же умолкла и смущенно застегнула кардиган.

– Привет, Питер, – улыбнулась она, когда я подошел. – Вот так встреча!

Она коснулась пальцами своей щеки. Нахмурилась, обнаружив там крем, и попыталась стереть его краешком рукава. Потом обвила руками мою шею, заставляя склониться к ее губам.

– Ты, наверно, думаешь, я совсем безумная, – выдохнула она, прервав поцелуй.

– Безумно прекрасная, – поправил я, слегка выпрямившись.

Снова притянув мою голову к себе, она тихонько спросила, что я делаю сегодня после обеда.

– Ты меня вчера на весь день оставил одну, – шептала она мне

Я подумал и решил, что обход знакомых Пегги может и подождать, а то мне сейчас светит потратить на него несколько часов. Симона рассмеялась, взяла меня под руку, и мы пошли вверх по улице. Проходя мимо кондитерской Валери, я помахал рукой официанткам.

– Ты платить-то будешь?

– О, не беспокойся, – улыбнулась Симона, – у меня здесь открытый счет.

ПОСЛЕ обеда пошел дождь. Проснувшись в гигантской кровати Симоны, я обнаружил, что комнату затопил белесый свет, а по стеклу барабанят крупные капли. Симона уютно свернулась рядом, щекой на моем плече, по-хозяйски обхватив меня рукой поперек груди. Осторожно повернувшись и высвободив руку, я взглянул на часы. Было начало третьего. Ладонь Симоны сжалась на моей груди, а глаза открылись. Она лукаво глянула на меня и начала целовать в шею. Я решил, что для беготни по Сохо на улице слишком сыро и что вечером, в Безумстве, наверстаю упущенное: внесу в базу ту кучу нудных данных. Скорректировав таким образом свой график, я перевернул Симону на спину и стал проверять, насколько сильно смогу ее возбудить без помощи рук. Когда я нашел губами ее сосок, она вздохнула и нежно погладила меня по голове. По правде говоря, я не совсем этого добивался.

– Иди ко мне, – сказала Симона, притягивая меня за плечи и разводя ноги. Я скользнул в нее сразу же, без малейших усилий. Почувствовав меня внутри, Симона сжала мышцы и сладко улыбнулась.

Я двинул бедрами.

– Подожди, – шепнула она.

– Не могу, оно само.

– Ну, сделай над собой усилие, – улыбнулась она снова, – поверь, оно того стоит.

И мы лежали, не двигаясь, слившись воедино. Вдруг я почувствовал странную дрожь в груди и животе. И понял, что это Симона напевает какую-то мелодию, не разжимая губ, напрягая диафрагму, или что там еще напрягают профессиональные певицы. Мелодию я не узнавал, но она навевала образы прокуренных кафе, где сидят дамы в шерстяных пальто и шляпках-таблетках.

– Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой, – выдохнула Симона.

– А я думал, я у тебя первый.

– Я имею в виду гипотетически, – сказала она, – если бы у меня были другие мужчины, ни с кем из них мне бы не было так хорошо, как с тобой.

Я снова дернулся, и на этот раз Симона двинула бедрами мне навстречу.

Потом мы опять дремали, вспотевшие и счастливые, в объятиях друг друга. Я бы мог так лежать вечно, но пришлось вылезать из постели из-за переполненного мочевого пузыря и мерзкого чувства, что я бросил дела, к тому же важные.

Симона, абсолютно обнаженная, лежала на кровати. Призывно раскинувшись и томно полуприкрыв глаза, она наблюдала, как я одеваюсь.

– Возвращайся в кровать, – мурлыкнула она, как бы невзначай обводя пальцем сначала один напряженный сосок, потом другой.

– Мы – Столичная полиция, могучая армия закона и порядка, которой нельзя спать, – сказал я.

– Да кто ж ей даст спать-то, – возразила Симона. – Напротив, в отношении меня она должна работать особенно усердно. Я плохая девочка и должна получать по заслугам.

– Прости, – сказал я.

– Ну, пригласи меня хотя бы на концерт отца, – попросила она.

Я рассказывал ей, что папа готовится к концерту. Но не упоминал, что он будет играть с группой Сайреса Уилкинсона.

– Я очень хочу познакомиться с твоими друзьями и мамой, – сказала Симона, – буду паинькой, честно.

Я подошел, наклонился и поцеловал ее. Она обняла меня, крепко прижалась, и я подумал: а, ладно, все равно они когда-нибудь узнают! И пообещал взять ее с собой.

Оторвавшись от моих губ, Симона откинулась обратно на кровать.

– Ну, вот, другое дело, – улыбнулась она и приложила ладонь к голове, в шутку отдавая честь. – Идите, констебль, вас ждет служба, а я буду томиться в одиночестве до следующей встречи.

Ливень перешел в мелкую морось, которую истинные лондонцы и за дождь-то не считают. Но, плюхая по лужам, я все равно тормознул кеб, чтобы доехать до Безумства. Там Молли как раз подавала на стол пирог с говядиной и почками, а к нему жареную картошку, пареный горох и морковь.

– Она всегда так, когда я болею, – пояснил Найтингейл. – А на завтрак наверняка будет черный пудинг. Полезно для крови.

Ужинали мы в так называемой Отдельной столовой, по соседству с общей библиотекой на первом этаже. Общая столовая могла вместить человек шестьдесят, и мы никогда ею не пользовались – а то Молли еще взбредет в голову накрыть тамвсестолы. Однако и я, и Найтингейл переоделись к ужину: у нас обоих есть определенные стандарты, и сегодня днем один из нас очень старался не уронить свой.

Эмпирическим путем я выяснил, что, если Молли подала пирог с говядиной и почками, резать его можно только после того, как рассеется адски горячий пар, а начинка перестанет прожигать тарелку насквозь.

Найтенгейл проглотил пару таблеток, запил водой и поинтересовался, как идет расследование.

– Какое именно? – спросил я.

– Во-первых, дело джазменов.

Я рассказал все, что выяснил о бомбардировке «Кафе де Пари», и сообщил, что ищу Пегги да и Шерри тоже.

– Так вы считаете, их несколько, – задумчиво сказал наставник, – этих, как вы их назвали?

– Джазовых вампиров, – подсказал я. – Но не думаю, что они именно питаются музыкой. Это, как мне кажется, лишь побочный эффект вроде шума, который издает генератор, вырабатывая тепло.

–Tactus disvitae, – кивнул Найтингейл. – Новый вид вампиров, а? Вольфе бы оценил.

Пирог остыл уже достаточно, можно было резать. Полдня в постели Симоны сделали свое дело, и я умирал с голоду. По словам Найтингейла, Молли всегда добавляла в такой пирог бычью печень, неукоснительно следуя старинному рецепту.

– Почему Молли никогда не ходит в магазин за продуктами? – полюбопытствовал я.

– А почему вы спрашиваете?

– Потому что она не такая, как мы, – сказал я, – а ближе к джазовым вампирам и Бледной Леди. Но, в отличие от них, ее мы можем изучать.

Найтингейл дожевал, проглотил и вытер губы салфеткой.

– Бледная Леди?

– Это Эш придумал.

– Интересное прозвище, – сказал Найтингейл. – А что касается продуктов, их всегда доставляют прямо сюда, насколько я знаю.

– Она их заказывает по интернету?

– О боже, нет, конечно, – усмехнулся наставник, – просто есть организации, работающие по традиционным старым правилам. Их сотрудники все еще в состоянии прочесть заказ, написанный от руки на листке бумаги.

– А сможет она отсюда уйти, если захочет?

– Она не пленница и не рабыня, если вы об этом.

– То есть она хоть завтра может взять и уйти?

– Если пожелает.

– Что же ее останавливает?

– Что же за ними такого страшного?

– Не знаю, – пожал плечами наставник, – а она не скажет.

– Но наверняка догадываетесь?

Он снова пожал плечами:

– Там есть другие существа, подобные ей.

– Существа?

– Или люди, если вам так больше нравится, – сказал Найтингейл. – Люди, которые, как Молли, не похожи ни на вас, ни на меня, ни даже наgenii locorum. Они либо сами изменились под действием магии, либо унаследовали измененные признаки от предков. Насколько мне известно, в том и другом случае они становятся несколько… неполноценными.

Найтингейл, хоть и представляет собой настоящий пережиток ушедшей эпохи, уже привык подбирать более-менее современные слова, когда разговаривает со мной. Я понял это, почитав старые книги: там отрицательные прилагательные чаще всего имеют префикс «противу»: противуестественный, противуприродный. На втором месте определения с приставкой «недо». Однако в данном случае по смыслу было ясно, что «неполноценные» существа вроде Молли не могут защититься от угнетения и насилия со стороны своих более сильных собратьев по магической природе. А также со стороны магов, лишенных моральных принципов. Или, говоря словами Найтингейла, самых что ни на есть черных.

– То есть, прошу прощения, адептов магии с ограниченными понятиями об этике, – поправился тот. – Мой первый начальник, инспектор Марвилл, расследовал печально известный случай, произошедший в Лаймхаусе в 1911 году. Там фигурировал знаменитый маг-постановщик, известный под псевдонимом Великий Манчу. Он собирал к себе в труппу самых «странных» людей, чтобы использовать их для реализации своих гнусных планов.

– Каких именно гнусных планов? – переспросил я.

– Представьте себе, он собирался ни много ни мало уничтожить Британскую империю, – сказал Найтингейл.

Инспектор Марвилл, прежде чем вступить в противоборство с Великим Манчу, узнал из достоверных источников, что тот организовал опиумный притон где-то на шоссе Лаймхаус. Там этот желтый дьявол сидел, словно жирный паук, и плел паутину своих омерзительных затей, в которой белые рабы были лишь основой.

– И как выглядело белое рабство[132] у себя же на родине?

Найтингейл умолк, задумавшись. Очевидно, во времена его молодости белое рабство сводилось к торговле женщинами и детьми с целью их последующего принуждения к проституции. Но вроде бы таинственные китайцы как раз и стояли за омерзительной торговлей лилейно-белой женской плотью. Не угрызения ли совести отчасти вынудили их поднять восстание?[133]

Этот вопрос я задал вслух, и Найтингейл ответил:

– Были доказаны конкретные преступления, Питер. Женщин и детей покупали и продавали, содержали в невыносимых условиях. Они терпели ужасные лишения. Не думаю, что их сколько-нибудь утешили бы парадоксы истории.

Инспектор Марвилл, оценив тяжесть положения, организовал рейд, взяв себе в помощь половину лондонских магов и попросив у Комиссара большую группу констеблей. Немало было взломано дверей, и много раз звучало грозное: «Ни с места, косоглазый дьявол!», а ответом было лишь потрясенное молчание.

– Манчу, Великий и Великолепный, – сказал Найтингейл, – оказался уроженцем Канады по имени Генри Спелц. Женат он был, впрочем, на китаянке, и у них было пять дочерей, каждая из которых периодически изображала на представлениях его «прекрасную помощницу Ли Пин».

При обыске в доме не нашли ничего, кроме странноватой юной девушки европейской наружности. Она жила в помещении для слуг и выполняла обязанности горничной. На допросе Спелц сообщил инспектору Марвиллу, что эту девушку, которой никто даже не подумал дать имя, нашли в одном из его «исчезающих ящиков» после дневного представления в «Хэкни Импайр». Она сидела там, скорчившись в три погибели.

Взяв из хлебницы последний ломтик хлеба, я собрал с тарелки остатки лукового соуса. Найтингейл съел только половину порции.

– Вы больше не будете? – спросил я.

– Нет, берите, пожалуйста.

Так я и поступил, а он тем временем продолжал свой рассказ.

Кое-что в этом мире никогда не меняется. Например, старший офицер полиции, организовавший операцию, которая потребовала много людей и много денег, не может признать, что она провалилась или шла вразрез с правилами. Как минимум до тех пор, пока не сделает все возможное, чтобы хоть кого-нибудь в чем-нибудь обвинить. Будь Спелц на самом деле китайцем, ему бы не поздоровилось. А так его всего лишь обвинили в нарушении общественного порядка, он получил предупреждение и отправился восвояси.

– Девушку изолировали для обеспечения защиты, – продолжал Найтингейл. – Даже старик Марвилл чувствовал, что с ней что-то не так. Вы закончили? – спросил он, вдруг глянув на дверь.

Я кивнул, он взял у меня опустевшую тарелку и поставил перед собой. В ту же секунду дверь открылась, и Молли вплыла в столовую, толкая перед собой тележку со сладостями. Убирая со стола тарелки, она бросила на Найтингейла откровенно недоверчивый взгляд. Но уличить его было невозможно.

Тогда она мрачно уставилась уже на нас обоих. Мы лучезарно улыбнулись в ответ.

– Очень вкусно, – похвалил я.

Молли поставила на стол торт с заварным кремом и молча удалилась, еще раз скользнув по мне подозрительным взглядом.

– Что сталось с той девушкой? – спросил я, разрезая торт.

– Ее привезли сюда для обследования, – ответил Найтингейл, – которое показало, что она слишком аномальна, чтобы отдавать ее на воспитание…

– Или в работный дом, – закончил я. Несмотря на огромное количество мускатного ореха, торт оказался превосходен – не хуже, чем в кондитерской Валери. Интересно, получится ли незаметно стащить пару кусочков для Симоны, подумал я. А еще лучше, если удастся тайно провести ее сюда.

– Возможно, вы смените гнев на милость, узнав, что у нас была договоренность с больницей Корама[134], – сказал Найтингейл. – Ее бы туда и поместили – но, увы, оказавшись в Безумстве, она уже не позволила себя отсюда забрать.

Под столом Тоби жалобно требовал вкусненького.

– Мы ведь говорим о Молли, верно? – спросил я.

– Так вот, она осталась здесь и поселилась в чулане. Воспитывала ее домашняя прислуга.

Я положил себе еще кусок торта.

– Постмартин был прав, – вздохнул Найтингейл, – я слишком расслабился. И пока жил здесь, вместе с Молли, мир вокруг Безумства не стоял на месте.

Я ОБЪЕЛСЯ, но с грехом пополам заставил себя подняться в техкаморку, чтобы засесть наконец за базу данных. Однако там меня неудержимо потянуло на диван, к телевизору, по которому шел матч между «Арсеналом» и «Тоттенхэмом». Дела «Горячих Голов»[135] шли хуже некуда, и тут вдруг зазвонил телефон. Странный голос в трубке произнес:

– Привет, Питер.

Я глянул на номер:

– Лесли, ты, что ли?

Раздался хриплый свистящий звук.

– Нет, – сказала Лесли, – Дарт Вейдер.

Я засмеялся. Вовсе не хотел ее обидеть, просто не удержался.

– Ну, главное, не Стивен Хокинг, – добавила она. Голос звучал

– Что ж ты не сказала, что ездила в Лондон на операцию? – возмутился я.

– Врачи не давали гарантий, что все получится, – ответила Лесли.

– И как, получилось?

– Ну, слышишь же, что я разговариваю. Хотя это чертовски больно.

– Хочешь, будем снова переписываться?

– Нет уж, – сказала Лесли, – меня заколебало печатать. Ты еще не заходил в ХОЛМС?

– Нет, делал обход свидетелей.

– Я посмотрела документы, которые ты прислал. Профессор Джеффри Уиткрофт ничего официально не преподавал у Джейсона Данлопа, однако тот посвятил свою первую книгу «Мастеру Джеффри, давшему мне истинные знания». Это так вы, будущие волшебники, называете своих наставников?

Я-то уж точно не называю. Но оксфордские студенты просто так слово «мастер» не используют. Учитывая книги, которые нашли у Данлопа, это означало – если исключить самые невероятные совпадения, – что Джеффри Уиткрофт учил его ньютоновой магии.

Я поделился этим соображением с Лесли.

– Согласна, – ответила она. – Вопрос только, был ли он единственным учеником Уиткрофта. И если нет, как найти остальных?

– Надо пробить по базе отдела убийств, – сказал я, – вдруг у них проходит кто-то, кто учился в Колледже Магдалины, когда Уиткрофт там преподавал.

– Люблю, когда ты говоришь гадости, – сказала Лесли. – Становишься похож на настоящего копа.

– Так ты возьмешься за это?

– Почему бы и нет? Больше-то все равно нечем заняться. Когда приедешь меня навестить?

– Как только малость разгребусь, – солгал я.

– Мне пора, – сказала Лесли, – пока нельзя много разговаривать.

– Береги себя.

– Ты тоже, – сказала она и положила трубку.

Сколько же учеников может быть у одного учителя? Только классически обученный маг может передавать другим свое мастерство, «подавать пример работы с формой», как сказал Найтингейл. Но почему нельзя проделывать это с несколькими учениками сразу? Ведь все зависит от их мотивации. В заведении типа школы Найтингейла ученики вряд ли выказывали особый талант или рвение. Но чтобы университетский студент постигал магию ради забавы? По словам Найтингейла, чтобы стать хорошим магом, нужно учиться десять лет, но я-то уже после трех месяцев занятий мог, если хотел, причинить серьезный вред. И Джейсон Данлоп в этом вряд ли отличался от меня, как и его возможные соученики.

Я включил ноутбук, вошел в ХОЛМС и стал искать оксфордские контакты Джейсона Данлопа, которые не оборвались после выпуска. В итоге набралось больше двадцати имен – в основном бывшие студенты, которые пересекались в разное время с Данлопом по работе и, судя по данным отдела убийств, на дружеских встречах.

При расследовании крупного дела всякий, кто оказывается в поле зрения полиции, попадает также и в базу данных ХОЛМС как фигурант. Любое действие, которое следователь по этому делу считает необходимым, называется активностью. Активности систематизируются в порядке важности и передаются на выполнение ответственным сотрудникам. Выполнение активностей добавляет новых фигурантов и новые активности, и расследование стремительно превращается в бурный водоворот информации, из которого на первый взгляд нет никакого исхода. В ХОЛМС доступен поиск по ключевым словам и по критериям сравнения, но в конечном итоге он все равно приведет вас к новым активностям, новым фигурантам и новым потокам информации. Поработаешь так некоторое время и сразу затоскуешь по старым добрым временам, когда можно было просто выбрать самого «вкусного» подозреваемого и выбить из него признание толстым телефонным справочником.

Поиск оксфордских связей значился одним из последних, как наименее важная активность, поэтому я начал с Национальной компьютерной сети полиции. Надо было проверить, не привлекались ли выпускники из моего списка к уголовной ответственности, и пробить водительские права с такими именами. Времени я на это потратил уйму, но зато хотя бы был не в постели в час ночи, когда позвонила Стефанопулис.

– Я заеду через десять минут, – сказала она. – Захватите дорожную сумку со сменой одежды.

Никакой дорожной сумки у меня не было, поэтому я взял свою спортивную – и очень надеялся, что никто не захочет пригласить меня на официальный ужин, пока я буду в отъезде. Запихнул туда запасную гарнитуру Эрвейв и запасной же ноутбук – так, на всякий случай. Чтобы сэкономить время, воспользовался черным ходом и вышел через Бедфорд-Плейс на Рассел-сквер. Моросило, и из-за густого тумана каждый фонарь окружал желтый нимб.

Стефанопулис не стала бы звонить в такой час, если бы речь не шла как минимум об убийстве. Которое, учитывая приказ взять сумку, произошло за пределами Лондона.

Сначала я услышал шум мотора и только потом увидел автомобиль «Ягуар XJ», с двадцатидюймовыми колесами и, несомненно, восьмицилиндровым двигателем с наддувом – только у него такой характерный звук. Судя по тому, как он затормозил, водитель явно окончил все водительские курсы, которые не посещал я, и получил разрешение ездить с сумасшедшей скоростью.

Задняя дверь открылась, и я, скользнув внутрь, окунулся в аромат новенького кожаного салона. На заднем сиденье меня ждала Стефанопулис. Не успел я сесть, как машина рванулась с места, и я с трудом удержался, чтобы не свалиться на пол. Потом наконец нащупал ремень безопасности и пристегнулся.

– Куда едем? – спросил я.

– В Норидж, – ответила Стефанопулис. – Наша девочка опять порезвилась.

– Убила?

– О да, – сказал мужчина на переднем пассажирском сиденье, – и еще как.

Стефанопулис представила его как старшего инспектора отдела убийств Закари Томпсона.

– Все зовут меня Зак, – добавил он.

А я буду называть старшим инспектором, мысленно закончил я.

Томпсон был высокий и худой, с узким лицом и огромным крючковатым носом. Имея такой нос, надо быть как-то пожестче, если хочешь избежать проблем по жизни.

– Зак назначен старшим следователем по этому делу, – пояснила Стефанопулис.

– Ага, я ее «бойфренд для прикрытия», – хохотнул Зак.

Я теперь уже не принадлежу к культурной среде столовой Скотленд-Ярда. И отнюдь не скучаю по старым добрым денькам, когда копы были самыми настоящими копами. В основном потому, что вечно подвергался нападкам на почве расизма. Но даже меня изрядно нервирует, когда старший офицер просит обращаться к нему просто по имени. Ничем хорошим это по определению кончиться не может.

– В этом деле есть какие-то необычные детали? – спросил я. – В смысле, более необычные, чем всегда?

– Убит наш бывший коллега, – сказала Стефанопулис. – Старший инспектор отдела убийств Джерри Джонсон, ушел в отставку в 1979 году.

– У него были какие-то связи с Джейсоном Данлопом?

– В дневнике Данлопа есть запись, датированная мартом этого года: «Встреча с Джей Джей в Норидже», – сказал Томпсон. – По выписке с его кредитки видно, что в тот же день он купил билет в оба конца от вокзала

– Если только это тот самый Джей Джей, – добавил я.

– А вот это уж мы сами выясним, – буркнула Стефанопулис. – Ваше дело – искать следы черной магии на месте преступления.

К моему изумлению, мы пристроились за парой копов на мотоциклах и на скорости сто двадцать миль в час выехали на трассу М11.

9. Исходный пункт

Папа утверждает, что слово «лондонец» не имеет никакого отношения к тому, где ты родился. Он говорит, есть такие, кто просто прилетает на «Боинге-747» в Хитроу, показывает на миграционном контроле паспорт неважно какой страны, садится в метро и, доехав до Пикадилли-Серкус, выходит из поезда уже лондонцем. А есть и другие – кое-кто из них родился там, где слышны колокола Сент-Мэри-ле-Боу[136], и всю жизнь мечтает уехать куда-нибудь подальше. А воплотив свою мечту, обычно направляется в Норфолк, где высокое небо, плоский ландшафт и исключительно добропорядочное население. Это, по словам папы, единственная альтернатива переезду в Австралию – теперь, когда в Южной Африке процветает мультикультурализм.

Джерри Джонсон относился ко второму типу нелондонцев. По милости Господа он появился на свет в 1940 году в лондонском округе Финчли, а умер сейчас, в коттедже на окраине Нориджа, с откушенным пенисом. Последнее и стало причиной, по которой мы, то есть я вместе с самой страшной дамой в лондонской полиции, ее «бойфрендом для прикрытия» и еще двумя копами на мотоциклах гнали теперь по трассе М11, изредка замедляясь до сотни миль в час. В два пополуночи мы свернули на местную магистраль, почти не сбавляя скорости. Итого путь до места преступления занял всего девяносто минут, и это нас очень обрадовало. В отличие от того факта, что полиция Норфолка уже успела забрать труп. Возмущенная Стефанопулис вместе со старшим инспектором Томпсоном пошла откусывать головы местным коллегам, благодаря чему я успел сам глянуть на место преступления.

– Следов взлома не обнаружено, – сообщил констебль Троллоп.

Вопреки папиным предубеждениям, здешнее отделение полиции составляют не сплошь тупицы. Явных дегенератов тоже не наблюдается. А если те мамины кузен с кузиной из Нориджа, которые целовались у нас в гостиной, все-таки заделали потом ребенка, то служить в полицию он точно не пошел. Посему вместо него я обнаружил здесь констебля Дэвида Троллопа, исполнительного и разумного молодого человека, из тех, что неизменно радуют душу любого местечкового начальника, воображающего себя министром внутренних дел.

– Думаете, он сам открыл убийце дверь? – спросил я.

– Судя по всему, да, – ответил Троллоп. – А вы как считаете?

Офицеры полиции, словно африканские матроны на свадьбе, мгновенно «считывают» любые, даже самые незаметные различия в статусе друг друга. Мы с Троллопом были в одном звании и примерно одного возраста, однако для меня неудобство нахождения на его территории компенсировалось тем, что я приехал на мощном «Ягуаре XJ», явно позаимствованном у отдела дипломатической защиты. Между нами установилось эдакое неловкое дружелюбие. И, подобно тем же африканским матронам, вместе приглядывающим, как бы кто не плеснул чего покрепче в чашу для пунша, мы готовы были действовать сообща без досадных эксцессов.

– У него была охранная сигнализация? – спросил я.

– Да, – кивнул Троллоп, – и очень неплохая.

Коттедж представлял собой неказистое здание из красного кирпича, построенное, наверное, в начале восьмидесятых. Проектировал его явно какой-то архитектор-недоучка, который задумал вроде бы ар-деко, а получилось нечто в стиле Трейси Эмин[137]. Внутри дом был таким же блеклым, как и снаружи. Диван из «Мира кожи», унылая сборная мебель, встроенная кухня. И целых три спальни, что меня изрядно удивило.

– У него есть семья? – спросил я.

Троллоп сверился со своим блокнотом:

– Разведен, есть дочь и внуки. Все живут в Австралии, в Мельбурне.

Две гостевые спальни выглядели так, будто перестановку там последний раз делали в восьмидесятых. Они были чистыми, опрятными – и нежилыми. Троллоп сказал, какая-то полячка дважды в неделю приходила к Джонсону «помогать по хозяйству».

– Она и обнаружила труп, – добавил он.

В хозяйскую спальню без защитных костюмов пока заходить было нельзя. Я остановился на пороге, стал рассматривать кровать. Простыни и подушки забрали криминалисты, но матрас остался на месте, и на нем, чуть ниже середины, темнело красновато-бурое пятно. Туда натекло слишком много крови с трупа, и она не успела высохнуть. Я чувствовал ее запах, даже когда пошел осматривать другие комнаты. Перчатки я с собой взял, но все равно попросил пару у Троллопа, чтобы дать ему почувствовать себя хозяином территории.

Если смерть Джонсон принял в спальне, то большую часть жизни он, несомненно, провел в гостиной, в компании огромного плазменного телевизора и DVD-плеера. Пульты от них все еще лежали на журнальном столике, на газете «Радио Таймс». Еще здесь стоял антикварный письменный стол с откидной крышкой. По словам Троллопа, его еще не обработали дактилоскопической пылью, поэтому мы к нему даже подходить не стали. Была здесь и пара книжных шкафов, сквозь их стеклянные дверцы виднелись многочисленные книги в мягких бумажных обложках. С шестидесятых там сохранились «Пингвины», «Пантеры» и «Корги», а с семидесятых – Лен Дейтон, Ян Флеминг и Клайв Касслер. Смахивало на секцию художественной литературы в благотворительной лавке. Полки были парные: нижняя служила подставкой для верхней, была чуть глубже и с непрозрачными дверцами. Очень осторожно, поскольку шкафы тоже еще не обрабатывали, я поочередно открыл нижние секции, но они оказались пусты, если не считать пары каких-то клочков бумаги. Их я тоже не стал трогать до прихода криминалистов.

На стене висела пара очень неплохих картин со сценами охоты, а также фото в рамке: группа выпускников Хендона на фоне колледжа. Я так и не смог определить, который из этих ребят в новенькой форме Джерри Джонсон. Рядом висела фотография, где он получает почетную грамоту из рук какого-то старшего офицера. Как я позже выяснил, ни много ни мало самого сэра Джона Уолдрона, служившего Комиссаром Лондонской полиции с 1968 по 1972 год. На каминной полке стояли многочисленные семейные фото. Свадьба: много гостей в пресловутых фраках и с бакенбардами. Дети, мальчик и девочка, в разном возрасте: совсем маленькие, потом в начальной школе, потом за границей, на бледно-желтом пляже, на берегу какого-то зеленого океана. Пару кадров сняли здесь, во дворе коттеджа, детям на них примерно девять-десять лет. И все. Больше ни одной фотографии. Прикинув в уме, я определил, что последнее фото сделали в самом начале восьмидесятых. То есть больше тридцати лет назад.

– Его родственники

– Я уточню, – ответил Троллоп. – Но почему вы спрашиваете?

– Ни единой фотки за тридцать лет – как-то странно получается, – сказал я.

Еще пара фотографий стояла вторым рядом, скрытая портретами жены и детей. На них, как и на свадебной, были джентльмены с бакенбардами и в пиджаках со старомодно широкими лацканами. Бар, в котором это снимали, показался мне смутно знакомым, и внезапно я с удивлением узнал «Френч-Хаус» в Сохо. И понял, что вон тот щеголь в бархатном пиджаке и рубашке с жабо – еще совсем молодой Александер Смит, хозяин ночного клуба.

– Случайно, нет подробностей о его карьере? – спросил я.

Троллоп полез в блокнот, но я и так знал: большую часть своей карьеры суперинтендант Джонсон провел в пределах Сохо.

– Он возглавлял Департамент уголовного розыска Центрального Вест-Энда, а до этого служил в каком-то ОБП, – сказал Троллоп.

ОБП – это отдел борьбы с порнографией, самая коррумпированная часть самого коррумпированного Департамента Лондонской полиции. И служба Джонсона пришлась на самое отравленное коррупцией десятилетие, считая с тех времен, когда лондонские «охотники на воров»[138] перестали получать плату от Короны.

Неудивительно, что на фото был Александер Смит. Отдел по борьбе с порнографией крышевал стрип-клубы и магазины с порнофильмами. Схема была такая: платите им много-много денег, и они пропускают ваше заведение при плановой проверке. А если не пропускают, то заблаговременно и неоднократно предупреждают о ней, чтобы вам хватило времени перебазировать куда-нибудь весь «крупняк». В качестве бонуса парни в синем «за стаканчик» могли устроить обыск у ваших конкурентов, конфисковать товар у них, а потом продать его вам прямо со склада улик в Холборне. Становилось понятно, каким образом Джонсон мог позволить себе так рано уйти на пенсию – а также, возможно, почему он был вынужден это сделать.

Эта мысль заставила меня еще раз взглянуть на журнальный столик, где лежали пульты. Я опустился на корточки около тумбы для телевизора. Это был обыкновенный дешевый хлам из ДСП, с серым глянцевым покрытием. С таких обычно нереально вытереть всю пыль – мешает дикое количество проводов, торчащих из телевизора сзади.

– Помогите-ка мне, – сказал я и объяснил Троллопу, что нужно делать. Осторожно, чтобы не захватать пальцами поверхность, мы взяли DVD-плеер за один бок и приподняли. Под ним обнаружился меньший по площади светлый прямоугольник. Что-то небольшое лежало там долгие годы, не позволяя накапливаться пыли. Я кивнул Троллопу, и мы так же аккуратно вернули плеер на место.

– Что скажете? – спросил Троллоп.

– У него был видеомагнитофон, – сказал я, указывая на пульты. Один от телевизора, другой от плеера, а третий…

– Ну, надо же! – удивился Троллоп.

– Скажите криминалистам, что из дома вынесли все видеокассеты.

– Но зачем ему видеомагнитофон? – спросил Троллоп. – Вот вы знаете кого-нибудь, у кого еще стоит дома видеомагнитофон?

– Возможно, у него были какие-то материалы, которые он опасался цифровать, – предположил я.

– Это в наше-то время? Там должен быть какой-то совсем запрещенный контент. Детское порно, или секс с трупом, или… ну не знаю, душение котят?

– Надо допросить его бывшую жену, – сказал я, – возможно, она что-то знает.

– Да, может, потому и бросила его, – кивнул Троллоп. – Как насчет командировки в Австралию, коллега?

– Нам не светит, – вздохнул я. – Констеблей никогда не посылают за границу. Для этого всегда есть «более опытные офицеры» – они и ездят на халяву.

Он тоже вздохнул, и некоторое время мы хмуро молчали.

– Если бы вам позарез надо было спрятать нечто от посторонних глаз, куда бы вы это дели? – спросил я.

– В сарайчик в саду, – не задумываясь ответил Троллоп.

– Серьезно?

– Да, мой папа именно там хранил свою травку.

– Да ладно?

– В здешних местах есть традиция курить то, что сам вырастил.

– И вам никогда не хотелось арестовать его за хранение?

– Разве что под Рождество, – усмехнулся Троллоп.

В идеале надо было бы пойти в сад и осмотреть сарайчик самолично, но в наше время нельзя топтаться на месте преступления без разрешения криминалистов. А они заявили, что не пустят нас туда, пока не осмотрят газон на предмет следов. А газон они смогут осмотреть только утром. Ну и ладно, решили мы и отправились излагать Стефанопулис результаты наших поисков. Она была очень довольна и выдала нам щедрое вознаграждение в виде сэндвичей и кофе. Правда, пришлось выйти со двора коттеджа, чтобы не загрязнять крошками место преступления. На улице внезапно оказалось холодно, но, к счастью, там стояли два полицейских микроавтобуса «Мерседес Транзит», и мы укрылись в одном из них. Даже здесь, рядом с Нориджем, небо казалось необъятным и каждую звездочку было видно.

– Городской ребенок, – усмехнулась Стефанопулис, заметив, как я поднял глаза.

Я поделился идеей отправиться в Австралию и допросить бывшую жену Джонсона. Стефанопулис одобрила, но сказала, что, по ее мнению, полиция штата Виктория отлично справится с этим сама и нет нужды посылать туда английского копа, вне зависимости от его опыта. Троллоп усмехнулся.

– Что смешного, констебль? – повернулась к нему Стефанопулис.

– Ничего, мэм.

Сэндвичи были из тех, что продают в круглосуточных ларьках на автозаправках. Они непостижимым образом сочетают в себе жирность и безвкусность. Мой, кажется, был с ветчиной и салатом, но я к нему едва притронулся. Стефанопулис разделалась со своим в два укуса.

– Мы должны выяснить, о чем Джонсон рассказал Данлопу, – сказала она.

– Думаю, о своей работе в отделе борьбы с порнографией, – предположил я. – О чем же еще?

– Ну, человек живет не только работой, – пожала она плечами.

– Нет, это не тот случай, – возразил я. – Но если у него были какие-то особые увлечения, то они как раз есть на пропавших пленках. И возможно, его и убили-то, чтобы их добыть.

– Ясно, – задумчиво протянула Стефанопулис, – ОБП, непонятные кассеты, плюс история для журналиста. Что это могло быть, какой-то грязный скандал из шестидесятых? Возможно, кто-то решил заткнуть ему рот. Если мы узнаем, о чем он рассказал, то поймем, у кого мог быть мотив.

Я упомянул о фото с каминной полки, на которых был Александер Смит.

– Кто такой? – спросила Стефанопулис.

– Импресарио в ночном клубе, – ответил я. – Причем уже давно, с шестидесятых. Правда, семидесятые и восьмидесятые провел в долгосрочном отпуске за границей.

– Бандит? – спросил Троллоп.

– Проныра, вот он кто.

– Как вы на него вышли? – спросила Стефанопулис.

– В ходе другого расследования, – осторожно ответил я, покосившись на Троллопа, ибо Стефанопулис не уточняла, что можно, а что нельзя говорить при коллегах из другого ведомства.

– Думаете, они как-то

– Не знаю, – ответил я, – но для начала стоит проверить.

Стефанопулис кивнула.

– Вы, – ткнула она мне пальцем в грудь, – сейчас ляжете спать. Завтра понадобитесь мне свежий как огурчик. А вы, – повернулась она к Троллопу, – кое-что сделаете, раз уж ваш босс отдал вас мне на растерзание.

– Есть, мэм, – сказал Троллоп.

– А что у нас завтра? – спросил я.

– Долгая душевная беседа с неким Александером Смитом, – ответила сержант.

СПАТЬ на заднем сиденье «Форда Транзит» оказалось неожиданно удобно. Я проснулся только утром, ясным и чертовски холодным, и был очень рад, когда констебль Троллоп посадил нас со Стефанопулис в «Форд Мондео» без маркировки и повез на железнодорожную станцию. По прибытии мы с ним обменялись номерами телефонов – чем больше рабочих контактов, тем лучше. Потом я отправился за кофе.

Станция Норидж – это классическая викторианская постройка: красный кирпич, чугунные стойки и стеклянный потолок. Со временем внутри налепилось множество пестрых сетевых ларьков с едой. Воодушевившись, я направился к «Аппер Краст», мечтая просто лечь там под краник кофемашины и открыть рот. Но в итоге ограничился двумя порциями двойного эспрессо и багетом с курицей тикка масала. Стефанопулис мой выбор не одобрила.

– Эту курицу забальзамировали, высушили и расплющили, а потом еще полили химикатами, – заметила она.

– А мне все равно, уж очень есть хочется, – ответил я.

Мы сели на экспресс до вокзала Ливерпуль-стрит. Стефанопулис показала удостоверение, и нас пересадили в первый класс, что на таком коротком маршруте означало чуть более широкие кресла и чуть меньше пролетариата в вагоне. Это полностью устраивало сержанта, ибо она уснула еще до того, как поезд тронулся.

Вай-фая в вагоне не было, поэтому я включил ноутбук, открыл в ПДФе«Латынь для чайников»и на полтора часа увяз в прилагательных третьего склонения. Когда до Ливерпуль-стрит оставалось минут двадцать и от дождливой мути за окном меня начало клонить в сон, позвонил Троллоп.

– Меня пустили в тот сарайчик, – сообщил он. – Я был прав, его дверь взломали.

Причем всех поставил в тупик способ взлома: замок просто аккуратно вынули вместе с небольшим куском двери вокруг него.

– Никто не понял, как это было сделано, – добавил Троллоп.

Я-то как раз понял: при помощи заклинания. Собственно говоря, я сам видел, как Найтингейл его использовал – в Парли, когда он открывал садовую калитку, ведущую к гнезду вампиров. Либо наш черный маг несколько расслабился, не подозревая, что здесь кто-то может его вычислить, либо же ему просто наплевать, что мы можем о нем знать.

По словам Троллопа, в сарае нашли обычный набор хлама: садовый инвентарь, цветочные горшки, запчасти от велосипеда и тому подобное.

– Вряд ли мы теперь сможем выяснить, пропало ли что-нибудь оттуда, – добавил он.

Но криминалисты все равно все засыпали дактилоскопическим порошком в поисках отпечатков. Результаты их экспертизы, фото выломанного замка и описание двух типов следов на газоне сейчас как раз загружали в файл Джонсона в ХОЛМС. Я поблагодарил Троллопа и пообещал, если будет что-то важное, сразу ему сообщить.

Стефанопулис, всхрапнув, открыла глаза, как раз когда мы подъезжали к станции. Пару секунд растерянно моргала, потом проснулась окончательно. Я выложил ей все, что услышал от Троллопа про сарай и замок.

– Вашего шефа не пора подключать? – спросила она.

На этот счет доктор Валид был категоричен.

– Пока нет, – ответил я. – Давайте сначала попробуем выбить признание из Александера Смита, шефу все равно нельзя вставать.

– Ах да, Смит, – вспомнила Стефанопулис. Поезд остановился. – Злодей старой закалки. Что ж, развлечемся малость.

Допрашивать удобнее всего в Центральном Вест-Энде, решила она. Это большое прямоугольное административное здание тридцатых годов на Сэвиль-Роу, отделанное дорогим портлендским известняком – наверняка чтобы скрасить его изначальную унылость. От самого Сохо его отделяет Риджент-стрит, и здесь находится штаб-квартира отдела по борьбе с проституцией и незаконной торговлей спиртным. Стефанопулис уговорила одного старого приятеля из этого отдела добыть нам Александера Смита. План был такой: заставить его ощутить, что он лишь мелкая сошка в огромном равнодушном механизме. Наша цель сочетала в себе идеи Кафки и Оруэлла, что доказывает, как опасно попадать на допрос к полицейским, превосходящим вас по уровню эрудиции. Для начала мы просто продержали Смита часа полтора в кабинете для допроса, а сами в это время сидели в столовой, пили отвратный кофе и набрасывали примерный сценарий грядущей беседы. То есть Стефанопулис набрасывала, а я, в соответствии с передовыми практическими методиками, аккуратно складывал документы в папку.

Александер Смит действительно провел семидесятые и восьмидесятые за границей – на юге Испании, возле Марбельи, на печально известном Берегу Бандитов. Там жили многие решительные джентльмены средних лет, на вид солидные, как Рэй Уинстон, но их моральные принципы были не крепче мокрой бумажной салфетки. Смит действительно был злодеем старой закалки, но злодеем хитрым и умным, и никому до сих пор не удавалось ни уличить его в чем-то, ни привлечь к ответственности. Он владел клубом, но основной доход получал за посредничество между порномагнатами Сохо и купленными копами. В буквальном смысле знал, где там собака (и не только она) зарыта, и, естественно, ожидал, что об этом речь у нас и пойдет.

– А ведь он боится, – заметила Стефанопулис. – Ни адвоката не потребовал, ни позвонить никуда не захотел. Как будтохочет, чтобы его закрыли.

– Да, но почему не просит о защите?

– А такие, как он, никогда не просят, – махнула рукой Стефанопулис. – И вообще предпочитают разговаривать с копами, только если хотят их подкупить. Но он действительно чего-то боится, и нам надо выяснить, чего именно. Так что сейчас вставим ножик меж створками, повернем – и наша улитка откроется.

– Ммм… может, все-таки устрица? – переспросил я.

– Делайте, что я скажу, – буркнула Стефанопулис.

– А если речь зайдет о… моей сфере ответственности?

Стефанопулис хмыкнула.

– Что ж, если нас занесет на этот «уголок в чужих полях»[139], вы зададите необходимые вопросы, – сказала она. – Но действуйте осторожно и разумно – я не люблю пинать кого-то ногой под столом, это непрофессионально.

Допив свой мерзкий кофе, мы по-быстрому обсудили, что из бумаг возьмем с собой. Следователи, готовясь к допросу, частенько подкладывают в свои папки стопку-другую фальшивых документов. Подозреваемый, увидев этот фолиант, должен понять: мы тут в полиции ужевсепро него знаем и в его интересах не тратить время попусту, а быстренько рассказать, что известноему. Но Стефанопулис подозревала, что такой стреляный воробей, как Смит, на это не купится. И потом, мы хотели убедить его, что сведения, которые он может сообщить, не очень-то

– Ему от нас что-то нужно, – сказала сержант, – и он хочет, чтобы мы вынудили его сказать, что именно. Чем убедительнее мы покажем, что нам на него плевать, тем разговорчивее он будет.

Смит снова был в своем синем пиджаке. Но на этот раз его бледные щеки покрывала щетина, а воротник строгой, идеально подобранной рубашки был расстегнут. Мы демонстративно долго возились с магнитофоном, потом так же обстоятельно представились и зачитали Смиту его права.

– Напоминаю, вы не находитесь под арестом и в любой момент можете по собственному желанию прервать нашу беседу.

– Что, серьезно? – переспросил Смит.

– Вы также имеете право пригласить адвоката или иное лицо, представляющее ваши интересы.

– Да-да, я знаю, – кивнул Смит, – давайте же приступим.

– Так вам не нужен адвокат? – уточнил я.

– Не нужен мне никакой адвокат!

– Вы так торопитесь, – заметила Стефанопулис. – У вас срочные дела? Или, может быть, вас кто-то ждет?

– Чего вы хотите? – занервничал Смит.

– А мы, собственно, хотим понять, каким образом вы замешаны в ряде преступлений, – ответила Стефанопулис.

– Каких преступлений, о чем вы! – вскинулся Смит. – Я тогда был честным бизнесменом, владельцем клуба, вот и все!

– Тогда – это когда? – уточнил я.

– В прежние времена, – сказал Смит, – вы же об этом, верно? Я действительно был честным бизнесменом.

– Видите ли, Смитти, – улыбнулась Стефанопулис, – я служу в полиции не первый день и вообще не верю, что бизнесмены бывают честные. И констебль вот тоже не верит, ибо состоит в Революционной партии рабочих и полагает любую форму частной собственности преступлением против рабочего класса.

Вот это был неожиданный поворот. Пришлось импровизировать.

– Власть – народу! – сумел выдавить я.

Смит таращился на нас как на сумасшедших.

– Ну, так что насчет прежних времен, Смитти, – продолжил я, – и грязных дел, в которых вы были замешаны?

– Ну, я был не ангел, конечно, – сказал Смит, – и готов признать, что в свое время приходилось мне торговать… не самыми полезными веществами. Отчасти поэтому я и уехал за границу. Хотел отвлечься от всего этого.

– А почему вернулись?

– Затосковал по старой доброй Англии.

– Неужели? – поднял я брови. – Вы же говорили, здесь была полная задница.

– Да, но в этой заднице хотя бы говорили по-английски.

– Да у него просто кончились деньги, – вставила Стефанопулис. – Так, Смитти?

– Я вас умоляю, – улыбнулся он, – я мог купить и вас, и остальных старших чинов в этой конторе, и еще бы на квартиру в Мейфэре осталось.

– Ну, поделитесь со мной, раз так, – усмехнулась Стефанопулис, – сделаю новый загон для кур. Да и моя все хочет соорудить теплицу побольше.

Смит не собирался говорить ничего такого, что можно истолковать превратно или путем коррекции записи перефразировать под признание вины, и просто иронично улыбнулся.

– Значит, вы не из-за денег вернулись, – заключил я, – так из-за чего же?

– Я отправился в Марбелью, потому что сделал свой выбор, – ответил он, – и отошел от дел. Купил прелестную виллу, поселился там с женой – и честное слово, нам было так хорошо вдали от вечного дождя, холода и всей этой мерзости! Да, все было хорошо – до этих гребаных восьмидесятых, когда появились русские. Как только они добрались до большой кормушки, то принялись стрелять и калечить народ почем зря. Даже в собственном доме никто не чувствовал себя в безопасности. И я подумал: раз уж приходится терпеть этих ублюдков, это можно делать и на родине.

– Ну, что ж, в Марбелье убыло, в Лондоне прибыло, – кивнула Стефанопулис, – не так ли, констебль?

– Точно, – кивнул я, – вы принесли на серые улицы старого Лондона долгожданный колорит.

Из документов, которые Стефанопулис выпросила у Агентства по борьбе с серьезной организованной преступностью, мы знали, что на самом деле Александер Смит вернулся в Англию, прогорев на торговле наркотиками. Его товар периодически арестовывали в Испании и в Амстердаме, и когда он наконец сел в самолет до Гэтвика, в Марбелье у него оставались только долги и жена, которая впоследствии ушла к какому-то бразильскому дантисту. Смит, должно быть, очень страдал.

– Откуда вы родом? – спросил он меня.

– А вы как думаете?

Первейшее и непреложное правило ведения допроса – никогда не разглашать никакой информации, особенно о себе.

– Не знаю, – сказал он. – Я теперь, похоже, вообще мало что знаю.

– А Джерри Джонсона знаете? – спросила Стефанопулис.

– Это еще кто? – фыркнул Смит. Однако он вздрогнул, и от меня это не укрылось.

– Старший инспектор Джонсон, – сказал я, выложив на стол одну из тех фотографий, что мы нашли у него в доме. Лицо Смита вытянулось от удивления.

– Так я здесь из-за Грязнули Джонсона? – ахнул он. – Этого старого хрена?

– Ага, значит, его вы знаете, – заметил я.

– Да, он вечно таскался по Сохо и вымогал у народа деньги, – сказал Смит, – как и остальные чертовы копы. Да они и сейчас продолжают. Ну и как там наш старый Грязнуля? Я слыхал, его выгнали со службы.

Я был готов предъявить Смиту свеженькое фото Джерри Джонсона, полученное от криминалистов: он лежит нагишом на кровати, с откушенными причиндалами. Но Стефанопулис легонько стукнула указательным пальцем по столу – это означало, что нужно повременить. Приглядевшись к Смиту, я заметил, что нога у него снова дрожит, как тогда, в кабинете. Нет, мы, конечно, хотели его припугнуть – но не до такой степени, чтобы он рухнул в обморок или попытался сбежать.

– Его вчера убили, – сказала Стефанопулис, – в собственном доме в Норфолке.

Плечи Смита опустились. Облегчение, сожаление, отчаяние? Трудно было сказать.

– А ведь вы уже знали, – сказал я, – верно?

– Не понимаю, о чем вы.

– Вчера, – напомнил я, – когда я к вам заходил, вы уже это знали. Потому вас и колотило, потому вы и поставили у двери громилу Без Шеи.

– До меня дошли кое-какие слухи, – тихо сказал Смит.

– Какие именно? – спросила Стефанопулис.

– Что кое-кто, кого я считал мертвым, на самом деле жив.

– И как же его зовут?

– Джонсон водился с ним. Странный такой тип, на волшебника похож.

– Карточные фокусы, что ли, показывал? – «не поняла» Стефанопулис.

– Нет, не в этом смысле, – помотал головой Смит. – Что-то вроде настоящего колдовства вуду, только тот тип был белый.

– Вуду, говорите? – вклинился я. – То есть он вызывал духов, чтобы они в него вселялись, проводил ритуалы и приносил жертвы?

– Не знаю, – ответил Смит, – я старался держаться подальше.

– Но при этом думаете, что он взаправду умеет колдовать? – переспросил я.

– Не думаю, – сказал Смит, – я это видел.

– Что видели?

– Ну, мне кажется, что видел, – сказал Смит и как будто весь съежился, вжав голову в плечи. – Да

– Лично я и не собираюсь вам верить, – пожала плечами Стефанопулис. – А вот констеблю Гранту платят как раз за то, чтобы он верил в невероятное. Так что он вынужден верить и в фей, и в волшебников, и в троллей.

– И в хоббитсов, – добавил я.

– Вам смешно, да? – ощерился Смит. – А помните Ларри Пирсингема – все звали его Ларри Жаворонок, потому что он любил ходить на дело с утра пораньше? Помните его?

– Я не такая старая, как вы думаете, – поморщилась Стефанопулис. Я записал имя.

– Подробностей не знаю, но он вроде бы разозлил того колдуна…

– У него есть имя?

– У кого?

– У колдуна. Как его звали?

– Не знаю, – дернул головой Смит, – между собой мы его звали просто колдуном, а вообще предпочитали не упоминать без крайней нужды.

– Так что произошло с Ларри Жаворонком? – спросил я.

– У Ларри было много знакомых в Сомерз-Тауне – грабители, убийцы и иже с ними. Люди, которые в те дни проворачивали серьезные дела. С такими нельзя было не считаться – понимаете, о чем я?

Мы понимали. Сомерз-Таун, концентрированный рассадник преступности, расположился между вокзалами Юстон и Сент-Панкрас. До того как полиция начала использовать ротвейлеров, именно в таких районах народ держал в прихожих обрезы на случай прихода непрошеных гостей или налоговой службы.

Ларри, когда не грабил багажные вагоны с ценностями, подрабатывал вооруженным охранником у разных порномагнатов, сутенеров и тому подобных субъектов. И вот однажды он просто пропал. Его подружка потом ходила, спрашивала, не видел ли его кто. Но никто не видел.

– Да не особо-то его и искали, – добавил Смит.

Месяц спустя в «Акрополе» на Фрит-стрит состоялся большой праздничный банкет. Там в полном составе присутствовала банда Сомерз-Тауна и некоторые избранные представители сливок криминального сообщества Сохо.

– По какому поводу был банкет? – спросила Стефанопулис.

– Да не помню я, – сказал Смит, – и вряд ли кто вообще помнит.

«Акрополь» был рестораном греческой и кипрской кухни: много жареного мяса, рыбы и оливок.

– Нормальная греческая харчевня, – сказал Смит, – не то что эти курдские тошниловки.

– Если там собрались только истинные злодеи, как же туда попали вы? – поинтересовалась Стефанопулис.

– У меня была доля в некоторых их предприятиях, – сказал Смит, – но пришел я в основном потому, что они меня пригласили. А когда такие люди приглашали вас куда-то, не пойти было нельзя.

За первые два часа банкета Смит не заметил ничего необычного. Потом, когда еда на столе почти иссякла, два официанта внесли в зал огромный серебряный поднос с высокой крышкой и, убрав грязную посуду, водрузили его в центре стола.

– Это еще что? – спросил Майкл «Мик» Маккаллоу, который теперь, если не стоял во главе банды, наверняка сидел в тюрьме или уже лежал в могиле. – У меня вроде не день рождения.

Кто-то предположил, что там стриптизерша.

– Лилипутка, что ли? – усмехнулся Маккаллоу, протянул руку и снял крышку с подноса. Там лежала голова Ларри Жаворонка – совсем свежая, словно только что отрезали. Украшенная ни много ни мало омелой и остролистом. Эту деталь я на всякий случай тоже записал в блокнот – вдруг пригодится.

Банда Сомерз-Тауна по определению состояла из крутых ребят, которые сами иногда не прочь пустить кому-нибудь кровушки. Они хорошо умели припугнуть любого, и их трудно было сбить с толку такой мелочью, как голова на блюде.

– Это, – сказал Маккаллоу, – самый бездарный стриптиз из того, что я видел.

Все расхохотались и умолкли как по команде, когда голова заговорила.

– Помогите мне, – произнесла она.

Голос был вроде бы самого Ларри Жаворонка, но какой-то свистящий, словно шел из трубы. Вот это уже припугнуло ребят из банды основательно. Все повскакали с мест, опрокидывая стулья, и только Майкл Маккаллоу, не будучи суеверным, остался сидеть.

– Это же просто фокус, идиоты, – рявкнул он, схватил поднос обеими руками и перевернул.

– Думаю, он ожидал, что в столе окажется дыра, – сказал Смит. – Честно говоря, и я ожидал того же. Но дыры там не было, как и Ларри, то есть его тела.

Голова, подскакивая, покатилась по столу и упала на пол. И все эти крутые парни, грабители и убийцы, бросились к выходу, визжа, как перепуганные девчонки. Но не Мик Маккаллоу – надо отдать ему должное, это был храбрец. Встав со своего места и обойдя вокруг стола, он наклонился, поднял голову за волосы и тряхнул ею, показывая остальным.

– Это просто дурацкий розыгрыш! – крикнул он. – А вы трясетесь, как бабы!

– Мики, – сказала голова Ларри. – Ради бога, прошу тебя, помоги.

– Что ответил Маккаллоу? – спросила Стефанопулис.

Каблук Смита отбивал по полу частую дробь.

– Не знаю, – сказал он. – Я вместе со всеми вылетел оттуда пулей. После этого никто ни разу больше не говорил ни о том вечере, ни о Ларри Жаворонке. Ресторан скоро закрылся. Я залег на дно, собрал денег и уехал из страны.

– Чего хотел тот колдун от старшего инспектора Джонсона? – спросила Стефанопулис.

– Того же, что и все, – ответил Смит. – Чтоб тот обезопасил его дела от излишнего интереса служб правопорядка.

Я спросил, что за дела.

– Клуб, – ответил Смит. – На Брюер-стрит.

– На Брюер-стрит нет никакого клуба, – возразил я.

– Это был очень закрытый клуб.

– И что Джонсон получал взамен? – спросила Стефанопулис.

– У Грязнули Джонсона были свои предпочтения. О да, еще как были. И весьма своеобразные, – сказал Смит.

– Какие же? – спросила Стефанопулис. – Наркотики, казино, выпивка, девочки – что именно?

– Секс, – ответил Смит.

– А конкретнее? – спросил я. – С мальчиками, с девочками, с собственными носками, с овцами?

– Последнее, – кивнул Смит.

– С овцами? – нахмурилась Стефанопулис. – Издеваетесь, что ли?

– Не могу сказать, что прямо с овцами, – пояснил Смит, – но точно с кем-то звероподобным. Знаете, что такое девушка-кошка?

– Видел в аниме, – сказал я, – это девушки с кошачьими ушами и хвостом. По-моему, их называют неко-тян.

– Храни Господь японцев, а? Без них мы бы и не знали, как такое назвать, – сказал Смит.

– Вот чего хотел Джонсон. Девушек-кошек.

– То есть девушек в костюмах кошек? – уточнила Стефанопулис.

– Послушайте, – выдохнул Смит, – я ничего об этом не знаю и дал себе слово туда не лезть. Но костюмы кошек? Нет, об этом я не слышал. Зато слышал о физических уродствах.

– И он еще был здесь? – спросила Стефанопулис.

– Кто? – не понял Смит.

– Тот колдун. Был он в Лондоне, когда вы затосковали по родине и решили вернуться?

– Нет, его здесь не было, – покачал головой Смит. – Я специально навел справки заранее. Если б он был здесь, я бы направился в Манчестер.

– Серьезно? – переспросил я. – В Манчестер?

– Так куда же он делся?

– Понятия не имею.

– И кто же тогда убил Джерри Джонсона? – приняла эстафету Стефанопулис.

– Не знаю, – пролепетал Смит. Нога его задергалась еще сильнее.

– Это был он? Колдун? – продолжала сержант.

– Не знаю.

– Колдун или нет, черт вас дери?!

Смит замотал головой из стороны в сторону.

– Вы просто не понимаете, о чем спрашиваете, – прошептал он.

– Но вы же находитесь под нашей защитой, – напомнила ему Стефанопулис.

– Да что вы знаете об этом, а? – огрызнулся Смит. – Ничего, ничего вы не знаете!

– Констебль, прошу вас, покажите ему, – велела Стефанопулис.

Раскрыв ладонь, я выпустил шар-светлячок, для пущего эффекта сделав его ярко-красным и даже с искорками внутри.

Смит потрясенно уставился на него. Мне было приятно.

– Видите, мы знаем, о чем говорим, – сказал я. Для демонстрации я выдал совсем слабенький импульс, дабы не испортить нашу электронику. Но все равно с тревогой глянул на магнитофон и на всякий случай выключил его.

Смит продолжал таращиться на меня.

– Ну, дела, – сказал он, – с каких это пор у нас появились копы-волшебники?

– Со времен Боу-стрит, – ответил я.

– Ну, да, – хмыкнул он, – и где ж вы были, когда Ларри Жаворонку снесли башку?

Вот это был хороший вопрос. И я намеревался при первой же возможности задать его Найтингейлу.

– Ну, это было аж в семидесятые, – сказал я. – Теперь-то все иначе.

– А вообще, вы всегда можете вернуться в Марбелью, – доброжелательно посоветовала Стефанопулис.

– Или отправиться в Манчестер, – добавил я.

– Или в Блэкпул.

– Да, будете устраивать стрип-шоу на Фестивале света[140].

– Есть еще один тип, – сказал вдруг Смит. – Еще один чертов волшебник, откуда только взялся. Не было, не было, а тут вдруг взял и появился.

– Когда именно? – спросил я.

– Летом, – ответил Смит, – через пару недель после пожара в Ковент-Гардене.

– Вы его видели?

– Не видел, – покачал головой Смит, – и никто не видел.

– Тогда как же вы узнали, что он появился? – удивилась Стефанопулис.

– Вы, современные копы, думаете, что все на свете можете разнюхать, – усмехнулся Смит, – но я вам вот что скажу: Сохо – моя вотчина и моя территория. А я, как тигр, всегда чувствую на своей территории чужих. Черт возьми, да я тут же узнаю, стоит кому-то открыть здесь китайскую забегаловку. И злодея такого пошиба не почуять никак не мог.

Он глянул на нас с презрительной жалостью:

– Копы старой закалки тоже почуяли бы, даже такой придурок, как Джонсон, просек бы, что что-то не так.

– И принялся бы искать, с кого бы теперь стрясти взятку? – предположила Стефанопулис.

– Чего ж еще от вас ждать? – пожал плечами Смит.

– И почему вы не смылись? – спросил я.

– Теперь я не лезу куда не надо, – ответил Смит. – У меня нынче совсем другие клиенты, я честно зарабатываю себе на жизнь. Так чего мне бояться? И потом, я ведь вложил в свой бизнес все, что имел.

– Так что изменилось? – не понял я.

– Думаю, дело в вас, – сказал Смит. – После нашей первой встречи, не успели вы уйти, как заявился он и уселся в то же самое кресло.

– Кто явился? – переспросила Стефанопулис.

– В том-то и загвоздка, – покачал головой Смит, – не знаю. Я помню голос, помню, что он сказал, а вот лица не помню.

– Как это не помните лица?

– А вы всегда помните, куда дели долбаные ключи? – огрызнулся Смит. – Вот и со мной так было: помню, что он приходил и сидел напротив меня, но как выглядел – не помню, хоть убейте.

– А откуда вы тогда знаете, что это был именно волшебник? – не унималась Стефанопулис.

– У вас что, с ушами проблемы? Думаете, я с ума сошел? Коровье бешенство подцепил? Я лица не могу вспомнить – это, по-вашему, нормально?

Стефанопулис глянула на меня, но я в ответ только пожал плечами. С точки зрения магической службы за то, что я сейчас делал, мне должны были бы доплачивать. И еще в животе внезапно похолодело от предчувствия, что два наших дела начинают потихоньку сливаться в одно.

– И чего хотел мистер Незапоминаемый? – поинтересовался я.

– Спрашивал про ту же девочку, что и вы, – ответил Смит.

– Про Пегги?

Смит кивнул:

– Он спросил, что я знаю о ней, что знаю о вас и присутствовал ли я на дебюте Ларри Жаворонка. Так и сказал, «на дебюте».

Стефанопулис явно напряглась. Она хотела знать, кто такая Пегги, но второе железное правило ведения допроса гласит, что следователи должны держаться единым фронтом. То есть нельзя задавать друг другу вопросы в присутствии подозреваемого. По факту это бы нарушило и первый пункт, «никогда не разглашать никакой информации», но мы в полиции любим четкие и понятные правила.

– Вы точно уверены, что это какой-то другой волшебник? – спросила Стефанопулис.

– Ну, он был молодой и выглядел эдаким щеголем – вот и все, что я могу сказать.

– А где находился клуб прежнего колдуна? – спросил я.

– Поверьте, вам лучше не знать, – прошептал Смит.

– А я хочу знать, Смитти, – сказал я. – Непременно хочу, вот ведь какая штука.

ЕСЛИ по срокам нет аврала, то никто обычно не мчится на место обыска и не выносит дверь с ноги. Собственно говоря, это не так уж просто – я, например, в прошлый раз сломал палец на ноге. В коммерческие помещения попасть гораздо труднее, чем в жилые дома. Поэтому мы сперва уточнили, свободна ли группа захвата, а потом вызвали ее на вторую половину дня. Затем запросили ордер на обыск согласно параграфу восьмому «Закона о предоставлении доказательств при расследовании преступлений», используя в заявке тщательно подобранные цитаты из показаний Александера Смита. Я говорю «мы», хотя работа с отделом по расследованию убийств как раз тем и хороша, что у Стефанопулис есть толпа подручных. Их она и загрузила бумажной работой, сами же мы направились в «Барлингтон Армз» хлебнуть чего-нибудь крепкого, ибо заслужили.

В унылые старые времена в баре для копов пол покрывал линолеум, стены были обшиты деревянными панелями, потемневшими от табачного дыма, а медную отделку можно было смело считать антиквариатом, поскольку ее никто никогда не менял. Но времена изменились, и теперь здесь в зале на втором этаже можно заказать хрустящего картофеля и вполне съедобных жареных колбасок в луковом соусе. Они очень хороши с сидром «Скрампи Джек» – то, что надо после тяжелого утреннего допроса.

Стефанопулис взяла картофельный суп, салат с рукколой и порцию односолодового виски. В углу я заметил систему караоке и спросил, часто ли ею пользуются.

– Это вы

– Да, я шахидка.

Обычно полиция, вламываясь в здание, любит производить шум. В этом случае потенциальные преступники, если они не конченые психи, успевают как следует подумать, стоит ли сейчас делать глупости. Мы же двигались непривычно тихо, в основном для того, чтобы я мог почувствовать или услышать какой-нибудьвестигийна лестнице. Я попытался объяснить Стефанопулис, что это такое, но сомневаюсь, что она поняла. Хотя с готовностью пропустила меня вперед.

Сперва я увидел основание шкафа. В луче фонаря заблестело красное дерево, сверкнули медные ручки. По мере того как я спускался, весь шкаф постепенно выступал из тьмы. Передняя и задняя зеркальные стенки давали двойное отражение, и я сообразил, что передо мной автомат предсказаний[142], зачем-то воткнутый прямо на входе в зал клуба. Посветив вокруг, я заметил стулья, поднятые на столы, чуть подальше угадывалась барная стойка, а еще дальше – едва заметные темные прямоугольники дверей.

Вестигийвломился в мое сознание яркой вспышкой солнечного света, запахами сигаретного дыма, бензина, дорогого одеколона, нового кожаного салона авто. В ушах зазвучала I cant get no satisfaction группы «Роллинг Стоунз». Поспешно отступив на пару шагов, я посветил внутрь автомата предсказаний.

Вопреки обыкновению, в нем не было бюста предсказателя. А была голова – она венчала собой прозрачный стеклянный цилиндр, стянутый медными обручами. Из обрубка шеи росли два кожистых пузыря, неприятно напоминающие легкие. Голову покрывал, как и полагается, тюрбан, однако ни обычной бороды, ни тонких усиков не было. Кожа была как восковая, и все вместе выглядело до ужаса настоящим, ибо таковым и являлось.

– Ларри Жаворонок, надо полагать, – констатировал я.

Стефанопулис подошла ближе.

– О боже, – выдохнула она. Достала из кармана совмещенное фото анфас и в профиль – память о криминальной карьере Ларри Жаворонка, и сличила его с оригиналом.

– При жизни он выглядел лучше, – заметил я.

Я почувствовал, что сейчас что-то будет, это до странности напоминало мои ощущения на практике, когда Найтингейл показывал заклинание или форму. Точно так же что-то заметалось на самом краю сознания. Но ощущалось все же немного иначе: щелкало и стучало, как шестеренки в часовом механизме.

И вдруг как будто настоящий часовой механизм пришел в движение – это со свистом наполнились воздухом пузыри под головой Ларри, подняв облачко пыли. Рот открылся, обнажив неестественно белые зубы. Мышцы на горле напряглись, и голова заговорила:

– Приглашаем всех и каждого в сад неземных наслаждений! Здесь усталый пилигрим может сбросить пыльный плащ пуританских запретов, ослабить тесный корсет буржуазной морали и сполна вкусить все удовольствия, какие только может подарить жизнь.

Рот так и остался открытым, когда скрытый механизм снова защелкал и засвистел, наполняя пузыри новой порцией воздуха.

– Ради Христа, умоляю, убейте меня, – взмолился Ларри. – Прошу, убейте!

10. Парк развлечений[143]

СТЕФАНОПУЛИС ухватила меня за плечо и потянула назад, к лестнице.

– Звоните своему шефу, – сказала она.

Пузыри под головой Ларри наполнились воздухом в третий раз, однако мы так и не узнали, собирался ли он молить о смерти или хотел напомнить, что буфет предлагает ассортимент изысканных закусок. Как только мы отступили и оказались больше чем в ярде от автомата, губы Ларри сомкнулись и воздух с неприятным свистом вышел из пузырей.

– Питер, звоните шефу, – повторила Стефанопулис.

Я достал свой Эйрвейв, который странным образом не сдох, и позвонил в Безумство. Трубку поднял сам Найтингейл, и я обрисовал ему ситуацию.

– Выезжаю, – сказал он. – Дальше не продвигайтесь. Никого и ничто не выпускайте.

Я сказал: «Приказ понял», и он положил трубку.

– Босс, вы в порядке? – раздался голос сверху. Принадлежал он девушке в хиджабе, той самой шахидке.

– Я пойду гляну, что там наверху, – сказала Стефанопулис, – вы тут справитесь?

– Да, – кивнул я, – буду молодцом, даже лучше, чем Ларри.

– Вот и хорошо, – сказала сержант и, похлопав меня по плечу, стала подниматься.

– Попросите еще фонарей! – крикнул я ей вслед.

– Как только – так сразу! – отозвалась она.

Слегка наклонив фонарь, я направил луч на автомат предсказаний. Узкая, но придающая уверенности полоска света скользнула по его корпусу. Лицо Ларри, слава богу, в нее не попадало. В темноте за автоматом что-то блеснуло, я посветил туда и увидел ряд бутылок на полке за барной стойкой. За спиной вроде бы послышался вздох, я резко обернулся – но оба пузыря под головой Ларри были пусты и неподвижны.

Найтингейл велел никого и ничто не выпускать. Лучше бы он этого не говорил. Или хотя бы пояснил, что именно может попытаться отсюда выйти.

Сколько же времени магия может сохранять нетленной мертвую плоть? А может, из этой головы сделали нечто вроде чучела и выставили за стеклом, как охотничий трофей? Остался ли там внутри мозг? И если да, как он снабжается питательными веществами? Доктор Валид однажды брал у Найтингейла кровь и образцы клеток для анализа. Но при культивировании эти клетки вели себя точно так же, как клетки обычного сорокалетнего мужчины. Когда же я спросил, брал ли он такие образцы у кого-то из богов реки, доктор посмеялся и предложил мне попробовать самому это сделать. Никому даже в голову не приходило взять анализ крови у Молли. Доктор Валид вывел такую теорию: каково бы ни было влияние магии, она воздействует только на весь организм целиком. Клетки, отделенные от тела, утрачивали свойства, которые позволяют организму оставаться молодым.

– Или исправлять ошибки репликации, – добавил доктор, – или обращать вспять необратимые процессы. Но больше я ничего не смог выяснить, и это очень досадно.

На момент попадания в Темзу Эш был почти что мертв. Однако я знал из надежного источника, что сейчас он преспокойно гуляет по окрестностям Челси, волнуя сердца богатых горожанок, выехавших на пикник или охоту. Что-то ведь восстановило серьезно поврежденные ткани его грудной клетки. И если это получилось с ним, почему не может сработать с Лесли? Возможно, она права и то, что магия разрушила, она же может и восстановить?

Из темного угла за автоматом Ларри донесся какой-то звук. Негромкий скрежет по полу. Вряд ли это шуршали крысы, слишком регулярно он повторялся. Я посветил в тот угол фонарем, но его луч выхватил из темноты только ножки стола. Глаза Ларри блеснули в искусственном свете. На стеклянные они не походили.

Снова шкряб-шкряб по полу.

Я набрал по Эйрвейв Стефанопулис и спросил, когда примерно ждать Найтингейла и дадут ли

Шкряб-шкряб.

Я вынул из гарнитуры аккумулятор, отключил телефон и засветил небольшой, но яркий шар-светлячок. Он поплыл по фойе мимо автомата с головой Ларри. Если вы освоилиимпелло, дальше надо учиться перемещать в пространстве «подвешенный» предмет. Это все равно что управлять радиомоделью самолета пальцами ног. Когда светлячок скользнул мимо автомата, глазные яблоки Ларри стали медленно вращаться вслед за его движением. Чтобы убедиться в этом наверняка, я хотел заставить шар облететь автомат по кругу, но добился лишь того, что он замедлил движение и задрожал. Пришлось даже закрыть глаза и полностью сосредоточиться на том, чтобы он не лопнул. Потом я их открыл и впервые как следует оглядел фойе.

Снова те же красно-золотые завитки на обоях и тяжелые бархатные портьеры густого красного цвета на входе в зал. Справа были тускло поблескивающие двери из потемневшего полированного дерева с табличками «Леди» и «Джентльмены». Задняя стенка бара оказалась зеркальной – даже если бы что-то таилось в темноте за стойкой, я увидел бы это в отражении.

Мой отец выступал в таких клубах. Я в таких клубах зависал и поэтому сразу обратил внимание, что портьеры подозрительно чистые, и это несмотря на сильный запах плесени. С потолка на длинном шнуре свисала люминесцентная лампочка характерной спиралевидной формы – в семидесятые такие точно не продавались в магазинах. Стало быть, кто-то бывал здесь относительно недавно и достаточно часто, чтобы раскошелиться на новые лампочки.

Снова проскрежетало по полу, но на этот раз я успел заметить движение в дальнем конце фойе, где вход в зал прикрывали бархатные портьеры. Красная ткань как-то странно подергивалась изнутри. Мне удалось подвести туда светлячок, и в его свете я увидел две человеческие ноги, скорее всего женские, торчащие из-под портьеры. На ногах были чулки того же насыщенного красного цвета, что и узоры на обоях. На одной ноге была остроносая туфля на шпильке. Светлячок подплыл ближе, и ноги снова начали дергаться. Это было какое-то рефлекторное, непроизвольное движение, неприятно напоминающее о ранних опытах биологов с лягушачьими лапками[144]. Изнутри не доносилось ни звука, только глухо стучал каблук по полу, застеленному ковром. Все, что выше бедер, скрывала портьера – если допустить, что выше бедер что-то было.

Но если там действительно человек и он в беде, то мой долг ему помочь, подумал я. Вот только как заставить себя сделать хоть один шаг вперед? Ноги задергались еще сильнее, и тут мой светлячок начал меркнуть и постепенно приобретать красноватый оттенок. Я успел как следует отточить это заклинание, и светлячки никогда не меняли цвет, если только я не изменял самуформу. Но такое было, когда я «кормил» призрака капитана де Вриса. И вывод напрашивался только один: когда магию светлячка что-то поглощает, первым исчезает свет как самая энергоемкая составляющая. Логично, если не видеть, как жутко это выглядит в реальности.

Ноги замолотили по ковру еще яростнее, туфля свалилась со ступни и, крутясь, отлетела в темноту. Шар угасал, а я все не мог заставить себя шагнуть вперед.

– Погасите его, Питер, – раздался у меня за спиной голос Найтингейла. Я погасил, и ноги тотчас затихли. Мой наставник привел с собой большую группу криминалистов в защитных костюмах и с контейнерами для улик в специальных чехлах. Вслед за ними пара сотрудников отдела убийств, в том числе и сомалийская шахидка, тащили по лестнице мощные прожекторы. Найтингейл тоже был в защитном костюме. Хотя это самая современная одежда, какую я на нем видел, он все равно умудрялся выглядеть как главный герой черно-белого фантастического кино пятидесятых годов. В руке он нес одну из своих тростей с серебряным навершием, через плечо была перекинута бухта тонкой нейлоновой веревки.

– Не надо кормить зверей, – сказал он.

– Думаете, там есть кто-то живой? – спросил я.

– Это нам придется выяснить самим.

Пока криминалисты устанавливали прожекторы, Найтингейл надел альпинистскую страховку, закрепил на ней один конец веревки и передал бухту мне. Поманил поближе и сказал почти шепотом, чтобы никто не слышал:

– Там могут быть мины-ловушки. Если веревка ослабнет, вы с ее помощью вытянете меня обратно. Но ни при каких обстоятельствах не входите туда сами. Если там находится нечто превосходящее мои силы, вас оно попросту уничтожит. Это ясно?

– Как день, – кивнул я.

– Есть также небольшая вероятность, что этим путем что-то попытается выйти, и это буду не я, – продолжал он. – Оно может даже выглядеть как я, то есть находиться в моем теле. Но, я полагаю, вы-то не позволите себя обмануть. Понимаете?

– И что тогда делать? – спросил я.

– Я надеюсь, вы сможете сдерживать его до тех пор, пока остальные, – он кивнул в сторону криминалистов и людей из отдела убийств, – не покинут здание. Используйте любые средства, но лучше всего попытайтесь обрушить на это существо потолок.

– То есть на вас обрушить?

– Это буду уже не я, – напомнил Найтингейл, – поэтому не стоит волноваться, что это оскорбит мое достоинство.

– Да уж, обнадеживает, – сказал я. – Предположим, я героически выстою в этом арьергардном бою, что тогда?

Найтингейл довольно улыбнулся:

– Помните гнездо вампиров в Парли?

Мы тогда забросили пару фосфорных гранат в подвал, где жили – или не жили, кто их знает, – вампиры.

– Такое, пожалуй, забудешь.

– Сделаете то же самое, – сказал Найтингейл, – только в большем масштабе.

– А потом?

– Честно говоря, это будет уже не моя забота, – жизнерадостно ответил наставник, – но вообще вам тогда следует как можно скорее встретиться с Постмартином.

– А вы уверены, что выдержите? – спросил я. – Если вам станет хуже, доктор Валид меня убьет.

В этот момент одновременно включились все принесенные прожекторы, фойе озарилось резким светом. Лицо Ларри Жаворонка в нем казалось белым, как бумага, а чулки на женских ногах стали алыми, как свежая кровь. Найтингейл глубоко вздохнул.

Я повернулся к коллегам, собравшимся у прожекторов:

– Леди и джентльмены, я настоятельно рекомендую вам выключить все ноутбуки, айпады, айфоны, гарнитуры Эйрвейв – словом, все устройства, имеющие внутри микропроцессоры. Отключите их и выньте аккумуляторы.

Криминалисты непонимающе уставились на меня. Потом один спросил, зачем это нужно. Вопрос был хороший, но у меня, к сожалению, не было времени отвечать.

– Мы полагаем, за той аркой может быть установлен опытный образец электромагнитной бомбы, – сказал я, – так что на всякий случай…

Похоже, мое объяснение

– Что такое электромагнитная бомба? – шепотом спросил Найтингейл.

– Долго объяснять, сэр, – ответил я.

– Хорошо, расскажете позже, – кивнул он. И спросил, уже громче: – Все готовы?

Все были готовы. По крайней мере, никто не сказал «нет».

– Запомните, – сказал Найтингейл, – если вы позволите тому, что захватило меня, захватить и вас тоже, то окажетесь не в том положении, чтобы меня спасать.

С этими словами он развернулся, переложил трость в правую руку и шагнул вперед. Я принялся стравливать веревку. Найтингейл обошел по широкой дуге автомат с головой Ларри и вошел в занавешенную бархатом арку.

– Что тут у вас? – спросила сомалийская шахидка, неслышно подойдя сзади.

– Хотите помочь?

– Ага, – кивнула она.

– Тогда доставайте блокнот и готовьтесь записывать.

Она скорчила презрительную рожицу.

– Я серьезно, – сказал я.

– А, – сказала она и полезла за блокнотом и ручкой.

В зазор между портьерами было видно, как Найтингейл опустился на колени возле лежащих на ковре женских ног.

– Обнаружил труп женщины, – донесся до нас его голос. Сомалийка стала записывать. – Обнаженная, возраст примерно двадцать с небольшим, уроженка Кавказа. Внешних повреждений нет, признаки трупного окоченения отсутствуют. В правый висок воткнуто нечто вроде серебряной булавки. Кожа вокруг отверстия не воспалена. Полагаю, это либо украшение, либо какой-то инструмент сверхъестественного воздействия.

Сомалийка прекратила писать и подняла на меня глаза.

– Магического, – шепнул я, – пишите «магического воздействия».

Поднявшись, Найтингейл двинулся дальше. Судя по длине отмотавшейся веревки, он прошел футов десять, перед тем как снова остановиться.

– В этой части помещения недавно провели масштабную перепланировку, – сказал он. Голос звучал неожиданно четко. – В ниши, где раньше, видимо, стояли столики, вмонтированы металлические клетки. Четыре слева и столько же справа. Первая слева клетка пуста, в следующей находится труп… вероятно, обезьяны или другого примата. Взрослого, мужского пола. В третьей клетке, насколько можно судить, находятся останки крупного животного семейства кошачьих, с черным мехом. Предположительно пантеры или леопарда. Четвертая клетка в этом ряду также пуста. Перехожу к правому ряду.

Я слегка сместился влево, чтобы держать веревку в натянутом состоянии, пока Найтингейл двигался вправо.

– В первой клетке слева находится труп женщины, также уроженки Кавказа. Он имеет следы мутации или, возможно, какой-то пластической операции. На трупе спортивное трико в тигровую полоску, сшитое таким образом, чтобы оставалось место для хвоста. Определить, протез это или мутация, пока невозможно.

Девушки-кошки, подумал я, борясь с дурнотой.Настоящиедевушки-кошки.

– Вторая и третья клетки пусты, – донеслось до нас. – Слава богу.

Он двинулся дальше. Я стравил еще пару ярдов веревки.

– Обнаружил мину-ловушку, – сообщил Найтингейл. На этот раз ему пришлось повысить голос, чтобы мы услышали. – Судя по всему, самодельный капкан для демонов.

Я искоса глянул на сомалийку – та, помедлив, все-таки записала «капкан для демонов».

– Сделан по типу немецких, – прокричал Найтингейл, – но, судя по деталям, изготовлен совсем недавно. Я намерен попытаться обезвредить его. Питер, будьте наготове.

Я крикнул, что готов.

Вестигий, который предшествовал взрыву, очень напоминал то, что чувствуешь, взлетая на американских горках на максимальную высоту. То самое сочетание ужаса и восторга перед падением вниз. Его сменила беспорядочная смесь ощущений: мягкость бархата на щеке, вонь формальдегида и внезапный всплеск острого сексуального желания.

А потом сама ударная волна докатилась до нас и обрушилась, словно невидимая стена. Меня как будто ударило с двух сторон в уши. Я, пошатываясь, шагнул назад, то же самое сделали все остальные. Сомалийская шахидка коротко выругалась по-коптски. Кто-то позади меня спросил, что это, мать его, было.

– Капкан для демонов, – с умным видом ответил я, и тут лампы всех прожекторов резко погасли. Темный шкаф с головой Ларри внезапно озарился изнутри светом маленьких цветных лампочек. Пузыри надулись, Ларри открыл рот и воскликнул:

– Наконец-то!

После этого воздух со свистом и щелканьем в последний раз покинул его «легкие», и наступила тишина. Затем раздалось глухоебум!– это челюсть Ларри, отвалившись, упала на дно автомата.

Нащупав в темноте свой фонарь, я включил его и начал судорожно осматриваться. Вокруг замелькали другие фонари. Все хотели удостовериться, что из проема за красной портьерой может выйти только тот, кого мы хорошо знаем.

Веревка у меня в руках ослабла.

– Инспектор, вы в порядке? – крикнул я.

Она снова натянулась, причем так резко, что я чуть не потерял равновесие.

– В полном порядке, – ответил Найтингейл, – благодарю за участие.

С этими словами он вышел в фойе. Я стал сматывать веревку. В свете фонаря лицо шефа было белым как мел. Я снова спросил, все ли с ним в порядке, но он только молча посмотрел на меня и как-то странно скривился, словно от застарелой боли. Отстегнув веревку, он подошел к главному криминалисту и принялся что-то ему объяснять. Что бы это ни было, криминалисту оно не понравилось. Когда Найтингейл отошел, он подозвал двоих техников из своей команды и начал что-то тихо-тихо им говорить.

Один из них, парень с эмо-челкой и в очках с черной оправой, начал было возражать, но начальник его приструнил и вместе с товарищем отправил наверх.

Найтингейл попросил сомалийку сбегать туда же и сказать Стефанопулис, что здание безопасно и подозреваемые не обнаружены.

– Значит, капкан для демонов? – спросил я.

– Это просто общее название, – сказал наставник. – Там была мина-ловушка. Думаю, можно даже сказать «магический фугас». Я не видел таких с сорок шестого года.

– Мне нужно будет их изучать? – спросил я.

– Список того, что вам, Питер, следует изучать, чрезвычайно велик, – сказал Найтингейл, – и я нисколько не сомневаюсь, что рано или поздно вы все это изучите. Однако не вижу смысла объяснять вам устройство ловушек для демонов, когда вы еще даже не постигли базовых чар.

С этими словами он продемонстрировал мне навершие своей трости, оплавленное и почерневшее в нескольких местах. Из книг я знал, что чары – это насыщение неживых объектов магическими свойствами.

Найтингейл с сожалением оглядел трость.

– Хотя, – добавил он, – не исключено, что в ближайшие пару месяцев я покажу вам, как работают такие ловушки. Раз уж они нам попались, можем добыть вам учебную.

– А эта ловушка была с подписью? – спросил я. – Вы узнали ее?

–Сигнаре? – переспросил Найтингейл. – Нет, конкретно этосигнаремне незнакомо, но думаю, я понял, кто обучал нашего маленького негодяя.

– Джеффри Уиткрофт?

– Совершенно верно.

– Мог ли он быть тем старым колдуном?

– Этот вопрос еще предстоит прояснить, – сказал наставник.

– Но тогда ему пришлось бы мотаться между Лондоном и Оксфордом, – заметил я. – И, если так, у него наверняка был

– Один из его учеников?

– Который и стал впоследствии вторым, «новым» магом.

– Пока, увы, мы можем только предполагать, – сказал Найтингейл. – Но помощника, если он был, нужно найти.

– Надо бы опросить всех, кто общался когда-либо с Джеффри Уиткрофтом или Джейсоном Данлопом.

Раздались саркастические возгласы: это починили один из прожекторов и он включился.

– Список будет весьма обширный, – заметил Найтингейл.

– Тогда нужно начать с людей, которые знали их обоих, – предложил я. – Мы расследуем убийство Данлопа и можем использовать это как предлог.

– Прежде всего, – сказал Найтингейл, – вы должны отправиться в офис Смита и провести там обыск.

– А разве я не нужен вам здесь? – удивился я.

– Я бы предпочел, чтобы вы не видели, что там, в зале, – сказал шеф.

Мне показалось, я ослышался.

– Ачтотам?

– Нечто крайне неприятное, – сказал он. – Доктор Валид направил сюда людей, которые уже работали в подобных условиях.

– Каких людей? – переспросил я. – И в каких условиях?

– Судебно-медицинских экспертов, – пояснил он, – которые служили в Боснии и Руанде. В условиях, характерных для этих мест.

– Вы имеете в виду массовые захоронения?

– В том числе, – уклончиво ответил Найтингейл.

– Но разве я не должен…

– Нет, – сказал он, – ничего полезного для себя вы там не увидите. Поверьте мне, Питер, как ученик наставнику, который поклялся заботиться о вас и защищать. Я не хочу, чтобы вы туда входили.

И я задумался: а точно ли я хочу войти?

– Что ж, – сказал я, – поеду. Заодно пообщаюсь с Тони Без Шеи, вдруг он что-то знает.

– Отличная мысль, – сказал Найтингейл с явным облегчением.

Стефанопулис отрядила со мной сомалийскую шахидку, которую звали Сара Гулид и которая, как выяснилось, выросла в Госпел-Оук, то есть через дорогу от моего дома. Училась она, правда, в другой школе. Когда встречаются два цветных копа, первый вопрос, который они задают друг другу, может быть любым. А вот второй непременно будет звучать так: «А ты почему пошел в копы?»

– Смеешься? – удивилась Гулид, когда я его задал. – Тут же можно легально бить людей.

Обычно никто никогда не отвечает честно. А идеалистов я с первого взгляда вижу.

Противная морось никак не мешала народу тусоваться субботним вечером на Олд-Комптон-стрит, и я замучился объезжать пьяных. Заметил неподалеку своего старого знакомого Парди, который заталкивал в полицейский микроавтобус мужчину средних лет с обалдевшим лицом, одетого в розовую балетную пачку. И я его вроде где-то уже видел. Парди дружелюбно помахал мне и уселся на переднее пассажирское сиденье. В ближайшие пару часов если кому и предстояло мокнуть, то точно не ему.

Слегка нажав на Александера Смита, мы получили разрешение на обыск в офисе и ключи от него. Но когда добрались до нужного дома на Грик-стрит, дверь подъезда была приоткрыта. Я обернулся к Гулид, та достала телескопическую дубинку и сделала приглашающий жест – мол, иди первый.

– Дам пропускают вперед, – сказал я.

– Старшим надо уступать, – возразила она.

– А я думал, ты любишь бить людей.

– Да, но случай-то ваш.

Тогда я тоже достал дубинку и первым шагнул на лестницу. Гулид, подождав пару секунд, двинулась следом, держась в нескольких футах позади меня. Когда обыск производят всего два офицера, очень важно сохранять хорошую дистанцию. Тогда если с первым что-то случится, у второго будет время среагировать спокойно и рационально. Или, что более вероятно, броситься за подмогой.

Дойдя до первой лестничной площадки, я обнаружил, что внутренняя дверь в офис Смита открыта, а дешевая многослойная фанера вокруг замка разбита в щепки. Подождав, пока поднимется Гулид, я легонько толкнул дверь левой рукой.

Офис перевернули вверх дном. Все ящики стола были выдвинуты, содержимое коробок валялось на полу. Плакаты, висевшие на стенах в рамках, были сдернуты и разорваны. Но этот бардак явно производили столь же тщательно, сколь и планомерно. Здесь, в Сохо, невозможно просто так поднять шум – кто-нибудь обязательно позвонит в службу спасения. Так где же был Тони Без Шеи, когда здесь все разносили? Последнее, впрочем, выяснилось очень скоро: я споткнулся о его ногу. Нет хуже способа обнаружить труп, чем наступить на него. Я отскочил назад.

Тони был погребен под грудой бумаг и глянцевых журналов. Видно было только ногу, на которую я наступил, и часть лица. Достаточно, чтобы идентифицировать труп.

– О боже, – ахнула Гулид, увидев его, – он мертв?

Осторожно, чтобы не испортить картину криминалистам, я присел на корточки возле Тони и попытался нащупать у него пульс там, где у всех нормальных людей находится шея. Пульса не было. Гулид набрала Стефанопулис, а я, натянув перчатки, решил проверить, можно ли определить причину смерти. Причина была очевидна: два проникающих ранения груди, почти незаметные на черной майке с надписью «Лед Зеппелин». Одна пуля вошла в букву «З», другая – во вторую «П». Раны окружали ожоги, какие могли появиться от выстрела в упор. Но наверняка я не знал – в моей практике это был первый такой случай.

По мнению Гулид, нам первым делом следовало убраться из разгромленного офиса, дабы не портить улики. Я с ней согласился – как-никак она представляла здесь отдел убийств.

– Осмотрим верхние этажи, – предложила она, – вдруг преступники еще здесь.

– Вдвоем? – спросил я.

Она закусила губу:

– Да, пожалуй, не стоит. Лучше останемся здесь. Если кто-то попытается уйти этим путем или проникнуть на место преступления, мы задержим его.

– А если с другой стороны есть аварийный выход?

– Вот не мог промолчать, а? – сказала она, с отвращением глянув на меня и хлопнув дубинкой по бедру. Потом вздохнула: – Ладно, пойду проверю, а ты охраняй место преступления.

– Один? – поднял я бровь. – А вдруг там нет аварийного выхода?

– Издеваешься?!

– Издеваюсь, – кивнул я.

Тут у нее запиликала гарнитура. На проводе была Стефанопулис.

– Да, босс?

– Я уже на Грик-стрит, – сообщила Стефанопулис. – Труп один?

– Вроде того, – сказал я.

– Вроде того, – повторила в трубку Стефанопулис.

– Скажите Гранту, что в Вестминстер я его больше не пущу, – сказала сержант, – и черт с ними, со сверхурочными. Где вас найти?

– На втором этаже, на лестничной площадке.

– А почему никто не следит за аварийным выходом, если он, конечно, есть? – спросила Стефанопулис.

Мы с Гулид начали перепалку на языке жестов – так все делают, когда хотят о чем-то договориться незаметно для звонящего. «Ладно, я пойду», – беззвучно вызвался я, и тут хлопнула входная дверь.

– Поздно, – донесся голос Стефанопулис, – я уже здесь.

Тяжело топая, она поднялась по ступенькам, протиснулась мимо нас и встала в дверном проеме, обозревая место преступления:

– Имя и фамилия жертвы?

Мне пришлось сказать, что его зовут Тони, у

– Питер, вы идиот, – вздохнула она. – Ну как можно было не узнать его полного имени? Все детали нужно выяснять, понимаете, Питер? Все!

Гулид, услышав это, не стала хихикать. От меня это не укрылось, от Стефанопулис тоже.

– Я хочу, чтобы вы, – ткнула она меня пальцем в грудь, – немедленно отправились в Вест-Энд и вытрясли из Смита все, что он знает об этом парне.

– Сказать ему, что он убит?

– Я вас умоляю, – закатила она глаза, – да если он узнает, то будет молчать как рыба, и правильно сделает.

– Я понял, шеф, – сказал я.

Гулид спросила, ехать ли ей со мной.

– Ни в коем случае, – ответила Стефанопулис, – еще нахватаетесь от него дурных привычек. И, повернувшись ко мне, рявкнула: – Вы еще здесь?!

ВСЕМ известно, что если на входе в такое безопасное место, как полицейский участок, вас не задержали, то дальше можно разгуливать совершенно свободно. Главное, иметь деловой вид и папку с документами в руках. Но проверять на себе не советую по двум причинам: во-первых, отсюда нельзя украсть ничего такого, что невозможно добыть другим способом – например, купить у не слишком честного офицера полиции. А во-вторых, здесь полно копов, чья болезненная подозрительность граничит с паранойей. Среди них даже констебль Филлип Парди, редкий недотепа и известная вешалка для формы. И в тот вечер именно он предпринял эффектную попытку вписать свое имя в историю Лондонской полиции. Позже выяснилось, что события развивались так. Парди, успешно препроводив своего пленника в балетной пачке в камеру предварительного заключения, направлялся в столовую, чтобы «поработать с документами», как вдруг заметил неизвестную белую женщину. Она поднималась по боковой лестнице в сторону кабинетов для допроса. На записи камеры наблюдения над лестницей было четко видно, как Парди окликнул женщину, а когда та не отозвалась, последовал за ней вверх по ступенькам.

В этот самый момент, если верить часам камеры в вестибюле, ваш покорный слуга как раз показывал удостоверение на входе. На записи видно, как я со стаканом двойного макиато из «Коста Кофе» в одной руке и «улиткой» с корицей в другой иду к центральной лестнице и начинаю подниматься к тому же кабинету для допроса. Пока я был все еще этажом ниже Парди.

Кабинеты для допроса – это самые обычные комнаты, в которых есть стол, стулья, хорошая звукоизоляция и место, куда можно после беседы с подозреваемым сложить толстые телефонные справочники. Современные кабинеты для допросов оснащены как минимум двумя камерами, магнитофоном, односторонним зеркалом и еще дополнительным закутком, где старший следователь может мониторить несколько допросов одновременно – или, как вариант, немного вздремнуть. В Центральном Вест-Энде все это было втиснуто в помещение, спроектированное аж в тридцатые годы и предназначенное под скромный офис со свободной планировкой. Это означало, что коридор, ведущий мимо кабинетов для допроса, был, мягко говоря, узковат. Единственная камера, направленная на него, перестала работать, когда я начал подниматься по лестнице, а все магнитофоны в кабинетах были выключены. Но все к лучшему: когда я, поднявшись, завернул за угол и столкнулся нос к носу с Бледной Леди, мое тридцатисекундное остолбенение – а следовательно, и бездействие – не было увековечено для потомков.

Ее внешность почти полностью совпадала с показаниями свидетелей: мертвенно-бледное лицо, большие глаза, тревожно-алый рот. Только волосы были неровно обрезаны до уровня каре. На ней были серые спортивные брюки и розовая толстовка с капюшоном. Сперва она меня вообще не заметила – пыталась стряхнуть со своей ноги констебля Филлипа Парди. Он распростерся на полу с безвольно болтающейся левой рукой, сломанной, как потом выяснилось, в двух местах. Правой изо всех сил вцепился в неестественно тонкую лодыжку Бледной Леди. Один глаз у него начинал уже заплывать, из носа текла кровь.

Я словно прирос к месту. Может, из-за шока, может, потому, что во рту как раз был кусок булки, а может, просто уже плоховато соображал после всего, что сегодня случилось.

Но Парди меня заметил.

– Помоги, – прохрипел он.

Бледная Леди тоже уставилась на меня, склонила голову набок.

– Помоги, – снова выдохнул Парди.

Я попытался сказать ему, чтобы разжал руку, но выдал только невнятное бурчание и целый фонтан крошек. Изящным движением Бледная Леди подняла руку и ударила Парди по запястью. Захрустели кости, он взвыл и отпустил ее ногу. Бледная Леди улыбнулась, демонстрируя чересчур много зубов. Я уже видел раньше такую улыбку. И знал, что сейчас будет. Она вся подобралась, я сделал то же самое. А потом она бросилась ко мне, невероятным молниеносным прыжком, раскрыв рот и оскалив зубы. И когда оказалась совсем рядом, я плеснул ей в лицо кофе. Я его только что купил, и он был очень горячий.

Она завизжала. Я сразу же отскочил в сторону, чтобы убраться с ее пути. Но в узком коридоре она все же задела меня плечом. Удар был такой силы, что я крутанулся вокруг своей оси и свалился на пол. Ощущения были, как будто в меня врезался велосипедист. Я откатился подальше, чтобы Бледная Леди не сразу смогла меня достать, поднялся на ноги и обнаружил, что ее уже и след простыл.

Возле двери каждого кабинета для допроса есть кнопки аварийного сигнала. Перешагнув через Парди, я нажал такую кнопку и ворвался в кабинет, куда мы посадили Смита.

Смит сидел на стуле, откинувшись на спинку. Голова его была запрокинута, рот открыт, а посреди груди зияло отверстие, словно от пули. Вокруг отверстия темнел ожог, как у Тони Без Шеи.

В кабинет осторожно заглянула девушка в форме констебля. Увидела меня, схватилась за тазер:

– Вы кто?

– Питер Грант, – ответил я. – Подозреваемая – белая женщина, одета в серые спортивные брюки и розовую толстовку.

Если ничего не предпринять, какой-нибудь придурок попытается ее схватить, и она выпустит ему кишки.

– Психически нездорова, очень опасна. Предположительно вооружена. Возможно, еще не покинула здание.

Констебль изумленно на меня уставилась:

– Ну, да…

– Вы проходили курс первой помощи? – спросил я.

– Месяц назад.

– Тогда давайте сюда тазер и позаботьтесь о Парди.

Она протянула мне тазер. Тяжелый, хотя и пластиковый, он напоминал пушку из «Доктора Кто». Констебль, несмотря на шок, сразу поняла, что Смит мертв, и побежала за аптечкой, чтобы помочь Парди.

Я снова перешагнул через него и заодно проверил, дышит ли.

– Сейчас тобой займутся, – сказал я. – Но какого черта ты тут делал?

Парди

– Тут столовка лучше, чем у нас.

Я пообещал ему, что все будет хорошо, и рванул к лестнице.

Работая в полиции, люди проводят гораздо больше времени на улицах города, нежели в участках. В самый обычный день число полицейских на улицах относится к количеству обычных граждан как один к трем. Таким образом, если в каком-то участке что-то случается, все мчатся туда на помощь. А на это нужно время. Бледная Леди хоть и вела себя как зверь, вряд ли была неразумной. И соответственно, намеревалась кратчайшим путем покинуть здание, пока сюда не сбежались копы со всего города.

С тех пор как в семидесятые ирландские террористы взрывали в Лондоне бомбы, у полиции появилось очень четкое понимание того, что должно находиться внутри здания участка, а что – снаружи. И что разделять внутреннюю и наружную части должны толстые стены из армированного плексигласа. Центральный Вест-Энд исключением не являлся. Но чтобы туда войти, надо было подняться по облицованной мрамором лестнице, которая не отвечала нуждам людей с ограниченными возможностями. И поэтому здесь сделали еще одну дверь – на уровне тротуара, слева от главного входа. Она вела в холл, прямо к подножию внутренней лестницы, так что при необходимости человек мог подъехать на инвалидной коляске сразу к лифту. Но проектировщики подошли к вопросу серьезно. Дверь была очень толстая, и камера над ней была установлена таким образом, чтобы дежурный мог заранее видеть, кого он впускает. И все было бы хорошо, если бы молодой констебль из отдела убийств, возвращаясь из китайской забегаловки с полным пакетом еды, не решил срезать путь через эту дверь.

Бледная Леди врезалась в него на входе. Я сбежал с лестницы именно в тот момент, когда он падал в лужу темно-красной жидкости. Потом выяснилось, это был кисло-сладкий соус.

– Вызывайте подкрепление! – крикнул я, перескочил через него и вылетел на улицу под ливень.

Я видел, как она зигзагами неслась по центральной части Сэвил-Роу, мешая движению машин. Серебристый «Мерседес SL500» вильнул в сторону, чтобы не сбить ее, и въехал в бок припаркованному у тротуара «Поршу Каррера». Сигнализации всех соседних машин дружно завыли. Я бежал за Бледной Леди, изо всех сил стараясь сократить дистанцию, ведь кроме меня никто из копов не знал ее в лицо. На улицах, несмотря на непогоду, гулял народ – был обычный субботний вечер в центре. И я понял, что, если сейчас потеряю ее из виду, она растворится в толпе без следа.

Сунув тазер в карман куртки, я нашарил там же Эйрвейв. Несколько раз попытался включить, потом вспомнил, что так и не вставил батарейки обратно. На перекрестке Сэвил-Роу и Виго-стрит Бледная Леди свернула налево, к Риджент-стрит. В сторону Сохо. Лихо завернув за угол, я выронил гарнитуру, и она, подпрыгивая, закатилась под какую-то машину.

Виго-стрит – это просто-напросто переулок с претензиями, узенькая улочка с множеством фастфудов и кофеен. Она соединяет Сэвил-Роу и Риджент-стрит. Было уже поздно, забегаловки позакрывались, и Бледная Леди лавировала между высыпавшими наружу людьми. Видно, избегала ломиться напрямую и сбивать их с ног – это задержало бы ее еще больше. Я изловчился и на бегу достал из кармана телефон. Как любой коп моложе сорока, я пользуюсь кнопкой «горячей линии» Лондонской полиции – она переключает на оператора сразу, без всяких «выберите нужную опцию».

Когда гонишься за подозреваемым по узкой улочке под проливным дождем, очень трудно расслышать, что тебе говорят по телефону. Поэтому я выждал несколько секунд, и, задыхаясь, начал объяснять, кто я такой и кого преследую. Говорить тоже трудно, когда пытаешься не отстать от преступника, который несется со всех ног и к тому же бросается через перекресток на широченной улице, не дожидаясь зеленого светофора.

По Риджент-стрит медленно текла река мокрого металла. И Бледная Леди наверняка бы достигла своей цели, но тут мне на помощь внезапно пришел «водитель белого фургона»[145]. От удара о бампер его «Форда Транзит» Бледную Леди швырнуло вперед, она треснулась о задний бампер «Ситроена», взвизгнула от ярости и, пошатываясь, рванула к повороту на Глассхаус-стрит.

К счастью для меня, река металла совсем обмелела, ибо посреди нее воздвиглись опасные рифы будущих страховых случаев. Движение остановилось, я бросился через улицу вслед за Бледной Леди. Теперь меня отделяли от нее ярдов пять, не больше. Я достал тазер, лихорадочно пытаясь припомнить его дальность поражения. Было ясно, куда она направляется: через двадцать ярдов от Глассхаус-стрит ответвлялась Брюер-стрит. Бледная Леди рвалась обратно в клуб.

И тут она ускорила бег и исчезла. Я молодой, здоровый и крепкий парень, в школе неплохо бегал на скорость. Но сейчас по сравнению с ней чувствовал себя как жирный подросток на «Веселых стартах». На углу Глассхаус и Брюер-стрит я затормозил, уперся руками в колени и постарался хоть немного отдышаться. Заядлые курильщики, отдыхающие снаружи паба «Глассблоуэр», ехидно посмеивались надо мной. Ах вы твари, подумал я,васбы заставить так побегать.

Издалека донесся вой сирены. Я поднял глаза и увидел, что Бледная Леди повернула обратно и несется ко мне. А позади нее мелькают мигалки как минимум двух полицейских микроавтобусов. Заметив, что я ее поджидаю, Бледная Леди глянула на меня даже не с ненавистью или страхом, а с каким-то усталым отвращением. Словно я был очень неприятным запахом, от которого никак не отделаться. Я даже как-то обиделся и выстрелил ей в грудь из своего тазера.

Лондонская полиция использует тазеры модели X26 производства компании с оригинальным названием «Тазер Интернэшнл Компани». С помощью заряда из сжатого азота они стреляют двумя металлическими иглами, которые, попадая в преступника, шарахают его разрядом в пятьдесят тысяч вольт. Это вызывает временный нервно-мышечный паралич, и человек падает. Вот почему я был малость разочарован, когда Бледная Леди негромко рыкнула, пару раз моргнула и преспокойно вырвала обе иглы у себя из груди. Потом злобно зыркнула на меня, и я непроизвольно попятился. А она круто развернулась и бросилась бежать по Глассхаус-стрит, разметав в разные стороны курильщиков.

Бросив тазер, я рванул за ней. Подошвы ботинок скользили по мокрой брусчатке, но все же, мне казалось, этим бешеным рывком я выиграл пару секунд. Если бы мне только удалось дотянуться и пнуть ее, она бы упала. Я бы мог удерживать ее пару минут, а там бы и группа захвата подоспела.

Она мчалась вниз по Глассхаус-стрит, шлепая, как я только что заметил, босыми ступнями по асфальту. Я, задыхаясь,

Так и вышло. Миновав отвратительно-розовый фасад пышечной, она стала держаться правой стороны – там был вход в метро. Я это просек, но нас все еще разделяло не меньше двух ярдов, и я никак не мог сократить это расстояние. Тут она внезапно метнулась влево, чтобы обогнуть магазин «Бутс» и выскочить на Шефтсбери-авеню. Сперва я не понял зачем, а потом заметил у входа в метро пару констеблей из Общественной поддержки, лениво облокотившихся на перила лестницы. Очевидно, Бледная Леди решила, что они тоже ее ловят.

Она пересекла островок безопасности, оттолкнулась от хэтчбека, вскочила на крышу «Форда Мондео», пробежала по ней и спрыгнула вниз, аккурат перед кафе «Джунгли». И бросилась бежать, расшвыривая по сторонам туристов. Проскользнув между машинами, водители которых ожесточенно сигналили, я снова рванул за ней. И прямо взвыл от досады, когда она, резко свернув, метнулась к Трокадеро. Вход туда один: эскалаторы, поднимающие посетителей на один этаж над землей. Гнаться за преступником вверх по эскалатору – ночной кошмар каждого копа. Нет никакой гарантии, что преступник не затаился там, наверху, и не столкнет вас обратно вниз. Но упускать Бледную Леди было нельзя, и я бросился вверх по эскалатору, движущемуся вниз, рассчитывая, что если она и будет меня ждать, то с другой стороны. Моя затея увенчалась бы полным успехом и я мог бы собой гордиться, если б Бледная Леди и впрямь дожидалась меня наверху.

Центр Трокадеро – пятиэтажное незаконное дитя здания, возведенного в 1896 году в стиле псевдобарокко. За сто с лишним лет оно, несчастное, чем только не служило: и концертным залом, и рестораном, и галереей восковых фигур. В середине восьмидесятых его интерьер полностью демонтировали, заменив сюжетами из «Бегства Логана»[146]. Хотя, может быть, это просто мне так запомнилось. Теперь здесь кинотеатр и многоуровневый развлекательный центр, и его-то я помню лучше некуда, потому что мама в свое время работала здесь уборщицей. А один из ее братьев знал, как на халяву сыграть во второго «Уличного Бойца».

Я добрался наконец до верхней ступеньки эскалатора. Впереди мелькнуло розовое – это Бледная Леди спрыгнула на маленькую лестницу, ведущую на промежуточный этаж, и приземлилась прямо посреди компании пухленьких белых девчонок в черных толстовках. Они бросились врассыпную. А я рванул за ней и мысленно взмолился: пожалуйста, только не в кинотеатр! Ибо мультиплекс – худшее место для преследования преступника, не считая минного поля. Поскользнувшись на мокром полу, Бледная Леди метнулась налево.

– Полиция! – заорал я. Девчонки снова поотскакивали в стороны.

– Козел! – крикнула одна из них мне вслед. Я сбежал по ступенькам и бросился за Бледной Леди по промежуточному этажу. Она пробежала сквозь часть ресторанного дворика с кучей столов и стульев, которые загораживали путь. Какой-то бедолага выбрал неудачный момент, чтобы встать из-за стола, и Бледная Леди заехала ему локтем по голове. Он тяжело рухнул на пол, перевернув столик. Поднос из-под еды выпал за перила лестницы и, крутясь, полетел вниз через все три этажа.

– Полиция! – снова заорал я. Ответом послужили лишь недоуменные взгляды посетителей. Я правда не знаю, зачем мы так сотрясаем воздух. Его мне в этот момент и так не хватало.

Бледная Леди, сбежав по следующему межэтажному пролету, свернула в темный зал, где мигали разноцветные огни и играла громкая музыка. Голубая неоновая вывеска над входом гласила ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПАРК РАЗВЛЕЧЕНИЙ.

В зале было полно народу, в основном молодежь и подростки, коротающие время до открытия ночных клубов. Они сидели за игровыми автоматами и играли кто во что, в том числе и в старые-престарые гонки, которые я помню еще из своего детства. Если Бледная Леди смешается с этой толпой, подумал я, мне ее уже не найти. Но либо она следовала какому-то определенному плану, либо понимала, что карающий меч Лондонской полиции уже готов обрушиться на нее с огромной высоты. Нельзя так просто убить человека в полицейском участке и избежать возмездия. По крайней мере, не имея в кармане полицейского удостоверения.

Посреди зала было два эскалатора, они вели наверх. Заметив парнишку, который на что-то показывал пальцем, в то время как его приятель доставал смартфон, я понял, что они увидели Бледную Леди. Заранее оглядевшись, я сообразил, что если вспрыгну на автомат с драже «Скиттлз», то, подпрыгнув повыше, дотянусь до перил эскалатора и смогу перелезть на ступеньки. Так я и поступил – и оказался совсем рядом с Бледной Леди, которая ехала вверх, лежа на спине, чтобы ее не было видно из зала. Она зашипела и попыталась ударить меня ногой в лицо, но я вовремя увернулся. Ее ступня просвистела у меня над ухом. Я отпрянул, в то же время пытаясь наступить ей на ногу в районе колена. Она отдернула ногу, а другой снова попыталась ударить меня, теперь уже по яйцам. Я дернулся в сторону, и удар пришелся в бедро. Он был такой силы, что я аж пошатнулся. Бледная Леди уже готовилась врезать мне снова, но тут мы доехали до верха.

Она вдруг взвыла, и я увидел, что волосы у нее застряли в зубцах эскалаторного полотна, там, где оно соединяется с полом. Она яростно забила ногами, перекатилась на бок и сделала невероятную стойку на голове, пытаясь освободиться. Я схватил дубинку, растянул ее и, размахнувшись, ударил со всей силы. Второго такого случая могло и не представиться.

Нас вообще-то специально учат работать с дубинками. А вовсе не вручают просто так – держите, мол, ребята, и постарайтесь никого не убить. Нет, дубинкой можно легонько хлопнуть – это будет предупреждение, или намеренно долго замахиваться от плеча, чтобы у потенциального преступника было время уйти из-под удара. Еще есть подлый удар понизу, в бедро, – его обычно не записывают на видео. Но основной принцип такой: сила удара всегда должна соответствовать ситуации и быть точно рассчитана.

Вот поэтому, улучив момент, когда Бледная Леди встала вверх тормашками, я бросился к ней и ударил по бедру что было сил. Под дубинкой хрустнуло, и Бледная Леди взвыла так, что заглушила даже громыхающую музыку и треки игровых автоматов. А потом ударила меня

Это был не лучший из ее ударов, и все же голова у меня запрокинулась, так что я не видел, куда наступаю, и чуть не споткнулся, сходя с эскалатора. Бледная Леди рухнула спиной назад, перевернулась и стала отползать. Меня это никоим образом не устраивало, и я прыгнул ей на спину. Прыгнул тяжело, так чтобы выбить воздух у нее из легких. Но она каким-то странным текучим движением изогнула спину и вмазала меня боком в монетный игровой автомат. Локоть врезался в стекло, оно треснуло, и я понял: классический случай, рука сначала онемеет, а потом адски заболит. Я выпрямился и увидел ее кулак, летящий мне в лицо. Но она, видимо, начала уставать, потому что на этот раз я увернулся без труда и кулак проломил стекло. Я, в свою очередь, изо всех сил ударил ей по запястью дубинкой. Снова раздался хруст, из пореза на кисти брызнула кровь. Прерывисто выдохнув, Бледная Леди повернула голову и уставилась на меня.

– Сдавайся, – сказал я.

Ее лицо исказилось от боли, ярости и жалости к себе – такое сочетание часто можно увидеть на лицах хулиганов, которым не дали побезобразничать на улицах. Бледная Леди дерзко ощерилась и выдернула свою израненную руку из автомата. В лицо мне брызнула кровь. Опустив голову, я бросился вперед и двинул ее плечом в грудь. Она принялась молотить мне по плечам, а я оттеснял ее от эскалатора к перилам лестницы. Если она до сих пор меня не прибила, подумал я, то можно попробовать уложить ее лицом в пол до прибытия подкрепления.

Если оно, конечно, поторопится.

Она уперлась спиной в перила. Мы замерли, дрожа от напряжения. Я попытался ухватить ее за ногу, чтобы повалить на пол, но она ударила меня в висок, а потом отшвырнула от себя с такой силой, что я упал на бок футах в десяти. Помотав головой, я поднял взгляд как раз в тот момент, когда Бледная Леди бросилась ко мне, с пятнами крови на одежде и с жаждой убийства в глазах. Она могла бы попытаться скрыться, я не собирался больше ее преследовать. Она, видимо, понимала, что проиграла, и хотела, чтобы кое-кто дорого за это заплатил. А именно ваш покорный слуга.

Я не стал выкрикивать предупреждения, а просто воспроизвел в голове нужнуюформуи крикнул даже громче, чем собирался:

–Импелло!

Заклинание подняло Бледную Леди в воздух и с силой ударило спиной о перила лестницы. Затем я с ужасом увидел, как она завалилась назад и полетела вниз.

11. Все эти глупости[147]

Центральный атриум Трокадеро имеет в высоту четыре этажа и еще открытый цокольный. Это пространство изрезано во все стороны эскалаторами: очевидно, проектировщики посчитали, что тотальная дезориентация и невозможность быстро найти туалет должны стать для посетителей неотъемлемой частью здешнего шопинга. Как мне сказали позже, Бледная Леди, падая вниз, ударилась спиной о перила одного из эскалаторов. Наверное, хотела приземлиться, но не рассчитала расстояние. Сломала позвоночник в двух местах, но тем не менее была еще жива, когда рухнула вниз головой на пол цокольного этажа.

Мгновенная смерть, сказал доктор Валид.

Падение со стофутовой высоты со скоростью тридцать два фута в секунду, то есть две с половиной секунды полета, во время которого наблюдаешь, как пол несется навстречу, – как-то это не мгновенно, я бы сказал.

Подкрепление прибыло через минуту. Они видели, как Бледная Леди упала, но их помощь все равно понадобилась: нужно было оцепить первый этаж и опросить свидетелей. Я успел кратко изложить Стефанопулис положение дел, а потом Найтингейл сказал, что нам пора в больницу. Потом я помню только, что оказался в отделении интенсивной терапии Университетского госпиталя. Доктор Валид нервировал постоянными советами молодого ординатора, который мною занимался. Но тут он заметил, что Найтингейл слегка побледнел и как-то нетвердо стоит на ногах, и пошел устраивать его в соседнюю палату. Молодой врач заметно успокоился и начал оживленно болтать, промывая мои царапины и ссадины. Но о чем он говорил, я не помню. Потом он умчался готовить рентген, поручив меня заботам рыжей медсестры-австралийки, которую я помнил по делу Панчинелло. Она подмигнула мне, стирая кровь с моего лица и обрабатывая заживляющим гелем царапину на щеке, которую я даже и не заметил.

– Да пребудет с вами благодать реки, – шепнула сестра, когда меня повезли в лабораторию делать снимок. Там пару раз приложили к рентгеновской установке и прикатили назад в палату, где я провалялся еще час в бесформенном больничном халате. А может, и больше – я слегка задремал. Поскольку был субботний вечер, по коридору во множестве разносились пьяные стоны и вопли, а также голоса моих собратьев-констеблей, которые унимали пострадавших и расспрашивали, что с кем случилось. Доктор Валид, заглянув ко мне, сообщил, что Найтингейл останется в госпитале до завтра. Я попросил стакан воды. Доктор потрогал мне лоб и вышел.

В соседней палате кто-то с характерным ливерпульским выговором твердил, что хочет домой. Доктор отвечал, что сперва нужно вправить вывихнутую ногу. Ливерпулец повторял, что он в порядке, а врач настаивал, что нужно подождать, пока не выветрится алкоголь, чтобы можно было сделать анестезию.

– Я хочу домой, – повторил ливерпулец.

– Вы туда отправитесь, как только мы поставим вас на ноги, – сказал доктор.

– Да нет, – уныло протянул ливерпулец, – хочу назад в Ливерпуль.

Голова у меня раскалывалась от яркого света люминесцентных ламп.

Вернулся доктор Валид со стаканом воды и парой таблеток ибупрофена. И сразу ушел: внизу его ждал свеженький труп. Через некоторое время ко мне снова заглянул тот молодой ординатор.

– Переломов у вас нет, – объявил он, – можете отправляться домой.

И я пошел в Безумство пешком, благо было недалеко.

Проснувшись утром, я не обнаружил в столовой завтрака. Спустился в кухню выяснить почему и увидел, что Молли сидит на столе, повернувшись спиной к двери. Рядом на полу сидел Тоби, но он хотя бы обернулся, когда я вошел.

– Что-то случилось? – спросил я.

Молли не шелохнулась. Тоби заскулил.

– Пойду позавтракаю в городе. Где-нибудь в парке, например, – сказал я.

Молли, похоже, не возражала. Тоби радостно подпрыгнул и устремился за мной.

– Корыстная ты скотина, – сообщил я ему.

Тоби согласно тявкнул. Наверное, решил, что колбаса – она всегда и есть колбаса, без разницы, кто угостит.

Наш особняк расположен на южной стороне Рассел-сквер, центр которой занимает небольшой парк с посыпанными гравием тропинками, неизвестными мне высокими деревьями и фонтанами, как будто созданными для того, чтобы дети

Потом двинулся обратно в особняк и вошел через парадный вход, возле которого лежала пачка флаеров. Как всегда, реклама доставки пиццы и кебабов, да еще аляповатая листовка от некоего провидца из Ганы, обещавшего стопроцентно удачные предсказания. Я сунул все вместе в журнальную стойку, которую Молли специально для этого держит в атриуме.

Тут мне стало как-то нехорошо, поэтому я пошел в туалет и расстался со своим завтраком. Потом вернулся к себе в комнату, лег в постель и снова уснул.

Проснулся я сильно за полдень, взмокший и немного осовевший – такое бывает, когда без всяких причин проспишь полдня. Поплелся по коридору в ванную комнату и налил воды в то чугунное эмалированное чудовище на бронзовых ножках-лапах, которое у нас заменяет нормальный душ. Воду я пустил максимально горячую, насколько мог терпеть, и все равно зашипел, когда она коснулась ссадин у меня на бедре. Я сидел в ванне до тех пор, пока все мышцы полностью не расслабились, а мне не надоело изображать Луи Армстронга, напевая Ain’t Misbehavin. Побриться я не мог из-за пореза на щеке, поэтому оставил брутальную щетину и отправился обратно к себе искать какие ни на есть чистые шмотки.

Когда я рос, единственным способом помешать маме заходить ко мне в комнату могла бы стать стальная дверь с кодовым замком. Да и то не факт. Поэтому я привык спокойно относиться к тому, что кто-то может войти ко мне в спальню, особенно с целью прибраться и забрать белье в стирку. Я надел чиносы цвета хаки, дорогую рубашку и хорошие кожаные ботинки. Посмотрел на себя в зеркало. Сам Майлз Дэвис был бы доволен: воистину, мне недоставало только тромбона. Когда выглядишь так классно, совершенно очевидно, что делать дальше. Я взял телефон и стал звонить Симоне.

Но телефон не работал – микропроцессор сдох, когда я заклинанием поднял в воздух Бледную Леди.

Тогда я достал из комода старенькую запасную «Нокию» с сим-картой без абонентской платы. Все любимые номера были там сохранены. Я добавил номер Симоны и набрал его.

– Привет, детка, – сказал я, – не хочешь прогуляться?

Она расхохоталась и сказала, что будет очень рада.

По воскресеньям в клубы ходят только студенты и приезжие из Бэзилдона, и мы с Симоной отправились в «Ренуар» смотреть «Синдром лестницы» режиссера Доминика Боди. Несмотря на субтитры, это оказалась романтическая комедия. «Ренуар», в котором крутят артхаусное кино, находится под Брансуик-центром, торговым комплексом, оформленном в светло-кремовых тонах и напоминающем вывернутую наизнанку ацтекскую пирамиду. От Безумства до него всего две минуты ходу. И там еще сохранились старомодные кресла, где можно сидеть, обняв свою девушку и не намять при этом руку о держатель для стакана.

Симона спросила меня о царапине на щеке, и я ответил, что побывал в стычке с хулиганами.

После кино мы пошли ужинать в «Йо! Суши». Симона, как выяснилось, там никогда не бывала, хотя возле ее дома тоже есть такая забегаловка.

– Я не в силах изменить кондитерской Валери, – пояснила она.

Ей понравились маленькие разноцветные мисочки, ползущие по подвижной ленте, и скоро возле ее тарелки выросла горка таких мисочек, словно курган из диковинных черепов. Ела она довольно изящно, но размеренно и целеустремленно. Я ограничился порцией острого риса с лососем. Желудок еще не вполне успокоился, но мне нравилось наблюдать, с каким восторгом она пробует каждое блюдо. К счастью, суши-бар закрылся до того, как заказы Симоны превысили лимит моей кредитки. Мы вывалились из Брансуик-центра и побрели по Бернард-стрит к метро «Рассел-сквер». Пока мы были в кино, прошел дождь, и мокрые улицы дышали свежестью. Симона остановилась и, обхватив меня за шею, притянула к себе. Ее губы пахли соевым соусом.

– Не хочу домой, – прошептала она.

– Может, пойдем ко мне?

– К тебе?

– Ну, вроде того.

Каретный сарай, конечно, не лучшее место для свиданий с ночевкой, но я категорически не хотел знакомить Симону с Молли, особенно учитывая, в каком та настроении. Не обратив никакого внимания на мои сокровища из разряда бытовой электроники, Симона сразу прошла в мастерскую со стеклянным потолком.

– Кто это? – спросила она, показывая на портрет обнаженной Молли на тахте и с вишнями.

– Она работала здесь много лет назад, – ответил я.

Симона лукаво прищурилась.

– Отвернись, – скомандовала она, – и закрой глаза.

Я подчинился. Позади меня тихо зашуршала одежда. Потом послышалось ругательство сквозь зубы, потом звук расстегивающейся молнии, стук подошв туфель по полу, шорох шелка, соскальзывающего с кожи. Пару секунд было тихо, потом старая тахта заскрипела: Симона устраивалась поудобнее.

– Можешь повернуться, – сказала она.

Она полулежала на тахте, обнаженная и прекрасная. Вазочки с вишнями под рукой не оказалось, и она просто запустила пальцы в спутанную гриву своих темных волос. Она была такая соблазнительная, что я даже не знал, с чего начать.

А потом увидел в уголке ее рта маленькое красное пятнышко вроде винной родинки. Измазалась, наверно, когда ела, подумал я, но тут пятно прямо у меня на глазах разрослось в зияющую рану. Челюсть с отвратительным хрустом раскололась, неровный треугольник кожи оторвался с лица, обнажая мышцы, жилы и кость. Хрясь! Кость лопнула, и отвалившаяся челюсть повисла, как у сломанной куклы.

– Что такое? – спросила Симона.

Ничего. Ее лицо снова стало прежним, округлым и прекрасным, но улыбка угасла оттого, что я отшатнулся.

– Питер?

– Прости, – выдохнул я, – сам не знаю, что на меня нашло.

Опустившись на колени рядом с тахтой, я бережно подложил ладонь под щеку Симоны и слегка сжал. Кости внутри были целыми и твердыми, и это успокаивало. Я начал ее целовать, но через миг она увернулась.

– Что-то случилось?

– На работе был один неприятный случай. Со смертельным исходом, – ответил я.

– О, – выдохнула она, обнимая меня, – какой именно?

– Мне нельзя об этом рассказывать, – сказал я и, чтобы отвлечь ее, скользнул ладонью по ее бедру.

– А если б было можно, ты бы мне рассказал?

– Конечно да, – кивнул я.

На самом деле не рассказал бы.

– Бедный ты мой, – шепнула она и приникла к моим губам.

Теперь, когда я крепко прижимал ее к себе, жутких галлюцинаций больше не было. В какой-то момент тахта под нами

– Вот странно, – сказала она, слегка отдышавшись. – Я всегда любила гулять. А с тобой мне совсем не хочется выходить из дома.

Скатившись с меня, она скользнула ладонью по моему животу и ниже, мягко обхватила яйца.

– А знаешь, чего мне сейчас хочется? – мурлыкнула она.

– Пирожные в холодильнике, – ответил я.

У меня снова встал, и я направил ее ладонь выше.

– Ты просто чудовище, – выдохнула она. Несколько раз двинула пальцами вверх-вниз, словно проверяя мою готовность, потом наклонилась, быстро поцеловала головку. Встала и направилась к холодильнику.

– Япошки, конечно, хорошо готовят, – сказала она, – но в сладостях, я тебе скажу, они ничего не понимают.

Потом, совершенно измотанный, я все равно не мог уснуть и лежал рядом с Симоной под окном в потолке, глядя, как дождь заливает стекло. Симона снова положила голову мне на плечо, по-хозяйски закинула ногу на мое бедро и еще обняла за талию, словно хотела быть уверена, что я никуда не смоюсь посреди ночи.

Я не плейбой, но раньше ни с одной девушкой не встречался дольше трех месяцев. По мнению Лесли, мои бывшие в какой-то момент начинали чувствовать, что я теряю к ним интерес, а потому старались бросить меня первыми. Мне это виделось несколько иначе, но Лесли божилась, что может запросто составить календарь моей личной жизни. Циклический, говорила она, как у майя, и с аналогичным апокалипсисом в конце. Лесли такая умная, когда не надо.

Я глядел на Симону, уютно устроившуюся у меня под боком, и думал: даже если все так, у меня в запасе еще два месяца. Потом, конечно, подключилась та часть мозга, в которой всегда живет коп. И снова задалась вопросом, не имеет ли Симона отношение к смертям джазменов. В конце концов, она же жила с Сайресом Уилкинсоном. Но ведь Генри Беллраш на момент смерти жил с женой… А вот другой вопрос, еще интереснее: если Симона действительно «дитя ночи» и соблазняла музыкантов, чтобы пить их жизненную энергию, то зачем же она спит со мной, которому не досталось не только отцовского таланта, но даже и вкуса к хорошей музыке? Да и на тех фотографиях сорок первого года я ее не видел.

На самом деле в колледже нам читали лекцию на эту тему, и большинство ее успешно проспали, так как по ней не было ни зачетов, ни эссе. Но в памяти все же всплыли слова лектора о том, что естественные инстинкты полицейского могут быстро перерасти в неконтролируемую паранойю. Жизнь невероятно сложная штука, говорил он, и совпадения будут подстерегать вас на каждом шагу. Если утром подозрения тебя не оставят, сказал я себе, просто проверишь ее алиби по всем подозрительным смертям в прошлом году. Ведь ничто так не укрепляет отношения, как допрос с пристрастием во время завтрака.

С этой мыслью я наконец погрузился в сон. А утром обнаружил, что Симона с первым лучом солнца улизнула, оставив меня сладко спать. Оставалось надеяться, что это не было дурным предзнаменованием.

Тем же утром меня вызвали в Центр Джона Пила в Хендоне, где два офицера отдела профессиональных стандартов должны были со мной «побеседовать». Беседовали в переговорной, за чаем, кофе и относительно съедобным печеньем «Сейнзбери». Короче, вполне культурно. Установив, что у меня было законное основание находиться в тот день и в то время на соответствующем этаже Центрального Вест-Энда, они стали спрашивать о погоне за подозреваемой до Трокадеро-центра, и о ее последующей гибели вследствие падения с балкона верхнего этажа. Четкая запись камер, очевидно, не оставляла сомнений: меня и близко не было рядом с подозреваемой, когда она упала за перила, и значит, я не мог ни столкнуть ее туда, ни, напротив, удержать ее и предотвратить падение.

Удовлетворившись моими объяснениями, они разрешили мне вернуться к работе, но предупредили, что только начали расследовать этот случай.

– Возможно, к вам будут еще вопросы, – сказали они.

Я был почти уверен, что мне предложат воспользоваться психологической поддержкой, но никто не предложил. И очень жаль, потому что как раз это бы сейчас не повредило. Но негласные правила, к сожалению, ужасно строги. Офицер полиции, будучи настоящим мужчиной, может принять психологическую помощь, только если ее навязывает какой-нибудь инспектор по социальным проблемам, обчитавшийся «Гардиан». Да не просил я ни о какой поддержке, объясняете вы потом коллегам, но что было делать, если этот крючкотвор развел сантименты? Ну а потом, выпив залпом свою пинту, можно возвращаться к службе, сохранив репутацию бесстрашного копа.

Помимо рапорта для отдела профессиональных стандартов, я должен был еще составить отчеты для файлов по нашим делам. Их я решил загрузить из своей техкаморки и выслал предварительно на проверку Лесли. Она предложила специально сделать несколько ошибок, ибо ничто так не выдает липовый отчет, как скрупулезно перечисленные факты. И, вообразив себя простым гражданином, я «перепутал» кое-какие детали. Лесли также выразила мнение, что гоняться за подозреваемой в Трокадеро в одиночку было не только глупо, но и непрофессионально. Ей, мол, жаль такое говорить, но я стремительно деградирую, поскольку она не может быть рядом и держать в узде мои дурные привычки. Я не перебивал и не возражал – пусть почитает мне нотации, это ее хоть немного порадует.

Потом пообещал впредь быть осторожнее.

Днем доктор Валид отпустил Найтингейла домой, и он вернулся, только чтобы переодеться, а потом сразу уехал в клуб, руководить группой криминалистов. На вопрос, нужен ли я ему, он ответил «нет» и выдал мне список литературы, в котором, кроме всего прочего, значился глоссарий Бартоломью на латыни. Думаю, он рассчитывал, что я проведу весь день с книгой в одной руке и словарем в другой. Но я просто загрузил текст в соответствующий раздел электронного переводчика, после чего оставалось только довести до ума ахинею, которую он мне выдал.

Бартоломью выдвинул идею, что с помощью магии можно соединить в одном организме качества двух совершенно разных существ, в нарушениевеликой цепи бытия.Той всеобщей иерархии, внизу которой находятся черви, а на вершине – ангелы. На полях моей книги кто-то оставил комментарий, тоже на латыни. «Человек – это природа, а природа – это человек» – так перевел его мой

Настоящие девушки-кошки, подумал я. Стрип-клуб доктора Моро[148]. Интересно, каково спать с мохнатым жилистым существом вроде тигра? Владелец клуба, кем бы он ни был, явно сколотил огромное состояние. Прежний «маг с ограниченными понятиями об этике» благодаря старшему инспектору Джонсону мог не опасаться, что о его деятельности узнают. Но его преемник и вероятный ученик, тот самый Безликий, – он-то каким образом рассчитывает сохранить свое заведение в тайне?

На следующее утро Найтингейл взял меня с собой, на экскурсию в стрип-клуб доктора Моро. Лестничная площадка и гардероб превратились в довольно сносную раздевалку, где криминалисты надевали и снимали свои защитные костюмы. Доктор Валид уже ждал нас и попросил внимательно смотреть под ноги. По ступенькам тянулись бесконечные удлинители, аккуратно прикрепленные к стенам при помощи скотча.

– Из соображений безопасности мы решили не пользоваться электропроводкой самого здания, – пояснил доктор.

Он провел меня вниз, в фойе. Там я обнаружил, что Шкаф Ларри исчез, как и ноги, которые молотили по ковру.

– Я был вынужден попросить у госпиталя дополнительную площадь, – сказал доктор, – поскольку впервые имею дело с таким количеством материала.

Бархатные портьеры больше не закрывали вход в зал, и мы шагнули в проем. Я увидел само помещение клуба, место сцены и танцпола там занимали привинченные к полу клетки. На вид они были совсем новые и очень напоминали те, в которых биологи держат подопытных животных.

– Да, они точно такие же, – кивнул доктор Валид, когда я указал на это. – Клетки для содержания животных, фирма «Боллинтек». В лаборатории нашего госпиталя тоже такие есть. Эти установлены меньше года назад.

– Люди Стефанопулис как раз проверяют их серийные номера, – сказал Найтингейл.

Все клетки были пусты, однако я ощущал резкую вонь звериного дерьма. Все поверхности, которых мог касаться хозяин зверей, покрывал дактилоскопический порошок.

– Сколько их было? – спросил я.

– Всего пять, – ответил доктор. – Анализы еще не готовы, но, по-видимому, все они химеры.

Определение этого термина я искал и нашел накануне вечером, когда переводил Бартоломью. Химерой называется существо, у которого часть клеток имеет один набор ДНК, а часть – другой. У млекопитающих этот феномен можно найти крайне редко: такое бывает, когда две яйцеклетки оплодотворяются разными сперматозоидами и затем сливаются до того, как образуется зародыш. Бартоломью, конечно, не мог ничего знать о тетрагаметической химероидности: когда он писал, не только основатели генетики Крик и Уотсон[149], но даже и их отцы еще не появились на свет. Он описывал химер как ущербные плоды противоестественных слияний, созданные при помощи самой черной, самой гнусной магии. И у меня возникло ужасное предчувствие, что в нашем случае эти два определения могут совпасть.

– Среди них были живые?

Доктор Валид неуверенно глянул на Найтингейла.

– Да, одна была живая, – кивнул тот, – но умерла, как только мы ее забрали.

– Она что-нибудь сказала?

– Нет, она была без сознания.

Мы пришли к выводу, что, поскольку клетки совсем новые, установил их скорее Новый Маг, нежели Старый.

– Мы ведь полагаем, что Старый Маг – это Джеффри Уиткрофт, верно? – уточнил я.

– Нет никаких доказательств, что его что-то связывает с этим местом, – сказал Найтингейл. – Кроме того, мне представляется маловероятным, что он вел двойную жизнь: делал научную карьеру и одновременно управлял ночным клубом.

– Но был наставником Нового Мага? Безликого? – уточнил я.

– О, это несомненно, – кивнул Найтингейл. – Я совершенно уверен.

– Хорошее определение «Безликий», – заметил доктор Валид. – Сами придумали?

– Возможно, у него был сообщник, – предположил я. – Например, адепт магии, который контролировал дела в Лондоне. Как вы считаете, это возможно?

– Вполне, – кивнул Найтингейл. – Хорошая мысль, Питер.

– Или даже несколько сообщников. Возможно, целая – как назвать банду магов? Шайка? Или может быть, ковен?

– Совет, – сказал доктор Валид. – Преступный магический совет.

Мы оба посмотрели на него.

– Вам обоим следует побольше читать, – пожал он плечами.

И это говорит эксперт-консультант «Европейского журнала по гастроэнтерологии и гепатологии».

– Клика, – нашелся Найтингейл. – Это называется «магическая клика».

– И она действует у нас под носом начиная с шестидесятых, – добавил доктор.

– Не сыпьте соль на рану, – вздохнул Найтингейл.

– Тогда я пройдусь по списку из Оксфорда и проверю их возможные связи с известными бандами Сохо, – решил я.

– Сначала я должен показать вам кое-что еще, – сказал Найтингейл.

Я похолодел. Когда мы сюда пришли, я был очень рад, что криминалисты все убрали, и теперь был совершенно не готов увидеть «что-то еще». Найтингейл повел меня в глубь клуба. За клетками обнаружилась еще одна дверь с надписью ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА, она вела в небольшой коридор. В конце него было несколько комнат – очевидно, бывших кабинетов или кладовых. Выглядели они примерно одинаково: грязные матрасы на полу, картонные коробки, набитые всевозможной одеждой и обувью, DVD-плеер и старомодный громоздкий телевизор. Слабая попытка как-то оживить стены выражалась в двух плакатах: на одном котята, на другом Джастин Тимберлейк. Картина, печально знакомая каждому, кто хоть раз участвовал в обыске конспиративной квартиры торговцев людьми.

– Сколько? – спросил я.

– Мы обнаружили здесь много образцов ДНК, – сказал доктор Валид. – Кровь, сперма, волосы. По ним мы идентифицировали восемь особей, все они были химерами.

– Боже, – вырвалось у меня.

– Должно быть, у него есть еще одно убежище, – сказал Найтингейл, – и оно может быть где угодно.

НО плохие новости на этом не закончились. Чуть позже позвонила Лесли с совершенно новой идеей насчет того, как мне заработать проблем на свою голову. Эта идея возникла у нее в процессе изучения оксфордского списка. Прямой связи между Уиткрофтом и Александером Смитом она не нашла, но…

– Угадай, чье имя мне попалось на глаза?

– Принца Гарри?

– Не пори чушь, Гарри учился в Сэндхерсте, – сказала Лесли. – Нет, это была некая студентка последнего курса по имени Сесилия Тайберн Темза.

– Леди Тай была знакома с Уиткрофтом? – удивился я.

– Да нет же, идиот, – фыркнула Лесли, – но…

Разговор прервался: Лесли раскашлялась. Она отодвинула руку с трубкой подальше ото рта, но я все равно слышал, как она кашляет и чертыхается. Потом несколько секунд было тихо – видно, решила хлебнуть воды.

Я спросил, все ли в порядке, и Лесли ответила, что да. На конец года ей назначили еще одну операцию, в ходе которой будут дальше восстанавливать функции речевого аппарата.

– Но, – продолжала она, – во-первых, Тайберн училась в Оксфорде примерно тогда же, когда и Джейсон Данлоп. А во-вторых, ты как-то говорил, что одна ее сестра почуяла в тебе мага.

– Это была Брент, – сказал я. – Ей четыре года.

– И значит, эта способность у нее врожденная, – добавила Лесли.

Я сказал,

– Тебе просто не хочется снова с ней встречаться, вот и все, – насмешливо заметила Лесли.

Да, черт побери, мне не хотелось снова встречаться с Тайберн! Я унизил ее в присутствии матери. Да прогони я ее голую кнутом по Кенсингтон-Хай-стрит, она и то бы меньше взбесилась. Но с Лесли я спорю только по двум поводам, и ни один из них не имеет отношение к службе. Попытаться стоит, решил я.

Я помнил, что у Тайберн есть дом в Хэмпстеде: в прошлый свой визит туда я разнес вдребезги один особенно ценный старинный фонтан. Исключительно в рамках самозащиты, ибо Тайберн пыталась управлять моим сознанием. Но там был лишь исток ее реки. Жила же она, как я слышал, где-то в Мейфэре. У богачей и бедняков есть одна общая черта: они все оставляют о себе огромное количество информации. Богачи в прессе, бедные – в обширных архивах государственных контор. Но богачи, желая избежать публичности, имеют возможность предпринять какие-то шаги для сохранения инкогнито. Например, статья о Леди Тай в Википедии выглядит так, словно ее составлял пиар-агент, которого Тай, несомненно, наняла, чтобы статья выглядела так, как ей нужно. Или, что вероятнее, кто-то из ее людей заключил договор с пиар-компанией, та наняла фрилансера, который и состряпал эту самую статью за полчаса, стремясь поскорее разделаться с ней и вернуться к написанию романа.

В статье говорилось, что Леди Тай замужем, причем не за кем-нибудь, а за инженером-проектировщиком, и что у них двое замечательных детей. Сыну уже восемнадцать: достаточно взрослый, чтобы водить машину, но достаточно юный, чтобы все еще жить с родителями.

Быть копом – значит часто прибегать к запрещенным приемам. Например, залезть в Национальную компьютерную систему полиции в поисках личных данных, которые даже самые богатые и влиятельные граждане обязаны предоставлять государству. В моем случае это были данные об экзамене по вождению. Стивен Джордж Макалистер Темза сдал свой в январе, адрес в удостоверении – Мейфэр, Честерфилд-Хилл.

Это был классический особняк эпохи Регентства, с фасадом, отделанным граненым камнем, и изящной кованой оградой. Такие дома и у самого прожженного риелтора способны вызвать слезы восторга. Располагался он меньше чем в миле от Трокадеро-центра. Путь туда лежал по улицам, которые выглядели бы гораздо уютнее, если бы весь их колорит не истерся за те десятилетия, что здесь живут толстосумы.

Дверь мне открыл высокий юноша-метис. Я запомнил его лицо по копии водительского удостоверения. От отца он унаследовал весьма неудачные уши и шевелюру, которую моя мама назвала бы сносной. А от бабушки ему достался кошачий разрез глаз. И не только он.

– Мама! – закричал он куда-то в недра особняка. – Тут к тебе волшебник пришел!

Затем, как и положено подростку, ссутулившись, поплелся обратно заниматься тем, от чего я так бесцеремонно его оторвал. Его мать разминулась с ним в коридоре, подошла к двери и встала на пороге, сложив руки на груди. Секунд десять молча смотрела на меня, потом спросила, что мне нужно.

– Я хотел узнать, не согласитесь ли вы помочь мне в моем расследовании, – вежливо сказал я.

Тайберн провела меня в кухню, отделанную французским дубом и бледно-зеленой плиткой, и предложила чаю, от которого я из соображений безопасности отказался. Себе она налила белого вина.

– И что же это за расследование? – спросила она.

Я попросил ее припомнить последний год обучения в Оксфорде.

– Оксфорд, – кивнула она. – Там я получила свой диплом по двум специальностям с отличием. Но я не считаю это таким уж большим достижением. По мне, так гораздо важнее родиться там, откуда слышно колокола Сент-Мэри-ле-Боу.

С этими словами она допила свой бокал и наполнила его снова.

– А в Оксфорде, – начал я, – вы, случайно, не замечали, чтобы кто-нибудь практиковал магию? Хотя бы и тайно?

– Это как-то связано с происшествием в Трокадеро? – спросила она.

– Да, – ответил я, – а также с нападением на Эша.

– Интересно, – прищурилась Леди Тай, – а почему вы решили, что я стану вам что-то рассказывать?

– Так, значит, магию там вы все же чувствовали.

– Почему вы так думаете?

– Потому что вы уверены, что знаете нечто важное для меня.

– Это не очень логично, – сказала она, – но у меня все еще есть желание послать вас к черту. Почему я должна вам помогать?

– Обещаю немедленно покинуть ваш дом, если вы мне расскажете все, что знаете, – сказал я.

– Звучит заманчиво, – вздохнула она.

– А еще потому, что в Лондоне, как мы полагаем, орудует черный маг, который учился в Оксфорде тогда же, когда и вы. Вы даже могли его знать, – добавил я, глядя ей в глаза.

– Нет, я бы почуяла, что он маг, – сказала Леди Тай, – так же, как сейчас чую вас.

– И что именно вы чуете?

– Амбиции, тщеславие и гордыню, – пожала она плечами. – Запах жареных бананов и цветущей жимолости. Не спрашивайте почему.

– Кто они были? – спросил я. – Те, кто занимался магией в Оксфорде? Я же знаю, что вы знаете.

Она долго отпиралась – но, в конце концов, есть секреты, которые как раз и существуют для того, чтобы ими делиться.

– Там был обеденный клуб. Вы знаете, что это такое?

Конечно, я знал: это повод, по которому студенты собираются вместе, чтобы хорошенько выпить. Возможность вступить туда зависит от множества критериев, основанных на богатстве и высоте общественного положения. Тайберн вряд ли хотела состоять в таком клубе, а меня, учись я в Оксфорде, не приняли бы туда ни под каким видом.

Она сказала, клуб назывался «Крокодильчики». Был он сугубо мужским и, хотя принадлежность к конкретному колледжу не являлась обязательной, состоял в основном из студентов Колледжа Магдалины. Их считали очень занудными, недостаточно аристократичными для тех, кто рвется в высшее общество, и недостаточно разгульными для тех, кто в нем родился.

– Компания эта меня не интересовала, – сказала Тайберн, – но пару раз я встречалась с ними на вечеринках, и от них тоже исходило это, – она помахала ладонью перед носом. – Неуемные амбиции и запах пота, как будто кто-то из кожи вон лезет, чтобы добиться успеха.

– Вы помните, как их звали?

Она помнила, ибо способность помнить, кто есть кто, была у нее в крови. Всего она назвала полдюжины имен бывших «Крокодильчиков».

– И вы уверены, что в этом обеденном клубе занимались практической магией?

– Я специально присмотрелась повнимательнее, чтобы почуять магию каждого из них по отдельности, – сказала Тайберн. – Я полагала, они как-то связаны с профессором Постмартином и вашим боссом.

Поболтав бутылкой, она вылила остатки вина в бокал.

Я решил, что самое время откланяться. Поблагодарил ее, положил блокнот в карман и поднялся.

– Пятьдесят лет никто ничего не делает – и тут на тебе, появляетесь вы, – фыркнула Тайберн. – Как это понимать?

– А знаете, Тай, какой запах я ощущаю от вас? Запах бренди, сигар и старой пеньковой веревки, – сказал я.

– Джонатана Уайльда казнили на Тайбернской виселице, – напомнила она. – А ведь он считал себя главным Охотником за ворами во всей Британии.

На это я ничего не ответил. Гораздо важнее было поскорее оказаться за дверью, целым и невредимым.

НА следующее утро за завтраком я рассказал Найтингейлу обо всем, что узнал от Тайберн. И после завтрака он решил, что настало время нам отправиться в подвал и угрохать еще пару-тройку мишеней. На самом деле я думаю, он запланировал несколько таких тренировок. Однако вслух этого не сказал.

За несколько месяцев беспорядочной пальбы файерболами я совершенно изничтожил наш запас картонных солдат времен Второй мировой войны и теперь заказал по интернету несколько мишеней стандартного натовского образца. Шлемы, похожие на ведра для угля, навсегда покинули наш подвал вместе с неистовыми гуннами из картона, а на смену им пришли фигуры с оскаленными лицами, напрочь лишенные какой бы то ни было национальной принадлежности. Очевидно, это означало, что НАТО принимает к себе бумажных солдат со всего мира.

Найтингейл послал три файербола в центр самой левой мишени.

– Почему вы решили, что Леди Тай вам что-то расскажет? – спросил он.

– Она бы все равно не удержалась, – ответил я. – Первое правило сплетника: нет смысла что-то знать, если никто не в курсе, что ты это знаешь. И потом, думаю, она о нас такого низкого мнения, что не сомневается: рано или поздно мы… полностью провалим наше дело, и тогда она примчится в сияющих доспехах и все исправит.

– Учитывая наши достижения, – пожал плечами Найтингейл, – вряд ли это произойдет.

– А Министерство Магии? – спросил я. – Неужели она правда требует его создать?

– Глубокий вдох, – скомандовал Найтингейл, – иогонь!

Секрет правильного файербола в том, что «форма» для него должна прочно засесть у вас в голове. Над этим заклинанием нельзя задумываться ни на секунду. Я выпустил три файербола подряд и наблюдал их перемещение. Уже одно это было плохо, но по крайней мере в мишень я попал. Точнее, водну измишеней. Еще я забыл мгновенно «отпустить» файерболы, и они еще некоторое время шипели на поверхности мишени, прежде чем взорваться.

– Вы вообще отрабатывали это заклинание? – поинтересовался Найтингейл.

– Конечно, босс. Вот, взгляните, – сказал я и бросил скинни-гранату точно в центр мишени.

– Прицел стал лучше, – кивнул Найтингейл, – жаль, что пока не получается отпускать…

Граната взорвалась, мишень разлетелась на две половинки.

– А что это такое было? – полюбопытствовал Найтингейл. Он далеко не всегда одобрял мои отступления от жестких форм, которые установил для отработки заклинаний. Его девизом было «Дурные привычки ведут к гибели».

– Скинни-граната, – ответил я. – Беретескиндере– как в связкелюкс импелло скиндере, только в конечной точке получаете не свет, а взрыв.

– Скинни-граната? – поднял брови Найтингейл.

– От слова «скиндере», – пояснил я.

Наставник покачал головой:

– Как вы рассчитываете время?

– Чаще всего наугад, – признался я. – Я провел несколько экспериментов и установил, что время варьируется от десяти секунд до пяти минут.

– И вы не можете точно определить, в какой момент произойдет взрыв?

– По правде говоря, нет.

– Могу ли я привести хоть какой-то довод, который заставил бы вас отказаться от этих самовольных экспериментов? – со вздохом вопросил он.

– Честно? Думаю, нет, сэр, – ухмыльнулся я.

– И я хотел спросить, – продолжал он, – там, в Трокадеро-центре, вы ведь использовалиимпелло, а почему не файербол?

– Я не хотел ее убивать, – сказал я, – и потом, в своемимпелло, в отличие от всего остального, я уверен.

– Но вы же понимаете, что она нужна была только для отвода глаз, а Александера Смита убили двумя малокалиберными файерболами, попавшими в грудь?

– Я решил, что это пулевые ранения.

– Правильно, он и использовал такие файерболы, чтобы раны выглядели как огнестрельные.

– Хотел сбить криминалистов с толку, – протянул я. – Хитер, гад!

– Потом он, вероятно, покинул здание в то самое время, когда вы преследовали Бледную Леди на улице.

Я бросил еще один файербол, который разорвал мишень пополам.

– Гораздо лучше, – одобрительно кивнул Найтингейл, – но нужно увеличить скорость. Если враг будет видеть, как в него летит файербол, то лучше уж попросту таскать с собой пистолет и стрелять из него.

– А почему, кстати, мы не используем пистолеты? У вас же их полно.

– Ну, во-первых, – начал Найтингейл, – нынче для этого требуется поистине изнуряющее количество документов. Потом необходимо обеспечивать уход за оружием, его сохранность, а также иметь гарантии, что вы не забудете его в общественном месте – скажем, в метро. К тому же файербол более практичен и может иметь большую ударную мощь, чем любой сколь угодно хороший пистолет.

– Серьезно? – спросил я. – Даже если это «Магнум» сорок четвертого калибра?

– Несомненно.

– А какую самую большую цель вы поразили файерболом?

– Думаю, это был тигр, – сказал Найтигейл.

– Гринписа на вас нет, – усмехнулся я, – это же исчезающий вид.

– Нет, другой тигр, – пояснил наставник. –Панцеркампфваген аусф Е[150].

Я ошеломленно вытаращил глаза:

– Вы подбили «Тигр» файерболом?!

– Два «Тигра», если быть точным, – сказал Найтингейл. – Должен признать, что на первый ушло целых три: один, чтобы обездвижить гусеницы, один для смотровой щели и один для командирского люка. Качественно подбил, что и говорить.

– А второй?

– С ним у меня не было времени на особые изыски, поэтому я прямой наводкой послал файербол туда, где башня соединяется с корпусом. В этом танке, очевидно, везли боеприпасы, потому что он взлетел на воздух, словно целая фабрика пиротехники. Башню оторвало начисто.

– Это случилось в Эттерсберге, да?

– Это был последний бой, – кивнул, помрачнев, Найтингейл. – Мы уже отходили, как вдруг из лесополосы появился взвод «Тигров». Мы не знали, что у немцев осталось что-то помимо тылового эшелона, и им удалось застать нас врасплох. Я был в группе прикрытия и должен был их остановить.

– Вам повезло, – пробормотал я. Мозг отказывался усваивать тот факт, что файерболы Найтингейла пробивали броневую сталь толщиной в несколько дюймов. А мои с грехом пополам ломают картонные мишени.

– Никакого везения, – отрезал Найтингейл. – Только постоянная практика.

Наша практика продлилась до обеда, а потом меня ждала весьма увлекательная работа с документами. Особенно радовал длиннющий протокол, в котором я

– Я сняла номер в отеле, – сообщила она и назвала адрес на Аргайл-сквер.

– Во сколько встретимся?

– Да я уже жду тебя. Голая и вся во взбитых сливках.

– Серьезно?

– Ну, честно говоря, – сказала она, – сливки я уже съела, но важна сама идея.

Аргайл-сквер находится примерно в пятнадцати минутах ходьбы от Безумства. Двадцати, если заскочить в минимаркет и купить пару баллонов взбитых сливок. Лучше уж опоздать, чем прийти неподготовленным.

Отель был самый простой, двухзвездочный. Но кровать оказалась широкой и крепкой, простыни – свежими, и еще в номере имелся крошечный туалет и душ. Звукоизоляция, правда, была так себе, но мы это обнаружили, только когда из соседнего номера забарабанили в стену, призывая нас к тишине. В тот последний раз мы превзошли сами себя – длилось это, я полагаю, около двух часов, и на следующий день мы оба ходили враскоряку.

А пока просто остались в этой жесткой, но удобной кровати и уснули под извечную лондонскую колыбельную, состоящую из полицейских сирен, гудков автомобилей и кошачьих серенад.

– Питер, – спросила Симона, – ты не передумал насчет завтра?

– А что будет завтра?

– Концерт твоего папы, – напомнила она, – ты же сказал, что мне тоже можно прийти.

– Можем встретиться прямо там, – сказал я.

– Хорошо, – шепнула она и сладко уснула в моих объятиях.

У РЫНКА Кэмден есть одна интересная особенность: никто и никогда не планировал его застройку. Кэмден-Таун, до того как Лондон поглотил его целиком, был известен в первую очередь благодаря постоялому двору под названием «Матушка Красный Чепец». На пути в дикие дебри Миддлсекса он служил последним пунктом, где еще можно было получить пиво, гонорею и дубинкой по затылку. В начале девятнадцатого века серьезные господа во фраках и с пышными бакенбардами заложили здесь восточный рукав Риджентс-канала, к северу от постоялого двора. Я говорю «господа заложили», но всю грязную работу делала пара тысяч дюжих ирландцев, которые благодаря этому стали известны как специалисты по внутренним водным путям – а проще говоря, чернорабочие. Они, как и рабочие, которые пришли им на смену, как раз и стали создателями трех главных столпов развития инфраструктуры, которые характеризуют историю технического прогресса: каналы, железные дороги и автомагистрали. Я знаю это потому, что в начальной школе сделал из пластилина модель этого района и был вознагражден золотой звездочкой, похвальной грамотой и лютой ненавистью Барри Седжуэрта, дворового хулигана и вечного неудачника. Рядом с Чок-Фарм-роуд построили два здоровенных шлюза, которые и дали название рынку – Кэмден-Лок[151]. Вдоль канала тянулись бесконечные склады и большой рынок пиленого дерева.

В шестидесятые в Департаменте планирования Совета Лондонского графства, чьим негласным девизом было «Закончим начатое Люфтваффе», решили, что городу очень не хватает кольцевых автодорог, которые непременно должны проходить через самое его сердце. Бездарная планировка, ставшая результатом этой идеи, привела к тому, что потенциально прибыльную территорию, которую можно было оставить под будущие многоуровневые парковки или очередной муниципальный крольчатник, отдали на откуп трем предприимчивым лондонцам в дубленках. Эти ушлые ребята построили мастерские на месте старого рынка древесины, а по выходным устраивали базар, на котором можно было купить и продать все что угодно. К середине восьмидесятых рынок растянулся по всей Чок-Фарм-роуд, до самого клуба «Электрик Болрум». И только тогда Совет Кэмдена оставил попытки его закрыть. На сегодняшний день эта точка Лондона занимает второе место по популярности у туристов. И именно здесь расположен джаз-клуб «Арки», где мой папа после долгого перерыва готовился выйти на сцену вместе с музыкантами Сайреса.

Те, к моему удивлению, заметно нервничали, зато папа сохранял полную невозмутимость.

– Я выступал и на концертах покруче, – пояснил он. – А однажды играл с Джо Хэрриотом в подвале Кэтфорда. И с тех пор больше никогда не боялся выходить на сцену.

Джаз-клуб «Арки» в начале существования Кэмденского шлюза представлял собой очень сомнительный подвал бывшего склада под кирпичным железнодорожным мостом в форме арки – отсюда и название. Когда рынок начал разрастаться, клуб переехал в один из складов в западной его части, рядом с пешеходным мостом. Теперь посетители, ожидая начала концерта, могли посидеть снаружи, за столиком кафе, и выпить, наслаждаясь видами канала и шлюза. Папа говорит, нынче в канале даже дохлых собак почти не плавает.

Чертенок Грант и Джазовые Добровольцы должны были выступать на разогреве у основного коллектива. На сцене Дениэл и Макс проводили финальный саундчек. Народу в зале пока было немного, в основном все тусовались на улице с выпивкой и сигаретами. Я спросил ребят, где Джеймс.

– Блюет в туалете, – ответил Дениэл. – Перенервничал.

Я увидел маму в лучшем выходном платье, она нервно переминалась с ноги на ногу. Помахала мне рукой, я в ответ жестом показал, что пойду на улицу ждать Симону. Мама кивнула и вышла следом за мной.

Был конец сентября, и к семи часам сумерки уже совсем сгустились. Но в разрыве между тучами неожиданно проглянуло заходящее солнце, и его последние лучи окрасили кирпичный верх шлюза в теплый оранжевый цвет. Я увидел Симону: она сошла с Чок-Фарм-роуд и, радостно помахав мне рукой, направилась к нам. На ней были туфли на шпильке и с открытыми мысами – моя мама периодически покупает такие, но никогда не надевает. Симона явно решила, что это будет вечер в стиле восьмидесятых: волосы она убрала под широкополую шляпу, а жакет, надетый поверх прозрачного топа, застегнула на все пуговицы.

Я повернулся к маме:

– Мам, познакомься, это Симона.

Мама ничего не сказала – я, по правде говоря, ожидал какой-то другой реакции. А потом она вдруг сжала кулаки и бросилась вперед.

– А ну пошла отсюда, сука! – заорала она.

Симона резко остановилась, бросила ошарашенный взгляд на летящую к ней маму, затем на меня. Не успел я сделать и шага, как мама уже подскочила к ней и отвесила такую пощечину, что Симону аж назад качнуло.

– Убирайся! – крикнула мама.

Симона отступила на пару шагов назад, прикрывая бледной ладонью щеку, по которой уже расползалось красное пятно. Лицо ее выражало шок и возмущение. Я бросился к ней, но опять не успел: мама ухватила ее левой рукой за волосы, а правой вцепилась в воротник жакета. Симона кричала и билась, пытаясь вырваться, а мама ногтями рвала ее прозрачный топ.

Маму нельзя бить, даже

– Прекрати!

Она отпустила Симону – та сразу же поспешила отойти подальше и резко повернулась ко мне.

– Ты что творишь? – гневно спросила мама, яростно вырвалась и ударила меня наотмашь по лицу. – Что творишь, я спрашиваю?

– Я?! Это ты что вытворяешь, черт побери?

За это я получил новую затрещину, но в отличие от первой она была послабее, для проформы, так что в ушах у меня на сей раз не зазвенело.

– Как ты посмел притащить сюда эту ведьму?

Я оглянулся, но Симона к этому моменту успела благоразумно смыться.

– Да объясни же, в чем дело? – потребовал я.

Она отрывисто сказала что-то на сьерра-леонском диалекте, я таких слов раньше точно от нее не слышал. Потом расправила плечи и сплюнула на землю.

– Держись от нее подальше, – сказала она. – Это ведьма. Она преследовала твоего отца, а теперь липнет к тебе.

– То есть как – моего отца? – переспросил я. – Папу? В каком смысле?

Мама бросила на меня уничижительный взгляд. Так она смотрела всегда, когда я просил объяснить нечто, на ее взгляд, абсолютно элементарное. Теперь, когда Симоны рядом не было, она вроде начала успокаиваться.

– Она преследовала твоего отца, когда мы с ним встретились.

– Где встретились?

– Когда познакомились, – раздельно произнесла она. – До твоего рождения.

– Мам, послушай, – сказал я, – Симона моя ровесница. Она никак не могла застать время вашего с папой знакомства.

– Вот об этом я тебе и твержу, – сухо бросила мама. – Она – злая ведьма.

12. Это ничего не значит[152]

Она сидела на тротуаре рядом со входом в салон пирсинга около «КиЭфСи». Должно быть, заметила меня издали, потому что резко поднялась, постояла несколько секунд, повернулась ко мне спиной и пошла прочь. Но на таких каблуках не побегаешь, я без труда догнал ее и окликнул по имени.

– Не смотри на меня, – сказала она.

– Не могу.

Она остановилась. Я сразу же обнял ее, прижал к себе. Она тоже меня обняла, спрятала лицо на моей груди. Всхлипнула, потом глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

– Что это такое было? – спросила она.

– Моя мама, – сказал я, – иногда бывает слишком раздражительной.

Слегка отстранившись, Симона взглянула мне в глаза:

– Но она сказала… Не понимаю, как ей могло прийти в голову, что я… в чем она меня обвиняет?

– Она принимает антидепрессанты, – сказал я.

– Не поняла, – сказала Симона, – а зачем?

– Она не вполне здорова.

– Ты хочешь сказать, она сумасшедшая?

Я сделал скорбное лицо.

– О, – прерывисто вздохнула Симона, – бедняжка! И бедный ты! Нам, наверно, не стоит возвращаться.

Я обнаружил, что посетители «КиЭфСи» глазеют на нас. Наверно, решили, что мы устраиваем уличное представление.

– А я так хотела послушать, как играет твой папа, – грустно сказала она.

– У него будут еще концерты, – сказал я, – а пока предлагаю провести вечер в частном клубе «У Питера».

– О нет, только не тахта! – возмутилась она. – У меня до сих пор спина ноет.

– А у меня есть пирожные, – подмигнул я.

– Это подозрительно, – нахмурилась она. – Ты что, заранее знал, что вернешься с концерта не один? И кого же, интересно, ты собирался пригласить в гости?

Я обнял ее за плечи, и мы пошли в сторону Ковент-Гардена.

– Ваши домыслы, юная леди, меня не волнуют, – сказал я.

– А где купил пирожные? – спросила она. – В Теско?

– Нет, в «Марксе и Спенсере».

Ее рука крепче сжалась на моей талии.

– Как ты хорошо меня знаешь, – вздохнула она.

Чтобы добраться до Безумства, я тормознул кеб, так было быстрее и безопаснее.

Когда мы дошли до каретного сарая и поднялись ко мне, Симона первым делом заглянула в маленькое зеркальце, которым я пользуюсь, когда бреюсь.

– Я выгляжу ужасно, да? – спросила она. – У тебя такое крошечное зеркало, я просто не могу ничего разглядеть.

Я сказал, что она прекрасна, и нисколько не солгал. Пятно на щеке, оставшееся после маминой пощечины, в кебе было еще ярко-красным, но теперь начало бледнеть. Губы она тоже уже успела подкрасить заново. Ее прозрачный топ пережил схватку с моей мамой, и теперь безумно захотелось разодрать его до конца. Так захотелось, что меня бросило в жар и слегка замутило. Я сосредоточился на папке с музыкой в Айподе, выбирая нужные песни, потом проверил, подключены ли наушники.

– Я обещал пирожные, – сказал я, когда Симона шагнула ко мне.

Но отвлечь ее было не так просто.

– Пирожные потом, – шепнула она, обвивая руками мою талию. Скользнула ладонью под рубашку. Я слегка отстранился и включил проигрыватель Айпода.

– Что это? – спросила она, когда начался первый трек.

– Коулмен Хокинс, – ответил я, – «Тело и душа».

Трек оказался не тот, я-то хотел поставить Билли Холлидея.

– Да? – удивилась Симона. – А знаешь, в записи звучит как-то неестественно.

Просунув руку под ее жакет, я притянул ее к себе. Кожа под моими пальцами была горячей.

– Так лучше, – мурлыкнула Симона и вдруг, наклонив голову, откусила верхнюю пуговицу с моей рубашки.

– Э-эй! – возмутился я.

– Око за око, – улыбнулась она.

– А ты слышала его вживую? – спросил я. – Коулмена?

– О да, – выдохнула она. – Публика каждый раз просила эту песню, а он ужасно злился.

С этими словами она откусила вторую пуговицу и поцеловала меня в грудь. Ее язык коснулся моей ключицы.

И тогда я почувствовал. Сначала аромат цветущей жимолости, потом запах битого кирпича и ломаного дерева. Как я мог принимать это за духи?!

– А Сайрес когда-нибудь играл «Тело и душу»? – спросил я.

– Кто такой Сайрес? – томно спросила она, откусывая третью пуговицу. Если так пойдет дальше, подумал я, их у меня вообще не останется.

– Ты встречалась с ним, – напомнил я, – и жила в его доме.

– Разве? Мне кажется, это было так давно, – сказала она, снова целуя меня в грудь. – Мне так нравилось смотреть, как они играют.

– Кто «они»?

– Все мои красавчики-джазмены, – ответила она. – Когда они играли, я была так счастлива! Мне нравилось быть с ними рядом, заниматься сексом, но истинным счастьем было слушать их музыку.

Следующий трек заставил меня мысленно застонать от досады. Это был Джон Колтрейн. Неужели я по ошибке включил случайный порядок песен? Медляк под «Тело и душу» в аранжировке Колтрейна танцевать невозможно: там только первые несколько нот идет оригинальная мелодия, а после пары тактов начинаются

– А как насчет Чертенка Гранта? – задал я вопрос, который меня мучил.

– А, это который от нас ускользнул, – вспомнила Симона. – Говорили, он может стать английским Клиффордом Брауном[153], но он твердо решил уйти со сцены – и ушел. Шерри была в ярости. Она вроде как имела на него виды. И как-то говорила, что почти поймала его, но он сбежал.

Симона улыбнулась своим воспоминаниям.

– Но мне кажется, я была больше в его вкусе. Кто знает, чем бы все кончилось, если бы он не завел эту ужасную жену.

– Ужасную?

– Да, просто жуть какая-то, – содрогнулась она. – Но тебе ли не знать, она же твоя…

С этими словами Симона замерла в моих объятиях и, подняв на меня взгляд, нахмурилась, но я снова вовлек ее в ленивый медляк. И смотрел, как недавние воспоминания постепенно гаснут где-то в глубине ее глаз.

– Ты всегда любила джаз?

– О да, – кивнула она.

– Еще со школы?

– О, у нас была самая невероятная учительница музыки, – улыбнулась Симона. – Ее звали мисс Пэттерност. Она иногда приглашала нескольких любимчиков к себе на чай, там мы слушали разные пластинки и «были наедине с музыкой».

– Ты тоже была ее любимицей?

– Разумеется, – кивнула она, снова скользнув ладонью мне под рубашку, – меня всегда все любят. И ты тоже меня любишь, разве нет?

– Конечно, – сказал я. – А Шерри и Пегги тоже?

– Да, – кивнула Симона. – Мы втроем прямо поселились в гостиной у Пэттерност.

– То есть вы с сестрами учились вместе?

– На самом деле они мне не сестры, – покачала головой Симона. – Они мне стали как родные, заменив сестер, которых у меня никогда не было. Мы познакомились в школе.

– Как она называлась? – спросил я. Если скажет, можно будет легко установить личности всех троих.

– Косгроув-Холл, – ответила Симона. – Где-то неподалеку от Гастингса.

– И что, хорошая была школа?

– Да вроде бы, – пожала плечами Симона. – Учителя не слишком зверствовали, и там была собственная конюшня с верховыми лошадьми и, конечно, мисс Пэттерност – как ее можно забыть! Она обожала Элизабет Уэлш[154], особенно ее «Бурю». Иногда она заставляла нас ложиться на ковер – у нее был прекрасный восточный ковер, скорее всего персидский, – и мысленно рисовать картины.

Я спросил, какие пластинки они слушали. Оказалось, это почти всегда был джаз: Флетчер Хендерсон, Дюк Эллингтон, Фэтс Уоллер и, конечно, Билли Холидей. Мисс Пэттерност объясняла своим ученицам, что джаз – это величайший вклад чернокожих в мировую культуру и, пока они дарят миру такую прекрасную музыку, могут спокойно жарить и есть миссионеров сколько захотят. В конце концов, говорила она, с конвейера общества еженедельно сходят сотни миссионеров, а вот Луи Армстронг на свете только один.

Припомнив папину коллекцию, я сообразил, что многие из этих пластинок трудновато было достать по эту сторону океана. И спросил, где же они их брали. Симона в ответ рассказала о Сэди, подруге мисс Пэттерност.

– Случайно, не помнишь ее фамилию?

Симона замерла, перестав вытягивать мою рубашку из брюк:

– А почему ты спрашиваешь?

– Я же полицейский, – напомнил я, – мы от рождения любопытны.

Симона сказала, что и они, и остальные девочки знали подругу мисс Пэттерност просто как Сэди.

– Так ее нам представила мисс Пэттерност, – добавила она.

Никто никогда не упоминал профессию Сэди, но по нескольким случайным фразам девочки заключили, что она работала на киноплощадках Голливуда и что они с мисс Пэттерност больше пятнадцати лет состояли в душевной переписке. И каждый месяц, в дополнение к почти ежедневным письмам, Сэди присылала мисс Пэттерност посылки, завернутые в коричневую бумагу и туго перетянутые бечевкой. На упаковке была пометка «Обращаться осторожно». Это были бесценные пластинки, записанные на студиях «Вокалион», «Оке» и «Геннет». Раз в год Сэди приезжала сама, обычно на пасхальные выходные, и уютно располагалась в квартире мисс Пэттерност. И с вечера до раннего утра там звучал джаз. Это неприлично, твердили другие старшеклассницы. Но Симоне, Пегги и Шерри было плевать.

– Толченые жуки, – вдруг сказала Симона.

– Какие жуки? – переспросил я.

И угораздило же меня испортить заклинанием Айфон! Его диктофон сейчас бы очень пригодился.

– Для глазури на торте, – пояснила Симона. Оказалось, в пансионе Косгроув-Холл самым главным подарком на день рождения ученицам была возможность самим выбрать цвет глазури для праздничного торта. И делом чести было измыслить самый что ни на есть невероятный цвет. Особенно популярны были фиолетовый и оранжевый в голубую крапинку. Повара всегда как-то умудрялись добывать нужные красители, но девочкам внушали, что для фиолетовой глазури берутся толченые жуки.

Старые добрые времена, подумал я, когда еще не было ни усилителей вкуса, ни технологов пищепрома. Я и сам жалел, что они прошли.

На Айподе в этот момент, к счастью, заиграл последний трек моего плей-листа – авторская аранжировка «Тела и души» Кена «Змеиные Кольца» Джонсона. Снобы вроде моего папы могут думать что хотят, но когда хочется танцевать, нет ничего лучше свинга. Симона, видимо, тоже так думала: она прекратила меня раздевать, и мы принялись танцевать, нарезая маленькие круги по комнате. Она вела, но я не возражал: так и было задумано.

– А его ты когда-нибудь слышала вживую? – спросил я как мог небрежно. – Кена Джонсона?

– Только один раз, – ответила Симона.

Конечно же, в марте сорок первого.

– Это был наш последний день свободы, – сказала Симона. – Мы же достигли совершеннолетия и должны были уйти в армию.

Она сказала, что Шерри зачислили в Женский вспомогательный территориальный корпус, а Пегги пополнила ряды Женской вспомогательной службы ВМС. Сама же Симона выбрала Женские вспомогательные Военно-воздушные силы, поскольку кто-то ей сказал, что можно будет стать пилотом.

– Ну или хотя бы познакомиться с симпатичным летчиком, который возьмет меня к себе в кабину.

Дядя Пегги, канадец, привел их в тот день в «Кафе де Пари», и Шерри заверила его, что они будут вести себя прилично, экономить деньги, выпьют только по одному коктейлю и не станут заказывать никакой еды.

Симона прижалась щекой к моей груди. Я тихо гладил ее по голове.

– Хотя столик можно было найти и получше, – сказала Симона. – Он был какой-то совсем маленький, да и расположен неудачно. Если смотреть на сцену, мы сидели сбоку в самом углу.

В клубе было полным-полно симпатичных канадских

Пегги сказала, что лично она готова отдать канадцам все, что они только захотят. Она придерживалась мнения, что патриотический долг британских девушек – обеспечить храбрым воинам-союзникам достойный прием, и была полностью готова исполнять этот долг и думать об Англии[155].

Но им не было суждено получить вторую бутылку, а канадцы остались без «сладкого». Ибо в этот самый момент группа заиграла «Тело и душу», и девушки уже больше не могли отвести глаз от Кена Джонсона.

– Никто не сказал мне, что чернокожий мужчина может быть настолько красив, – мечтательно вздохнула Симона. – А как он двигался! Неудивительно, что его прозвали Змеиные Кольца.

Она умолкла и, поглядев на меня, нахмурилась:

– Ты уже возмутительно долго меня не целовал.

Она надула губки, и я наклонил голову и поцеловал ее. Вот это была самая большая глупость из всех, какие я когда-либо совершал. Включая тот раз, когда я влетел в высотное здание за полминуты до его сноса.

Вестигийобычно трудно идентифицировать. Это как смутная тревога, которую ощущаешь на кладбище, как полузабытый детский смех во дворе, как знакомое лицо, краем глаза замеченное в толпе. Но то, что меня накрыло, едва я коснулся губ Симоны, представляло собой самый настоящий видеоряд – цветной, в высоком разрешении. И показывал он последние минуты жизни Кена Джонсона, а вместе с ним еще сорока человек, находившихся в тот вечер в «Кафе де Пари». Мне очень не понравилась атмосфера этоговестигия.Смех, люди в форме, оркестр – прославленный джаз-бэнд, играющий нежную танцевальную мелодию, – и затем тишина.

В эпоху Возрождения, расцвета искусства, культуры и вечных кровопролитных войн, некоторые особо отчаянные военные инженеры прорывали оборону крепостей так: подбегали к воротам и закладывали возле них нехитрые взрывные устройства. Но поскольку в те дни взрывные устройства были скорее предметами искусства, нежели детищами науки, они нередко взрывались сразу, и незадачливый взрывотехник, не успевший отойти в сторону, взмывал в воздух. Иногда по частям. Французы, прославившиеся своим тонким и острым, как рапира, умом, называли такие мины «шутихами» или пукалками. Выражение «подорваться на собственной шутихе»[156] до сих пор в ходу и означает «пострадать от своих же козней».

Это и произошло со мной, когда я заставил Симону погрузиться в воспоминания, а она присосалась к моему мозгу.

Взрыв бомбы мозг воспринимает не сразу – скорее уж потом осознаешь, что произошло. А в первый миг это похоже на бракованную киноленту или заедающую пластинку. Сначала музыка, смех и флирт, а через миг все это сменяется потрясенным отупением. А потом приходит боль. Запах пыли и ломаного дерева, красно-белое пятно, оказавшееся мужской выходной рубашкой. Под перевернутыми столами – оторванные конечности и безголовые тела. Тромбон с оторванной кулисой стоит на столе, словно забытый кем-то из музыкантов. Рядом на стульях двое мужчин в военной форме смотрят на него пустыми немигающими глазами, убитые на месте взрывной волной.

А потом – шум, крики и вкус крови во рту у Симоны.

Моей крови, как оказалось, – я прокусил себе губу.

Симона сама меня оттолкнула.

– Как по-твоему, сколько мне лет? – спросила она.

– Что-то около девяноста, – ляпнул я, потому что иногда сначала говорю, а потом думаю.

– Твоя мама была права, – сказала Симона. – Я ведьма.

Я внезапно обнаружил, что слегка пошатываюсь и что рука у меня дрожит. Поднял ее на уровень глаз.

– Она была права, – повторила Симона, – я не человек, я ужасное, отвратительное существо.

Я попытался объяснить ей, что она, несомненно, человек и что многие из моих друзей вообще фактически бессмертны. Хотел сказать, что мы что-нибудь придумаем и все будет хорошо, но изо рта вырывалось какое-то нелепое бульканье, как в мультике про Чарли Брауна.

– Прости, – сказала Симона, – я должна идти, мне надо к сестрам. Но только они ведь мне не сестры, верно? – горько усмехнулась она. – Я Люси, мы все трое – Люси Вестенра[157].

С этими словами она повернулась и выбежала вон. Я слышал, как ее каблуки стучат по спиральной лестнице. И решил догнать ее, но, едва шагнув вперед, тяжело повалился на пол лицом вниз.

– ЭТО был не самый разумный ваш поступок, – заметил Найтингейл, пока доктор Валид светил своим фонариком мне в глаза, желая проверить, цел ли мой мозг. Не знаю, сколько я провалялся на полу у себя в техкаморке, но позвонил доктору сразу, как только нашел в себе силы подняться. Доктор заявил, что у меня атонический припадок: пока он не разберется, что со мной в действительности, нужно же было как-нибудь мудрено это обозвать. Я очень надеялся придумать адекватное объяснение своих действий до того, как увижусь с Найтингейлом, но он вошел в кабинет вслед за доктором.

– Я хотел убедиться, что она имеет отношение только к делу «Кафе де Пари» и никак не связана со стрип-клубом доктора Моро, – начал оправдываться я. – То есть что она не химера, вроде Бледной Леди. Я думаю, она вообще случайно стала такой, какая есть.

И я рассказал о мисс Пэттерност и ее занятиях, где музыка рождала образы.

– Вы полагаете, эти «образы» действовали наподобиеформ? – уточнил Найтингейл.

– А почему бы нет? – сказал я. – В детстве я много чего воображал, когда засыпал или слушал музыку. Все так делают, а людей в мире миллиарды, и, сколь бы невероятным это ни казалось, если повторить много раз, будет результат – магия. Как же еще Ньютон мог обнаружить этот принцип? А те девушки просто оказались в неудачном месте в неудачное время, и…

– И что же? – спросил доктор Валид.

– Я думаю, они выжили при взрыве в «Кафе де Пари» потому, что «направили» магию, или жизненную энергию, или не знаю что, черезформыв своем сознании. Но мы знаем, что магия высвобождается в момент смерти – вот вам и жертвы.

– Вот вам и вывод: это вампиры, – добавил Найтингейл.

– Они не вампиры, – возразил я, ибо внимательно читал трактат Вольфе. – Отличительная черта вампира –tactus disvitae, не-жизнь. А у них похоже скорее на алкогольную или наркотическую зависимость. И поражение мозга «жертвы» в этом случае скорее дурное последствие, как цирроз печени при алкоголизме.

– Но человек все-таки не бутылка

– Скорее всего, домой, на Бервик-стрит, – ответил я.

– Значит, вернулась в логово, – сказал Найтингейл. И так он это сказал, что мне стало не по себе.

Доктор Валид выдал мне пару таблеток обезболивающего и бутылку диетической колы – должно быть, нашел в холодильнике. Я запил ею лекарство. Она совсем не шипела, когда я открыл крышку, и была абсолютно безвкусной. Видимо, давно выдохлась.

Сев на диван рядом, доктор тронул меня за локоть:

– Если ваш отец когда-то действительно близко общался с Симоной, то, возможно, удастся выявить последствия. Поэтому нужно, чтобы вы завтра к одиннадцати утра привезли его в Университетский госпиталь. А вы, – повернулся он к Найтингейлу, – чтобы в течение получаса выпили горячего молока, приняли снотворное и отправились в постель.

– Но как же… – попытался возразить Найтингейл, однако доктор Валид помешал ему не то что закончить, но даже и начать толком.

– Если не будете следовать моим предписаниям, то, клянусь жизнью отца, я вас обоих отправлю на принудительный больничный, – отрезал он. – Я ясно выразился?

Мы дружно кивнули.

Позже мы выпросили у Молли горячие напитки и остались в кухне ждать, пока она их приготовит. И Найтингейл спросил, считаю ли я, что доктор Валид имеет право выполнить свою угрозу насчет нас.

– Думаю, имеет, – ответил я. – Во всех бумагах он значится как официальный консультант нашего отдела по вопросам медицины. Если бы у нас здесь были камеры и узникам вдруг потребовалась бы медицинская помощь, мы также обратились бы именно к нему. А кстати, они у нас есть?

– Теперь уже нет, – сказал Найтингейл. – После войны их все заложили кирпичом.

– Ну, так вот, я за то, чтобы не заставлять его демонстрировать всю широту своих полномочий.

Молли почтительно протянула Найтингейлу кружку горячего шоколада.

– Спасибо, – кивнул он.

– А мне? – возмутился я.

Молли взяла со стула поводок Тоби и выразительно помахала им.

– А чего опять я-то?

– Мне нельзя, – сказал Найтингейл, – у меня постельный режим. Доктор прописал.

Я поглядел на Тоби: он припал к полу, почти скрывшись за широкой юбкой Молли, и нерешительно тявкнул.

– Не подлизывайся, – строго сказал я.

ДОКТОР Валид разрешил мне остаться в кабинете, когда уложил отца в тубу магнитно-резонансного томографа. Он сказал, это аппарат «3.0 Тесла» – очень неплохой, но для нужд такого крупного госпиталя лучше подошел бы более современный.

Внутри тубы есть микрофон, чтобы пациент мог сразу сообщить врачу, если почувствует себя плохо. Папа, оказавшись внутри, принялся негромко напевать.

– Что это за звук? – спросил доктор Валид.

– Папа поет, – ответил я. – Ain’t Misbehavin’, Луи Армстронг.

Доктор сел за панель управления. На вид такую мудреную, что хоть спутник на орбиту запускай, хоть диджейскую версию какого-нибудь хита микшируй. Магнитный барабан томографа начал медленно вращаться с характерным стуком. Если такой издает мотор автомобиля, надо срочно сворачивать к ближайшему автосервису. Но папу этот звук, похоже, ничуть не тревожил: он продолжал напевать себе под нос и даже слегка сменил ритм, чтобы подстроиться под стук магнитного барабана. Сканирование длилось довольно долго, и через некоторое время в динамике раздалось папино тихое похрапывание.

Доктор Валид обернулся ко мне, вопросительно подняв бровь.

– Кто может уснуть, когда моя мама говорит с ним по телефону, может вообще где угодно уснуть, – пояснил я.

Закончив с папой, доктор Валид велел мне раздеться и тоже лечь на стол томографа.

– Зачем? – не понял я.

– Возможно, Симона питалась и вашей энергией, – сказал он.

– Но я же не играю джаз, – возразил я. – Я его даже не сильно люблю.

– Питер, вы делаете ложные выводы. Возможно, вся эта связь с джазом – лишь побочный эффект. Если ваша подруга в самом деле представляет собой еще не описанное существо, питающееся магией, то мы не можем пока определить, что именно она делает. Нужно больше данных, поэтому я и прошу вас лечь на этот стол. Пожалуйста, для блага науки, – сказал доктор.

Когда въезжаешь в тубу томографа, возникает очень своеобразное ощущение, сродни клаустрофобии. Крутящиеся магниты поражают своими габаритами и создают магнитное поле, в шестьдесят раз превышающее земное. При этом на тебе лишь короткая больничная рубаха, и прохладная струя воздуха из внутреннего кондиционера овевает твои причиндалы.

Хорошо хоть результаты обследования были готовы сразу.

– Вот мозг вашего отца, – сказал доктор Валид и показал картинку на мониторе.

Я заметил посередине пару маленьких темно-серых пятнышек.

– Это какие-то небольшие патологические изменения, возможно, вызванные гипермагической деградацией. А вот ваш мозг: он не только не замутнен ни единой мыслью, но и не имеет никаких повреждений.

– Значит, из меня она энергию не тянула, – заключил я. – Но отчего же я тогда упал в обморок?

– Готов поспорить, что тянула, – покачал головой доктор. – Просто началось это недавно и еще не успело вызвать повреждения мозга.

– Она делала это, когда мы занимались сексом, – сказал я. – И сама, можно сказать, в этом признавалась. А можно ли определить, что конкретно она поглощала?

– То, что мы здесь видим, соответствует симптомам начальной стадии гипермагической деградации.

– Значит, она вампир, – угрюмо протянул я. – Джазовый вампир.

– Вполне возможно, что джаз для нее – просто приправа, – сказал доктор. – А поглощает она магию.

– Которая по сути своей является – чем?

– Как вы знаете, природа магии нам до сих пор не известна, – сказал доктор и отправил меня переодеваться.

– У меня что, рак мозга? – спросил отец, когда мы одевались.

– Нет, доктор просто решил запечатлеть твою пустую голову для будущих поколений, – ответил я.

– А тебе, как всегда, не повезло с девушкой, а? – не остался он в долгу.

Оказывается, это так странно, видеть своего пожилого родителя полуобнаженным. Взгляд поневоле притягивает его обвисшая морщинистая кожа с пигментными пятнами, и в голову приходит мысль, что настанет день, когда вы увидите все то же самое, но уже в зеркале. Разумеется, если вас еще в молодости не угораздит получить пулю или влюбиться в вампиршу.

– Помимо инцидента с мамой, как все прошло?

– О, совсем недурно, – сказал папа. – Неплохо было бы еще порепетировать, но совершенству ведь нет предела, сам знаешь.

Несмотря на то что Национальная медицинская служба все еще обеспечивала папу стерильными шприцами, он продолжал беречь давным-давно исколотые вены. Я было решил, что он теперь колется в вены на ногах, но там тоже не было ни единого следа.

– Когда ты в последний раз кололся? – спросил я.

– Я временно завязал, – ответил отец.

– Давно?

– С

– Она сказала только, что ты бросил курить.

– Не только, – сказал папа, застегнул свою темно-зеленую рубашку и потер руки классическим жестом настоящего кокни.

– Соскочил и с того, и с другого, – добавил он. – Но, честно говоря, бросить колоться было куда трудней, чем отказаться от курева.

Я предложил подбросить его до дома на такси, но он заявил, что не только превосходно чувствует себя, но и желает насладиться редкими моментами тишины и покоя, поэтому доберется своим ходом. Солнце уже клонилось к горизонту, и, посадив папу на автобус, я зашагал в сторону Рассел-сквер.

Вообще я успел уже привыкнуть, что в особняке у нас чужих не бывает. Поэтому был немножко в шоке, когда вошел в атриум и увидел полдюжины парней, вольготно расположившихся в креслах. Одного из них, плотного, со сломанным носом, я узнал – это был Фрэнк Кэфри, наш партнер из Пожарной службы и десантник запаса. Поднявшись с кресла, он протянул мне руку.

– Мои ребята, – сказал он, кивнув на остальных.

Я тоже молча кивнул им. Все шестеро крепкие, коротко стриженные типы средних лет, одеты в штатское. Но по манерам было очевидно, что форма им гораздо привычнее. Они неспешно пили чай, принесенный Молли, а под столиками и креслами лежали их прочные черные фибровые сумки. С прочными ремнями и петлями для ручной переноски, чтобы безопасно и удобно транспортировать небольшие, но тяжелые металлические предметы.

Я спросил Фрэнка, где Найтингейл.

– Говорит по телефону с Комиссаром, – ответил тот. – А мы ждем приказа.

При слове «приказа» меня прошиб холодный пот. Вряд ли это будет приказ позвать Симону с сестрами к нам на чай. Стараясь не показывать страха, я жизнерадостно помахал ребятам Фрэнка и вышел через заднюю дверь во двор, а потом на улицу через ворота у каретного сарая. Я рассчитал, что Найтингейл хватится меня минимум через десять минут, а если я не стану брать машину, то и через двадцать. Он слишком хорошо меня знает и сразу поймет, что я затеял. И когда начнет действовать, будет думать, что защищает меня от меня самого. По иронии судьбы я был убежден, что пытаюсь сделать для него то же самое.

Итак, двадцать минут, чтобы заметить мое отсутствие, и десять минут на сборы и погрузку в микроавтобус без маркировки, на котором явно приехали десантники. Еще десять минут им ехать до Бервик-стрит. Итого максимум сорок минут.

Я выскочил на тротуар с воплем «Такси!», и из-за угла тут же вывернул черный кеб. Я энергично замахал рукой, но чертов ублюдок сделал вид, что не заметил меня, и просвистел мимо. Я выругался, но номер машины запомнил, чтобы потом, если представится случай, совершить маленькую, но сладкую месть. К счастью, из-за поворота тут же показался еще один кеб, остановился около отеля на Саутгемптон-Роу, и из него вышли несколько туристов. Я запрыгнул внутрь еще до того, как водитель успел понять, что не видит негров в темноте. У него была короткая стрижка, обычная для человека, считающего ниже своего достоинства отращивать и зачесывать волосы, чтобы прикрыть лысую макушку. Для полного счастья я показал ему удостоверение.

– Довезешь до Бервик-стрит меньше чем за десять минут – и ни одного штрафа до конца года, – пообещал я ему.

– А у жены?

– Тоже, – кивнул я.

– Договорились, – сказал водитель и воочию показал мне диаметр поворота лондонского кеба: круто развернулся через двойную сплошную, и на огромной скорости понесся к Бедфорд-сквер. Либо он был не в своем уме, либо не просто так просил отмазать от штрафов жену, но так или иначе, через пять минут мы были на месте. Я так удивился, что даже заплатил ему по таксе.

Пятничный вечер на Бервик-стрит был в самом разгаре, и в двери небольших секс-шопов на углу Питер-стрит то и дело заходили покупатели. Рынок уже закрылся, но пабы и музыкальные магазины еще работали. Узенький ручеек журналистов тянулся с работы к метро сквозь толпу гуляющих. Я дошел до дома Симоны, задрал голову. И точно: в окне верхнего этажа горел свет.

Мне не хотелось думать о том, что Симона и ее сестры могут просто погибнуть от рук Кэфри и его парней. Да, я верю в принцип законности, а это дело, сколь угодно странное, находилось в ведении полиции. А я принес присягу констебля и, значит, должен сделать все возможное, чтобы закон не нарушался.

Или, как сказала бы Лесли, я совсем поехал мозгами.

Я набирал разные комбинации кодов, пока в динамике домофона не раздался чей-то голос.

– Хозяюшка, снимем показания счетчика? – спросил я, и дверь открылась. Мысленно пометив себе сообщить номер дома в отдел профилактики преступлений Центрального Вест-Энда и заодно сделать им строгое внушение, я двинулся вверх по лестнице.

Она была все такой же крутой и узкой. Неудивительно, что Симоне и ее сестрам приходилось восполнять запас энергии за счет других людей.

Я едва дошел до двери и остановился, чтобы немного отдышаться. И тут кто-то схватил меня сзади за локти. Я почувствовал у горла нож.

– Это он, – прошипел женский голос, – открывай.

Из-за разницы в росте ей пришлось подняться на цыпочки, чтобы достать ножом – старым кухонным, насколько я мог судить, – до моей шеи. Приставила бы к спине или к животу, было бы хуже. Если бы пришлось действовать решительно, я ударил бы ее по руке и оттолкнул. Тогда все зависело бы от быстроты ее реакции и готовности убить меня.

Дверь открылась. На пороге стояла Симона.

– Здравствуй, Симона, – сказал я. – Нам надо кое о чем побеседовать.

Женщина с ножом толкнула меня в спину, и я, осторожно перешагнув порог, оказался в комнате. Пегги тоже была там, бледная и напуганная. Как и в прошлый раз, в широких брюках из саржи, и с короткими волосами, торчащими словно иголки. Значит, нож у моего горла держала Шерри. Симона закрыла за нами дверь.

– Заберите у него наручники, – велела Шерри.

Пегги ощупала меня в районе талии.

– У него их нет, – объявила она.

– Почему ты не взял наручники? – спросила Симона. – Я сказала, что они у тебя будут.

– Я не собирался никого арестовывать, – пояснил я.

– Конечно, – прошипела Шерри, – ты собирался нас убить.

– Один? Своими силами? – уточнил я. Но в голове пронеслась мысль о Кэфри и его ребятах, устроивших чаепитие в Безумстве. Только теперь чаепитие, надо думать, уже закончилось, а ребята погрузились в микроавтобус – скорее всего, «Форд Транзит» без знаков отличия – и в последний раз проверяют системы ночного видения и

– Я не стану никого убивать.

– Лжешь, – бросила Шерри, – он сказал, ты хочешь уничтожить нас.

– Возможно, так и надо, – грустно сказала Пегги.

– Мы не сделали ничего плохого! – огрызнулась Шерри, и плотнее прижала нож – слава богу, тупой – к моей шее.

– Сделали, – возразила Симона. По щекам у нее текли слезы. Заметив мой взгляд, она отвернулась.

– Кто сказал, что я хочу вас убить?

– Тот человек, – ответила Шерри.

– Какой человек? Где вы встретились с ним, в пабе? – спросил я. – Можете вспомнить, как он выглядел?

Шерри замялась, и тут я все понял.

– Не могу, – призналась она. – Да какая разница? Он сказал, ты работаешь на правительство, а правительство хочет только одного: ликвидировать всех, кто не похож на обычных людей.

Ну что я мог сказать? Я, собственно, затем и пришел, чтобы сообщить им примерно то же самое.

– Какого цвета у него глаза? – спросил я. – Он белый или чернокожий? Хоть что-то вы запомнили?

– Тебе какое дело? – рявкнула Шерри.

– Почему вы не запомнили, как он выглядел?

– Не знаю, – сказала она, слегка расслабив руку с ножом.

Я не стал ждать, пока она опомнится. Схватив ее за запястье, я вывернул руку вверх и вбок. По правилам боя с противником, у которого нож, первым делом нужно отвернуть от себя острие, а потом сделать так, чтобы преступник разжал руку от боли. У меня под пальцами что-то хрустнуло, Шерри вскрикнула и выронила нож. Пегги попыталась меня ударить, я увернулся, и ее удар пришелся по лицу Шерри.

– Прекратите! – завопила Симона.

Я толкнул Шерри к сестрам. Она врезалась в Пегги, и обе, ударившись о край кровати, упали на пол. Пегги, поднимаясь, зашипела, как кошка.

– Успокойтесь, – сказал я, – я хочу помочь вам. Потому что знаю, что здесь, в Лондоне, есть злодей, с которым вам лучше не встречаться.

– Еще бы тебе не знать, – фыркнула Пегги, – ты же на него работаешь.

– Мы не виноваты, – сдавленно пролепетала Шерри. Симона села рядом и обняла ее.

– Я понимаю, – кивнул я. – Правда, понимаю. Можете что угодно думать насчет моего шефа, но зловредный негодяй, которого вам следует опасаться, – вовсе не он. И кстати, почему вы, черт возьми, все еще здесь? Всем и каждому известно, где вы живете.

По моим расчетам, оставалось десять минут до того, как Найтингейл с Кэфри явятся и покажут, как надо штурмовать труднодоступную цель, а затем дадут уникальную возможность посмотреть вблизи операцию «Найти и уничтожить».

– Он прав, – сказала Пегги. – Нам нельзя здесь оставаться.

– Но куда же мы пойдем? – спросила Шерри.

– Я могу отвезти вас в гостиницу, – сказал я, – там вместе подумаем, что делать дальше.

Обращался я в основном к Симоне – та смотрела на меня с какой-то болезненной тоской.

– Симона, решайся, у нас нет времени.

Она кивнула:

– Думаю, надо уходить немедленно. И возвращаться нельзя.

– А как же мои вещи? – запричитала Шерри.

– Не волнуйся, достанем тебе все новое, – сказала Пегги, взяла ее за руку и заставила встать.

– Пойду проверю, что там снаружи, – сказал я, вышел на лестничную площадку и нажал крошечную кнопку выключателя. На потолке зажглась тусклая лампочка в сорок ватт.

С первого этажа донесся грохот, два совершенно отчетливых тяжелых удара, один в дверь снаружи, второй – распахнувшейся дверью по внутренней стене. Шарахнуло так, что несколько секунд было тихо: ублюдка, который сунулся в подъезд первым, наверняка приложило дверью как следует.

Я понял, что опоздал. И не знал, кто там внизу – Найтингейл с Кэфри и его командой или ребята из вооруженного спецподразделения СО19[158], которых прислала Стефанопулис. А выяснить было нужно, причем до того, как они поднимутся. Я велел Симоне с сестрами оставаться в комнате.

– Полиция на месте! – заорал я вниз. – Оружия нет, заложников нет! Повторяю, оружия нет, заложников нет!

Потом умолк, прислушиваясь. И вроде бы расслышал далеко внизу чье-то хихиканье. А потом низкий голос с присвистом произнес: «Превосходно». По ступенькам внизу кто-то затопал. Я поднял руки на уровень груди, ладонями наружу, показывая, что не вооружен. Совсем нелегко было принять такое решение: одна из целей полицейских тренингов по конфликтным ситуациям – преодолеть обычное для нас, лондонцев, стремление к самообороне.

Внезапно у меня за спиной сам собой щелкнул выключатель, и стало темно. Я поспешно нажал на него: толпа людей с оружием может наломать дров при свете, а в темноте она их наломает в два раза больше.

Шаги донеслись уже с предпоследнего этажа. Из-за угла выскочил какой-то темный силуэт и так же, скачками, начал подниматься по лестнице.

Вот тут способность мыслить здраво меня покинула. Ибо, что бы вам ни говорили, увидеть – еще не значит поверить. Мозгу надо осмыслить уйму различных фактов и сопоставить их, и только потом он соизволит вам сообщить, что же, черт побери, происходит. Если вы вдруг увидите что-то совершенно непривычное – изуродованное человеческое лицо или машину, летящую по воздуху прямо на вас, – в общем, что-то не вполне реальное, вам может понадобиться несколько секунд, чтобы мозг успел обработать информацию. И эти секунды могут оказаться роковыми.

Например, если вверх по лестнице прямо на вас мчится химера.

Это был самец – мускулистый, обнаженный по пояс, что позволяло видеть короткий рыжий мех, покрывающий тело. Волосы у него были длинные, черные и взлохмаченные. Нос вообще не напоминал человеческий: он был черный и влажно блестел, как у здорового кота. Скачками поднимаясь по ступенькам, он широко раскрыл пасть. Я увидел острые белые зубы и длинный розовый язык, высовывающийся меж челюстями. Но полностью я это все осознал, только когда он кинулся на меня. И успел только резко отпрянуть и пнуть его ногой.

«Мартенсы», кожаные ботинки на толстой и тяжелой кислотоустойчивой подошве, абсолютно незаменимы, если вам жизненно необходимо спустить кого-нибудь с лестницы. Полиция и скинхеды рекомендуют.

Как я и предполагал, Тигра, свалившись вниз, приземлился на лестничную площадку, как кошка: изогнув спину и упав на все четыре лапы.

– Выходите на крышу! – скомандовал я через закрытую дверь.

Тигра помотал головой и широко раскрыл пасть в довольной кошачьей ухмылке. У него были очень красивые янтарные глаза, раскосые, как у кошки, и наверняка приспособленные для охоты в темноте.

Я услышал, как открылась дверь, и Пегги с Симоной потащили все еще хнычущую Шерри вон из комнаты и вверх по лестнице, на крышу. Отвести взгляд от Тигры я не решился: он явно только этого и ждал.

– Кто это, черт возьми? – спросила Симона.

– Вам лучше не знать, – выдохнул я.

Тигра зашипел. Дернул

– Маленький мышонок, – прошипел он, – что же ты не скачешь? Люблю, когда мышата скачут и мечутся, так забавнее.

Выключатель щелкнул снова. Свет погас, и Тигра бросился на меня.

Я швырнул ему в лицо шар-светлячок.

Практика не прошла даром: я наловчился делать светлячки, по яркости не уступающие фотовспышке. Прикрыл глаза, но свет все равно проникал сквозь веки. А зорким, приспособленным к темноте глазам Тигры он должен был сделать очень больно.

Тигра взвыл. Я бросился к нему и теперь уже исхитрился задействовать для удара оба своих тяжелых ботинка. Весил я, наверное, меньше своего противника, но на моей стороне был Исаак Ньютон со своим законом всемирного тяготения, а потому, когда мы вместе покатились по лестнице вниз, Тигра считал ребрами ступеньки, а я сидел на нем верхом. Вроде бы.

На лестничную клетку мы приземлились слишком быстро и слишком жестко. Где-то в районе моих ступней щелкнули зубы, левое колено пронзила острая боль. Я заорал, он зарычал от боли.

– Ты прав, – прошипел я, – когда скачешь, забавнее.

Ни веревки, ни наручников у меня не было, поэтому я просто пополз обратно вверх по лестнице, стараясь не обращать внимания на дергающую боль в колене. Тигра жалобно подвывал, а главное, не пытался меня преследовать. Я выскочил на крышу, увернулся от неумелого удара Пегги и захлопнул за собой дверь.

– Извини, – сказала Пегги, – я думала это он.

Я глянул на них троих. Они обнимали друг друга, чтобы не было так страшно. У всех троих был ошалелый невидящий взгляд, как у свидетелей взрыва или серьезной автоаварии.

– Нам туда, – сказал я, указывая на север. – Лезьте через балюстраду на правую сторону крыши. Там пожарная лестница, она ведет на Дак-лейн.

Лестницу я заметил в ту ночь, когда мы с Симоной впервые предавались страсти, и подумал про себя, что она может стать идеальной лазейкой для грабителей. Это еще раз доказывает, что лондонский констебль всегда на посту, даже когда на нем нет трусов.

Но сестры не последовали за мной. И вообще двигались как-то замедленно и вяло, словно были пьяны или чем-то одурманены.

– Пойдемте же, – позвал я, – надо скорее убираться отсюда.

– Помолчи, – отрезала Пегги. – Не видишь, мы разговариваем.

Я обернулся и увидел позади себя черного мага.

13. Опавшие листья[159]

Непринужденно опираясь спиной о балюстраду, он стоял в дальнем конце сада, разбитого на крыше. На нем был дорогой, искусно сшитый темный костюм и светлый шелковый галстук. В руке – трость с навершием из перламутра. Все очевидцы были правы насчет его лица. Я поймал себя на том, что неотрывно смотрю на его блестящие золотые запонки и ярко-красный треугольник платка в нагрудном кармане. Словом, куда угодно, кроме лица. Это был он. Безликий.

– Эй, вы! – крикнул я. – Ни с места!

– А я никуда и не тороплюсь, – откликнулся Безликий. – Хочу побеседовать с дамами.

У него был классический выговор представителя высшего класса – такой приобретают в частной школе и потом шлифуют в Оксфорде. Это полностью соответствовало его досье и отнюдь не располагало к нему мою пролетарскую натуру.

– Что ж, можете сперва побеседовать со мной, – предложил я, – или же сразу отправиться в больницу.

– С другой стороны, – парировал Безликий, – почему бы вам не забраться на балюстраду и не спрыгнуть вниз.

Его тон был настолько убедителен, что я успел сделать целых три шага по направлению к балюстраде, прежде чем осознал, что делаю. Это, конечно, былоседьюсере, заклятье искушения, и оно бы непременно сработало, если б мне последний год не приходилось то и дело защищать свой мозг от посягательств всевозможных полубогов и прочих духов природы. Ничто так не тренирует силу разума, как противостояние Леди Тайберн, которая пытается сделать из вас домашнего слугу. Но я продолжал идти к балюстраде: если у вас есть преимущество, не нужно демонстрировать его противнику. И потом, я хотел знать, что ему нужно от Симоны и ее сестер.

– Леди, – начал он, – я понимаю: осознание вашей истинной сущности могло шокировать. И сейчас вы, естественно, в легком замешательстве.

Он говорил очень мягко, и все же слова звучали у меня в ушах с неестественной четкостью. Тожеседьюсере? Надо будет детально обсудить это с Найтингейлом.

Тем временем я уже подошел к краю крыши, развернулся боком и задрал ногу, делая вид, что собираюсь влезть на балюстраду и спрыгнуть оттуда навстречу ужасной смерти. Такое положение давало возможность наблюдать за Безликим.

А он продолжал, по-прежнему обращаясь к девушкам:

– Я знаю: вы думаете, что прокляты. И вынуждены удовлетворять свои неестественные потребности, высасывая жизненную силу из других людей. Но я бы хотел, чтобы вы взглянули на это с новой точки зрения.

Я все еще не мог уловить черты его лица. Но с тех пор, как Александер Смит дал – или, вернее, не дал – показания насчет его внешности, я успел полистать кое-какую литературу. Виктор Бартоломью, наверное, самый занудный из когда-либо живших магов, назвал это явлениеvultus occulto(даже я знал, что это так называемый «свинский латинский») и посвятил целую главу в своей книге способам борьбы с ним. Смысл этой главы, равно как и многих других текстов Бартоломью, можно было ужать в одно-единственное предложение: смотрите как можно внимательнее, и вы увидите.

Именно так я и поступил.

– Но что, если, – заметьте, это лишь предположение, – что, если питаться энергией других людей вполне естественно? Что, если вы их просто так используете? Нам ведь нравится использовать людей в своих целях, верно?

Я взглянул на Симону. Они с сестрами перестали держаться друг за друга и теперь смотрели на Безликого с тем вежливым вниманием, какое обычно выказывают важному визитеру, в надежде, что он скоро иссякнет и заткнется.

Ха, подумал я, перед Тайберн вы бы уже на коленках ползали.

– Утверждение, что все люди равны, совершенно несостоятельно как идея, – вещал Безликий. Я продолжал смотреть на него. Моргнул раз, другой – и вдруг увидел его лицо. Точнее, не увидел, ибо его скрывала обычная маска телесного цвета, натянутая сверху на голову. Это делало его похожим на мексиканского борца-лучадора[160], только очень элегантного.

Должно быть, он почувствовал, что я вижу сквозь его маскировку, потому что резко повернулся ко мне и вопросил:

– Вы еще здесь?

– Да вот думаю, как лучше прыгать – «солдатиком» или вниз головой.

– А что, есть разница?

– По статистике, если «солдатиком», то больше шансов остаться в

– Просто прыгайте, вот и все. Как раз и проверим.

Теперь я четко ощутилседьюсере, на этот раз мощнее. Оно несло с собой запахи жареной свинины, свежескошенной травы, вонь немытых тел и резкий, металлический привкус во рту. Я развернулся лицом к балюстраде, немного помедлил и повернулся обратно:

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Прыгай! – рявкнул Безликий.

Теперь он полностью сосредоточился на мне. Носедьюсереможет работать только в одну сторону, и если сейчас оно воздействовало на меня, то Симону с сестрами уже «отпустило».

– Бегите! – завопил я.

Симона первой пришла в себя и потянула за руку Пегги. Испуганно оглянувшись на меня, они, слава богу, ухватили Шерри под локти и потащили к парапету, отделявшему сад от соседней крыши. Я перевел взгляд на Безликого как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, замахнувшись всем корпусом, энергично выбросил правую руку в моем направлении. Я узнал это движение, поскольку сам отрабатывал его последние полгода. Это и спасло мне жизнь: я как раз успел метнуться влево, как вдруг что-то яркое и горячее просвистело мимо моего правого плеча и прожгло в балюстраде дыру диаметром не меньше двух футов. А если бы не успел, эта дыра зияла бы у меня в животе.

Я швырнул в него пару скинни-гранат, еще даже не долетев до пола. Это, несомненно, было бы круто, если бы не одно «но»: планировал-то я бросить файербол, а вовсе не гранаты. Я упал и перекатился по полу, а позади меня в балюстраде образовалась новая дыра. Одна граната лопнула в воздухе, как мыльный пузырь, не причинив Безликому никакого вреда. Вторая упала на пол и, крутясь, подкатилась к самым его ногам. Он глянул вниз, и маленький снаряд чисто случайно рванул именно в этот момент. Взрывная волна шатнула Безликого назад и крутанула на месте. Я использовал эти несколько секунд, чтобы подняться на ноги и встать лицом к лицу с ним.

– Вооруженная полиция! – крикнул я. – Ни с места, руки за голову.

Теперь я был уверен, что выбрал нужное заклинание, и тщательно выстроил его в голове.

Он пристально уставился на меня. Несмотря на маску, я видел, что он не верит в мои способности.

– Так вы из полиции? – переспросил он.

– Да, и я вооружен. Лицом к стене, руки за голову!

Я рискнул и оглянулся. Симона с сестрами успели-таки покинуть крышу.

– О, насчет них не волнуйтесь, – сказал маг. – Я нашел нечто гораздо более интересное. И потом, я в любой момент могу создать еще таких же, как они.

– Вооруженная полиция! – снова возопил я. – Лицом к стене, руки за голову!

В Хендоне нам раз и навсегда внушили: если вы собираетесь атаковать преступника, необходимо четко удостовериться, что вы представились, предупредили о своих намерениях и преступник вас услышал.

– Хотите открыть огонь? – уточнил он. – Так давайте!

И я дал. Оно того стоило, хотя бы ради неподдельной ярости, исказившей лицо черного мага. Я наслаждался этим зрелищем ровно до того момента, как он поймал мой слабенький файербол рукой, положил на ладонь, поднял на уровень глаз и уставился на него, словно Гамлет на череп бедного Йорика.

Я «отпустил» файербол, как только он долетел до цели, но он почему-то не взорвался. Маг вертел его так и эдак, рассматривая с видом знатока. Которым, судя по всему, и являлся. Думаю, он ждал, чтобы я кинул еще один, чтобы тоже поймать, или направить в другую сторону, или сделать еще что-нибудь в том же духе и с той же ужасающей легкостью. Осознав это, я не стал кидать. Решил, пусть лучше он надо мной поглумится – Симона с сестрами успеют убежать подальше.

– А знаете, – сообщил он, – когда я вас впервые увидел, решил, что вы такой же, как дочки Темзы. Или какой-то новый дух, или нечто совсем диковинное: ведун, знахарь или вообще американец.

С этими словами маг слегка сжал мой файербол, и тот лопнул как мыльный пузырь. Маг потер большой палец об указательный. Понюхал.

– Кто наставлял вас в магии? – спросил он. – Не Джефферс, это точно. Не то чтобы у него не хватило бы мастерства, просто вы слишком строптивы. Кто же тогда? Цепляла? Он из тех, кто любит болтать о своих делах. Журналисты все такие, согласны? Только и хотят о себе говорить.

Цепляла – это, конечно, Джейсон Данлоп. Шины Данлоп, сцепление с дорогой – отсюда и Цепляла. Вот она, живость ума, которую прививают высшему классу в университетах. И Цепляла был отнюдь не единственным, кто любит поговорить. Нет никакого удовольствия смотреть на окружающих свысока, если не можешь дать им понять, что ты выше. Ну, давай, ублюдок, подумал я, назови еще пару имен.

– Вы слишком мало говорите, – заметил он. – И не внушаете мне доверия.

И тут по глазам ударил яркий свет, по воздуху замолотили лопасти вертолета, взметнув вокруг нас мусор и пыль. Безликий швырнул в меня файербол. А я в него – дымовую трубу. По-нашему, по-лондонски!

Пока он трепался, я расшатывал эту трубу с помощью заклинания, которое я называюимпелло вибрато, а Найтингейл – «не-отвлекайтесь-на-ерунду». Когда в лицо магу с полицейского вертолета ударил луч прожектора, я мысленно слепил такое идеальноеимпелло, что даже мой строгий наставник остался бы доволен. И запустил им прямо в проклятого выродка. Я понимал, что он в долгу не останется, поэтому уклонился вправо, и его файербол пронесся мимо моего плеча. Я рассчитывал, что он машинально проследит за мной взглядом, и поэтому не заметит четверть тонны кирпича и бетона, летящие в него с другой стороны. Но он, похоже, успел краем глаза увидеть подлетающую трубу, потому что резко выбросил вперед правую руку, и труба рассыпалась в футе от его ладони.

Я едва успел глянуть на обломки кирпича, в облаке песка и бетонной пыли кружащие вокруг мага, словно по орбите невидимой сферы. Внимательнее приглядываться было некогда, я торопился сократить расстояние между нами. Если мы продолжим драться при помощи магии, то Безликий, несомненно, скоро расколошматит меня о соседние крыши. И я бросился к нему, чтобы метким ударом в лицо помешать этому плану.

Оставалось меньше ярда, как вдруг этот гад развернулся и выставил передо мной ладонь. Я врезался в точно такую же штуку, о какую разбился кусок трубы. Это вовсе не походило на прозрачную стену из армированного плексигласа. Напротив, я ощутил странное дрожащее скольжение, которое возникает, например, если поднести друг к другу два магнита. Крутанувшись волчком, я упал на спину, а маг шагнул ко мне. Я

– Черт! – взвыл он. Достаточно громко, чтобы его услышали с вертолета.

Я поднялся на ноги и успел-таки разок вмазать ему как следует по морде. А потом нечто мохнатое и рычащее прыгнуло на меня справа. Это был Тигра, который, очевидно, выломал дверь на крышу, чтобы добраться до нас. Мы врезались в решетку балюстрады, и я не свалился вниз и не разбился насмерть только потому, что успел крепко ухватиться правой рукой за один из прутьев. Быстро подтянулся, влез обратно на крышу и поднял взгляд. Как раз вовремя: Тигра заносил мускулистую руку, готовясь ударить. На кончиках его пальцев вместо ногтей блестели когти. Ну и как прикажете драться с противником, у которого когти?

Выстрела я не услышал, то ли из-за шума вертолетного винта, то ли из-за собственного страха. Увидел только, как голова Тигры дернулась назад, и позади него в луче прожектора мелькнула красная струйка.

Это наконец прибыло подкрепление. Я только не знал, кто именно – Кэфри со своими десантниками или же снайперы из CO19, вооруженного подразделения столичной полиции. Я показал на Безликого, изобразив ладонью «пистолетик». И надеялся, что стрелял один из парней Кэфри, потому что офицер из CO19 вряд ли станет стрелять в предположительно безоружного человека без нормального приказа, а только по моей безмолвной просьбе. Девять из десяти, что не станет.

Безликий дураком не был. Он быстро смекнул, что расклад поменялся, и запустил еще один файербол. Я пригнулся, но целил он не в меня: шар взмыл вверх, и через миг прожектор вертолета погас. Я помнил, где маг стоял, и метнулся туда, но его уже не было. Когда глаза немного привыкли к темноте, я огляделся и понял, что его вообще нет на крыше. В небе надо мной завис вертолет, его мотор работал прерывисто, с тревожным стуком и дребезжанием. Это совсем не тот звук, который хочется слышать от вертолета. Особенно если он висит прямо у вас над головой.

Я смотрел, как вертолет постепенно заваливается вбок над домами, как его мотает из стороны в сторону. Очевидно, пилот лихорадочно пытался справиться с управлением. Пора было убираться с крыши, но меня словно загипнотизировало это зрелище. Сохо застроен плотнее некуда: если вертолет сейчас рухнет, будут сотни жертв. Я услышал, как лопасти замедлили вращение, и пилот, очевидно, изо всех сил нажал на рычаг, стремясь сохранить высоту. Снизу доносились разноголосые вопли: люди на улице, похоже, заметили, что происходит. Вечером в новостях появится множество видео с телефонов тех придурков, чье стремление попасть в телевизор перевешивает здравый смысл.

Я понял, что тоже не блещу здравомыслием, когда вертолет сильно качнуло в мою сторону и его шасси оказалось на уровне моих глаз. Я бросился на пол, и вертолет пронесся надо мной, обдав потоком воздуха с запахом перегоревшего машинного масла. Я увидел вмятины от отлетевших кусков трубы на нижней части корпуса, увидел в носу дыру размером с кулак, которую тип в маске прожег своим файерболом. Потом вертолет с ревом и скрежетом кое-как набрал высоту, и пилот принялся выбирать более-менее широкую крышу, на которую можно приземлиться.

Внезапно стало тихо, только полицейские сирены завывали вдалеке, постепенно приближаясь. Я уселся на матрас, который до сих пор мысленно называл «нашим с Симоной». И стал ждать, что еще свалится мне на голову.

Первым на крышу вышел Томас «Гроза Немецких Танков» Найтингейл. Увидев меня, он показал пальцем на свои глаза, потом на темный пятачок за лестничным колодцем. Я помотал головой, кивнул в сторону убитого Тигры и изобразил пальцами шагающего человека. Найтингейл не понял.

– Он сбежал! – крикнул я.

Выйдя на открытое место, мой шеф первым делом огляделся вокруг. Следом за ним на крышу вышли Фрэнк Кэфри и пара его десантников.

Я ожидал, что на этих ребятах будет полное обмундирование, однако все они были в гражданском. Если бы не боевые винтовки, на улице я бы на них и внимания не обратил.

Двое десантников подошли к Тигре. Тот не ожил, даже когда один из них пнул его под ребра.

Убедившись, что на крыше безопасно, Найтингейл подошел ко мне. Я поднялся на ноги: никому не хочется получать разнос, глядя на начальство снизу вверх.

– Это был он? – спросил Найтингейл.

– Да, Безликий, – кивнул я. – Но я заметил, что он в маске.

– Это часть заклятья, – кивнул наставник. – Вы не ранены?

Я оглядел себя:

– Нет, только подвернул ногу и заработал пару синяков.

– Ваша работа? – спросил Найтингейл, указывая на обломки трубы.

– Моя, только это не помогло. Он поставил какой-то заслон вроде силового поля.

Полицейские сирены завыли прямо под нами, и вскоре внизу захлопали дверцы служебных автомобилей.

– Фрэнк, вам с ребятами лучше вернуться в машину, – посоветовал мой шеф. – Мы присоединимся к вам, как только уладим все с коллегами.

Десантники гурьбой побежали к пожарной лестнице на другой стороне крыши, чтобы спуститься на Дак-лейн. А я в очередной раз понадеялся, что у Симоны с сестрами хватило ума убраться подальше.

– Замкнутый заслон, говорите? – вернулся к теме Найтингейл.

– И еще он поймал мой файербол, – добавил я. – Я не сказал? Просто взял и ухватил его голой рукой.

– Да, этого человека явно обучал профессионал, – нахмурился Найтингейл. – Вы представляете, сколько лет нужно тренироваться, чтобы достичь такого уровня? Какая нужна целеустремленность, какая самодисциплина? Вы только что столкнулись с одним из самых опасных людей в мире.

Внезапно похлопав меня по плечу, он добавил:

– И остались живы. Нет, это просто поразительно.

На миг я испугался, что он собирается на радостях заключить меня в объятия, но, к счастью, мы оба вовремя вспомнили, что мы англичане. И все же момент был опасный.

Внизу, на первых этажах, раздался отчетливый топот ног множества полицейских.

– Что сказать, когда меня спросят о нем? – спросил я, кивнув на покойного Тигру.

– Вы не знаете, кто его застрелил, – сказал Найтингейл. – И считаете, что это один из снайперов. Что соответствует действительности, верно?

Я кивнул. Всегда лучше сказать полуправду, чем наполовину солгать. Мы же в Лондоне, босс, откуда здесь военизированные «эскадроны смерти»?

– Надо это обсудить, – заметил я, – прежде чем действовать дальше.

– Надо, – кивнул Найтингейл, – непременно надо.

С этими словами он шагнул назад и, открыв дверь, крикнул вниз, что он старший следователь,

– Да вашу мать, я представляю отдел убийств! – донесся ответный рык сержанта Стефанопулис. Четыре пары лестничных пролетов отнюдь не улучшили ее настроение, и она свалилась на нашу голову, словно уведомление о задолженности по налогам. Несколько секунд буравила взглядом Найтингейла, затем осторожно, чтобы не испортить криминалистам улики, прошла туда, где на плиточном полу распростерлось тело Тигры. Из раны на голове натекла лужа крови, теперь она почернела и лаково блестела в свете уличных фонарей.

Оглядев тело, Стефанопулис повернулась ко мне.

– Неужели еще один? – устало вздохнула она. – Ты бы поосторожнее, парень. Такими темпами отдел профессиональных стандартов скоро внесет твой телефон в список любимых номеров.

И, сощурившись на Найтингейла, спросила:

– А вы, сэр, что думаете?

– Совершенно очевидно, сержант, – сказал Найтингейл, указывая тростью на тело, – что он убит неизвестным лицом или лицами. Я бы сказал, стреляли с крыши или с верхнего этажа вон того здания.

Стефанопулис даже не глянула, куда он показывал.

– Кто он такой? Есть догадки на этот счет?

– Боюсь, никаких, – пожал плечами Найтингейл. – И сомневаюсь, что у него остались друзья или родственники.

Это означало, что никто не будет поднимать шум, не станет добиваться расследования и не потребует выдачи тела. Которое, соответственно, большей частью окончит свой земной путь в лаборатории доктора Валида.

С крыши я спускался примерно час, после чего привычно сдал одежду и ботинки криминалистам. По моим прикидкам, к ним уже перекочевала почти вся моя обувь. Наши с Найтингейлом руки исследовали на предмет остатков пороха. Потом мы вышли на улицу, и нас развели по разным автомобилям для дачи предварительных показаний. Когда Стефанопулис наконец отпустила нас с миром, было три часа ночи и даже Сохо словно бы выдохся.

Кэфри и его десантники нырнули в переулок, выходящий на Бродуик-стрит. Я оказался прав насчет микроавтобуса, это был белый «Форд Транзит» с явно фальшивыми номерами.

– Нам неохота платить за въезд в центр, – пояснил Фрэнк, когда я спросил. – Но с этим автобусом все абсолютно законно, он принадлежит брату моей жены.

Его ребята тем временем где-то добыли мне черные джинсы, темно-серую толстовку с капюшоном и надписью АГРО поперек груди, а еще пару простецких кроссовок. Теперь можно было избавиться от защитного костюма, который выдали криминалисты. От джинсов исходил едва уловимый запах машинного масла, и я заподозрил, что они вместе с толстовкой находились в сумках и служили прослойкой для гранат, чтобы те не стукались боками.

Найтингейл терпеливо ждал под промозглой моросью, пока я переоденусь. Я уже собирался выходить, но Фрэнк Кэфри остановил меня, положив руку на плечо.

– Нам надо убраться отсюда до рассвета, – сказал он.

– Не беспокойтесь, – ответил я, – мы скоро закончим.

В свете уличных фонарей Найтингейл выглядел совсем изможденным, мертвенно-бледным. Под глазами темнели круги, он отвернулся, пытаясь это скрыть, и я заметил, как он время от времени ежится. Но лицо было спокойным.

– Пойдете первым, сэр?

Он молча кивнул и смерил меня долгим холодным взглядом. Потом сказал:

– Когда я брал вас в ученики, то думал, что смогу защитить от необходимости принимать определенные… решения. Теперь я вижу, что был неправ, и прошу меня простить. Однако чего вы, черт побери, добивались?

– Пытался выполнить свой долг констебля в соответствии с присягой и Законом о правах человека, – ответил я. – А точнее, с его статьей номер два, которая касается права на жизнь и гласит, что если уж мы лишаем жизни какого-то бедолагу, то он хотя бы имеет право на быструю и безболезненную смерть.

– Это если учесть, что под определение «человек» у вас подпадают и вампиры с химерами?

– Тогда, сэр, давайте передадим это дело в суд, а еще лучше, попросим Парламент изменить сам закон, – сказал я. – А решения принимать – это же совсем не наше дело, верно? Мы ведь просто копы.

– Питер, а будь они безобразными, вы бы так же о них пеклись? – с горечью спросил Найтингейл. – В мире есть много самых отвратительных существ, наделенных разумом и способностью говорить. Интересно, встали бы вы на их защиту столь же решительно?

– Возможно, и не встал бы, – ответил я. – Это бы доказало мое малодушие, но отнюдь не неправоту.

– Я полагаю, что конкретно Симона и ее сестры в период с 1941 года по настоящее время убили или искалечили в общей сложности около двухсот двадцати человек. А ведь у них у всех тоже было право на жизнь.

– Я хочу сказать, что мы не можем просто закрыть глаза на этот закон.

– Очень хорошо, – кивнул шеф, – предположим, нам удалось их арестовать и один бог знает каким образом предъявить обвинение в…

– …причинении смерти по вопиющей неосторожности, сэр, – закончил я. – Думаю, было бы вполне логично, если бы они через несколько лет – скажем, двадцать – обратили внимание, что ничуть не старятся, а их ухажеры периодически отбрасывают коньки.

– Они скажут, что ничего такого не помнят, – возразил Найтингейл.

– И я поверю им, сэр, – сказал я. – Это будет означать, что они страдают расстройством психики, согласно определению Закона о психическом здоровье от 1983 года, и поскольку представляют очевидную угрозу для общества, мы в соответствии с параграфом 1.35 этого закона можем изолировать их и поместить в безопасное место, для ухода и лечения.

– А что будет, когда они проголодаются? – спросил шеф. – Или вы полагаете, будет более гуманно заставить их умирать от голода?

– Мы не знаем, умрут ли они, – пояснил я. – Возможно, их обмен веществ просто придет в норму. А если не сработает, придется их накормить. Много им не надо, ведь больше одной жертвы в год никогда не бывало.

– И вы готовы этим заниматься всю оставшуюся жизнь?!

– Но нельзя же прикончить кого-то просто потому, что так удобнее! – воскликнул я. – Все ваши друзья, чьи имена выбиты на стене, ради чего они погибли, если не ради этого?

Найтингейл отшатнулся, словно его ударили.

– Я не знаю, ради чего они погибли, – ответил он. – Тогда не знал, не знаю и теперь.

– Зато я знаю, даже если вы успели забыть. Они погибли потому, что верили: есть другой выход, пусть даже и не пришли к согласию насчет того, какой именно.

По взгляду Найтингейла было видно: он отчаянно хочет мне верить.

– На свете нет ничего такого, с чем мы не могли бы справиться. Ну неужели вы правда думаете, что мы с вами и доктором Валидом ничего не придумаем? Может

– Вы что, хотите содержать их в Безумстве?

– Только первое время, – сказал я, – пока не удостоверимся, что их вампиризм надежно вылечен. Потом, возможно, найдем какое-нибудь жилье на период реабилитации. Желательно подальше от клубов, где играют джаз.

– Какой бред.

– И потом, будет кому выгуливать Тоби, – добавил я.

– О боже, почему бы нам в таком случае не открыть двери Безумства для всех и каждого? – вздохнул он, и я понял, что победил.

– Не знаю, сэр, – опустил я глаза. – Может быть, как раз для первого опыта их будет достаточно?

– Однако мы по-прежнему не знаем, где их искать, – напомнил Найтингейл.

– Я знаю где.

МЫ припарковали «Форд Транзит» на Грейт-Уиндмилл-стрит, рядом с «Макдоналдсом», и, оставив там наш маленький отряд, двинулись к служебному входу в «Кафе де Пари».

– Почему мы не отпустили Фрэнка? – спросил я.

– Он может понадобиться, если этот проклятый черный маг вернется, – ответил Найтингейл.

– Хотите сказать, у вас не хватит сил справиться с ним?

– Береженого бог бережет.

Дверь служебного входа была приоткрыта. Это означало, что Симона с сестрами, возможно, находятся внутри, а еще давало прекрасную возможность проникнуть в здание без ордера на обыск, обычно необходимого согласно параграфу 17 Закона о полиции и доказательствах по уголовным делам от 1984 года. В кухне на полу валялось битое стекло. Очевидно, девушки решили побаловать себя поздним перекусом. Дверца холодильника была открыта, и его гудение слышалось даже в коридоре.

– Они, скорее всего, в зале перед сценой, – сказал я. Найтингейл кивнул. – Дайте мне пять минут, чтобы все им объяснить, и заходите.

Он снова кивнул.

– Будьте осторожны, Питер.

Коридор круто свернул в сторону. В конце его была дверь. Войдя в нее, я оказался на лестничной площадке, с которой просматривался зал кафе. В отличие от прошлого раза, теперь по всему танцполу были расставлены столики, накрытые крахмальными белыми скатертями.

Я понял сразу. Как только увидел их, сидящих за тем самым столиком, совсем маленьким, в дальнем углу. На столике стояло три бутылки, по одной на каждую. Сердце у меня упало, а в ушах зазвенело, но я все равно заставил себя спуститься.

Они по-прежнему были в той одежде, в которой убегали, однако постарались привести себя в пристойный вид с помощью туши и помады. Анализы, взятые доктором Валидом, позже показали, что сестры воспользовались смесью алкоголя и снотворного. Состав последнего соответствовал описанию на пустых блистерах, аккуратную пачку которых обнаружили в сумочке Пегги.

Жертвы суицида редко выглядят эстетично. Но сестрам удалось избежать жалких поз, высунутых распухших языков и луж рвоты на столе. Думаю, они сами оценили бы получившуюся композицию: три прелестных юных создания, застывших в самом расцвете своей красоты. А я был в такой ярости, что пришлось постоять и отдышаться, прежде чем хоть что-то делать.

Глаза Симоны были открыты. Волосы свободно рассыпались по плечам, и я отвел их в сторону, чтобы попытаться нащупать пульс на шее. Кожа еще даже не полностью остыла – потом выяснилось, что смерть наступила за двадцать минут до моего прихода. То есть когда мы с Найтингейлом обсуждали вопросы сравнительной этики. Сейчас, рядом с Симоной, я по-прежнему чувствовал запахи цветущей жимолости и кирпичной пыли. А вот музыка, которая, оказывается, все это время сопровождала их, умолкла.

Я не стал ни целовать ее, ни гладить по щеке.

Нельзя было портить улики.

14. Сегодня утром я проснулся[161]

На следующее утропослеподниматься надо так: откидываете одеяло, переворачиваетесь, спускаете ноги на пол и встаете. Идете в туалет, потом в душ, одеваетесь и спускаетесь в столовую завтракать. Потом общаетесь с начальником, отрабатываетеформы,обедаете, затем идете в спортзал и вышибаете там дух из боксерской груши. После этого принимаете душ, одеваетесь, садитесь в служебный «Форд» и едете в центр, чтобы вас там увидело как можно больше людей. Вы будете так делать, потому что это ваша работа, потому что иначе нельзя и еще потому, что вы это просто любите. Повторять до тех пор, пока не перестанут сниться кошмары – или пока вы к ним просто не привыкнете, смотря что случится раньше.

Заключение судмедэксперта гласило, что сестры совершили самоубийство. Таким образом, им удалось снискать минуту славы в прессе групповым актом суицида. Но никто из журналистов не попытался выяснить причину.

Дальнейшее расследование взял на себя Найтингейл, а Вестминстер выделил ему в помощь двух констеблей, одним из которых оказалась моя старая знакомая, сомалийская шахидка. Мы не могли им сообщить, что погибшие были бессмертными вампиршами и питались джазом. Поэтому я должен был проследить их историю до самого начала, то есть до войны.

В 1941 году родители Симоны Фитцуильям, Шерри Мансье и Маргарет «Пегги» Браун заявили в полицию о пропаже дочерей. Полиция, конечно, провела расследование, но не слишком тщательное. И неудивительно – город был охвачен огнем. Я подумал, не поискать ли ближайших родственников, но что я им скажу? Что какая-то двоюродная бабушка, о которой все давно забыли, погибла в «Кафе де Пари» во время печально известной бомбардировки, но умудрилась обрести вполне приятное посмертие? И наслаждалась им, пока не появился я и не стал виновником ее смерти, теперь уже окончательной.

Однако я узнал кое-что о мисс Пэттерност, их учительнице музыки. После войны она пересекла Атлантику и поселилась вместе с некоей Сэди Вайнтрауб, секретарем продюсера из «Уорнер Бразерс», в ее миленьком коттедже в Глендейле.

Я также нашел людей, которые выросли в Сохо в послевоенные годы. Они помнили трех девушек, что жили на Бервик-стрит. Кто-то считал их распутницами, кто-то лесбиянками, но большинство просто не обращало внимания. В прежние времена для Сохо это было в порядке вещей.

Хватало доказательств того, что сестры имели отношение еще как минимум к пятнадцати смертям джазовых музыкантов. Еще были данные о девяноста шести случаях, когда они, вероятно, способствовали возникновению хронических заболеваний у своих жертв и стали причиной краха их карьеры. Под эту категорию подпадал и мой папа. Но ни один из этих фактов не убедил меня, что Симона и ее «сестры» имели хоть малейшее подозрение о страданиях и смерти, которые они сеяли. Доктор Валид предпринял слабую попытку убедить меня, что Симона, возможно, полностью

Составив общий отчет по делу с примечаниями, я распечатал его, вложил вместе с остальными документами в картонную папку и отнес в защищенную секцию общей библиотеки. Потом стер все данные из своего компьютера и изменил кодовый номер дела в базах ХОЛМС и Государственной компьютерной системы полиции. Возможно, какой-нибудь особо любопытный журналист, специализирующийся на независимых расследованиях, обратит внимание на то, что множество самых разных заключений о смерти объединяет один и тот же номер уголовного дела. Но поскольку ни один из погибших не был футболистом, поп-звездой или членом королевской семьи, то и беспокоиться на этот счет не стоило.

А вот кто действительно беспокоит меня, так это Безликий. Человек в маске, способный голой рукой поймать файербол и попросту отмахнуться от летящей в него дымовой трубы. Сильнее, чем мысль о профессиональном маге с нездоровой тягой к опытам на живых людях, меня тревожит, пожалуй, только одно. Подозрение, что Джеффри Уиткрофт в своем закрытом магическом клубе мог воспитать не одного ученика. Сколько всего их было, Крокодильчиков? И сколько стало мерзавцами, подобно Безликому практикующими черную магию? Я знаю, у Найтингейла это тоже не выходит из головы, потому что мы как никогда много времени проводим на подвальном стрелковом полигоне.

В первый понедельник октября папа и Добровольцы сыграли свой первый совместный концерт под новым названием. Играли они в клубе под названием «Около полуночи»[162] – это в Айлингтоне, на территории Чэпл-Маркета. Папа блестяще отыграл двухчасовой сет, ни разу не сфальшивив. На знаменитом соло в композиции «Любовь на продажу» его лицо стало таким одухотворенным, что я всерьез задумался: может, музыка и правда сродни магии? Может быть, джаз и есть сама жизнь?

После концерта он был как выжатый лимон, но старательно не подавал виду. Поэтому я посадил их с мамой в кеб, расплатился с водителем и показал ему свое удостоверение, просто чтобы вел себя с пассажирами вежливо. Потом отправился обратно, отметить успех с Максом, Дениэлом и Джеймсом, но цены на напитки в «Около полуночи» слишком кусались, и мы двинулись оттуда в «Альму», где и пиво дешевле, и футбол на большом экране показывают.

– Нас пригласили сыграть там еще, – сказал Джеймс.

– Потому что мы создаем посетителям правильный настрой, чтобы выпить, – сказал Макс, – а это полезно для кассы.

– Музыка всегда была двигателем торговли, – кивнул Джеймс.

– Поздравляю, – сказал я. – Вы классная группа, и всякие чудаки обязательно будут платить, чтобы послушать вас.

– Все благодаря твоему папе, – сказал Макс.

– И Сайресу, – добавил Дениэл.

– За Сайреса! – поднял кружку Макс, и мы выпили не чокаясь.

– Так вы выяснили, что тогда произошло? – спросил Джеймс. – Я имею в виду, с Сайресом?

– Нет, приятель, – покачал я головой. – Следствие зашло в тупик.

– Ну, за неразгаданные тайны Джазовой Полиции! – провозгласил он.

Мы чокнулись.

– За Чертенка Гранта и его Добровольцев! – сказал я.

Мы чокнулись снова.

Так ушло еще по три кружки на брата, потом мы съели по порции карри и разошлись по домам.

Кошмары как таковые мне не снятся. В основном я вижу вполне нормальные сны, но… меня мучают воспоминания. Яркие, каквестигии.Запах цветущей жимолости, чуть фыркающий смех, мягкие округлости тела, которое я держал в объятиях. Иногда все это не дает уснуть до самого утра.

Итак, я спал с джазовой вампиршей. Это навевает странные мысли. Богиня маленькой речушки на юге Лондона, джазовая вампирша из Сохо… а дальше кто? Оборотень из Челси? Или суккуб откуда-нибудь из Сайденхэма? Надо придумать себе свод правил, чтобы к нему можно было добавлять новые. Вот такие, например: никогда не оскорбляй чью бы то ни было маму, не играй в шахматы с курдской мафией и не спи с женщиной, которая несет в себе больше магии, чем ты сам.

ХОЛОДНЫМ и ненастным октябрьским днем я выехал из Лондона. Выползая по утренней пробке на междугороднюю трассу, я наблюдал, как люди в серых пальто спешат на работу, понурив плечи и опустив головы. Лето совсем кончилось, и перспективный центральный форвард улетел в Рио с визажисткой из Малаги.

Но Лондону нет до этого никакого дела. Ему всегда безразлично, когда его кто-то покидает, ибо он знает: уедет один, приедут двое других. И потом, столице не до этого – она слишком занята: рядится в алый и золотой, красит губы неоновым блеском.Разве ты не знал, милый, звезды футбола уже давно не в моде? А театр всегда только там, где происходит действие.И теперь она ждет, чтобы какая-нибудь новая голливудская знаменитость показала свое актерское мастерство на улицах Вест-Энда.

Я снова миновал Колчестер, но на этот раз позвонил заранее, предупредил Лесли, что еду. Мутно-серый горизонт постепенно приближался, а вокруг вставал Брайтлинси, словно сложенный из ледяных глыб, под низко нависшими дождевыми тучами. Лесли уже ждала, когда я подъехал к их дому. Она стояла на парковочной площадке, под фонарем. Для защиты от дождя она надела непромокаемую куртку с капюшоном, а шарф футбольного фаната и солнечные очки сменила на розовую маску из мягкого гипоаллергенного пластика, полученную в госпитале. Но голос, когда она заговорила, был по-прежнему не ее.

– Мне надо тебе кое-что показать, – сказала она.

Мы шли по мокрым скользким улицам, и на пути нам пару раз попались местные. Они приветливо помахали Лесли и подозрительно глянули на меня.

– Вот она, жизнь в маленьком городке, – пояснила Лесли, – все друг друга знают, и никого ничем не удивишь.

– Думаю, я им не понравился, – заметил я.

Мы прошли через парковку, где холодный ветер трепал снасти лодок, выставленных рядами и обтянутых на зиму брезентом, и вышли на бетонную набережную с деревянными сарайчиками и открытым бассейном. Лесли снова повела меня в приснопамятное кирпичное строение с фресками, изображавшими неправдоподобно голубое небо и белые песчаные пляжи.

– Сейчас я сниму маску, – предупредила Лесли. – Ты готов?

– Нет, – признался я. – Но как-нибудь переживу.

Лесли нащупала застежку с одной стороны.

– Эти штуковины ужасно неудобные, – пожаловалась она. – У меня есть еще одна, на липучках, но она еще хуже – о, готово.

И прежде чем я успел как-то настроиться, она сняла маску.

Все было еще ужаснее, чем я представлял. Настолько страшно, что мой мозг отказывался воспринимать это как человеческое лицо. Подбородок отсутствовал полностью. Ниже непропорционально толстой нижней губы кожа расходилась множеством неровных клочков, которые в районе горла снова сливались в гладкую

– Ну что, закончил осмотр? – спросила Лесли. – Можно открывать глаза?

Я не помню, что ответил.

Она открыла глаза, по-прежнему небесно-голубые, такие знакомые. Ее глаза. Я изо всех сил старался смотреть только на них.

– Ну, что скажешь?

– Видал и пострашнее, – сказал я.

– Врешь, – фыркнула она. – Это кого же?

– Твоего папу, – отшутился я. Шутка вышла неудачная, но я старался, и она это оценила.

– Как думаешь, получится у тебя привыкнуть?

– К чему? – не понял я.

– К моему лицу.

– Да сколько можно болтать о своем лице? – проворчал я. – Нельзя быть такой самовлюбленной. Надо же иногда думать и о других, не только о себе любимой.

– И о ком же мне думать?

Когда она говорила и клочки кожи под нижней губой шевелились, это выглядело особенно отвратительно.

– Да хоть обо мне, – сказал я. – А я, между прочим, ушиб ногу о бордюр, когда ты тащила меня через эту лодочную парковку.

– Неужели?

– Представь себе, и это чертовски больно. Могу поклясться, палец уже распух. Хочешь глянуть?

– Не хочу я смотреть на твой палец.

– Уверена?

– Абсолютно, – кивнула она и принялась надевать свою маску.

– Если не хочешь, не надевай, – сказал я.

– Не люблю, когда дети меня пугаются.

Я очень постарался скрыть облегчение, когда ее лицо снова спряталось под маской.

– А еще операции будут делать? – спросил я.

– Возможно, – ответила она. – А теперь я хочу показать тебе кое-что еще.

– Валяй, – сказал я, – и что же это?

Она вытянула вперед руку ладонью кверху. И над ней поднялся шар-светлячок, мерцающий изнутри великолепными радужными переливами. Он был гораздо красивее всех, какие когда-либо получались у меня.

– Охренеть можно, – выдохнул я. – Ты научилась колдовать.

Историческая справка

Кен «Змеиные Кольца» Джонсон действительно погиб восьмого марта 1941 года во время выступления в «Парижском кафе». Свидетели единогласно утверждают, что в момент гибели он исполнял «О, Джонни», но я взял на себя смелость изменить эту деталь, поскольку, честно сказать, «Тело и душа» просто лучше подходит для названия главы.

Благодарственное слово

Спасибо всем, кто упомянут в предыдущей книге, а также сотрудникам Лондонского архива и Саре, которая привела меня в «Граучо».

Шепот под землей

Памяти Блейка Снайдера (1957–2009), который спас не только кошку, но еще писателя, ипотеку и карьеру

И я бы спросил их, от страха немых:

– Что мудрость всех ваших книг,

Что дерзкий резец, вольный мрамору дать

Живой человеческий лик,

Пред зверем, что дремлет в недрах земли

И ждет, когда мы придем,

Поднимем на свет, в огне закалим

И новую жизнь вдохнем?

Александр Андерсон. Паровоз

Ben Aaronovitch

Whispers Under Ground

First published by Gollancz,

an imprint of the Orion Publishing Group, London

Fanzon Publishers

An imprint of Eksmo Publishing House

. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Воскресенье

1. Тафнелл-парк

Еще летом я совершил ужасную ошибку: рассказал маме, чем зарабатываю на жизнь. Я имею в виду не службу в полиции: мама о ней прекрасно знает, ибо своими глазами видела, как мне торжественно выдали диплом в Хендоне. Нет, я поведал ей, что работаю в особом подразделении столичной полиции, которое расследует сверхъестественные преступления. Мама тут же окрестила мою деятельность «охотой на ведьм», и это было хорошо, поскольку она, как многие уроженцы Западной Африки, считает охоту на ведьм профессией гораздо более престижной, чем служба в полиции. И вот, в порыве внезапной гордости за сына, она принялась расписывать его, то есть мои, трудовые подвиги всем друзьям и родичам. А это, насколько мне известно, минимум двадцать процентов сьерра-леонской диаспоры, проживающей ныне в Соединенном Королевстве. Включая Альфреда Камару, маминого соседа, – и, соответственно, его тринадцатилетнюю дочь Эбигейл. В последнее воскресенье перед Рождеством эта самая Эбигейл решила, что я просто должен взглянуть на привидение, которое она якобы обнаружила. И так допекла мою маму, что та в конце концов не выдержала, позвонила мне на мобильный и попросила приехать.

Это не слишком радовало, ибо воскресенье – один из немногих дней, когда не надо с утра тренироваться в тире. Я как раз планировал до упора валяться в кровати, а потом отправиться в паб смотреть футбол.

– Ну и где твое привидение? – с порога спросил я.

– А чего это вас двое? – удивилась Эбигейл. Худенькая и невысокая, она, будучи плодом смешанного брака, обладала не слишком темной кожей, которая к зиме вдобавок слегка пожелтела.

– Это Лесли Мэй, мы работаем вместе, – пояснил я.

Эбигейл перевела взгляд на Лесли и недоверчиво сощурилась.

– А почему ты в маске? – спросила она.

– Потому что у меня лицо отвалилось, – ответила Лесли.

Эбигейл пару секунд размышляла, стоит ли верить. Потом кивнула.

– Окей.

– Так где оно? – спросил я.

– Не «оно», а «он», – поправила Эбигейл. – Призрак. Там, в школе.

– Тогда пошли.

– Прямо сейчас? Ты чего, холодно же.

– Мы в курсе, – сказал я. Был один из тех унылых и мрачных зимних дней, когда ледяной ветер со злобным упорством забирается вам под одежду. – Так идем или нет?

Она уставилась на меня, как смотрят подростки-бунтари на родителей и учителей. Но, в отличие от упомянутых, я не собирался заставлять ее что-то делать, а хотел просто поехать домой смотреть футбол.

– Как хочешь, – сказал я и развернулся, делая вид, что ухожу.

– Погоди, – буркнула она, – сейчас выйду.

Я повернулся обратно к двери, и Эбигейл ее захлопнула у меня перед носом.

– А войти не предложила, – заметила Лесли.

Если хозяева не предлагают зайти в дом, заполняется одна клеточка на эдакой «карточке бинго», которую каждый коп держит в голове. Там много «подозрительных» клеточек, вроде «глупой буйной собаки», которая помешала вовремя открыть дверь, или с ходу представленного идеального алиби. Заполните их все – и выиграете экскурсию в полицейский участок за казенный счет.

– Сейчас утро воскресенья, – напомнил я. – Папа у нее, небось, еще дрыхнет.

Решив подождать внизу, мы спустились,

Как и мне, волосы ей достались «не от того родителя». Но я был мальчик, и меня просто-напросто стригли под ноль. А Эбигейл папаша вечно таскал по многочисленным парикмахерским, родственникам и добрым соседям в надежде, что хоть где-то ее волосы приведут в порядок. Она всякий раз ныла, вертелась и мешала тому, кто в данный момент заплетал ей косичку или выпрямлял волосы с помощью бальзама либо плойки. Но папочка был непреклонен: дочь ни в коем случае не должна его позорить своим видом. Произвол закончился, когда Эбигейл исполнилось одиннадцать и она совершенно спокойно, без скандала, заявила: у нее теперь есть телефон Детской службы доверия[163] и любой, кто подойдет к ней с шиньоном, плойкой или, прости господи, горячей расческой, будет иметь дело с Обществом защиты детей. И с тех пор она стягивает свое афро, которое становится все пышнее и пышнее, на затылке в пучок. Он не поместился под капюшон зимней розовой куртки, поэтому Эбигейл вышла к нам в огромной вязаной растаманской кепке: классический негритос в представлении расистов семидесятых годов. Мама говорит, прическа Эбигейл – стыд и позор, так ходить нельзя. А мне очевидно, что кепка, надетая поверх гигантского пучка, хорошо защищает от дождя лицо.

Я открыл заднюю дверь, и Эбигейл села в машину.

– А где же твой «Ягуар»? – спросила она.

У моего шефа есть самый настоящий раритетный «Ягуар-марк-2», с однорядным двигателем на 3,8 литра. Я как-то припарковал его во дворе, заехав к родителям, и с тех пор он стал местной легендой. Такой раритет считается крутым даже по меркам подростков, выросших на смартфонах, в то время как мой ярко-оранжевый «Форд ST» – всего лишь обычная полицейская машина.

– Ему пока запретили ездить на «Ягуаре», – сказала Лесли. – Надо пройти дополнительный курс вождения.

– А-а-а, потому что ты врезался в «Скорую помощь» и столкнул ее в реку?

– Ничего я никуда не сталкивал, – буркнул я, выруливая на Лейтон-роуд. И решил вернуться к насущному вопросу: – А где именно в школе ты видела это привидение?

– Не прямо в школе, – ответила Эбигейл, – а под школой. Там, где поезда ходят. И не привидение, а призрака.

Речь шла о ближайшей школе: Экланд Баргли, той самой, в которой учились бесчисленные поколения обитателей «Пекуотер Истейт», включая меня и Эбигейл. Найтингейл обязательно поправил бы: Эбигейл и меня. Насчет «бесчисленных поколений» я, конечно, вру: их было от силы четыре, школу-то построили только в конце шестидесятых.

Ее здание, третье по счету вверх по Дартмут-парк-хилл, явно проектировал какой-то страстный поклонник Альберта Шпеера[164]. Особенно его позднего творчества, колоссальных военных сооружений Атлантического Вала. Из этой школы, с ее тремя башнями и толстыми бетонными стенами, легко можно было бы контролировать стратегически важный перекресток пяти улиц, да так, чтобы ни один летучий отряд Айлингтонской легкой пехоты не подобрался по Тафнелл-парк.

На Инжестр-роуд я нашел пятачок прямо возле школы и припарковался там. Мы вышли из машины и двинулись, хрустя гравием, к пешеходному мосту за школой: под ним тянулась двухпутная линия. Ветка, идущая на юг, скрывалась в тоннель как минимум на два метра ниже северной. Это означало, что нам надо одолеть целых два пролета скользких ступенек, чтобы подняться на пешеходный мост и оглядеть окрестности сквозь сетку ограды.

Школьная спортивная площадка и крытый спортзал находились на бетонной платформе как раз между двумя рядами рельсов. И на схеме, и отсюда, с моста, все это выглядело точь-в-точь как бункер для подводной лодки.

– Вон там, – показала Эбигейл на левый тоннель.

– Ты что, ходила по путям? – нахмурилась Лесли.

– Ну, я осторожно.

Но Лесли сердилась, да и я, по правде сказать, тоже. Ходить по рельсам смертельно опасно. В год около шестидесяти человек гибнет под колесами поездов. Плюс у этой статистики только один: когда кого-то насмерть сбивает поезд, это не наша головная боль, а транспортной полиции.

Хороший, правильный полицейский не станет делать глупостей вроде прогулки по рельсам без предварительной оценки рисков. По всем правилам я сейчас должен был связаться с транспортниками, чтобы они выслали на место техническую группу по обеспечению безопасности. Эта группа, возможно, перекрыла бы движение в обе стороны линии, дабы мы с Эбигейл могли отправиться на поиски призрака. Допустим, я не стану им звонить – но, случись что с Эбигейл, я однозначно попрощаюсь с карьерой. Да наверняка и с жизнью тоже, учитывая патриархальные западноафриканские взгляды ее папочки.

А если позвонить, придется объяснять, что именно я ищу в тоннеле. И конечно, транспортники поднимут меня на смех. Подобно юным героям древности, я предпочел возможную гибель неизбежному позору.

Лесли, правда, заметила, что неплохо бы сперва глянуть расписание.

– Воскресенье же, – напомнила Эбигейл. – Путевые работы весь день.

– А ты откуда знаешь? – удивилась Лесли.

– Специально проверила. А почему у тебя лицо отвалилось?

– Болтала слишком много, вот и отвалилось.

– Где спускаться будем? – поспешно вмешался я.

Из-за близости к железной дороге земля здесь была дешевая, и с обеих сторон от путей тянулись муниципальные жилые дома. На северной стороне за одной такой многоквартирной коробкой виднелся пятачок жухлой травы, окруженный кустами, а за ними – сетчатый забор. Сквозь кусты проходил узкий лаз, как раз ребенку пролезть. Он вел к дыре в заборе и, соответственно, к путям. Скрючившись, мы полезли через кусты вслед за Эбигейл. Лесли, шедшая впереди, ехидно фыркала, когда ветки хлестали меня по лицу. У забора она остановилась, внимательно осмотрела дыру и сказала:

– Сетку не резали, а просто растянули. Скорее всего, лисы.

Под ногами у самого забора валялось множество банок из-под колы и пакетиков от чипсов и шоколадок. Лесли расшвыривала их носком ботинка.

– Нарики, – заметила она, – эту дыру еще не разнюхали. Шприцов не видно. А ты-то откуда про нее знаешь? – спросила она Эбигейл.

– Да с моста увидела, – ответила та.

Держась как можно дальше от рельсов, мы спустились под мост и направились ко входу в тоннель. Его стены до самого верха покрывали граффити. Поверх аккуратных круглых букв, искусно выведенных с помощью баллончика и уже слегка выцветших, пестрели всевозможные каракули начинающих «художников», нарисованные чем попало, от аэрозольной краски до маркера. Виднелась даже пара свастик, и все равно этот «бункер для подлодок» вряд ли впечатлил бы адмирала Дёница[165].

Под

– Так где ты его видела? – снова спросил я у Эбигейл.

– Вон там, подальше, где темно, – ответила она.

Как же иначе-то, подумал я.

Лесли спросила, за каким чертом она вообще сюда лазила.

– Хотела увидеть Хогвартс-экспресс, – сказала девчонка.

Ну, не прямо настоящий Хогвартс-экспресс, тут же поправилась она. Потому что такого поезда не существует на самом деле, правда ведь? Так что это никак не мог быть Хогвартс-экспресс. Но вот у подружки Кары окна выходят на железную дорогу, так она сказала, что там иногда ездит паровоз – эта штука ведь так называется, да? Вот она и подумала, что его снимали в роли Хогвартс-экспресса.

– Ну, в кино, про Гарри Поттера, – уточнила она.

– А с моста нельзя было посмотреть? – спросила Лесли.

– Не-а, едет слишком быстро, – помотала головой Эбигейл, – не успеваю пересчитать колеса. В кино был локомотив GWR4900 класс 5972, там схема колес 4–6–0[166].

– А ты у нас, оказывается, настоящий трейнспоттер[167], – улыбнулся я. – Не знал.

– Да ну тебя! – Эбигейл стукнула меня кулаком по руке. – Трейнспоттеры коллекционируют номера поездов, а я хочу проверить свою догадку. Это совсем другое дело.

– Так ты видела этот поезд? – снова спросила Лесли.

– Нет, – сказала Эбигейл, – но зато я видела призрака. Потому и хотела, чтоб Питер приехал.

Я спросил, где конкретно видела, и Эбигейл показала отметки, которые сделала на стене мелом.

– И ты уверена, что привидение появилось на этом самом месте? – уточнил я.

– Призрак, – недовольно поправила Эбигейл, – ну сколько можно повторять?

– Но сейчас-то его тут нет, – заметил я.

– Еще бы, – фыркнула Эбигейл, – если бы он тут был все время, кто-нибудь давно бы уже заметил и сообщил.

В точку, подумал я. Доберусь до Безумства – обязательно проверю, не было ли похожих заявлений. Рядом с общей библиотекой я нашел подсобку, в которой были архивные шкафы с документами довоенной поры. Среди них попадались тетради, от корки до корки полные наблюдений за призраками. Видимо, это было популярное хобби у тогдашних будущих волшебников.

– Ты не сфотографировала его? – спросила Лесли.

– Я ждала поезд, поэтому заранее включила камеру на телефоне, – сказала Эбигейл, – но когда сообразила, что можно и призрака снять, он уже исчез.

Лесли обернулась ко мне.

– Чувствуешь что-нибудь?

Я шагнул точно туда, где, по словам Эбигейл, появился призрак. Стало зябко, и сквозь запахи лисьей мочи и мокрого бетона едва уловимо потянуло бутановым топливом. Донеслось хихиканье Маттли, пса из мультика, и далекий глухой рев гигантского дизельного двигателя.

Магия всегда оставляет следы.Вестигии, если говорить научным языком. Лучше всеговестигиидержит камень, а хуже всего – плоть живых существ. Бетон в этом смысле от камня почти не отличается, и все равно следы магии могут быть очень слабы. Ничего не стоит перепутать их с плодами собственного воображения. Умение отличать одно от другого – важнейший навык, без которого не обойтись, если хочешь заниматься магией. Холодно, например, сейчас было и снаружи, а хихиканье, всамделишное или нет, могло исходить от Эбигейл. Но вот запах газа и рев двигателя указывали на трагедию, вполне понятную и знакомую.

– Ну? – не выдержала Лесли. Я лучше нее улавливаювестигии, и не только потому, что учусь дольше.

– Что-то есть, – кивнул я. – Хочешь, повесь светлячок.

Лесли вынула из телефона аккумулятор и велела Эбигейл сделать то же самое. Та не поняла, и я сказал:

– Магия уничтожит микропроцессор, если батарейка будет внутри. А вообще, как хочешь, это же твой телефон.

Эбигейл достала из кармана «Эрикссон» последней модели, привычным движением сняла крышку и извлекла аккумулятор. Я кивнул Лесли – мол, теперь можно. Свой аккумулятор вынимать не стал: один кузен, с двенадцати лет умеющий взламывать защиту на телефонах, уже давно установил мне ручной выключатель.

Лесли вытянула вперед руку, произнесла волшебное слово, и шарик света величиной с мяч для гольфа поднялся над ее ладонью. Волшебное слово было«Люкс», а само заклинание в быту называется «светлячок». Это первое, чему наставники учат будущих магов. Светлячок Лесли озарил тоннель неярким жемчужным светом, по бетонным стенам пролегли мягкие тени.

– Вау! – выдохнула Эбигейл. – Вы реально колдуете!

– Вон он, – сказала Лесли.

Около стены появился какой-то парень. Лет восемнадцати-двадцати, белый, с неестественно светлыми волосами, собранными с помощью геля в «шипы». Одет он был в рабочую куртку и джинсы, на ногах были дешевые белые кроссовки. При помощи баллончика с аэрозольной краской он тщательно выводил какую-то надпись на своде тоннеля. Но краска распылялась почти без шипения и не оставляла никаких следов на бетонной стене. Когда райтер встряхнул свой баллончик, характерного звука я тоже не услышал.

Светлячок Лесли потускнел и стал из жемчужного красным.

– Добавь чуть-чуть силы, – посоветовал я.

Лесли сосредоточилась, шарик снова вспыхнул, но сразу померк. Шипение краски стало громче, надпись на стене начала проявляться. Тянулась она от самого входа в тоннель: самоуверенности автору было не занимать.

– «Будьте добры друг…» – прочитала Эбигейл. – И как это понимать?

Я приложил палец к губам и глянул на Лесли. Та помотала головой – мол, силы у меня хватит, могу хоть весь день держать. Но я, конечно, этого допускать не собирался. А потому достал из кармана казенный блокнот и ручку и самым профессиональным полицейским тоном окликнул «художника»:

– Простите, можно вас на минутку?

В Хендоне будущим копам на полном серьезе «ставят» голос. Цель – выработать тон, который пробьется сквозь все, что может затуманить сознание гражданина, будь то алкогольные пары, пелена ярости или внезапное чувство вины.

Парень даже не повернул головы. Вынул из кармана второй баллончик с краской и принялся штриховать краешки буквы К. Я попробовал еще пару раз, но он, не обращая внимания, продолжал сосредоточенно зарисовывать внутреннюю сторону «К».

– Эй, белобрысый! – подключилась Лесли. – А ну прекрати! И повернись, когда с тобой разговаривают.

Шипение умолкло. Парень рассовал баллончики по карманам и повернулся к нам. Лицо было бледное, угловатое, глаза скрывали темные очки а-ля Оззи Осборн.

– Я занят, – сказал он.

– Мы заметили, – кивнул я и показал удостоверение. – Как тебя зовут?

– Макки, – ответил он. И повторил, разворачиваясь обратно к стене: – Я занят.

– И чем же? – спросила Лесли.

– Делаю этот мир лучше.

– Это призрак! – изумленно выдохнула Эбигейл.

– Ты же сама его увидела и позвала нас посмотреть, – напомнил я.

– Да, в тот

Я объяснил, что сейчас призрак поглощает магию Лесли и становится более плотным. И конечно, за этим последовал вопрос, которого я так боюсь.

– А что вообще такое магия?

– Никто не знает, – ответил я. – Наверняка могу сказать только, что электромагнитное излучение тут ни при чем.

– Может, тогда мозговые волны? – предположила Эбигейл.

– Вряд ли, – покачал я головой, – мозговые волны – это электрохимия. Но если в голове идут электрохимические процессы, они должны как-то проявляться внешне.

Поэтому все магические феномены мы списываем на действие волшебной пыльцы либо квантовой запутанности, которая суть то же самое, только со словом «квантовая».

– Ну так что, будем разговаривать? – не выдержала Лесли, и шарик у нее над ладонью слегка колыхнулся. – Или я гашу.

– Эй, Макки! – позвал я. – Поди-ка сюда на пару слов.

Но Макки не собирался отвлекаться от своих художеств: он продолжал аккуратно штриховать внутреннюю часть буквы.

– Я занят, – повторил он, – делаю мир лучше.

– И каким же образом?

Макки наконец решил, что «К» готово, и отошел на пару шагов полюбоваться своим творением. Мы с девчонками старательно держались как можно дальше от рельсов, а вот он либо намеренно захотел рискнуть, либо, что вероятнее, просто забыл об опасности.

Я увидел, как Эбигейл беззвучно прошептала «о, черт!» – поняла, видимо, что сейчас будет.

– Потому что, – сказал Макки, и тут его сбил призрачный поезд.

Он промчался мимо совершено бесшумно и незаметно, обдав нас жаром и вонью дизельного топлива. Макки смело с рельсов, и он свалился бесформенной кучей прямо под буквой Д в слове «ДРУГУ». Издал странный булькающий звук, дернул пару раз ногой и затих. А затем растаял, и вместе с ним исчезла надпись на стене.

– Теперь-то можно гасить? – спросила Лесли. Шарик не становился ярче: Макки по-прежнему поглощал из него магическую энергию.

– Подержи еще чуть-чуть.

Послышался негромкий шорох. Обернувшись ко входу в тоннель, я увидел прозрачный силуэт: он начинал выводить на стене букву Б с помощью все того же баллончика аэрозольной краски.

Проявляется циклично, пометил я в блокноте,возм., невосприимчив.Потом кивнул Лесли, та погасила светлячок, и Макки сразу же исчез. Эбигейл, опасливо прижавшись к стене тоннеля, глядела, как мы бегло осматриваем полоску земли вдоль рельсов.

На полпути к выходу я наклонился и выудил из перемешанного с мусором песка очки Макки – вернее, то, что от них осталось. Сжал в ладони и закрыл глаза. Когда речь идет овестигиях, и металл, и стекло могут вести себя одинаково непредсказуемо, но сейчас я, хоть и с трудом, уловил пару баррэ на электрогитаре.

Отметил в блокноте, что очки – вещественное доказательство существования этого призрака. И задумался: а стоит ли брать их с собой? Что станется с призраком, если оттуда, где он появляется, забрать его вещь, его неотъемлемую часть? И если он от этого пострадает или вовсе исчезнет, будет ли это преступлением против личности? И считается ли личностью бесплотный дух?

Из тех книг о призраках, что стояли на полках общей библиотеки Безумия, я не прочитал и десятой части. А по правде говоря, вообще только те, что велел Найтингейл. Ну, и еще несколько, вроде Вольфе и Полидори[168], которые нужны были в ходе расследования. Из прочитанного я уяснил одно: отношение официальных магов к призракам сильно менялось с течением времени.

Сэр Исаак Ньютон, основатель современной магии, похоже, считал призраков досадным изъяном, портящим прекрасный облик его чистой, уютной вселенной. В семнадцатом веке все оголтело принялись классифицировать духов, словно животных или растения, а в эпоху Просвещения велись горячие дискуссии на тему свободной воли. Современники же королевы Виктории четко разделились в этом смысле на две партии: одна полагала, что призраки – это души, которые следует спасать, другая же считала их своего рода бестелесными паразитами и призывала искоренять. А в тридцатые годы, когда релятивизм и квантовая теория, ворвавшись в Безумство, нарушили там старые порядки и сорвали вековые покровы, рассуждения о призраках достигли накала. И несчастные духи попали под раздачу, став удобным материалом для всевозможных магических опытов. Ибо все пришли к единому выводу: призрак – это неодушевленный оттиск ушедшей жизни, нечто вроде граммофонной записи. А значит, этический статус у него такой же, как у плодовой мушки в биолаборатории.

Я пытался выяснить подробности у Найтингейла – как-никак, он застал этот период. Но он сказал только, что в те времена нечасто появлялся в Безумстве: постоянно колесил туда-сюда по всей Империи и даже ее окрестностям. Я спросил, с какой целью, и он ответил:

– Помню только, что составлял великое множество отчетов. Правда, никогда толком не понимал зачем.

Я не считал, что призраки являются «душами», но решил на всякий случай соблюдать нормы этики, пока не узнаю, чем же они являются. Раскидал носком ботинка мусор там, где показала Эбигейл, и зарыл очки в получившейся неглубокой ямке. Потом записал в блокнот точное время и место обнаружения призрака, чтобы, добравшись до Безумства, внести эти данные в базу. Лесли, в свою очередь, отметила расположение дыры в заборе, но, поскольку официально все еще числилась на больничном, вызывать транспортную полицию все равно пришлось мне.

Мы купили Эбигейл твикс и банку колы, заставив дать честное слово, что она и близко не подойдет к этой железной дороге, пусть там едут хоть десять Хогвартс-экспрессов. Я надеялся, что, став свидетельницей трагической, хоть и призрачной, кончины Макки, девчонка сама не захочет больше сюда соваться. Мы завезли ее домой и поехали к себе на Рассел-сквер.

– Куртка ей маловата, заметил? – спросила Лесли. – И ты видел, чтоб нормальная девчонка так интересовалась паровозами?

– Думаешь, у нее с родичами проблемы?

Лесли засунула палец под маску, чтобы почесать лицо.

– Ни хрена эта штука не гипоаллергенная.

– Так сними, – посоветовал я, – мы почти приехали.

– Думаю, тебе стоит сообщить о своих опасениях в Службу социальной защиты, – сказала Лесли.

– А ты отмечала время?

– Если ее родители – твои знакомые, – не дала себя увести от темы Лесли, – это не повод закрывать глаза на такие вещи. Ты окажешь ей очень плохую услугу, если ничего не сделаешь.

– Хорошо, – сказал я, – поговорю с мамой. Так ты засекала время? Сколько было минут?

– Пять.

– Разве? А по-моему, около десяти.

Лесли можно колдовать всего по пять минут в день. Это одно из условий, на которых доктор Валид разрешил ей поступить в ученицы к Найтингейлу. Кроме того, он обязал ее вести «магический дневник», каждый раз подробно расписывая используемые заклинания. А еще раз в неделю ей надо таскаться

– Нет, пять, – уперлась Лесли.

В итоге сошлись на шести.

Старший инспектор отдела расследования убийств Томас Найтингейл – мой шеф, наставник и мастер (ну в смысле взаимодействия «мастер – ученик»), и по воскресеньям мы с ним обычно вкушаем ранний ужин в так называемой малой столовой.

Найтингейл чуть ниже меня ростом, худощавый, волосы у него темные, а глаза серые. На вид ему лет сорок, взаправду же гораздо больше. К ужину он обычно не переодевается, но я сильно подозреваю, что это чисто из солидарности со мной.

Сегодня нас ждала свинина в сливовом соусе, вот только Молли почему-то считает, что идеальный гарнир к этому блюду – йоркширский пудинг с тушеной капустой. Лесли, как обычно, ушла есть к себе в комнату. Нисколько ее не осуждаю: трудно есть йоркширский пудинг, сохраняя достоинство.

– Мне надо, чтобы вы завтра совершили небольшую вылазку за город, – сообщил Найтингейл.

– В самом деле? Куда же на этот раз?

– В Хенли-он-Темз.

– А что там такое?

– Возможно, очередной Крокодильчик. Профессор Постмартин провел кое-какую работу и нашел еще нескольких членов клуба.

– Все метят в сыщики, – усмехнулся я.

Хотя это я зря – профессор Постмартин, хранитель университетских архивов и оксфордский старожил, как никто другой годился для поиска студентов, которых подпольно учили магии. Нам уже известно минимум о двух: из них выросли черные маги – и мерзавцы – очень высокого пошиба. Один действовал в Лондоне еще в шестидесятые, а другой и сейчас жив-здоров. Нынешним летом он пытался скинуть меня с крыши. До земли было целых пять этажей, так что я обиделся.

– Думаю, Постмартин всегда числил себя сыщиком-любителем, – сказал Найтингейл, – особенно если говорить о сборе университетских слухов. Теперь он уверен, что обнаружил одного Крокодильчика в Хенли, а другого – в нашей богоспасаемой столице. Аж в Барбикане, представляете? Словом, поезжайте завтра в Хенли и проверьте, действительно ли профессор обнаружил адепта магии. Если что, порядок действий вам знаком. А мы с Лесли тем временем навестим второго.

Я промокнул с тарелки сливовый соус последним кусочком пудинга.

– Боюсь, Хенли лежит за границами моей территории.

– Что ж, это прекрасный повод их расширить, – ответил Найтингейл. – Кроме того, вы сможете заодно навестить Беверли Брук в ее… сельском уединении. Думаю, она по-прежнему живет в верхнем течении Темзы.

Интересно, подумал я, он это в переносном смысле или в прямом?

– Был бы рад.

– Я так и думал, – улыбнулся Найтингейл.

Лондонская полиция почему-то не удосужилась разработать специальную форму для отчетов по призракам. Пришлось самому состряпать ее в экселе. В прежние времена в каждом полицейском участке был сверщик, в чьи обязанности входило поддерживать порядок в архиве и сортировать каталожные карточки сообразно тематике: местные правонарушители, старые дела, всяческие слухи и тому подобное. То есть делать все, чтобы облаченные в синюю форму герои закона и порядка могли пойти и сразу постучать в нужную дверь. Или хотя бы в соседнюю. В Хендоне даже сохранился кабинет сверщика: запыленная каморка, полностью забитая ящиками каталожных карточек. Курсантам показывают это помещение и вполголоса рассказывают о далеких днях прошлого столетия, когда данные вручную писали на клочках бумаги.

В наши дни, имея соответствующий уровень доступа, получить информацию можно в считаные минуты. Просто заходите в терминал AWARE и выбираете нужную базу: в CRIS хранятся заявления о преступлениях, в CRIMINT – оперативная информация, в NCALT – библиотека учебных программ, а в MERLIN – данные по преступлениям против несовершеннолетних.

Но Безумство, официальное хранилище таких материалов, о которых добропорядочные копы предпочитают не говорить, не доверяет электронным базам данных: до них могут добраться все, кому не лень, хоть репортеры из «Дейли мейл». Нет, Безумство пользуется старым добрым средством передачи информации – живым словом. Основная часть этой информации поступает Найтингейлу, а он все записывает – надо признать, исключительно разборчивым почерком – на листах обычной бумаги. Эти листы я потом складываю в нужные папки, после того как перенесу краткое содержание на карточку размером 5 на 3 дюйма и помещу ее в соответствующую секцию каталога общей библиотеки.

В отличие от шефа я набираю отчеты на ноутбуке, на специальном бланке. Потом распечатываю и прячу в соответствующую папку. В общей библиотеке таких папок, наверно, тысячи три или даже больше. И это не считая тетрадей с описанием призраков – с тридцатых годов они нигде не учитывались. Когда-нибудь я и их внесу в базу, но для этого, наверно, придется научить Молли печатать.

Покончив с бумагами, я на полчаса – предел моих возможностей – погрузился в творчество Плиния Старшего, который прославился в веках тем, что его, во-первых, угораздило написать первую в мире энциклопедию, а во-вторых, плыть мимо Везувия, когда тот учинил свое показательное выступление.

Закрыв книгу, я взял Тоби и пошел гулять с ним вокруг Рассел-сквер. Заглянул в «Маркиз», выпил пинту пива и, вернувшись в Безумcтво, завалился спать.

Если отдел состоит из одного старшего инспектора и одного констебля, то угадайте, кто из них отвечает на ночные звонки. Угробив три мобильника подряд, я завел привычку в стенах особняка отключать телефон. Но это означало, что, если будут звонить по работе, Молли возьмет трубку внизу, в атриуме. А потом придет за мной, встанет в дверях спальни и будет стоять до тех пор, пока я не проснусь от чистого животного ужаса. Я уже и табличку «Стучите» вешал, и дверь изнутри закрывал, и стулом ее подпирал – бесполезно. Нет, я очень люблю стряпню Молли, но как-то раз она меня самого чуть не съела. Потому одна только мысль о ней, беззвучно вплывающей туда, где я мирно сплю, почти лишила меня этого самого сна. Понадобилось два дня тяжелого труда и помощь эксперта из Музея науки, чтобы провести, наконец, ко мне в спальню добавочную телефонную линию.

И вот теперь, когда могучему воинству закона и порядка, именуемому лондонской полицией, бывают нужны мои особые услуги, мне шлют вызов по изолированному медному проводу. Вызов этот достигает моих ушей посредством электромагнитного звонка, который издает телефонный аппарат в бакелитовом корпусе. Он лет на пять старше моего папы и

Лесли называет это приспособление «горячей линией Супермена».

Оно-то и разбудило меня в три с лишним часа ночи.

– Вставай, Питер, – раздался в трубке голос инспектора Стефанопулос, – пора немножко поработать как нормальный коп.

Понедельник

2. Бейкер-стрит

Мне недостает общества других полицейских. Нет, поймите меня правильно: поступив на службу в Безумство, я получил возможность дорасти до констебля криминальной полиции года на два раньше, чем это обычно бывает. Но поскольку весь личный состав отдела – я, старший инспектор Найтингейл и, в перспективе, констебль Лесли Мэй, то на задания мы толпой не ездим. Есть вещи, к которым привыкаешь исподволь и не замечаешь, пока они не исчезнут из твоей жизни. А потом начинаешь понимать: чего-то не хватает. Запаха мокрых клеенчатых плащей в раздевалке, ажиотажа у терминала в кабинете для работы с документами в пятницу утром, когда в систему загружают новые задания. Сонного ворчания и шуток на планерке в шесть утра. В общем, чувства, что ты не один, а вас много и вы вместе делаете общее дело.

Вот почему при виде моря голубых мигалок около метро «Бейкер-стрит» я словно вернулся в каком-то смысле домой. Трехметровый бронзовый Шерлок Холмс – как полагается, в шляпе с двойным козырьком и с трубкой – возвышался над ними и неусыпно следил, чтобы сыскная работа велась в строгом соответствии с высокими стандартами детективной литературы. Металлические решетчатые двери метро были закрыты, и двое констеблей из транспортной полиции прятались внутри, словно желая скрыться от сурового взгляда Шерлока. Хотя, скорее всего, просто зашли погреться, потому что холод был собачий. Они впустили меня, толком и не глянув на удостоверение, – рассудили, видимо, что, кроме копов, в такую рань шататься дураков нет.

Я спустился по лестнице к кассам. Створчатые дверцы всех турникетов были зафиксированы в открытом положении для легкого доступа. Рядом тусовалась компания парней в ярких куртках с люминесцентными полосками и тяжелых ботинках. От нечего делать они пили кофе, трепались друг с другом или играли в игры на мобильниках. Стало быть, ночных путевых работ сегодня не будет – значит, утром поезда пойдут с задержкой, подумал я.

Станция «Бейкер-стрит» открылась в 1863 году, в двадцатые годы ее отделали деревянными панелями, кованым железом и кремовой плиткой, но теперь это все почти полностью скрыто под кабелями, распределительными щитками, динамиками и камерами видеонаблюдения.

На месте серьезного преступления, даже таком непростом, как станция метро, легко понять, где находится жертва. Достаточно найти самое большое скопление людей в защитных костюмах. Их количество в дальнем конце третьей платформы наводило на мысль о вспышке сибирской язвы. И явно недаром: полиция не станет проявлять такого интереса к самоубийце или одному из пяти-десяти бедолаг, каждый год случайно погибающих под колесами метро.

Платформу номер три строили открытым способом – это когда пара тысяч работяг сначала роют здоровенную глубокую траншею, затем по ней прокладывают рельсы, после чего тоннель сверху закрывают. Но поскольку дело было еще во времена паровозов, добрую половину платформы оставили под открытым небом, чтобы паровозный чад мог свободно выходить наружу, а осадки – проникать внутрь.

Попасть на место преступления не проще, чем в клуб для избранных: амбал на входе пустит вас, только если обнаружит в списке. В нашем случае это был список официальных лиц, допущенных к месту преступления, а в роли амбала выступал сурового вида констебль из транспортной полиции. Я сообщил свое имя и звание, и он оглянулся назад: чуть поодаль стояла и хмуро взирала на нас невысокая женщина с коренастой фигурой и унылым плоским бюстом. Это была шеф-инспектор Мириам Стефанопулос, которой, как я понял, предстояло первое расследование в новом, свежеполученном звании. Нам уже доводилось работать вместе – возможно, потому она и помедлила, прежде чем кивнуть констеблю-транспортнику. Вот вам еще один способ получить доступ на место преступления: надо иметь знакомых среди большого начальства.

Я отметился в журнале регистрации и взял со спинки складного стула один из защитных костюмов. Облачившись в него, направился туда, где Стефанопулос контролировала работу ответственного за вещдоки офицера. Который, в свою очередь, внимательно следил за криминалистами, снующими туда-сюда по платформе.

– Доброе утро, босс, – поздоровался я. – Звонили?

– Привет, Питер, – кивнула она.

По столичной полиции ходят слухи, что она якобы хранит коллекцию человеческих тестикул в банке на прикроватном столике – на память о мужчинах, которым хватило глупости над ней подшучивать. И еще, представьте, я слышал, будто у нее есть большой дом в какой-то несусветной глуши, где она разводит кур. Но спросить ее прямо духу у меня никогда не хватало.

Парень, чье бездыханное тело лежало на дальнем краю платформы, был красавчиком – пока был живой. Лежал он на боку, щекой на выброшенной вперед руке, сгорбив спину и согнув ноги в коленях. Не совсем то, что патологоанатомы называют «позой боксера»[169], – скорее «спасительное положение», которое нам показывали на курсах первой помощи.

– Тело двигали? – спросил я.

– Нет, смотритель нашел его в таком виде, – ответила Стефанопулос.

На трупе были голубые тертые джинсы и темно-синий пиджак поверх черной кашемировой водолазки. Очень хороший пиджак, судя по крою и качеству ткани, явно шитый на заказ. Но вот на ногах были «Мартенсы» классической модели 1490, то есть не легкие туфли, а настоящая рабочая обувь. Странное сочетание. От подошвы до третьей снизу пары дырочек их покрывала грязь, но выше шла гладкая кожа, чистая, жесткая, без единой царапинки. Почти новые, подумал я.

Парень был белым, на бледном лице выделялся прямой нос и волевой подбородок. Действительно, красавчик. Длинная светлая эмо-челка свисала на лоб и ниже, рассыпаясь по щеке. Глаза были закрыты.

Все эти подробности уже наверняка задокументировали люди Стефанопулос. И сейчас, когда я сидел на корточках возле тела, за моей спиной стояло полдюжины криминалистов, готовых взять образцы всего, что не приколочено, а за ними еще одна толпа, вооруженная режущими инструментами – чтобы так же поступить со всем остальным.

Моя же задача состояла в другом.

Надев защитную маску и очки, я наклонился к телу как можно ближе и закрыл глаза. Трупы людей очень плохо держатвестигии, но если магический импульс (допустим, это был именно он) оказался достаточно силен, чтобы убить человека, то не мог не оставить следа. Однако сейчас я если что и почуял, то в рамках обычного восприятия: запахи крови, пыли и мочи, на

Насколько я мог судить, никакихвестигиевэто тело не хранило. Я выпрямился и обернулся к Стефанопулос. Она нахмурилась.

– Зачем вы меня вызвали? – спросил я.

– С этим делом что-то не так, – бросила она. – Я подумала, лучше позвать тебя сразу, чем привлекать потом.

Утром, например, когда удалось бы выспаться и позавтракать, добавил я про себя. Вслух нельзя: в должностных обязанностях офицера полиции четко указано «режим готовности в любое время суток».

– Я ничего не чувствую, – сказал я.

– Тогда не мешай. – Она жестом велела мне отойти. Коллегам из других отделов мы, как правило, не объясняем, как работает наш, – в основном потому, что все руководства и процедуры приходится выдумывать по ходу дела. В итоге офицеры высокого ранга, вроде Стефанопулос, обычно знают, что мы что-то делаем, – но не знают, что именно.

Я отошел от трупа, и заждавшиеся криминалисты бросились дальше терзать место преступления.

– Кто такой? – спросил я.

– Пока не знаем, – ответила Стефанопулос. – Одиночная колотая рана в нижней части спины, кровавый след уходит в тоннель. Трудно сказать, притащили его сюда или сам дополз.

Я глянул вниз, на рельсы. В тоннелях, построенных открытым способом, пути идут совсем рядом, как в наземном железнодорожном полотне. Значит, на время работы следственной группы перекрыли обе линии – и туда, и обратно.

– Это какое направление? – спросил я, ибо слегка потерял ориентацию в пространстве.

– Восточное, – отозвалась Стефанопулос.

То есть в сторону Юстона и Кингс-Кросса, подумал я.

– Но это еще ладно, – добавила она и кивнула в противоположную сторону. – Вон там, сразу за поворотом, она пересекается с линиями Дистрикт и Хэммерсмит, так что перекрывать придется всю развязку.

– Транспорт Лондона будет в восторге, – заметил я.

– Да у них уже счастья полные штаны, – усмехнулась старший инспектор.

Метро должно открыться на вход меньше чем через три часа, и если к этому времени станция «Бейкер-стрит» будет перекрыта, движение полностью встанет. И это в начале последней рабочей недели перед Рождеством!

Но все же Стефанопулос не ошибалась: что-то в этом деле было странное. И не только смерть несчастного парня. Скользнув взглядом по черному провалу тоннеля, я ощутил на миг… нет, даже невестигий, а отголосок чего-то гораздо более древнего. Нутряного инстинкта, который мы пронесли через все века эволюции, с момента, когда покинули верхушки деревьев, и до того, как взяли в руки «большую дубинку»[170]. Который приобрели еще в те времена, когда в царстве высших хищников были стаей голых прямоходящих обезьян, эдаким обедом на ножках. Инстинкта, который безошибочно предупреждает: кто-то следит за тобой из темноты.

– Хотите, чтобы я осмотрел тоннель? – поинтересовался я.

– Ну наконец-то, – фыркнула Стефанопулос, – я уж и не чаяла дождаться.

Люди как-то странно представляют себе работу полицейских. Они, например, уверены, что мы с восторгом бросаемся разруливать любую, сколь угодно опасную ситуацию, ни на секунду не задумавшись об угрозе собственной жизни. Да, действительно: мы, подобно солдатам или пожарным, часто встречаем опасность лицом к лицу, но всегда помним о возможных сложностях и препятствиях. В данном случае – о контактном рельсе и о том, как легко можно расстаться с жизнью, если его потрогать. Краткий инструктаж о чудесах электрификации провел мне, а заодно и криминалистам, жизнерадостный сержант-транспортник по имени Джагет Кумар. Редкая птица: офицер транспортной полиции, прошедший пятинедельный курс по безопасности в подземке, который позволяет лазить по путям, даже когда контактный рельс под напряжением.

– По правде, не очень-то хочется, – пояснил Кумар. – Первое правило работы при включенном контактном рельсе – не выходить на пути.

Я направился вслед за ним, а криминалисты остались. Они, может, и не в курсе, чем именно я занимаюсь, но зато четко знают правило: место преступления загрязнять нельзя. К тому же теперь у них появилась возможность проверить, не убьет ли нас током, и только потом лезть на пути самим.

Когда мы отошли достаточно далеко, чтобы нас никто не услышал, Кумар спросил, правда ли, что я из охотников за привидениями.

– Что? – переспросил я.

– Ну, защищаете общество от тварей, что бродят в ночи?

– Вроде того, – кивнул я.

– И что, вы правда занимаетесь… – он замялся, подыскивая нужное слово, – необычными случаями?

– С НЛО не работаем, похищения пришельцами тоже не расследуем, – сказал я, предвосхищая уже привычные вопросы.

– А кто же тогда их расследует? – поднял брови Кумар, и, глянув на него, я понял: стебется.

– Давайте ближе к делу.

– Кровавый след хорошо виден, – послушно сменил тему сержант. – Потерпевший держался за стену, подальше от контактного рельса.

Он посветил фонариком на углубление в щебне – явный след ботинка.

– На шпалы не наступал, значит, что-то знал из техники безопасности.

– Откуда такой вывод? – удивился я.

– Если уж ты оказался на путях при включенном контактном рельсе, держись подальше от шпал. Они скользкие. Человек поскальзывается, падает, хватается руками за что попало и – жах!

– Жах, – повторил я. – Это у вас официальная терминология? А тех, кого жахнуло, вы как называете?

– Хрустиками, – ответил Кумар.

– Неужели ничего лучше не придумали?

– Ну, – пожал плечами сержант, – как-то не задавались такой целью.

За поворотом мы потеряли платформу из виду, зато нашли место, откуда начинался кровавый след. Досюда он был совершенно сухой, поскольку вся кровь впиталась в грунт, но здесь в луче моего фонарика блестела неровно растекшаяся темно-красная лужа.

– Я пойду дальше, осмотрю ту часть тоннеля. Может, выясню, как он вообще сюда проник, – сказал Кумар. – Вы тут как, справитесь?

– Да-да, все будет в порядке, – отозвался я, – не волнуйтесь.

Присев на корточки, я внимательно осмотрел лужу по периметру. Примерно в метре от нее ближе к платформе заметил какой-то коричневый прямоугольник и посветил туда фонариком. Луч блеснул на дисплее телефона в кожаном футляре – сломанного либо отключенного. Я протянул было за ним руку, но вовремя одумался.

Перчатки я, конечно, надел, и пакеты для вещдоков тоже лежали в карманах. Если бы это была кража, или грабеж, или другое не очень тяжкое преступление, я бы забрал телефон сам и промаркировал как положено. Но речь шла об убийстве – и горе тому копу, который таким образом нарушит цепь доказательств! Его усадят перед монитором и станут подробно объяснять, что пошло не так во время следствия по делу О. Джея Симпсона[171]. Долго и мучительно, со слайдами.

Я вынул из кармана гарнитуру «Эйрвейв», на ощупь вставил аккумулятор и связался с криминалистом, ответственным за вещдоки, – сказал, у меня для него кое-что есть. В ожидании принялся снова осматривать лужу крови, и внезапно что-то в ней

Вот это уже быливестигии.

Я опустился на четвереньки и пригнул голову к полу, чтобы разглядеть, что там все-таки, в этой луже. Увидел нечто треугольное, цвета горшечной глины. Сначала показалось, что камень, но присмотревшись, я увидел острые края и понял: это осколок чего-то керамического.

– Что-то еще нашли? – спросили вдруг у меня над головой. Я поднялся и увидел одного из криминалистов. Показал ему телефон и осколок и отошел в сторону, чтобы фотограф заснял их на месте обнаружения. Направил фонарик в тоннель, и луч выхватил из темноты люминесцентные полоски на защитной куртке Кумара: он стоял метрах в тридцати. Помигал мне в ответ, и я осторожно подошел.

– Ну как?

Сержант осветил фонариком стальные двухстворчатые двери в заложенной кирпичом арке, однозначно Викторианской эпохи.

– Я подумал, он проник сюда через старый служебный вход, но эти двери наглухо закрыты. Если надо, можете проверить их на отпечатки пальцев.

– А что у нас наверху? – спросил я.

– Мэрилебон-роуд, восточное направление. Там, подальше, есть пара старых вентиляционных шахт, и я хочу их осмотреть. Пойдете со мной?

Отсюда до следующей станции, «Грейт-Портленд-стрит», оставалось семьсот метров. Но мы дошли только до того места, с которого уже было видно платформу. Проверив все точки доступа, Кумар объявил, что, если бы наш паренек спрыгнул на пути с этой платформы, камеры круглосуточного наблюдения обязательно бы его засекли.

– Но тогда как он сюда попал? – удивился сержант.

– Может, есть еще какой-то вход? – предположил я. – Которого нет на планах? И который мы могли пропустить?

– Вызову обходчика, – решил Кумар. – Он точно знает все входы и выходы.

Ночные обходчики патрулируют тоннели и следят, чтобы все было в рабочем состоянии. Они, по словам сержанта, являются хранителями Тайных Знаний Подземки.

– Или вроде того, – добавил он.

Оставив его дожидаться туземного проводника, я направился обратно, в сторону станции «Бейкер-стрит». Где-то на середине пути крупный кусок щебня вывернулся у меня из-под ноги, я потерял равновесие и упал на живот. Чтобы не удариться лицом, машинально выбросил вперед руки – и левой ладонью как раз приложился к контактному рельсу. Ну зашибись, подумал я: коп с хрустящей корочкой!

Залезая обратно на платформу, я обливался потом. Вытер лицо салфеткой и увидел на ней черные пятна угольной пыли, которая тонким слоем покрывала мои щеки. И, как оказалось, ладони тоже. Пыльный налет на щебне, подумал я. А может, вековая сажа, осевшая еще в те времена, когда паровозы влекли по этим тоннелям вагоны с мягкими сиденьями, в которых ехали чопорные лорды и леди Викторианской эпохи.

– Ради бога, дайте парню салфетку! – прогремел надо мной голос с акцентом, выдававшим уроженца Севера. – А мне объясните, какого хрена он тут делает.

Старший инспектор Сивелл – очень крупный джентльмен из очень маленького городка неподалеку от Манчестера. По словам Стефанопулос, именно в таких городках как-то сразу начинаешь понимать, откуда в творчестве Моррисси[172] столько дружелюбия и позитива. Я уже работал с Сивеллом: он пытался повесить меня на сцене Королевской оперы, и мне пришлось вкатить ему пять кубиков транквилизатора для слонов. Поверьте, все эти действия были абсолютно оправданны! Я бы сказал, нам даже удалось выпутаться из той ситуации почти без потерь – если не считать того, что старшему инспектору пришлось провести несколько месяцев на больничном. Большинство нормальных копов на его месте только порадовались бы такому отпуску.

Однако теперь Сивелла выписали, и он вернулся на службу, руководить отделом расследования убийств. Явившись сюда, занял стратегически выгодную позицию на лестнице, откуда мог следить за работой криминалистов, не приближаясь к ним. Соответственно, ему не пришлось снимать пальто из верблюжьей шерсти и шитые на заказ ботинки «Тим Литтл». Подошла Стефанопулос, и Сивелл отозвал нас с ней в сторону.

– Рад, что вам уже лучше, сэр, – не подумав ляпнул я.

– Что он тут забыл? – кивнул на меня старший инспектор.

– Да дело это какое-то странное, – пояснила Стефанопулос.

Сивелл вздохнул.

– Что, успел сбить мою бедную Мириам с пути истинного? Но теперь-то я снова в строю и надеюсь, старое доброе следствие, основанное на фактах и доказательствах, скоро возьмет верх над вашей паранормальной хренотенью.

– Конечно, сэр, – согласился я.

– Да, коли уж зашла речь – в какую паранормальную хренотень вы меня втянули на сей раз?

– Сэр, вряд ли здесь имело место какое-то магич…

Сивелл поднял руку, обрывая меня на полуслове:

– Чтобы я не слышал от тебя слова на букву «м», парень!

– Не думаю, что в его гибели было что-то странное, – поправился я, – вот только…

– Причина смерти? – спросил Сивелл у Стефанопулос, снова не дав мне договорить.

– Тяжелое ранение в нижнюю часть спины, возможно с повреждением внутренних органов. Но смерть наступила от потери крови, – ответила она.

Дальше Сивелл спросил про орудие убийства, и Стефанопулос подозвала ответственного за вещдоки криминалиста. Он протянул ей прозрачный пакет, в котором лежала моя находка: треугольный кусок чего-то светло-коричневого.

– Это что за фигня? – нахмурился Сивелл.

– Кусок тарелки вроде бы, – сказала Стефанопулос, медленно поворачивая пакет так, чтобы можно было как следует разглядеть треугольный осколок разбитого блюда или миски.

– Похоже, керамической, – добавила она.

– И они уверены, что это орудие убийства?

Стефанопулос ответила, что до вскрытия патологоанатом не может предложить другой версии.

Мне очень не хотелось рассказывать Сивеллу о маленьком, но концентрированном сгусткевестигиев, который исходил от орудия убийства. Но поразмыслив, я пришел к выводу, что, если промолчать, проблем потом будет еще больше.

– Сэр, – тихо сказал я, – вот это и есть источник… «паранормальной хренотени».

– С чего это вдруг?

Я подумал, не пора ли уже рассказать ему, что такоевестигии, но Найтингейл говорил, что коллегам нужны простые, естественные объяснения, на которые можно опираться.

– От него исходит своего рода свечение, сэр, – сказал я.

– Свечение? – подозрительно сощурился Сивелл.

– Именно.

– Которое, конечно, видишь только ты? – язвительно добавил он. – С помощью своих таинственных суперспособностей?

– Да, – твердо ответил я, не опуская взгляда, – с помощью моих суперспособностей.

– Ладно, – сдался Сивелл. – Значит, картина такая: в тоннеле потерпевшего пырнули в спину волшебным глиняным черепком. Он вышел на пути искать помощь, дошел до платформы, влез на нее, потерял

Благодаря камерам видеонаблюдения мы узнали точное время смерти: 1:17 пополуночи. В 1:14 ближайшая к платформе камера зафиксировала бледное, смазанное пятно его лица, когда он залезал наверх. На записи было видно, как парень безуспешно пытается встать, как в конце концов бессильно заваливается на бок и больше уже не двигается.

Смотритель выбежал к нему спустя всего несколько минут после того, как увидел на мониторах камер. И, по его словам, застал уже абсолютно бездыханным. По-прежнему непонятно было, как убитый оказался в тоннеле и как оттуда выбрался убийца, но, когда криминалисты закончили с бумажником, удалось хотя бы установить личность.

– Вот черт, – буркнул Сивелл. – Американец!

Он протянул мне пакет для вещдоков, в котором лежала пластиковая карточка. Первая строчка на ней гласила «ШТАТ НЬЮ-ЙОРК», ниже значилось «ВОДИТЕЛЬСКОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ», затем шли имя, дата рождения и адрес. Джеймс Галлахер, двадцать три года, приехал из некоего Олбани, что в штате Нью-Йорк.

После недолгого спора о том, сколько времени сейчас в Нью-Йорке, Сивелл поручил одному из подчиненных, работающих с родственниками жертв, связаться с полицейским управлением города Олбани. Это, оказывается, столица штата Нью-Йорк – а я и не знал, пока Стефанопулос не сказала.

– Степень твоего, Питер, невежества, – покачал головой Сивелл, – прямо-таки пугает.

– А нашего бедолагу снедала жажда знаний, – заметила Стефанопулос, просматривая документы. – Он учился в колледже Святого Мартина.

В бумажнике обнаружилось удостоверение члена Национального союза студентов, несколько визитных карточек, на которых стояло имя Джеймса Галлахера, а также (как мы надеялись) его лондонский адрес: бывшие конюшни рядом с Портобелло-роуд.

– Как я люблю, когда нам облегчают жизнь, – довольно ухмыльнулся Сивелл.

– Итак, Питер, что дальше? – спросила Стефанопулос. – Обыск дома, допрос родственников и знакомых? С чего начать?

До этого момента я в основном помалкивал и сейчас вообще-то больше всего хотел смыться отсюда и отправиться домой. Но Джеймса Галлахера прикончили магическим оружием. Ну, то есть черепком от магического горшка. И вот этот-то факт я никак не мог оставить без внимания.

– Надо бы заглянуть к нему на хату, – наконец выразил я свое мнение. – На случай, если он сам был адептом.

– Адептом, значит? – хмыкнул Сивелл. – Это у вас терминология такая?

Я снова умолк, и Сивелл бросил на меня взгляд, полный скупого одобрения.

– Значит, решили, – подытожил он. – Сначала обыск, затем найдите всех знакомых и родственников и составьте расписание их допроса. Транспортники пришлют сюда еще несколько человек – надо прочесать тоннель в обе стороны.

– Транспорт Лондона нам за это спасибо не скажет, – заметила Стефанопулос.

– Ну что ж, я им сочувствую.

– Надо сказать криминалистам, что орудие убийства, возможно, является археологическим артефактом, – сказал я.

– Археологическим артефактом? – переспросил Сивелл.

– Возможно.

– Это твое экспертное мнение?

– Да.

– И как обычно, – усмехнулся Сивелл, – толку от него как от козла молока.

– Если хотите, можем подключить моего шефа, – предложил я.

Сивелл промолчал, брюзгливо поджав губы, а я потрясенно осознал, что он реально подумывает привлечь Найтингейла. Это бесило, ибо значило, что сам я, по его мнению, не справлюсь. И немного выбивало из колеи: раньше как-то спокойно было оттого, что Сивелл вечно сопротивляется вмешательству «магической херни» в работу его отдела. И если он теперь всерьез прислушался ко мне, то мне за все и отвечать.

– Я слышал, к вашей братии присоединилась Лесли, – сказал он вдруг.

В корне менять тему разговора – излюбленный прием всех копов. Но со мной это не прокатило: я отрабатывал нужный ответ с тех самых пор, как Найтингейл и Комиссар заключили соответствующее «соглашение».

– Неофициально, – сказал я. – У нее бессрочный лист нетрудоспособности.

– Какая потеря, – покачал головой Сивелл. – Прямо до слез жаль.

– Так как будем действовать, сэр? – спросил я. – ЭйБи займется убийством, а я – прочими… вопросами?

ЭйБи – радиожаргонное название участка Белгравия, где базируется отдел Сивелла. Мы, полицейские, предпочитаем не использовать нормальные слова, если можем заменить их никому непонятным сленгом.

– Чтобы опять было как в прошлый раз? – отозвался Сивелл. – Хрена с два. Будешь у нас работать, в нашей диспетчерской. В моей, мать ее так, команде, у меня под присмотром!

Я глянул на Стефанопулос.

– Добро пожаловать в убойный отдел, – пожала она плечами.

3. Лэдброк-Гроув

Столичная полиция славится простым и незатейливым подходом к расследованию убийств, равно презирая и нутряное, интуитивное чутье матерых следователей, и затейливые цепочки логических заключений гениальных сыщиков. Что здесь любят, так это припахать чертову тучу народу, которая будет методично долбить все мало-мальски возможные версии, пока те не иссякнут или же убийцу не найдут. Или, как вариант, пока руководитель следственной группы не умрет от старости. Вот поэтому дела об убийствах в основном ведут отнюдь не психи следователи, изнуренные алкоголем / семейными неурядицами / умственными расстройствами, а толпа констеблей, только начинающих карьерный путь и оголтело рвущихся к успеху. Так что влился я весьма удачно.

К четверти шестого на станции «Бейкер-стрит» нас таких собралось уже больше тридцати человек, поэтому мы все дружно отправились в Лэдброк-Гроув. Стефанопулос поехала на своем «Фиате Пунто» пятилетней давности, а я предложил подбросить двоих констеблей из отдела убийств. Среди них была моя знакомая – Сара Гулид, мы пересекались по поводу очередного трупа в Сохо. Плюс она участвовала в обыске в «Стрип-клубе Доктора Моро», поэтому как нельзя лучше подходила для «странных дел».

– Я отвечаю за связь с семьей жертвы, – сказала она, усаживаясь на заднее сиденье.

– Сочувствую.

Второй констебль из отдела убийств – упитанный, светловолосый, в мятом костюме от «ДиСи» – сел рядом с Гулид и представился:

– Дэвид Кэри. Тоже связь с семьей.

– На случай, если семья у него большая, – добавила Гулид.

Очень важно связаться с семьей жертвы как можно скорее. Во-первых, чисто по-человечески нужно известить родственников, что случилась беда, до того как они узнают о ней из новостей по телевизору. Во-вторых, надо создать иллюзию, что полиция работает как часы. А в-третьих и главных, мы должны оценить реакцию родственников, посмотреть им в глаза. Искреннее удивление, шок и горе невозможно сымитировать.

Лучше уж Гулид и Кэри, чем я.

Ноттинг-Хилл находится в трех километрах от Бейкер-стрит, поэтому минут через пятнадцать мы были на месте. Могли бы еще быстрее доехать, если бы мне не пришлось разворачиваться перед Портобелло-роуд. В свое оправдание должен заметить, что все эти поздневикторианские особняки в стиле «под Регентство», выглядят, черт их дери, абсолютно одинаково. К тому же я редко бываю в Ноттинг-Хилле иначе как на карнавале[173].

У Гулид и Кэри был ДжиПиЭс в телефонах, но мне это мало

Что до папы, то он и вовсе ходил в церковь только в тех случаях, когда ему нравилась музыкальная часть службы. То есть, как вы понимаете, почти никогда. В детстве я, помнится, очень любил надевать по воскресеньям нарядный костюмчик, и к тому же в церковь все приводили детей, и мне было с кем поиграть. Но посещения воскресных служб быстро заканчивались. Мама вдруг находила подработку по уборке офиса в выходные, или успевала внезапно разругаться с пастором, или же просто теряла интерес к религии. И все возвращалось на круги своя: по воскресеньям я снова сидел дома и смотрел мультики или менял пластинки на папином проигрывателе.

Я вышел из машины и погрузился в жутковатую тишину. Желтые лучи уличных фонарей отражались в темных стеклах витрин. Ветра не было, и ни один звук сюда не долетал. Вся картина выглядела как-то искусственно, словно декорация для кино. Низкие, тяжелые облака, подсвеченные снизу фонарями, зловеще нависали над пустыми улицами. Холодный сырой воздух глушил даже хлопанье дверей моей машины.

– Наверно, снег пойдет, – заметил Кэри.

Запросто, по такой-то холодрыге. Руки я мог погреть в карманах, но вот уши, казалось, уже заледенели. Гулид надела поверх хиджаба меховую ушанку и весело глянула на нас, замерзающих без головных уборов.

– Вот так вот: надежно и практично!

Она ждала, что мы ответим, но никто не стал доставлять ей такого удовольствия.

Все втроем мы двинулись к бывшим конюшням.

– Где ты взяла эту шапку? – поинтересовался я.

– У брата стащила, – ответила Гулид.

– А я слышал, – вклинился Кэри, – в пустыне бывает холодно и без такой шапки точно не обойтись.

Мы с Гулид молча переглянулись – что тут скажешь?

Ноттинг-Хилл десятилетиями героически ведет тяжелые арьергардные бои с превосходящими силами денег, волны которых периодически захлестывают его с тех самых пор, как Мейфэйр отдали на откуп толстосумам. Невооруженным взглядом видно: тот, кто проектировал перестройку старых конюшен в жилые дома, несомненно, проникся духом этого места, ибо ничто так не отражает принадлежность к оживленному и шумному району, как здоровенные кованые ворота, воткнутые на въезде в улицу. Мы с Гулид и Кэри глядели сквозь их толстые прутья, словно нищие дети Викторианской эпохи.

Перед нами были классические конюшни старого Ноттинг-Хилла: по обе стороны мощенного булыжником тупика тянулись здания, в которых когда-то давно богачи держали лошадей и ставили кареты. Теперь это были жилые дома, местами даже поделенные на несколько квартир. В таких домах, подальше от чужих глаз, высокопоставленные геи из кабинета министров селили своих бойфрендов в те времена, когда это вызывало общественное порицание. Теперь же здесь наверняка жили сплошь одни банкиры и их ближайшие родственники. Свет ни в одном окне не горел, но небольшая парковка была забита «БМВ», «Рейндж Роверами» и «Мерседесами».

– Ну что, будем дожидаться Стефанопулос? – спросил Кэри.

Мы какое-то время обдумывали эту перспективу, но очень недолго – те из нас, кто чужд религии и оттого не носит головные уборы, рисковали напрочь отморозить себе уши. На воротах висела серая коробочка домофона, и я без колебаний набрал номер дома Галлахера. Никто не ответил. Я позвонил еще пару раз – та же история.

– Наверно, сломан, – предположила Гулид. – Может, позвоним к соседям?

– Нет, соседям пока знать рановато, – возразил Кэри.

Я внимательно осмотрел ворота. Их железные прутья в виде пик с тупыми концами располагались довольно далеко друг от друга. Но рядом очень кстати лежал бетонный ограничитель въезда, который я и использовал как ступеньку. Холодный металл обжигал руки, но уже через пару секунд мне удалось подтянуться, поставить ногу на перемычку между пиками и, перемахнув ворота, спрыгнуть вниз. При соприкосновении с обледенелой брусчаткой ноги у меня поехали, и я чуть не упал, но все-таки удержал равновесие.

– Девять и пять десятых балла, – прокомментировал Кэри. – Ваша оценка, коллега?

– Девять и два, – ответила Гулид. – Приземлился не очень чисто.

На стене рядом с воротами обнаружилась кнопка выхода, как раз на высоте поднятой руки. Я нажал и впустил остальных.

Будучи лондонцами, мы задержались на несколько мгновений, чтобы соблюсти обязательный ритуал «оценки имущества». Я предположил, что, учитывая расположение, дом наверняка сто́ит миллион с хвостиком.

– Полтора, не меньше, – высказал свое мнение Кэри.

– Может, и больше, – отозвалась Гулид, – если он в свободном владении[174].

Над входной дверью, в ознаменование того, что вкус за деньги не купишь, висел самый что ни на есть старинный каретный фонарь. Я нажал кнопку, и звонок оглушительно зазвонил внутри. А я не спешил убирать палец с кнопки – прелесть работы в полиции в том и состоит, что копу не обязательно быть тактичным в пять утра.

Наконец мы услышали шаркающие шаги на лестнице и гневный вопль: «Да вашу мать, иду уже!» А потом дверь открылась.

Он был высокий, белый, небритый, лет двадцати, с густой копной спутанных темных волос и в одних трусах. Стройный, но без болезненной худобы. Ребра немного выпирали, но пресс был накачанный, чуть ли не с кубиками. Руки и ноги тоже выглядели вполне мускулистыми. На узком лице выделялся большой рот, который при виде нас изумленно открылся.

– Э! – сказал он. – Вы кто, на хрен, такие?

Мы достали удостоверения и показали ему. Он пялился на них несколько долгих секунд, затем спросил:

– Дадите пару минут форы, припрятать заначку?

Мы дружно ломанулись в дом.

Первый этаж, очевидно, перестроили из гаража и чисто номинально поделили на две части: впереди «гостиная» со свободной планировкой, за ней кухня, отделанная искусственным кирпичом. От левой стены наверх шла лестница без боковой панели. Свободная планировка – это, конечно, хорошо, но когда у вас в доме нет обычного узкого коридора, в котором можно застрять, трое энергичных копов играючи нейтрализуют кого угодно.

Я занял позицию между парнем и лестницей. Гулид, скользнув мимо меня, стала подниматься на второй этаж: следовало удостовериться, что в доме больше никого нет. Кэри же подошел к незнакомцу близко-близко, умышленно нарушая личное пространство.

– Мы – уполномоченные по связям с семьями жертв, – сообщил он, – так что при обычном раскладе нас бы не очень интересовало ваше увлечение наркотиками. Но сейчас это полностью зависит от того, насколько усердно вы

– И угостите ли нас кофе, – добавил я.

– У вас же есть кофе?

– Кофе есть, – кивнул парень.

– Хороший? – донесся сверху голос Гулид.

– Нормальный. Который в кофеварке варят. Ну, в зернах. Реально клевый.

– Ваше имя? – спросил Кэри.

– Зак. Закари Палмер.

– Это ваш дом?

– Я здесь живу, но хозяин – мой приятель. Мой друг, Джеймс Галлахер. Он американец. Вообще дом принадлежит какой-то конторе, а Джеймс его снимает, и я живу тут вместе с ним.

– Вы состоите в близких отношениях с мистером Галлахером? – спросил Кэри. – В каких? Гражданский брак, сожительство… или как?

– Не-не, мы просто друзья, – ответил Зак.

– В таком случае, мистер Палмер, предлагаю переместиться в кухню и выпить кофе.

Я отошел в сторону, чтобы Кэри мог сопроводить слегка ошалевшего Зака в кухню. Теперь он узнает имена и адреса друзей Джеймса Галлахера и, если повезет, его родственников. А еще спросит, где сам Зак находился в момент убийства. Этот вопрос надо задавать сразу, чтобы никто не успел ни с кем сговориться насчет алиби. Гулид наверху, выискивает улики – дневники, записные книжки или даже ноутбук, – которые помогут определить круг знакомых Джеймса Галлахера и восстановить хронологию событий в последний день его жизни.

Я оглядел гостиную. Дом, похоже, сдавали вместе с мебелью, и его атмосфера позволяла предположить, что оную мебель заказывали по каталогу. И, судя по ее добротности и полному отсутствию деталей из ДСП, каталог был покруче тех, которые выбрала бы моя мама. Большой телевизор с плоским экраном поставили года два назад, рядом с ним стояли блюрей-плеер и игровая приставка «Икс Бокс». Однако ни проводов, ни спутникового приемника я не нашел. Рядом с телевизором стоял деревянный стеллаж с дисками, цветом «под дуб». Подборка фильмов была показушно иностранной, сплошное «кино не для всех»: реставрированные ленты Годара, Трюффо, Тарковского. Диск с «Телохранителем» Куросавы кощунственно бросили рядом с проигрывателем поверх футляра: видимо, достали из плеера и, судя по второму пустому футляру, вставили вместо него одну из частей «Пилы».

Настоящий камин – большая неожиданность, учитывая, что это бывший каретный сарай, – заложили кирпичами и заштукатурили. Но каминная полка сохранилась, и на ней стояла навороченная акустическая система «Сони» с выходом для айпода. Самого айпода нигде не было – значит, его еще предстояло найти. Кроме стереосистемы я обнаружил на каминной полке некрашеную статуэтку из глины, колоду карт, упаковку папиросной бумаги «Ризла» и грязную чашку.

Кэри тем временем усадил Зака за кухонный стол, а сам принялся варить «нормальный кофе», попутно заглядывая во все шкафы и ящики, чисто на всякий случай.

Если вы, подобно моей маме, профессионально занимаетесь уборкой помещений, то с пылью в углах поступаете так: берете швабру, мочите в воде и проходитесь вращательными движениями вдоль плинтуса. Пыль скатывается в комочки, потом надо немного подождать, пока они высохнут, и собрать пылесосом. После такой чистки остаются характерные круговые следы, которые я и нашел на ковре за телевизором. Это означало, что Джеймс и Зак не убирались здесь сами. А еще – что мне в гостиной ловить нечего. Поэтому я отправился на второй этаж.

Ванная комната сияла столь же идеальной чистотой. Однако я надеялся, что неведомая домработница все же не стала переступать последнюю черту приватности и заходить в спальни. И был прав, судя по запаху грязных носков и марихуаны, который я ощутил в меньшей из двух спален. Принадлежала она, видимо, Заку. Одежда, разбросанная по комнате, в основном была отечественных брендов, а под кроватью обнаружился бульбулятор – хитрая конструкция, сделанная из плексигласовой трубки при помощи паяльника. Сумку для вещей я нашел одну-единственную – спортивную, с потрепанными лямками и в пятнах на дне снаружи. Осторожно понюхал. Похоже, недавно стирали, но, помимо запаха стирального порошка, от нее едва заметно тянуло чем-то противным. Папа сказал бы, что бомжом.

Но чем здесь не пахло ни в каком смысле, так это магией. Я развернулся и вышел. И столкнулся на лестнице с Гулид.

– Ни дневника, ни записной книжки, – пожаловалась та, – видно, у него все было в телефоне. Нашла пару писем, присланных авиапочтой. Наверно, от матери – там тот же адрес, что и на правах.

Она сказала, что свяжется с полицией штата Нью-Йорк, попросит позвонить родственникам. Я спросил, где она возьмет контакты.

– А интернет на что?

– Нет, так не пойдет, – возразил я, но она не среагировала. – Думаю, владелец дома захочет познакомиться с Заком поближе, особенно если выяснится, что алиби у него нет.

– Почему это?

– Я сомневаюсь, что он где-то учится. Похоже, он вообще какое-то время жил на улице.

Гулид криво усмехнулась.

– Ну все, тогда однозначно злодей.

– А ты уже пробила его по общей базе?

– Питер, это мое дело. А твое – искать магические вещоки, или что вы там ищете?

Она улыбнулась, желая показать, что это наполовину шутка. Но только наполовину. Так что я оставил ее заниматься своим делом и пошел в спальню Джеймса, надеясь хоть там обнаружить какую-нибудь сверхъестественную фигню.

Увы, меня ждало разочарование.

На стенах не висело никаких плакатов, что мне сначала показалось странным. Но Джеймсу Галлахеру было двадцать три – возможно, он уже вышел из того возраста, когда увешивают стены плакатами. А может, собирался повесить что-то более серьезное: у стены пачкой стояли несколько картин в рамках. В основном городские пейзажи, причем местные: я узнал на одной из картин Портобелло-роуд. На сувенирный ширпотреб они совсем не походили, и я понял, что, возможно, их написал сам Джеймс, хотя стиль был малость старомодным для современного студента-художника. Смятая постель выглядела свежей, край одеяла без пододеяльника был отогнут. На прикроватном столике высилась стопка книг по искусству, но не альбомов с картинками, а серьезных фундаментальных трудов: искусство соцреализма, сборник агиток тридцатых годов, историческая подборка плакатов с лондонским метро, а также фолиант под названием «Наше Время – искусство и мысль с девяностых годов». Только две книги не касались искусства: объемистая «Лондонская трилогия» Колина Макиннеса и справочник «Пятьдесят признаков психического расстройства». Я взял его в руки, перевернул корешком вверх и несколько раз встряхнул, но он упорно не раскрывался на одних и тех же страницах и не выдавал, соответственно, наиболее зачитанные места.

Что Джеймс искал в этом справочнике? Темы для работ? Или опасался за свое – а может, чье-то еще – психическое состояние? Страницы были совсем свежие, незамусоленные, значит, книгу купили недавно. Может, это Зак его так встревожил?

Я еще раз оглядел комнату. Ничего оккультного, никаких намеков на мистику. Ни малейшего отголоскавестигиев, кроме обычного

А вообще магический отголосок убийства, каким бы он ни был, запросто мог прицепиться не к жертве, а к преступнику. Лучше б я остался в тоннеле метро, с сержантом Кумаром и поисковой группой.

И конечно, стоило подумать об этом, как искомое нашлось – пять минут спустя, когда мы спустились побеседовать с Заком.

Тот к моему возвращению уже успел облачиться в футболку и штаны от спортивного костюма. Cидел, слегка сгорбившись, за кухонным столом и давал показания Кэри. Гулид заняла стратегическую позицию, прислонившись к кухонному шкафчику в деревенском стиле, и наблюдала за Заком, оставаясь в поле его бокового зрения. Внимательно вглядывалась в его лицо и хмурилась – наверняка тоже видела в спальне психиатрический справочник.

На столе меня ждал кофе. Я сел рядом с Кэри и расслабился: откинулся на спинку, взял чашку и сделал большой глоток. Мы попросили Зака перечислить все свои действия за последние сутки. У него тряслись руки, и он неосознанно раскачивался на стуле. Полезно, когда свидетель немного нервничает, но все хорошо в меру.

На столе стояла керамическая миска с двумя яблоками, пятнистым перезрелым бананом и пачкой визиток такси. Того же сочного цвета горшечной глины, что и осколок, который я нашел в тоннеле метро. Только осколок был от гораздо более плоского сосуда.

Я глотнул еще кофе – действительно очень неплохого – и, ставя чашку на стол, как бы невзначай задел кончиками пальцев край миски. И снова, хоть и слабее, чем тогда, в тоннеле: жар и запах угольной пыли, вонь дерьма (видимо, свиного) и еще… не понял толком что.

Выложив фрукты и карточки на стол, я медленно провел пальцами по внутренней поверхности миски. Гладкой, приятно скругленной. Я не мог понять, чем она мне так нравится – круг он и есть круг. Но она была прекрасна, как… как улыбка Лесли. Я имею в виду, той поры, когда Лесли могла улыбаться.

Тут я заметил, что вокруг воцарилась полная тишина.

– Откуда взялась эта миска? – спросил я у Зака.

Судя по его взгляду, он решил, что у меня не все дома. Гулид и Кэри смотрели так же.

– Эта миска? – переспросил он.

– Да, эта миска. Где вы ее взяли? – повторил я.

– Миска как миска, самая обычная.

– Я знаю, – терпеливо сказал я. – Вам известно, откуда она здесь появилась?

Зак в ужасе воззрился на Кэри, явно решив, что мы придерживаемся малоизвестной схемы допроса «добрый коп / ненормальный коп».

– Джеймс вроде на рынке купил.

– На Портобелло?

– Ага.

Рынок Портобелло в длину простирается минимум на километр, и ларьков там не меньше тысячи. Не считая сотни с лишним магазинчиков, теснящихся по обеим сторонам Портобелло-роуд, а местами выползающих и на соседние улицы.

– А если малость поподробнее? – спросил я.

– Кажется, в верхнем конце, – ответил Зак. – Ну вы поняли, не в пафосном, а там, где нормальные ларьки. Больше ничего не знаю.

– Надо ее упаковать, – сказал я. – Есть у кого-нибудь пузырчатая пленка?

4. Арквей

Ответ был, как ни странно, «да». Видимо, студентам-художникам нередко приходится возить в транспорте свои работы, а они бывают хрупкие. Поэтому в кухонном шкафу обнаружились не только просроченные макароны и сомнительные супы в пакетиках, но и пузырчатая пленка, оберточная бумага и клейкая лента.

Здесь же, в шкафу, Зак хранил свою заначку – в небольшой сумочке на молнии мы обнаружили какие-то желтоватые листики. Кэри предложил считать их скорее пряными травами, нежели запрещенным веществом. Но сумочку тем не менее изъял – правда, неофициально. На случай, если нужен будет предлог для ареста Зака.

Миска теперь лежала в пакете для вещдоков, края которого были намертво склеены стикером с моим именем, званием и табельным номером. На том же стикере я нацарапал число, время, адрес и обстоятельства изъятия улики. Мелким, неразборчивым почерком – всегда считал, что в Хендоне очень не хватает соответствующего спецкурса.

Я прямо-таки разрывался: хотелось скорее выяснить, откуда взялась эта миска, и одновременно надо было проверить, не оставил ли Джеймс Галлахер каких-то магических штуковин в колледже – в шкафу, в мастерской, или где там они хранят свои работы. Поразмыслив, я решил ехать сначала в колледж, поскольку было восемь утра, а рынок полностью заработает не раньше одиннадцати. По негласным правилам городских рынков раннее утро принадлежит зеленщикам, а не торговцам посудой, ибо на сложный участок пути между метро «Ноттинг-Хилл» и пересечением с Пембридж-роуд у туристов уходит часа два.

Кто-то должен был остаться сторожить Зака до приезда Стефанопулос с командой. Зак пока не считался подозреваемым, но своим поведением здорово на него смахивал. Гулид с Кэри решили выяснить, кто же станет счастливчиком, и сыграли в «камень, ножницы, бумага». Кэри проиграл.

Гулид я обещал подбросить до Белгравии, ей надо было передать показания Зака коллегам из отдела обработки сведений для загрузки во всезнающую систему ХОЛМС. Эта система создана, чтобы сопоставлять и анализировать данные, что, как мы надеемся, помогает полицейским не выглядеть полными идиотами в глазах общества. Самый блеск, если еще и настоящего преступника удается поймать.

Мы вышли на улицу, в тускло-серую утреннюю мглу. Из-за нее, казалось, стало еще холоднее, но пейзаж, по крайней мере, перестал напоминать декорации к фильму. Пакет с волшебной миской я держал обеими руками и осторожно ступал по обледенелой брусчатке. Все машины, включая мой «Форд», покрывал толстый слой инея. Я завел мотор, откопал в бардачке скребок и минут десять чистил лобовое стекло, а Гулид, устроившаяся на переднем пассажирском сиденье, все это время давала мне ценные советы.

– А у вас тут обогреватель лучше, чем у нас, – заметила она, когда я наконец уселся за руль. Я сердито зыркнул на нее. Руки совсем онемели, и пришлось несколько секунд побарабанить пальцами по рулю, чтобы вернуть им чувствительность и без опаски вести машину.

Выруливая на Кенсингтон-парк-роуд, я подумал, что надо бы добавить в список пожеланий на Рождество новые перчатки для вождения.

Когда я сворачивал на Слоун-стрит, пошел снег. Я надеялся, что это будет меленькая крупа и припорошит совсем чуть-чуть – в детстве я очень расстраивался, если так бывало. Однако вскоре снег повалил огромными мокрыми хлопьями. Ветра не было, они спокойно опускались на землю, быстро покрывая все вокруг, даже проезжую часть. «Форд» начало заносить

Осторожно объезжая этих двоих, я, несмотря на холод, опустил стекло и популярно объяснил, что полный привод и великолепная маневренность не спасут, если толком водить не умеешь.

– Не заметила, пострадавшие есть? – спросил я Гулид. – Может, остановимся?

– Не-а, – мотнула она головой. – Это не наша забота, а день жестянщика только начался.

И точно: на пути к Слоун-сквер нам попались еще два небольших ДТП. Снег уже лежал небольшими сугробами на крышах машин, на тротуарах и даже на головах и плечах пешеходов. К тому моменту, как я припарковался перед отделом в Белгравии, монументальным зданием из красного кирпича, движение сократилось до тоненькой цепочки машин: лишь самые отчаянные и упрямые водители еще пытались форсировать пробку. Снегом покрылась даже Бакингем-Пэлес-роуд, а на моей памяти такого еще не случалось. Я не стал выключать мотор, когда Гулид выходила из машины. Она предложила забрать миску, но я отказался:

– Сначала пусть мой шеф ее посмотрит.

Я подождал, пока она войдет в здание и закроет за собой дверь. И только потом вылез из машины, открыл багажник и извлек оттуда форменную куртку со светоотражателями и бордово-фиолетовую шапку с помпоном, которую мне связала одна из тетушек: при определенной температуре даже я готов пожертвовать шиком в угоду комфорту. Утеплившись, я сел обратно и медленно-медленно порулил в западную часть города.

Джеймс Галлахер учился не в новом ультрасовременном кампусе в Кингс-Кроссе, а в отделении имени Байама Шоу[175], небольшом здании на выезде с Холлоувэй-роуд, рядом с Арквеем. И это, по мнению Эрика Хьюбера, куратора Джеймса и директора мастерской, было хорошо и правильно.

– Слишком уж там все новенькое, – отозвался он о главном здании, – слишком приспособленное. Полная инфраструктура, все блага цивилизации, а еще здоровенный офис, где сидит руководство. Все равно что пытаться творить за столиком в Макдоналдсе.

Хьюбер оказался невысоким мужчиной среднего возраста, в дорогой лиловой рубашке с воротником на пуговицах и коричневых слаксах. Насколько я понимал, гардероб ему нынче подбирал спутник жизни, какой-нибудь молодой натурщик. Это угадывалось по встрепанным волосам и байкерской косухе в качестве «зимней одежды». Косуха была старая и потрескавшаяся, похоже, ее извлекли из закромов по случаю внезапного снегопада.

– Гораздо полезнее заниматься творчеством в помещении, которое оптимизируешь своими силами, – пояснил Хьюбер. – Так сразу чувствуешь свой вклад.

Он встретил меня в приемной и провел внутрь. Колледж занимал два здания красного кирпича – корпуса бывшего завода, построенного еще в конце девятнадцатого века. Хьюбер с гордостью поведал о том, что во время Первой мировой войны здесь производили боеприпасы и поэтому стены очень толстые, а потолки высокие. Студенческая мастерская располагалась в огромном помещении – бывшем производственном цеху. Когда здание передали колледжу, этот цех от пола до потолка разделили белыми перегородками на несколько отсеков.

– Как можно заметить, у нас тут нет никакого личного пространства, – сказал Хьюбер, пока мы петляли между этими перегородками. – Мы хотим, чтобы каждый студент мог видеть, как работают другие. Зачем поступать в колледж, чтобы потом затворяться в какой-нибудь каморке?

Странное дело, я как будто вернулся в школьный кабинет рисования. Те же самые пятна краски, рулоны ватмана и стеклянные банки из-под варенья, полные мутной воды, из которой торчат недомытые кисти. Незаконченные работы висят на стенах, и горьковато пахнет льняным маслом. Только, конечно, все это в гораздо большем масштабе. На одной перегородке лепились друг к другу наросты из искусно сложенной цветной бумаги. А то, что я сначала принял за шкаф со стеклянными дверцами и старыми ламповыми телевизорами внутри, оказалось недособранной инсталляцией.

В основном, насколько я мог судить, нам попадались по пути абстрактные скульптуры и инсталляции из природных материалов. Поэтому, добравшись до закутка, в котором работал Джеймс Галлахер, я так удивился, обнаружив множество картин. Очень хороших картин. Те, что я нашел в Ноттинг-Хилле, действительно написал он.

– Эти работы отличаются от других, – заметил я.

– Вопреки ожиданиям, – пояснил Хьюбер, – мы не чураемся реализма.

Картины изображали улицы Лондона, Кэмден Лок, собор Святого Павла, Велл Уок в Хэмпстеде и прочие подобные места. На каждой – теплый солнечный день и веселые люди в яркой цветной одежде. Не знаю, как насчет реализма, но мне эти картины подозрительно напомнили фуфло, которое впаривают в «антикварных» лавках наряду с портретами клоунов и собачек в шляпах.

Я спросил, не считает ли он их слегка похожими на ширпотреб для туристов.

– Скажу вам откровенно, – ответил он, – когда Джеймс при поступлении сдавал конкурсные работы, они показались нам э-э-э… несколько простоватыми. Нужно абстрагироваться от их тематики, и тогда становится очевидна блестящая техника.

Ну и взнос за учебу, конечно, сделал свое дело: иностранный студент уплатил его одним куском, да еще и добавил немного для лояльности.

– Так что же случилось с Джеймсом? – поинтересовался Хьюбер. Осторожно и как-то неуверенно.

– Его нашли мертвым сегодня утром, и мы считаем обстоятельства смерти подозрительными. Больше ничего не могу сказать.

Это стандартный ответ на такие вопросы. Хотя труп, найденный на станции метро «Бейкер-стрит», наверняка пойдет в дневных новостях вторым номером после «пассажиров, возмущенных транспортным коллапсом в Лондоне после снегопада». Если только телевизионщики не сумеют как-то увязать оба этих события вместе.

– Он покончил с собой?

Очень интересно.

– У вас есть основания полагать, что он мог это сделать? – спросил я.

– Качество его работ в последнее время стало меняться к лучшему, – сказал Хьюбер, – они стали очень непростыми с точки зрения идеи.

С этими словами он отошел в дальний угол, где у стены стояла большая плоская кожаная папка для рисунков. Открыл ее, некоторое время перебирал лежавшие там работы. Наконец выбрал одну. И не успел еще целиком извлечь ее из папки, как я уже понял: она кардинально отличается от всех остальных картин Джеймса. Тона были мрачные и какие-то злые. Хьюбер перевернул картину и поднял на уровень груди, чтобы я мог как следует ее рассмотреть.

Темно-синие и бордовые изгибы олицетворяли свод тоннеля, из тьмы которого выходил кто-то со странными, нечеловечески вытянутыми руками и ногами, нарисованный размашистыми мазками черного и серого. Лицо было гораздо выразительнее, чем у персонажей других картин: широкая щель рта, кривящаяся в злобной ухмылке, круглые как блюдца глаза и большая, абсолютно безволосая голова.

– Как видите, – сказал Хьюбер, – в последнее время он стал писать гораздо лучше.

Я снова глянул на картину с подоконником в солнечных бликах: для полной слащавости на нем недоставало

– Как давно у него изменился стиль? – спросил я.

– Нет-нет, стиль не менялся, – поправил меня Хьюбер. – Техника в высшей степени напоминает предыдущие картины Джеймса. Однако перед нами значительно более глубокая работа. Радикально изменилась, я бы так сказал, тематика, но полагаю, надо вникать даже глубже. Стоит только взглянуть на эту работу, и видишь эмоции, даже страсть, которых не было ни в одной из предыдущих. Он не просто стремился выйти из зоны комфорта в плане техники…

Хьюбер внезапно умолк.

– Такое уже бывало, – после долгой паузы сказал он. – К вам приходят учиться молодые люди, вы думаете, что понимаете их, а потом они вдруг сводят счеты с жизнью, и становится ясно: все это время вы принимали за их успехи нечто совершенно противоположное.

Я не совсем лишен сострадания к ближнему, а потому сообщил, что самоубийство все же маловероятно. У Хьюбера явно свалился с души такой камень, что он даже не спросил, как именно погиб его ученик. Что само по себе повод заполнить квадратик на уже упомянутой «карточке бинго».

– Вы сказали, он решил выйти из зоны комфорта, – напомнил я. – Что вы имели в виду?

– Он хотел поработать с новым для себя материалом: заинтересовался керамикой, к сожалению.

Я спросил, почему к сожалению, и Хьюбер пояснил, что им пришлось перестать использовать печь для обжига здесь, в колледже.

– Каждый обжиг стоит очень дорого, и мы должны продавать много готовой керамики, чтобы окупать работу печи, – сказал он, явно досадуя, что и сюда, в обитель искусства, добралась реальность и ее финансовые проблемы.

А я вспомнил об орудии убийства – том осколке горшка, который нашли в тоннеле. И спросил, есть ли печь для обжига в новом здании и мог ли Джеймс Галлахер работать с керамикой там?

– Нет, – покачал головой Хьюбер. – Если бы он попросил, я мог бы это устроить, но он не просил.

Нахмурившись, он извлек из папки еще одну «позднюю» работу. Бледное лицо женщины с большими глазами, а вокруг пурпурно-черная тьма. Некоторое время смотрел на нее, потом вздохнул и осторожно убрал на место.

– Знаете, – сказал Хьюбер, – он часто где-то пропадал подолгу…

И снова пауза. Я тоже помолчал, надеясь, что он скажет что-то еще. Но ничего не дождался, а потому задал следующий вопрос: был ли у Джеймса шкаф для личных вещей.

– Пойдемте, – кивнул Хьюбер, – это там, дальше.

На одном из многочисленных шкафчиков серого металла висел дешевый замок. Я сбил его при помощи резца, который прихватил из ближайшего «рабочего отсека». Хьюбер поморщился, когда замок с глухим стуком упал на пол, но, похоже, его больше волновала сохранность резца, нежели шкафа. Натянув резиновые перчатки, я принялся исследовать содержимое. Обнаружил две коробки карандашей, набор кистей в футляре (половины не хватало), небольшую книжку «Глаз в пирамиде»[176] в мягкой обложке с ценником из «Оксфэма»[177] и путеводитель по городу. Туда была вложена рекламная брошюрка о выставке художника по имени Райан Кэрролл, в галерее «Тейт Модерн». Она служила закладкой на соответствующей странице, и «Тейт Модерн» в Саутворке была обведена в кружок карандашом.

Значит, он точно туда собирался, подумал я. А торжественное открытие выставки как раз завтра. Я записал данные, сложил в пакет и промаркировал все, что нашел в шкафу, опечатал его изолентой, оставил мистеру Хьюберу визитку и двинул домой.

Счистив с лобового стекла трехсантиметровый слой снега, я сел за руль и двадцать минут спустя наконец поставил свой «Форд» в гараж, где стихия ему больше не грозила. Потом, набравшись храбрости, форсировал обледенелую лестницу, которая вела на второй этаж бывшего каретного сарая. Там, в моем логове, стоит телевизор, хорошая стереосистема, ноутбук и прочие атрибуты двадцать первого века, олицетворяющие связь с внешним миром. Это оттого, что сам особняк Безумство полон тайных защитных сил (не мои слова), которые могут ослабеть, если протянуть внутрь нормальные современные провода. Вайфай я предлагать не стал, потому что сам не очень дружу с информационной безопасностью. И потом, хотелось иметь какой-то угол лично для себя.

Первым делом я включил масляный обогреватель, который нашел однажды на цокольном этаже особняка, когда от старого, электрического, три раза подряд выбило пробки на его допотопном щитке. Потом проверил запас вкусняшек в шкафу и отметил, что пора его пополнить. А еще пора либо вымыть свой мини-холодильник, либо плюнуть уже и признать его биологически опасным объектом. Но когда все же нашелся кофе и пол-упаковки печенек – «Маркс и Спенсер», со вкусом натуральных печенек, я решил сперва разобраться с документами, а потом уж наведаться к Молли на кухню.

Следующие два часа я оформлял показания мистера Хьюбера, попутно отмечая, что резкая смена тематики в работах Джеймса Галлахера может говорить о вероятных изменениях его личности. Потом, чтобы немного взбодриться, решил погуглить Райана Кэрролла и выяснить, чем таким необычным он заинтересовал погибшего американца. Информации нашлось немного: родился и вырос в Ирландии, до недавнего времени жил и работал в Дублине. Известен главным образом благодаря своей инсталляции в виде фермерских домов из деталей лего в четверть натуральной величины. Крыши у них из библиотечных томов классической ирландской литературы, покрытых сверху слоем конского навоза. Для раннего Джеймса Галлахера недостаточно слащаво, для позднего не хватает извращенности. В онлайн-журналах нашлось несколько обзоров выставок Кэрролла, все за последние два месяца. И даже одно интервью, в котором он утверждал, что промышленную революцию важно воспринимать как раскол между человеком – высокодуховной личностью и человеком – грубым потребителем. Родившись в Ирландии, собственными глазами увидев и расцвет, и последующее угасание феноменального «кельтского тигра»[178], Райан Кэррол имеет совершенно уникальный взгляд на разобщение человека и машины. Так, по крайней мере, он сам считает. Новая же работа должна, по его замыслу, пошатнуть взгляды общества на взаимодействие людей и машин.

– Мы и есть машины, – сказал он в интервью, – мы перерабатываем еду в дерьмо. И создали другие машины, которые помогают нам повышать производительность труда: перерабатывать еще больше еды в большее количество дерьма.

У меня сложилось впечатление, что на этого Кэрролла было бы любопытно посмотреть, но лучше не во время еды. Я не знал, насколько важно, что студент художественного колледжа собирался посетить художественную выставку, но на всякий случай внес эту информацию в отчет. Золотое правило современной полиции гласит: фиксируй все, мало ли что пригодится. Сивелл – хотя скорее Стефанопулос – просмотрит отчет и решит, что с этим делать дальше.

Я позвонил в Белгравию, в отдел обработки данных, который отвечает за ввод информации в

– Не волнуйтесь, хранилище у нас есть, – заверил я. – И весьма надежное.

Еще полчаса я корпел над бланками, а потом наконец отправил все это в Белгравию. Как раз в этот момент позвонила Лесли – напомнить, что мы сегодня должны побеседовать с предполагаемым Крокодильчиком. Найтингейл уехал в Хенли еще утром, когда стало ясно, что я занят и вернусь нескоро.

Съездил, называется, к Беверли. Теперь в этом году уже не увидимся.

Лесли поинтересовалась, ждать ли сегодня Найтингейла.

– Нет, – ответил я, – не в его правилах рулить в такую погоду.

Мы встретились у служебной лестницы, притулившейся сбоку в передней части особняка, и Лесли спустилась со мной в подвал, где у нас было специальное секретное хранилище и по совместительству оружейный склад. После того как я весьма эмоционально пообщался с Безликим на крыше дома в Сохо, Найтингейл на пару с Кэффри, нашим знакомым бывшим десантником, целую неделю развлекались вывозом оружия и боеприпасов, которые лежали и ветшали здесь шестьдесят лет с хвостиком. А веселее всего было, когда я случайно открыл ящик с осколочными гранатами, который валялся в луже аж с 1946 года, и Кэффри рявкнул мне медленно отойти в сторону, и голос у него был на пару октав выше обычного. Пришлось вызывать парочку взрывотехников, чтобы они забрали этот ящик и увезли подальше. Мы с Лесли наблюдали за ними из кафе в сквере по другую сторону улицы.

Все вооружение, которое Кэффри счел пригодным для использования, привели в порядок и сложили на новенькие стеллажи вдоль одной стены и на металлические полки вдоль другой. Именно они предназначались для хранения вещдоков. Я выписал перечень всего, что принес, на листе бумаги, зажатом в планшет, и мы с Лесли свалили в Барбикан.

5. Барбикан

После Второй мировой войны от английского магического сообщества почти ничего не осталось. Только раненый Найтингейл и еще несколько магов, слишком старых или недостаточно хороших, чтобы полечь в последней отчаянной битве в лесах под Эттерсбергом. Я точно не знаю, за что они там сражались, но догадки есть: нацистские идеи, концлагеря, потусторонние силы… словом, предположений хватает. Один Найтингейл да еще пара магов постарше, ныне давно покойных, продолжали свою деятельность после войны. Все остальные умерли от ран, сошли с ума либо отказались от своего призвания, выбрав обычную жизнь. Преломили посох, по выражению Найтингейла.

Сам он согласился «уйти в режим ожидания»: затаился в Безумстве и появлялся, только когда у cтоличной или региональной полиции возникали проблемы по части потусторонних сил. Вокруг теперь был новый, незнакомый мир скоростных магистралей и атомных бомб. Найтингейл, как и большинство посвященных, полагал, что магия угасает, ее свет уходит из мира и он – последний практикующий маг.

Как выяснилось, он был не прав. Но, когда это стало очевидно, было уже поздно: кто-то другой взялся обучать людей магии еще в пятидесятые годы. Не понимаю, почему мой наставник так удивился – сам я успел выучить от силы четыре с половиной заклятия и ни за что на свете не остановился бы на достигнутом. Хотя то и дело оказываюсь на волосок от смерти: мне грозят то вампиры, то петля, то злонамеренный дух и озверевшие погромщики, то человек-тигр. А еще постоянный риск переборщить с магией и заработать аневризму сосудов головного мозга.

Цепочка событий, насколько мы смогли ее восстановить, выглядит так: Джеффри Уиткрофт, маг, по общему мнению, не слишком выдающийся, после войны оставил это поприще и стал преподавать теологию в Оксфорде, в колледже Магдалины. Через некоторое время, в середине пятидесятых, он организовал там обеденный клуб «Крокодильчики». Университетские обеденные клубы – это сборища, популярные в пятидесятые и шестидесятые годы у богатеньких старшекурсников. Они проводили там все время, свободное от роковой любви, шпионажа в пользу русских или оттачивания современной британской сатиры.

Джеффри Уиткрофт, стремясь разнообразить клубные вечера, взялся обучать некоторых своих молодых друзей основам ньютоновой магии, чего ему делать не следовало. И, по определению Найтингейла, довел минимум одного из них до «уровня магистра», чего делатьсовсемне следовало. Потом – мы не смогли установить, когда именно, – этот его ученик поселился в Лондоне и перешел на темную сторону. То есть Найтингейл, конечно, никогда не говорит «на темную сторону», но мы с Лесли не можем удержаться.

Он творил с людьми ужасные вещи. Я знаю это наверняка, сам видел ожившую голову Ларри Жаворонка. Видел и других… обитателей «Стрип-клуба Доктора Моро». Найтингейл видел гораздо больше, но не хочет об этом рассказывать.

Благодаря показаниям очевидцев мы знаем, что наш герой при помощи магии скрывал лицо. Похоже, он отошел от дел где-то в конце семидесятых и, насколько мы можем судить, его эстафету долго никто не принимал. До тех пор, пока три или четыре года назад на сцену не вышел тот, кого мы называем Безликим. Осенью, в октябре, он былнастолькоблизок к тому, чтоб снести мне голову с плеч, что я отнюдь не жажду новой встречи. По крайней мере, один на один.

Но пока адепт магии с ограниченными понятиями об этике все же не бродил у нас под окнами. В связи с чем мы решили избрать тактику его ареста, основанную на оперативно-аналитических данных. А такая тактика в работе полиции означает следующее: высначалавсе просчитываете, разрабатываете план, а потом уж бросаетесь на преступника, и он сносит вам голову с плеч. И вот мы стали исследовать список возможных сподвижников Безликого, надеясь отыскать информацию, которая поможет выяснить, кто он такой. Неспроста же он так тщательно это скрывает.

Шекспировская башня – один из трех жилых высотных корпусов архитектурного комплекса Барбикан в Сити. Построили ее в шестидесятые годы те же самые приверженцы стиля орудийных площадок острова Гернси, которые проектировали нашу школу. Это еще один образчик английского брутализма, башня из шершавого бетона, которой даже дали Вторую категорию[179] – иначе пришлось бы публично признать, что она страшная как смертный грех. Однако, хоть Шекспировская башня и так себе с точки зрения эстетики, есть в ней одна очень редкая для лондонских зданий черта, за которую я был очень благодарен, когда с трудом дополз сюда на

Мы въехали туда, показали удостоверения типу в кабине у шлагбаума, и он выделил нам машино-место. И даже объяснил, где вход, но мы все равно минут пять нарезали круги по парковке, пока Лесли не заметила маленькую табличку, которую загораживали от глаз многочисленные трубы и перекрытия.

Мы позвонили в дверь, и консьерж впустил нас в холл.

– Мы пришли побеседовать с Альбертом Вудвилл-Джентлом, – сообщил я.

– И предпочли бы, чтобы вы ему об этом не сообщали, – добавила Лесли, заходя следом за мной в лифт.

– Мы просто хотим с ним поговорить, – заметил я, как только двери закрылись.

– Питер, мы же копы, – напомнила Лесли. – Наш приход всегда должен быть неприятным сюрпризом, так труднее что-либо скрыть.

– Логично, – кивнул я.

Лесли в ответ только вздохнула.

Лифтовые холлы на всех этажах были одинаковые: в форме усеченного треугольника, с голыми бетонными стенами, серым ковровым покрытием на полу и аварийными выходами, по форме и размерам напоминающими гермолюки подводных лодок.

Альберт Вудвилл-Джентл жил на тридцатом этаже, это две трети высоты башни.

Там оказалось очень чисто. Когда я вижу в общественном месте столько чистых бетонных поверхностей, мне становится не по себе.

Мы подошли к двери, и я нажал кнопку звонка.

На практике весь смысл полицейской работы в том, что нужную информацию не надо искать тайком. А надо внезапно заявиться к человеку, ввергнуть его в трепет масштабами своих полномочий и задавать нескончаемые вопросы. До тех пор, пока он не скажет то, что вам нужно узнать. К сожалению, Безумство придерживается несколько других правил (в рамках соглашения, не иначе): факт, что в мире есть сверхъестественное, следует если не скрывать, то хотя бы не подчеркивать.

По этой причине не годилось начинать беседу с вопроса: «Эй, а вы, случайно, не изучали магию в университете?» И мы разработали хитрый план. Ну, то есть Лесли разработала.

Дверь открылась сразу же: консьерж все-таки предупредил хозяев. На пороге стояла женщина средних лет, с усталым лицом, голубыми глазами и волосами цвета грязной соломы. Увидев Лесли в маске, она непроизвольно шагнула назад. Неудивительно – все так реагируют.

Я представился и показал удостоверение. Она подозрительно сощурилась на него, затем на меня. На ней была простецкая коричневая юбка и такого же цвета блузка, а поверх нее – шерстяной жакет. Но из нагрудного кармана торчали механические часы, перевернутые вверх ногами. Видимо, сиделка с проживанием.

– Мы бы хотели видеть мистера Вудвилла-Джентла, – сказал я. – Он дома?

– Он сейчас должен отдыхать, – ответила женщина. С явным славянским акцентом. Русская, подумал я. Или украинка.

– Можно узнать, кто вы?

– Я Варенька, – сказала она, – сиделка мистера Вудвилла-Джентла.

– Мы можем войти? – спросила Лесли.

– Не знаю, – ответила Варенька.

Я вынул блокнот.

– Назовите, пожалуйста, вашу фамилию.

– Мы ведем официальное расследование, – сообщила Лесли.

Варенька еще помедлила, потом – очень неохотно, на мой взгляд, – посторонилась и впустила нас.

– Пожалуйста, – сказала она, – заходите. Я сейчас посмотрю, может быть, мистер Вудвилл-Джентл уже проснулся.

Очень интересно, подумал я. Ей проще впустить нас, чем назвать свое полное имя.

Квартира представляла собой длинный прямоугольный коридор с гостиной и кухней по правой стороне. По левой размещались спальни и, как я понял, ванные комнаты. Все стены занимали книжные полки. Было душно из-за задернутых штор, едва заметно пахло дезинфектантом и плесенью. Варенька повела нас в гостиную, и я по пути успел глянуть на книги. Похоже, все они были куплены в благотворительном секонд-хенде: твердые переплеты сверкали дырами в суперобложках, а у мягких были потертые и выцветшие корешки. И при этом все они были тщательно отсортированы сначала в тематическом, а затем в алфавитном порядке. Аж две полки занимали книги Патрика О’Брайана – видимо, все, что есть, включая «Желтого адмирала». Целая этажерка была отведена под книги в мягкой обложке, вышедшие в пятидесятые годы в издательстве «Пенгуин букс».

Для моего папы такие книги – настоящий предмет культа. Он говорит, тогда пенгвиновские издания были жутко популярны: стоило только сесть за столик в нужном кафе в Сохо, открыть такую книжку, притвориться, будто читаешь, – и готово. Не успеешь заказать вторую чашку эспрессо, как вокруг тебя уже будут виться эффектные юные дамы.

Лесли тайком пихнула меня под локоть, чтоб собрался и сделал суровое лицо. Мы вошли в гостиную, и Варенька, оставив нас, отправилась нарушать отдых Альберта Вудвилла-Джентла.

– Он колясочник, – шепнула Лесли.

Судя по тому, где стоял обеденный стол и как располагались другие предметы мебели, квартиру действительно обставляли с учетом нужд инвалида-колясочника. Лесли носком ботинка поковыряла следы на ковре – там, где узкие колесики кресла протерли две светлые полоски на темно-красном плюше.

С другого конца коридора донеслись приглушенные голоса. Варенька свой пару раз повышала, но, очевидно, не смогла переспорить мистера Вудвилла-Джентла, ибо уже через несколько минут вкатила его коляску в гостиную, чтобы он мог поприветствовать нас.

Всегда ожидаешь, что человек в инвалидном кресле будет выглядеть слабым и измученным. И мы поразились, увидев пухлого и розовощекого пожилого джентльмена с радостной улыбкой. По крайней мере, на левой половине лица – справа явно угадывался парез лицевого нерва. Возможно, последствие инсульта, но обе руки, как я заметил, двигались вполне нормально, хотя и заметно тряслись. Ноги до самого пола скрывал клетчатый плед. Вудвилл-Джентл был гладко выбрит, аккуратно подстрижен и, похоже, искренне рад нас видеть. Последнее, если хотите знать, заполняет очередное поле на нашей «карточке бинго».

– Бог ты мой! – воскликнул он. – Это же надо – копы!

Заметив, что Лесли в маске, он нарочито внимательно вгляделся ей в лицо.

– Вам не кажется, юная леди, что вы слишком буквально понимаете термин «работа под прикрытием»? Может быть, хотите чаю? В плане чая на Вареньку можно положиться. При условии, что вы любите пить его с лимоном.

– О, я бы как раз хлебнул чайку, – сказал я. Если Вудвилл-Джентл решил изображать вальяжного представителя высшего общества, то мне отнюдь не слабо прикинуться копом из низов.

– Садитесь, садитесь! – Он махнул рукой в ту сторону обеденного стола, где стояла пара стульев. Сам же объехал его с другой стороны и устроился прямо напротив нас, сцепив пальцы в замок, чтоб не дрожали.

– Ну а теперь будьте добры объяснить, чего ради ворвались в мой дом.

– Не знаю, известно ли вам, мистер Вудвилл-Джентл, что Дэвид Фейбер недавно пропал, но мы как раз ведем расследование и занимаемся его розыском, – сказал я.

– Не припомню, чтобы когда-либо слышал это имя, – покачал головой старик. – Он чем-то известен?

Я открыл

– Он учился Оксфорде, в колледже Магдалины, с 1956 года по 1959-й. Тогда же, когда и вы.

– Не совсем так, – ответил Вудвилл-Джентл. – Я учился там с 1957 года и, хотя память у меня уже не та, могу сказать наверняка, что фамилию Фейбер не забыл бы. А фотографии у вас нет?

Лесли достала из внутреннего кармана куртки цветную фотографию, явный репринт со старой черно-белой. На ней был молодой человек в твидовом пиджаке и со стрижкой, модной в пятидесятые годы. Он стоял возле какой-то кирпичной стены, увитой плющом.

– Узнаете? – спросила Лесли.

Вудвилл-Джентл близоруко сощурился на фото.

– Боюсь, что нет, – покачал он головой.

Я бы сильно удивился, если бы он сказал «да», – учитывая тот факт, что мы с Лесли распечатали ее с одной из страниц шведской соцсети. Дэвида Фейбера мы придумали сами, а шведа выбрали, чтобы никто из клуба его уж точно не узнал. Все это был предлог, чтобы разузнать, как поживают бывшие Крокодильчики, причем если кто-то из них практикует магию, то не должен заподозрить, что мы ищем его.

– По нашим данным, вы с ним состояли в одном общественном клубе. – Я снова «сверился» с блокнотом: – Он назывался «Крокодильчики».

– В обеденном клубе, – поправил меня Вудвилл-Джентл.

– Простите?

– Такие клубы назывались обеденными, – сказал он, – а не общественными. В них вступали, просто чтобы есть и пить сверх всякой меры, хотя, должен сказать, мы и благотворительностью там занимались, и еще всяким разным.

Варенька принесла чай. Действительно по-русски: черный, с лимоном и в стеклянных стаканах. Поставила на стол и встала позади нас с Лесли, так, чтоб мы не могли видеть ее, не поворачиваясь. Это наш, полицейский прием, и мы очень не любим, когда его используют против нас.

– Увы, боюсь, в доме совсем нет ни печенья, ни кексов, – вздохнул Вудвилл-Джентл. – Доктор запрещает. А то я, если захочу найти вкусненькое, которое мне нельзя, могу быть очень изобретательным и подвижным.

Я молча прихлебывал чай, а Лесли задавала гостеприимному хозяину стандартные вопросы. Он припомнил имена нескольких сокурсников, которые тоже состояли в клубе. И еще нескольких, которые могли, по его мнению, там состоять. Большинство этих имен уже были у нас в списке, но всегда полезно, когда твои данные подтверждает свидетель. Было еще несколько студенток, их он упомянул как «непостоянных участниц» – тоже дело.

Спустя еще пять минут я сказал, что слышал, будто из этой башни открывается великолепный вид на город. Вудвилл-Джентл велел чувствовать себя как дома, а Варенька показала, как открывается балконная дверь. Поднимаясь со стула, я как бы непроизвольно хлопнул себя по нагрудному карману. Там лежал коробок спичек – на всякий случай, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что я иду покурить. Это тоже входило в хитрый план Лесли.

Вид и правда впечатлял. Облокотившись на балконное ограждение, я устремил взгляд на юг. На собор Святого Павла и дальше, за реку, на Элефант энд Касл, где высотка, нежно именуемая лондонцами «Электробритвой», соперничает в оригинальности с детищем Штромберга, бездарной одой бетону и нищете – Скайгарден Тауэром. А за всем этим, несмотря на низкую облачность, сияли огни Лондона аж до самой гряды холмов Норт Даунс. Развернувшись направо, я увидел остроконечные готические шпили Парламента: уменьшенные расстоянием, они вписывались в кольцо Лондонского глаза, а под ними шумел неугомонный центр. Все его улицы пестрели рождественскими украшениями, еще более яркими на фоне свежевыпавшего снега. Я мог бы еще несколько часов так стоять, но боялся отморозить задницу, а кроме того, должен был разнюхать, что здесь к чему.

Балкон имел форму буквы Г. Длинная сторона располагалась вдоль гостиной, видимо, чтобы летом можно было греться на солнышке, попивая чай, а короткая, не сильно меньше, но гораздо у́же, шла по ширине квартиры. Благодаря риэлтору, на сайте которого был поэтажный план здания, мы знали, что все комнаты, кроме ванных и кухни, имеют выход на балкон. А благодаря полицейскому опыту – что люди, живущие на тридцатом этаже, вряд ли запирают балконные двери. В ширину балкон не дотягивал даже до трети метра. Ограда высотой была по пояс, и все равно я почувствовал себя как-то нехорошо, засмотревшись налево и вниз. Рассудив, что спальня сиделки – меньшая из двух, я двинулся в конец балкона, к очередному запасному выходу в форме гермолюка. Затем, натянув перчатки, толкнул створки окна. Они распахнулись легко и беззвучно, что было мне на руку. Я шагнул через порог.

Открытая дверь вела из спальни в коридор, но свет там не горел, поэтому в самой комнате невозможно было ничего разглядеть. А я и не за этим пришел. Воздух был спертый, пахло больничной палатой и немного тальковым порошком. А еще, как ни странно, духами «Шанель номер пять». Глубоко вдохнув, я постарался ощутитьвестигий.

Тщетно – никакихвестигиевтут не было, по крайней мере явных.

Я, конечно, отнюдь не так опытен, как Найтингейл, и все же готов был поспорить, что в этой квартире за всю ее историю не происходило ничего магического.

Досадно. Я стал медленно, осторожно продвигаться вперед, к двери в коридор. Наконец выглянул из нее, встав так, чтобы видеть вход в гостиную и какую-то ее часть. Лесли продолжала расспрашивать Вудвилл-Джентла. Ей, оказывается, удалось полностью завладеть его вниманием – старик даже чуть подался вперед, с интересом рассматривая… ее лицо без маски, с изумлением понял я. Варенька тоже смотрела как зачарованная. Я не расслышал, что она спросила, но увидел, как изуродованные губы Лесли шевельнулись, произнося ответ. Она по дороге сюда шутила – мол, придется снять маску, если не будет другого варианта их отвлечь, но я не верил, что она реально это сделает. Вудвилл-Джентл медленно, осторожно протянул руку, намереваясь коснуться щеки Лесли, но она резко отстранилась и тут же надвинула маску на лицо.

Вдруг я заметил, что Варенька, которая держалась чуть в стороне, тоже глядя на Лесли, обернулась и смотрит теперь на коридор. На дверь хозяйской спальни. Я стоял в тени, к тому же совершенно неподвижно. И был полностью уверен, что, если не буду шевелиться, она меня не заметит.

Вот она повернула голову, что-то сказать своему подопечному, и я молниеносно шагнул назад в комнату, за предел ее видимости. Один – ноль в пользу храброго ниндзя из Кентиш-тауна!

– Видишь, чем я жертвую ради тебя, – сказала Лесли, когда мы спускались на лифте. Она имела в виду маску, которую сняла. – Оно хоть того стоило?

– Ничего я там не

– Интересно, почему его хватил инсульт, – задумчиво протянула Лесли.

Инсульт, повлекший за собой паралич, – одно из возможных последствий магической практики. Последствий этих бывает великое множество, и все они весьма впечатляют.

– Понимаешь, когда кучка мажоров начинает изучать магию, рано или поздно кто-нибудь из них нарушит технику безопасности. Наверно, надо попросить доктора Валида собрать статистику по инсультам и тому подобному в рамках нашего круга подозреваемых.

– Как же ты любишь возиться с бумажками.

Двери лифта открылись, и мы пошли искать нашу машину на выстуженной парковке.

– А тебе, Питер, лишь бы побегать. Твой любимый способ ловить преступников.

Я рассмеялся, и она двинула меня кулаком в плечо.

– Чего ржешь?

– Мне правда тебя очень недоставало, пока ты болела, – признался я.

– Хм, – сказала она и всю дорогу до Безумства хранила молчание.

В особняке нас не удивило ни отсутствие Найтингейла, ни то, что Молли, поджидая его, расхаживала по атриуму. Я направился в малую столовую, где Молли накрыла стол на двоих в надежде, что Найтингейл вернется. Тоби прыгал вокруг и путался у меня под ногами. В камине столовой горел огонь – впервые с того дня, как я тут поселился. Я вышел обратно, на маленький внутренний балкон, и увидел, как Лесли поднимается по лестнице к себе в комнату.

– Лесли! – окликнул я ее. – Погоди-ка!

Она обернулась. Лицо, как всегда, скрывала грязно-розовая маска.

– Поужинай со мной. Ты ведь тоже голодная, а мне одному много, потом все равно придется половину выкидывать.

Лесли глянула наверх, на свою дверь. Потом снова на меня. Я понимал, что кожа у нее под маской чешется и что ей, наверно, до смерти охота как можно скорее закрыться у себя и снять ненавистную штуковину.

– Я видел твое лицо, – сказал я, – и Молли тоже видела. А Тоби вообще все пофиг, покуда есть сосиски.

Тоби согласно тявкнул.

– Так что снимай эту хрень и пошли. Терпеть не могу есть один.

– Окей, – кивнула Лесли и двинулась вверх по лестнице.

– Куда? – возмутился я.

– Кремом намажусь, дурачок, – отозвалась она.

Я глянул на Тоби – тот увлеченно скреб лапой за ухом.

– Смотри-ка, кто будет с нами ужинать! – сказал я ему.

Должно быть, Молли в какой-то момент обиделась, что мы так часто заказываем в техкаморку доставку еды, и с тех пор увлеклась экспериментами. Но сегодня, видно, решила от них отдохнуть и вернулась к классике. К самой что ни на есть старой и доброй Англии.

– У нас сегодня оленина в сидре, – объявил я. – Всю ночь мариновалась. Сам видел – зашел вчера вечером в кухню чего-нибудь зажевать, и алкогольные пары чуть дух из меня не вышибли.

На гарнир Молли подала жареную картошку с грибами, кресс-салатом и зеленой фасолью. Все это красиво лежало в большой форме для запекания. Оленина же представляла собой порционные стейки, чему лично я был очень рад. Ведь Молли, задавшись целью готовить традиционное, может дойти и до «сладкого мяса»[180], а это, должен сказать, не совсем то, что вы себе представляете. Посмотрев на пару-тройку автоаварий со смертельным исходом, начинаешь прохладнее относиться к блюдам из субпродуктов. Даже странно, что я до сих пор могу есть кебабы.

Лесли сняла маску, и я замучился отводить взгляд. На лбу у нее блестела испарина, кожа на щеках и обрубке носа была ярко-розовая, воспаленная.

– Я могу нормально жевать только левой стороной, – предупредила она. – Имей в виду, зрелище не ахти.

Оленина, запоздало сообразил я. Вкусно, конечно, но жевать замучаешься. Ну ты молодец, Питер.

– Типа как если ешь спагетти? – спросил я.

– Я ем спагетти так, как это делают итальянцы.

– А, нырнув лицом в тарелку, – понимающе кивнул я. – Просто шик.

Оленина оказалась вовсе не жесткой – напротив, она резалась легко, как сливочное масло. Но Лесли не лукавила: было действительно странно видеть, как она запихивает еду за щеку и жует ее только одной стороной. Словно бурундук, у которого болят зубы.

Она сердито зыркнула на меня, и я ухмыльнулся.

– Ну чего опять? – спросила она, дожевав и проглотив. Шрамы после очередной операции на нижней челюсти все еще были ярко-красные.

– Хорошо, что я снова вижу выражение твоего лица, – пояснил я.

Лесли словно застыла.

– Ну, должен же я как-то определять, издеваешься ты надо мной или нет, – сказал я.

Ее ладонь дернулась к лицу и замерла в воздухе. Лесли скосила на нее глаза, словно не понимая, почему она там оказалась. Рука опустилась, пальцы сжали стакан с водой.

– Просто считай, что я всегда издеваюсь, – предложила она.

Я пожал плечами и решил сменить тему:

– Так что скажешь о нашем отшельнике из башни?

Лесли нахмурилась. Не ожидал, что она в нынешнем состоянии на это способна.

– Любопытный тип, – ответила она. – А сиделка у него какая страшная, да?

– Надо было взять с собой кого-то из Рек, – вздохнул я. – Они могут отличить адепта магии по запаху.

– Серьезно? И чем же мы пахнем?

– Я не стал спрашивать.

– Беверли Брук наверняка нравится, как ты пахнешь, – заметила Лесли.

И верно: даже без маски непонятно, издевается или нет.

– Интересно, только Реки обладают этой способностью или вообще все… – Я поймал себя за язык, с которого чуть не сорвалось «волшебные существа». Надо же соблюдать какие-то нормы.

– Твари? – подсказала Лесли. – Или, может, монстры?

– …все, кто наделен магией, – нашелся я.

– Уж Беверли-то еще как наделена, – сказала Лесли.

Нет, точно издевается.

– А этому можно научиться, как думаешь? – спросила она. – Если мы сможем их чуять, искать будет в разы легче.

Всегда заметно, когда человек выстраивает в сознанииформу. Это как свестигием: почуять может любой. Штука в том, чтобы распознать, что именно ты почуял. Найтингейл говорит, можно научиться распознавать мага по егосигнаре, своего рода «почерку» – индивидуальному характеру магии. Когда Лесли влилась в наши ряды, я провел что-то вроде слепого опыта и понял, что вообще не могу разобрать, кто колдует. А у Найтингейла получилось десять раз из десяти.

– Это приходит с опытом, – сказал он тогда, – нужно тренироваться.

И еще добавил, что может по заклинанию не только определить адепта магии, но и понять, кто его учил. И даже иногда вычислить автора заклинания. Ну уж в это я почти совсем не поверил.

– Я тут придумал один эксперимент, – сказал я. – Чтобы его провести, надо заставить кого-нибудь из Рек сидеть спокойно и принюхиваться, в то время как мы по очереди будем колдовать. А Найтингейл пусть проверяет.

– Вряд ли он будет в ближайшее время что-то у нас проверять, – возразила Лесли. – Разве

– Да уж получше, чем твоя –aut viam inveniam, aut faciam.

Эта фраза означает «Либо найду дорогу, либо проложу ее сам», принадлежит Ганнибалу и очень нравится Найтингейлу.

–Vincit qiu se vincit,– парировала Лесли. Она питала к латыни столь же нежную любовь, как и я. «Побеждает тот, кто властвует над собой», еще одно любимое высказывание нашего шефа. И девиз главного героя диснеевского мультика «Красавица и чудовище», но этот факт мы от него пока скрываем.

– Надо говорить не «вин-сент», а «вин-кит», – поправил я.

– Ой, не умничай, – отмахнулась Лесли.

Я расплылся в улыбке, и она улыбнулась в ответ. Вроде бы.

Вторник

6. Слоун-сквер

Оперативное подразделение отдела расследования убийств занимает просторное помещение на первом этаже Белгравии. По соседству с одной стороны сидит подразделение обработки сведений, а с другой – аналитический отдел, чей девиз: «Работаем головой так, чтобы другим копам не приходилось». Зал оказался действительно большой, с бледно-голубыми стенами и темно-синим ковролином на полу. Там стояло штук двенадцать столов и множество крутящихся стульев. Некоторые были повернуты спинками друг к другу и стянуты скотчем. В былые времена здесь пахло бы дешевым куревом, а сейчас я сразу уловил знакомый дух полицейского аврала. Не знаю даже, что хуже.

Мне было велено явиться к семи утра на планерку, и я, нарисовавшись без пятнадцати, обнаружил, что буду сидеть за одним столом с Гулид и констеблем Кэри. В отделе расследования убийств около двадцати пяти человек, и к четверти восьмого почти все уже подтянулись. Кто-то шумно прихлебывал кофе, кто-то жаловался на погоду. Я кивнул паре человек, которых помнил по делу Джейсона Данлопа, и мы все расселись (кое-кто даже на столах) в той части зала, где Сивелл пафосно стоял рядом с маркерной доской. Прямо как в телепередаче.

Что ж, иногда мечты и правда становятся реальностью.

Сивелл в общих чертах напомнил нам картину убийства. Стефанопулос вкратце рассказала о жертве, Джеймсе Галлахере, и, указав на фото Закари Палмера, приклеенное скотчем к доске, добавила:

– Исключен из круга подозреваемых.

Я вздрогнул: мне ведь дажене сказали, что он туда входил. Да уж, с этими боссами надо держать ухо востро.

– У нас есть записи камер наблюдения над обоими выходами из дома в Кенсингтон-Гарденс, – сказала она. – До нашего приезда Палмер его не покидал.

Она стала перечислять все возможные нити будущего расследования. Какой-то констебль, сидевший с рядом, пробурчал себе под нос:

– Копать будем до посинения.

Пошел второй день, а у нас до сих пор нет главного подозреваемого. Констебль прав, теперь предстоит рыть во всех направлениях, пока не нароем что-нибудь важное. Если, конечно, нет более простого пути – какой-то сверхъестественной разгадки. А если есть, то это должно стать моим звездным часом. Возможностью проявить себя, заслужить уважение и благодарность…

По морде бы дать себе за такие мысли.

Сивелл тем временем представил нам худощавую белую брюнетку в дорогом костюме с юбкой, хотя и слегка помятом из-за долгой дороги. На поясе у нее висел золотистый металлический значок.

– Спецагент Кимберли Рейнолдс, ФБР, – сказал он, и мы дружно издали многозначительное «ооооо!». Ну не могли удержаться. Ничего хорошего в плане международного сотрудничества это не сулило: теперь все будут вынужденно вести себя нарочито грубо, чтобы скрыть неловкость.

– Отец Джеймса Галлахера – сенатор, и посольство США требует, чтобы агент Рейнолдс получила разрешение следить за ходом расследования в качестве их официального представителя, – сообщил Сивелл. И, кивнув на сержанта за соседним с нами столом, добавил: – А Боб будет курировать вопросы безопасности по данному делу, если они будут касаться сенатора.

Боб приветственно поднял руку, и агент Рейнолдс кивнула в ответ – как-то нервно, на мой взгляд.

– По моей просьбе агент Рейнолдс поделится с нами дополнительной информацией о жертве, – сказал Сивелл.

Говорила она, впрочем, абсолютно спокойно, без всякой нервозности. Произношение, изначально характерное то ли для Юга, то ли для Среднего Запада, изменилось за время работы в ФБР, став более четким и отрывистым. Агент Рейнолдс коротко прошлась по детским годам Джеймса Галлахера: родился в Олбани, был третьим, самым младшим, сыном сенатора штата. Она неспроста так сказала: «член сената» звучало бы гораздо менее значительно. Учился в частной школе, тяготел к изобразительному искусству, поступил в колледж Нью-Йоркского университета. В возрасте семнадцати лет был единственный раз оштрафован за превышение скорости. За год до выпуска фигурировал в расследовании инцидента с наркотиками: один его приятель перебрал. В целом, по отзывам сокурсников, был приятным, обаятельным парнем, хотя и довольно замкнутым.

Не зная, как еще привлечь к себе внимание, я поднял руку.

– Да, Питер? – заметил меня Сивелл.

По-моему, сзади кто-то хихикнул. А может, это просто подала голос моя паранойя.

– У членов его семьи отмечались психические заболевания? – спросил я.

– По нашим данным, нет, – покачала головой агент Рейнолдс. – Никаких записей к психоаналитику, никаких особых назначений, только обычные рецепты на средства от простуды и гриппа. А у вас есть причины полагать, что его гибель как-то связана с психическим состоянием?

Даже не глядя на Сивелла, я понял, какого ответа он ждет.

– Нет-нет, это так, просто пришло в голову.

Она пристально посмотрела прямо на меня – в первый раз. Глаза у нее были зеленые.

– Идем дальше, – скомандовал Сивелл.

Я как бы невзначай благоразумно переместился подальше, на галерку.

Каждому делу об убийстве, как и вообще любому крупному делу, отдел по борьбе с серьезными преступлениями присваивает специальное кодовое название. Раньше это всегда делал административный ассистент: брал словарь и вычеркивал все слова, какие уже использовали для названий. Но теперь процесс слегка усовершенствовали, дабы в прессу не просачивались ужасы вроде «ТОПЬ81» или «МОЛОДЦЫ». Убийство Уильяма Скермиша проходило под названием «ОПЕРАЦИЯ БИРЮЗА», гибель Джейсона Данлопа значилась как «ОПЕРАЦИЯ КОЛЕСО», и вот теперь печальная кончина Джеймса Галлахера будет навечно занесена в здешний архив как «ОПЕРАЦИЯ СПИЧЕЧНЫЙ КОРОБОК». Так себя эпитафия, но, по словам Лесли, это лучше, чем в Штатах. Там любое дело называется «ПОИМКА МЕРЗАВЦА» в том или ином варианте.

Вернувшись, я обнаружил, что за время планерки в зал наверняка пробрались эльфы и оставили на моем пятачке стола две фиолетовые картонные папки. На каждой в верхнем углу был приклеен стикер: дата, «ОПЕРАЦИЯ СПИЧЕЧНЫЙ КОРОБОК» и мое имя. А ниже – задание:узнать происхождение керамической миски из-под фруктов, важность – высокая.Стикер на второй папке требовал «выяснить, как часто Джеймс Галлахер посещал Галерею искусств, по необходимости

– Первое задание, – заметила Стефанопулос, – наверно, ужасно гордишься.

Она помогла мне залогиниться в систему, что со стороны начальства подозрительно любезно, и разъяснила градацию приоритетности.

– Низкая важность означает, что задание должно быть выполнено в течение недели, – сказала она. – Средняя – что на него отводится пять дней, а высокая – что три.

– Это формально, – кивнул я. – А фактически?

– А фактически – «сегодня», «сейчас» и «мать твою, вчера!».

Я уже выходил из системы, когда ко мне подошла агент Рейнолдс.

– Прошу прощения, констебль Грант, – сказала она, – можно задать вам вопрос?

– Зовите меня Питером.

Она кивнула.

– Констебль, не могли бы вы поделиться соображениями, которые позволяют вам предполагать, что кто-то из родственников погибшего страдал психическими расстройствами?

Я рассказал ей, как нашел в колледже Святого Мартина картины Джеймса с резко изменившейся тематикой. И как заподозрил, что это может быть признаком начальной стадии психического заболевания. Или наркотической зависимости. Или того и другого сразу. Рейнолдс, похоже, не слишком поверила. Наверняка судить было трудно – она избегала смотреть мне в глаза.

– Объективные доказательства есть?

– Есть картины Джеймса Галлахера, показания его преподавателя, справочник по психическим заболеваниям, найденный в доме, а также сосед, который увлекается травкой. Других доказательств нет.

– Значит, нет никаких, – отрезала она. – Вы вообще изучали когда-нибудь расстройства психики?

Я подумал было о своих родителях, но они явно не считаются, поэтому сказал «нет».

– В таком случае лучше не строить безосновательные предположения, – сухо бросила она. Тряхнула головой, словно желая выбросить из нее эту чушь, развернулась и ушла.

– Похоже, – проворчала Стефанопулос, – кое-кто не в курсе, что у нас тут не Канзас.

– Какая-то она злая, а? – заметил я.

– Я уж думала, она сейчас потребует у тебя свидетельство о рождении, – ответила сержант. – Загляни к нам перед уходом, Сивелл просит на пару слов.

Я пообещал зайти.

Когда она ушла, я воспользовался случаем немного понаблюдать за агентом Рейнолдс: она стояла возле кулера и пила из пластикового стаканчика. Вид у нее был усталый и нервный. Я прикинул: полдня она здесь пашет на родное ведомство, стало быть, прилетела ночным рейсом из Вашингтона или Нью-Йорка. И сразу из аэропорта поехала сюда. Немудрено, что так хреново выглядит.

Она поймала мой взгляд. Моргнула, узнала, нахмурилась и отвела глаза.

А я двинулся вниз, узнать, насколько сильно влип.

Логово Сивелла и Стефанопулос располагалось на первом этаже. Рабочее пространство там поделено на четыре части: одна, побольше, – для самого Сивелла, а остальные три – для непосредственных подчиненных. Это всех устраивает: нам, рядовым копам, гораздо спокойнее заниматься своими делами не под наздором начальства. А оно, соответственно, наслаждается внизу тишиной и покоем, зная наверняка, что мы рискнем туда спуститься только по очень срочному делу.

Сивелл ждал меня в своем кабинете, за рабочим столом. С кофе и вроде бы спокойным лицом. Очень подозрительно, подумал я.

– Будешь прорабатывать все, что связано с тем горшком и картинной галереей, раз уж думаешь, что это источник непонятной херни, – сказал старший инспектор, – только чтоб был у нас на глазах, черт тебя дери! А то привык неотложки с вертолетами крушить – вряд ли тебе сойдет с рук, если что-нибудь еще грохнешь.

– С вертолетом я вообще ни при чем, – возразил я.

– Не строй тут дурачка, парень, – сказал Сивелл. Взял из лотка скрепку и принялся машинально разгибать и сгибать.

– Если хоть что-то разнюхаешь, мигом передаешь информацию мне. В виде отчета, понял? Если будет такое, что нельзя писать в отчете, тогда сообщаешь лично мне или Стефанопулос.

– Отец жертвы – сенатор, – напомнила та. – Думаю, нет нужды говорить, как важно, чтобы ни он, ни агент Рейнолдс, ни тем более американская пресса не прознали хоть о чем-то… странном?

Сивелл наконец сломал несчастную скрепку.

– Сегодня утром мне позвонил Комиссар, – сказал он, доставая из лотка еще одну. – И однозначно дал понять: если вдруг журналисты обратят на тебя свой цепкий взгляд, ты должен немедленно вырыть глубокую-глубокую нору, забиться туда и сидеть, твою мать, смирно, пока мы не скажем, что можно вылезать. Понятно?

– Делать, что говорят, докладывать вам обо всем, не рассказывать ничего американцам и не попадать в объективы, – перечислил я.

– Ну наглец, – покачал головой Сивелл.

– Еще какой, – согласилась Стефанопулос.

Старший инспектор бросил обратно в прозрачный пластиковый лоток сломанную скрепку: будет теперь служить страшным предупреждением остальной канцелярской мелочи.

– Вопросы есть?

– Вы уже закончили с Закари Палмером? – спросил я.

7. Найн Элмс

Закари Палмер мне совсем не обрадовался. Это было странно, если учесть, что я не только вытащил его из-под стражи, но и предложил подбросить до дома.

– С какой стати меня вообще замели? – спросил он по пути.

Я объяснил, что это был не арест и что он в любой момент мог попросить, чтобы его отпустили. Зак, похоже, сильно удивился. Значит, либо не успел стать матерым преступником, либо мозгов не хватило стать даже начинающим.

– Я хотел прибраться в доме, – сказал он. – Чтобы было чисто. Ну, к приезду его родителей.

Вчера вечером снег перестал, и его остатки уже почти исчезли с центральных улиц благодаря трафику. Но в переулках по-прежнему следовало соблюдать осторожность – не в последнюю очередь из-за подростков, которые кидались снежками в проезжающие машины.

– У вас же вроде уборщица есть, – заметил я.

– Ой, да, – ответил Зак, как будто сам только что вспомнил. – Но сегодня она вряд ли придет. И потом, это уборщица Джима, а не моя. Теперь, когда его нет, она вообще, наверно, не придет. А я не хочу, чтобы они, то бишь его родители, думали, будто я лентяй. Хочу, чтобы они знали, что у него был друг.

– Как вы познакомились с Джеймсом Галлахером? – спросил я.

– Зачем ты каждый раз это делаешь?

– Что «это»?

– Называешь его полным именем, – пояснил Зак. Он сидел, уныло опустив плечи. – Ему больше нравилось, когда его называли Джимом.

– Мы в полиции всегда так говорим, – ответил я, – чтобы избежать путаницы и одновременно выразить уважение. Так где вы с ним познакомились?

– С кем?

– С твоим другом Джимми.

– Мы можем заехать куда-нибудь позавтракать?

– А ты, кстати, в курсе, что именно от меня зависит, попадешь ли ты под суд? – солгал я.

Зак рассеянно забарабанил пальцами по боковому стеклу.

– Я был другом друга одного из его друзей, – сказал он через некоторое время. – Мы как-то сразу нашли общий язык. Ему понравилось в Лондоне, но сам он был какой-то нерешительный. Ему нужен был кто-то, кто покажет ему город и будет везде

Это соответствовало показаниям, которые он дал Гулид и затем Стефанопулос, – значит, могло оказаться и правдой. Стефанопулос спросила насчет наркотиков, но Зак поклялся жизнью матери, что Джеймс Галлахер не употреблял. Осуждать не осуждал, но самому ему не хотелось.

– Куда ходить? – спросил я, с трудом вписываясь в коварный поворот возле Ноттинг-Хилл Гейт. Опять пошел снег. Не такой сильный, как вчера, но его хватило, чтобы на дорогах снова стало скользко и любая неосторожность могла обернуться аварией.

– По всяким клубам, пабам, – ответил Зак, – ну, там, музеи посмотреть он хотел, галереи картинные. В общем, пошататься по Лондону.

– Это ты показал ему, где купить ту миску, что была у вас на столе?

– Не понимаю, чего она вам так далась. Обычная миска.

Я почему-то не стал объяснять, что миска, возможно, волшебная. Наверно, потому, что не хотел выставлять себя на посмешище.

– В нашей работе мелочей не бывает, – сказал я.

– Я знаю, где он ее купил, – признался Зак, – но, может, сначала позавтракаем?

Портобелло-роуд – длинная узкая улица, которая тянется, изгибаясь, от Ноттинг-Хилла до Вествея и дальше. Со времен свингующих шестидесятых, когда на Лэдброк-Гроув вместе с поп-звездами и кинорежиссерами пришли большие деньги, здесь не прекращается джентрификация. Портобелло-роуд была и остается передовой линией этого фронта. Здешний рынок стоит еще с тех пор, когда к северу отсюда лежали поля, а в речке Каунтерс-крик ловилась рыба. Антикварная же барахолка, которая каждое воскресенье притягивает сюда туристов, открылась только в сороковые, но именно она первым делом приходит на ум всякому, кто слышит название Портобелло-роуд.

Когда в восьмидесятые сытая богема уступила место истинным толстосумам, Портобелло-роуд стала индикатором перемен в жизни общества. Начиная от Ноттинг-Хилла, все небольшие викторианские особнячки прибрали к рукам те, чьи зарплаты измеряются шестизначными числами. Дорогие сетевые магазины возникали там и тут, вытесняя антикварные лавки и ямайские кафе. И только последний оплот старой жизни, муниципальные жилые дома из красного кирпича, еще стоят, как скала, на пути безжалостного потока денег. Они мрачно взирают сверху на дельцов и медиамагнатов и одним своим присутствием снижают стоимость здешнего жилья.

Яркий пример – жилой комплекс Портобелло Корт. Он, словно крепость, защищает перекрестки с Элгин-кресент, а также переход между антикварным и овощным рынками. И держит там оборону, позволяя, как в прежние времена, позавтракать в кафе всего за пять фунтов, взяв двойную порцию сосисок, яичницу, фасоль, тост и картошку. И при этом наблюдать за торговой площадкой лавки, где, как божился Зак, Джеймс Галлахер купил свою керамическую миску. Зак выбрал полный английский завтрак, а я взял омлет с грибами – кстати, неплохой – и чашку чая. На столике кто-то оставил газету «Сан», Зак взял ее, скользнул взглядом по заголовку первой полосы, гласившему «Кишечная палочка в Лондоне – данные подтвердились», и развернул на последней странице. Я же, неотрывно глядя в окно, за которым снег продолжал заметать ту самую площадку, достал телефон и позвонил Лесли.

– Как выяснить, кому принадлежит лавка на Портобелло?

Зак перестал жевать и уставился на меня.

– Звони в обработку данных, – сказала Лесли. – Им как раз платят за ответы на такие идиотские вопросы.

На заднем плане слышался уличный шум.

– Ты где? – спросил я.

– На Гауэр-стрит, – ответила она, – опять надо к доктору.

Пожелав ей удачи, я полез в записную книжку искать телефон отдела обработки данных. И тут Зак протестующе замахал рукой.

– В чем дело? – спросил я.

– Мне надо кое-в чем признаться, – сказал он, – я немного солгал.

– Да неужели?

– На самом деле не этот ларек, а вон тот, – сообщил он, указывая на лавку чуть подальше от нашей. Там продавались кастрюли, горшки, сковородки и всякие хитрые прибамбасы для кухни. Причем полчаса назад, когда мы сели завтракать, она еще работала.

– У меня к тебе один философский вопрос, – задумчиво протянул я. – Сознаешь ли ты, что, продолжая врать, сильно подрываешь мое доверие и это может повлечь негативные последствия в будущем? Скажем, минут через пять?

– Неа, – ответил Зак с полным ртом картошки, – я считаю, надо жить сегодняшним днем. Я не муравей, я стрекоза. А что будет через пять минут?

– Я допью чай.

Живя в Лондоне, никак не ожидаешь, что наступит Белое Рождество. Вот и хозяин ларька подготовился к празднику как положено: украсил все внешние стойки мишурой и поставил рядом маленькую пластмассовую елочку с табличкой: «Финальные Рождественские Скидки!» вместо звезды на верхушке. Однако теперь ему приходилось то и дело скидывать снег с навеса, чтобы тот не обвалился. Вот почему он обрадовался мне гораздо больше, чем мог бы. Его не напугало даже мое удостоверение.

– О, здравствуй, брат, здравствуй, – улыбнулся лавочник. – Правосудие, конечно, никогда не дремлет, но сегодня ты ищешь подарок для кого-то особенного, верно?

– Я ищу керамическую миску для фруктов. Вот такую. – Я показал фото на телефоне.

– А, такую, – кивнул торговец, – да, я их помню. Тот, кто мне их продал, сказал, они не бьются.

– И что, правда?

– Не бьются-то? Вроде бы да.

Торговец подышал на ладони, а затем сунул их под мышки, зябко ежась.

– Он сказал, эта посуда сделана по древней технологии, секрет которой хранится в тайне с начала времен. Не знаю уж, как по мне – обычная керамика.

– А кто вам их продал?

– Один из братьев Ноланов, – ответил торговец. – Самый младший – Кевин.

– Кто такие Ноланы?

Лавочник глянул на Зака.

– Заки, сынок, уж ты-то их знаешь, а?

Зак неопределенно дернул головой.

– Нолан и сыновья, торговцы-оптовики, – пояснил лавочник. – Точнее, теперь уже братья Ноланы, отец-то у них умер.

– Местные?

– Нет, приезжие, – ответил он и махнул рукой в южном направлении. – Сейчас обретаются где-то в Ковент-Гардене.

Я сказал спасибо и дал в знак благодарности десятку. Налаживать контакты всегда полезно, а я рассудил так: независимо от того, что мы раскопаем, к Портобелло надо приглядеться попристальней. Интересно, когда Найтингейл последний раз был здесь – уж не в сороковые ли?

– Если я тебе больше не нужен, – напомнил о себе Зак, – то, может, отпустишь?

– Ни в коем случае, – ответил я. – Давай-ка прокатимся до Ковент-Гардена.

Зак понуро опустил плечи.

– И зачем?

Затем, что ты туда не хочешь, мысленно ответил я. А еще потому, что твоя карточка уже заполнена настолько, что впору кричать «бинго!».

– Пошатаешься со мной по Лондону.

Новый Ковент-Гарден находится там, куда переместился старый, когда из главного зеленного и цветочного рынка Лондона превратился в красиво отделанную ловушку для туристов с довеском в виде оперного театра. Это на противоположном берегу,

Тяжелые снеговые тучи нависли над рекой, из-за чего она казалась свинцово-серой. Проезжая по мосту, я обратил внимание, что кирпичный монолит электростанции Баттерси постепенно начинают окружать вагончики-бытовки. Весь этот район, включая рынок, обречен в ближайшие годы полностью потерять свой облик в результате перепланировки городского ландшафта. И я подозревал, что в новой планировке будет господствовать архитектура в стиле «пачки пластиковых контейнеров для еды», который и так уже в изобилии встречается на обоих берегах Темзы.

Свернув с Найн Элмс, я проехал по подъездной дороге и остановился возле шлагбаума. И даже выложил установленную плату за въезд, иначе пришлось бы показывать удостоверение. А этого делать не стоило, чтобы никто никого не успел обо мне предупредить. Соответствующий мудрый совет поступил вместе с «кратким отчетом» из отдела обработки данных. За час, который я потратил на дорогу сюда, эти ребята умудрились собрать исчерпывающую информацию о «Нолане и сыновьях». Подъездная дорога ныряла под железнодорожный мост, и я, следуя указателям, въехал на территорию самого рынка. Он строился в шестидесятые, и здания внешне представляли собой увеличенную копию настоящей аркады Ковент-Гардена, только до отвратности практичную, из бетона и шлакоблоков. Теперь основная часть рынка – это два ряда сводчатых арок, в каждой из которых прячется магазин. В передней части каждой такой арки торговцы выставляют свой товар, а сзади есть разгрузочная зона для транспорта. Думаю, в рабочие часы рынок действительно впечатляет, но поскольку он зеленной, то закрывается в семь утра. Когда я доехал, все навесы были уже опущены и разгрузочные площадки толстым слоем покрывал свежий пушистый снег. Но, к счастью, Нолан и сыновья держали свою лавку не в основных рядах, а в небольшой аркаде рядом с железнодорожными путями. Их навес был поднят, а снаружи стоял видавший виды микроавтобус «Форд Транзит». Над входом виднелась надпись: «Нолан и сыновья», и она же украшала бок «Форда», правда, там краска уже потускнела и облупилась.

– Вот жадные ублюдки, – проворчал Зак, – отец двадцать лет как помер, а они все вывеску никак не поменяют!

Я припарковался за три арки от Ноланов, там, где рельсы проходили по мосту. Оттуда можно было наблюдать за лавкой, не опасаясь, что лобовое стекло залепит снегом.

Я спросил Зака, почему он не хотел сюда ехать.

– Я в том году попал в один переплет… и теперь мне сюда нельзя.

– Но ты же со мной, – напомнил я, – а я из полиции. Считай это официальным визитом.

– Ха! – бросил он. – Из полиции! Ну и дальше что? Извини, приятель, но ни фига вы там у себя в полиции не знаете, что происходит на самом деле.

– Серьезно? И что же происходит на самом деле?

– То, во что вы никогда не поверите, – ответил Зак.

– Это кто такой? – спросил я про тощего парня в синей толстовке, который вышел из лавки и побежал, то и дело спотыкаясь, в сторону основных рядов.

В такую погоду в одной толстовке на улицу выходят только те, у кого желание пофорсить возобладало над здравым смыслом. А он еще и худой, кожа да кости, – наверняка совсем задубел.

– А это и есть Кевин, – ответил Зак. – Он малость туповат.

– Так во что я никогда не поверю? – вернулся я к предыдущему вопросу.

– Может, замнем эту тему?

– Ты же сам начал.

– Скажем так, есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам, – сообщил Зак и добавил: – Это Шекспир сказал, если что.

– Уж не пришельцев ли ты имеешь в виду?

– Не пори ерунды. Но вот единорога в лесу Эппинг я видел.

– Когда?

– Давно, еще подростком, – сказал Зак задумчиво, словно и правда вспомнив. – А еще я знаю точку на одном чердаке, там самое лучшее пиво и самые клевые пиратские диски с комедиями по эту сторону от Гудзона. И знаю одну девицу, она живет на канале в Маленькой Венеции и выращивает коку под водой.

– Да ну? Может, все-таки водоросли? – переспросил я, а про себя подумал: для простого лондонского проныры этот Зак действительно многовато знает. Однако не собирался давать ему понять, что я это просек. Золотое правило полицейского: ты должен знать больше, чем все подозреваемые, свидетели и старшие офицеры до суперинтенданта включительно.

– Нет, волшебную траву, – сказал Зак. – Как-то я взял пакетик на продажу, но в итоге сам выкурил.

У него как будто вылетело из головы, что он разговаривает с копом. По моим наблюдениям, с белыми парнями такое бывает. И временами сильно облегчает работу.

Кевин Нолан шел обратно к лавке, таща за собой пару мешков с мусором. Он свалил их позади грузовичка, потом снял со стеллажа несколько деревянных ящиков, в которые стал высыпать содержимое мешков, вроде бы какую-то зелень. Делал он это нарочито небрежно и с очень хмурым видом, как ребенок, которого заставили убираться у себя в комнате.

– Как по-твоему, что это у него? – спросил я.

– Остатки товара, – ответил Зак, – можно очень дешево закупиться, если подождать до конца дня и не сильно привередничать.

Опустошив мешки, Кевин принялся загружать ящики в кузов «Форда». Гоняться за ним по городу в такую погоду мне совсем не хотелось, а потому я вышел из машины.

– Сиди тут и жди меня, – велел я Заку.

– Поверь, – сказал он, – у меня нет никакого желания выходить.

У полицейского есть множество способов обращения к гражданину. Они варьируются от ненавязчивого приглашения к беседе до превентивного удара по голове телескопической дубинкой. Я выбрал манеру бесцеремонную и властную: на таких хлюпиков, как Кевин, это всегда действует безотказно.

Расправив плечи, я подошел к Кевину, держа удостоверение в вытянутой руке.

– Кевин Нолан, – сказал я, – можно вас на минутку?

Сработало идеально. Он как раз доставал очередной ящик и, осознав, что перед ним полицейский, испуганно дернулся и прямо забегал глазами вправо-влево, словно собираясь драпануть. Потом взял себя в руки и угрюмо набычился – тоже вполне предсказуемо.

– Слушаю.

– Не надо так нервничать, – сказал я, – я не стану вас штрафовать за неправильную парковку.

Крякнув, он загрузил ящик, который держал, в машину.

– А тогда в чем дело?

Я спросил его о керамической миске, которую он вроде бы продал хозяину ларька на Портобелло-роуд.

– Глиняная миска? – переспросил он. – Типа некрашеная?

Я ответил, что да, она самая.

– А что с ней не так? – спросил Кевин. Он сунул палец

– Где вы ее взяли?

– Не знаю, – сказал он. – Не надо на меня так смотреть. Ну не помню я, честно! Купил в пабе у какого-то чувака. С пьяных глаз, не иначе. Еле сбагрил потом.

– Слушайте, меня не волнует ее провенанс.

– Ее что?

– Провенанс. То есть краденая она или нет.

– Краденая? Да кому она нужна, это ж фуфло.

Я попросил сообщить, если к нему в руки попадет еще что-то подобное, и дал свою визитку. Он не стал демонстративно выкидывать ее у меня на глазах, и это слегка обнадеживало. Когда я сел обратно в машину, Зак поинтересовался, узнал ли я, что хотел.

Включив мотор и пытаясь вспомнить, где здесь выезд, я вслух пожаловался, что расследование не двигается с мертвой точки.

– А я не знаю, чего вам так далась эта миска, – пожал плечами Зак. – Это ж даже не предмет искусства. И цветом так себе.

И вот тут я вспомнил, что у Джеймса Галлахера на каминной полке видел статуэтку. И она была такого же тусклого рыжевато-коричневого цвета, что и миска. Я, конечно, не сильно разбираюсь в викторианских цацках, однако, на мой взгляд, тогдашние статуэтки все-таки выглядят иначе.

– А фигурку на камине Джеймс купил вместе с миской? – спросил я.

– Не знаю, – ответил Зак после долгой паузы.

То есть «да, но не хочу говорить». Это могло означать, что Зак знает о связи между миской и статуэткой – либо что он просто не умеет врать, когда его спрашивают в лоб. И то и другое вполне вероятно.

– Ладно, – вздохнул я, – подброшу тебя до дома.

– С чего бы это? – недоверчиво спросил Зак.

– Трансфер включен в пакет услуг, сэр.

8. Саутворк

В полиции дела делаются так: из пункта А едешь в пункт Б, где выясняешь нечто такое, что заставляет тебя ехать обратно в пункт А, задавать вопросы, которые не задал сразу, потому что не знал, что это важно. А если совсем не повезет, то в оба конца ты потащишься во время сильнейшего снегопада за всю историю метеонаблюдений в компании Закари Палмера, который будет давать ценные советы по вождению.

Барахолка на Портобелло-роуд из последних сил сопротивлялась стихии. Половина ларьков была закрыта, а хозяева тех, что работали, притопывали ногами и стучали зубами от холода. Одно хорошо: по дороге к бывшим конюшням Кенсингтон Парк Гарденс проехало сегодня столько служебных машин, что снега там совсем не осталось.

Фигурка стояла именно там, где я ее видел, – на камине в гостиной. Ее обработали дактилоскопическим порошком, но не сочли нужным забирать. А домработница по имени Соня все-таки пришла. Она оказалась итальянкой и была занята: под бдительным взором констебля Гулид ликвидировала раздрай, оставшийся после толпы криминалистов.

– Вообще-то мы не обязаны этим заниматься, – проворчала Гулид.

Это правда: даже офицеры по связям с родственниками не обязаны контролировать уборку дома, куда вот-вот прибудут эти самые родственники, убитые горем. Хотя, наверно, для семьи американского сенатора сделали исключение.

– Ее допрашивали? – спросил я.

– Конечно, нет, – фыркнула констебль. – Мы же не умеем работать, вот и забыли расспросить ее о перемещениях жертвы.

Я очень нехорошо на нее посмотрел. Она вздохнула и сказала:

– Ладно, извини. Из аэропорта звонил его отец. По-моему, он совсем плох.

– Тяжко было, да?

Зак тем временем рылся по кухонным шкафам – искал, чего бы пожевать. Гулид, кивнув на него, сказала:

– Вряд ли твоему приятелю понравится, если сенатор застанет его здесь.

– А это уже не моя забота, – ответил я.

– Ну конечно! Сбагрил его мне и рад? – возмутилась она. – Можешь забирать свою статуэтку.

– Это очень необычная статуэтка, – заметил я.

На самом деле ничего необычного в ней не было. По крайней мере, внешне. Вечная классика: Венера-Афродита, смущенная вниманием скульптора, одной рукой прикрывает грудь, а другой поддерживает ткань, обернутую вокруг бедер. Сюжет, любимый ценителями искусства в те далекие унылые дни, когда еще не придумали интернет и порнографию. Высотой она была всего-то сантиметров двадцать.

Лишь когда я взял фигурку в руки, стало ясно, что не только материал тот же самый, но и магия тоже немного чувствуется. Не так сильно, как от миски, но если б речь шла об уровне радиоактивности, мой счетчик Гейгера уже зашкалил бы.

Интересно, подумал я, чувствовал ли это Джеймс Галлахер? Мог ли он все же заниматься магией? Найтингейл говорил, в Америке была собственная магическая традиция, и даже не одна, но он полагает, вся тамошняя магия после Второй мировой тоже угасла. Однако он мог и ошибаться: до сих пор его осведомленность по этому вопросу оставляла желать лучшего.

Соня приехала в Лондон из деревеньки рядом с Бриндизи. Она сказала, что хорошо помнит эту статуэтку. Джеймс купил ее у кого-то неподалеку отсюда. Я спросил, имеет ли она в виду рынок Портобелло. Оказалось, нет – он ее купил на частном аукционе в доме на Повис-сквер. Я переспросил, не путает ли она чего.

– Конечно, нет, – ответила Соня, – он спрашивал меня, как туда проехать.

Повис-сквер – типичная поздневикторианская площадь. Прямоугольник, где разбит небольшой парк, а по периметру стоят таунхаусы. Сегодня снег бесформенным белым одеялом лежал на клумбах, полностью их скрывая. Из-за тяжелых туч темнеть начало еще раньше, чем обычно. Я припарковался на углу с западной стороны, вышел и стал считать дома, пока не добрался до двадцать пятого.

Фасад дома скрывали леса – основательные такие, с навесами из полиэтилена, чтобы не сыпалась пыль и строительный мусор. Это означало, что большие деньги поглотили еще один старинный особняк. Раньше сначала выносили первые этажи, но нынче у богачей в моде ломать сразу все внутри.

Учитывая снегопад, было странно, что из-под навесов на лесах пробивался свет. Там даже кто-то переговаривался на польском или румынском. На каком-то восточноевропейском, в общем. Наверно, подумал я, у них на родине это не считается за непогоду.

Пройдя под лесами, я поднялся по ступенькам к парадной двери. За ней обнаружился узкий коридор, уже местами разрушенный. На мои шаги обернулся мужчина в каске, рабочем комбинезоне и с планшетом в руках. Под комбинезоном у него был толстый черный свитер с широким воротом, а на запястье – многофункциональные электронные часы. Из тех, что носят люди, которые регулярно ныряют в море с самолета с аквалангом. Ну или, по крайней мере, искренне мечтают об этом.

Должно быть, проектировщик, подумал я.

– Я могу вам помочь? – спросил

– Меня зовут Питер Грант, я из полиции.

– Правда? – явно обрадовался он. – Так чем вам помочь?

Я сказал, что мы проверяем сообщение о «нарушениях общественного порядка» по этому адресу, и спросил, не замечал ли он чего-нибудь такого.

Проектировщик, а это и правда был он, спросил, когда произошли эти самые «нарушения». И облегченно улыбнулся, когда я сказал, что на прошлой неделе.

– Тогда это не мы, офицер, – покачал он головой, – на прошлой неделе тут никого не было.

Значит, работают они чертовски быстро, судя по тому, какие возвели леса и как успели разнести все внутри. Я сказал это вслух, но инженер в ответ только усмехнулся:

– Да если бы! Мы с марта тут торчим. А на прошлой неделе вообще не работали. Ждали мрамор – белый, Каррару, а его взяли и не привезли. А без мрамора что прикажете делать?

Делать было нечего, и он распустил на неделю свой объединенный корпус поляков, румын и хорватов.

– Но плату не стал удерживать, – добавил он, – я же не изверг какой.

– И не было признаков, что сюда кто-то вламывался за это время?

Нет, ничего такого он не заметил и запросто разрешил побеседовать с рабочими. Так я и сделал, невзирая на языковой барьер. Рабочие ничем не могли мне помочь, и только один сказал, что вроде бы какие-то вещи здесь стояли не так, как они оставили. Я спросил, хорошо ли они отдохнули, и выяснил, что каждый нашел себе подработку на эту неделю.

Перед уходом я попросил разрешения осмотреть дом, и главный сказал, чтобы я не стеснялся. Первые два этажа лежали в руинах. Я видел остатки гипсовой лепнины там, где раньше был потолок. Грязная линия кирпичной кладки смотрелась как отметка уровня прилива. Я прошел к центру здания, и тут вдруг меня накрыла волна ощущений. Обрывок мелодии на замученном пианино в пабе: «Давай выкатывай бочонок, выше коленки, мамаша Браун, сегодня пляшем до упаду»[182]. Запахи пороха и масла пачули и тихое щелк-щелк-щелк старинного кинопроектора.

Это былвестигий. Даже не простовестигий, а почти лакуна – очаг остаточной магии. Или, как говорит Лесли, чувство, когда кто-то ходит по твоей могиле. Здесь явно вершилась магия. Либо совсем недавно, либо какое-то время назад, но очень мощная.

Выйдя из дома, я по-быстрому заглянул в таунхаусы справа и слева от него. Большинство соседей не заметили ничего странного, только один вспомнил, что как будто слышал фортепьяно позапрошлым вечером. Я спросил, что за музыка это была.

– Что-то старое, – ответил сосед – белокожий, худой и нервный. Все богачи в таких ситуациях нервничают. – Похоже на кабаре. Да, вспомнил – там вроде даже кто-то пел.

Я написал в блокноте «есть свидетельства, что неизвестный (неизвестные) проникли в здание неделю назад». Это можно было смело включать в отчет, в отличие от «повышенного фона магической активности». Потом вернулся в машину, завел мотор и принялся составлять черновую версию. Это нужно делать по возможности сразу, чтобы в голове не перемешалось то, что надо написать, и то, как в действительности обстоят дела.

Я как раз описывал статуэтку, одновременно пытаясь вспомнить, куда записал присвоенный ей код, когда в кармане зазвонил телефон. Номер был скрыт.

– Констебль Грант? – раздался в трубке мужской голос.

– Он самый, – сказал я. – А кто это?

– Саймон Киттредж, АТГ. Куратор агента Рейнолдс.

АТГ – это пятнадцатый отдел, антитеррористическая группа. Но, вопреки названию, они в столичной полиции отвечают за контакты с агентами иностранных спецслужб. В том числе прикрепляют опытных кураторов к дружественным зарубежным «обозревателям», чтобы те не обозрели случайно чего-нибудь, что может им не понравиться. Я понятия не имел, зачем этот Киттредж мне звонит, но понимал, что хорошего ждать не приходится.

– Чем могу помочь? – спросил я.

– Мне нужно узнать, связывалась ли с вами в последнее время агент Рейнолдс.

Уж если он начал обзванивать всех подряд, это могло означать только одно: агент Рейнолдс от него смылась.

– А зачем бы ей со мной связываться?

Последовала солидная пауза: Киттреджа снедало желание отыскать строптивую американку и досада, что приходится просить у меня помощи.

– Она спрашивала о вас, – наконец ответил он.

– Неужели? А она как-то объяснила свой интерес?

– Нет, – признался Киттредж, – но она уже выяснила, что в отделе убийств вы не числитесь.

Ничего себе. Только с самолета – и уже знает такие подробности.

– Как действовать, если она со мной свяжется? – спросил я.

– Сразу же звоните мне, – ответил Киттредж и продиктовал свой телефон. – И заговаривайте ей зубы, пока я не подъеду.

– Хорошо, – пообещал я, – это я умею.

– Да, мне говорили, – сказал он и положил трубку.

Говорили ему… Интересно, кто?

Глянув на часы, я понял, что настало время приобщиться к культуре.

Итак, на очереди пункт В, то есть Саутворк. В прежние времена здесь располагались медвежьи ямы, потом бордели, потом Елизаветинский театр, а нынче эстафету приняла галерея «Тейт Модерн». Изначально это было здание мазутной электростанции, которое спроектировал тот же странный тип, что придумал известную на весь мир красную телефонную будку. Одно из последних монументальных строений красного кирпича, возведенных до того, как архитекторы-модернисты сменили веру и стали возжигать свой огонь на бетонном алтаре брутализма. В восьмидесятые годы власти закрыли электростанцию и оставили в покое, рассчитывая, что она развалится сама. Когда стало ясно, что проклятущая громадина построена на века, в ней решили разместить коллекцию современного искусства галереи «Тейт».

Припарковавшись поближе к главному входу, я медленно, увязая в снегу по самые лодыжки, поплелся по дорожке, ведущей от здания к Темзе. На другом берегу, за мостом Миллениум, красиво подсвеченный собор Святого Павла возвышался над красно-белым нагромождением бывших складов, царапая шпилем тяжелые тучи. По мосту бежали два человека, издалека они казались маленькими, как на картинах Лоури.

Главная труба электростанции – стометровый кирпичный монолит, в основании которого расположены два центральных входа, по одному с каждой стороны. Дорожку к зданию явно чистили, но ее уже снова начинало заметать. На свежем снегу было много следов: очевидно, не только Джеймс Галлахер обладал буклетом о выставке и тягой к прекрасному.

Если снаружи зуб на зуб не попадал, то внутри было просто прохладно и тающий снег растекался лужами по полу. Перед входом в зал повесили веревочный барьер, и благообразный охранник пропустил меня, даже не спросив приглашения. Они тут, видно, радовались, что вообще кто-то пришел.

Болезненно худая белая девушка в коротеньком шерстяном ярко-розовом платье и такой же меховой шапочке встретила меня

Бокал я взял, а улыбку проигнорировал: следовало быть серьезным – как-никак при исполнении. Стал рассматривать посетителей. Мужчины в основном были одеты гораздо проще дам. Исключение составляли геи и те, кому одежду покупает вторая половинка. Мой папа не устает повторять, что настоящий стиль ценят только истинные представители рабочего класса вроде него самого. Звучит забавно, если учесть, что всю одежду ему покупает мама. А здесь собралась публика формата «Гардиан» или «Индепендент»: светские манеры, дорогие квартиры, хорошая репутация, дети в частной школе.

Я даже огляделся проверить, не сидит ли где в укромном уголке Леди Тай.

Над комплексом «Тейт Модерн» угрюмо высится главная его часть, турбинный цех бывшей электростанции. По габаритам он не уступит кафедральному собору, и даже самым большим творческим амбициям не бывает здесь тесно. В школе мы как-то приезжали сюда на экскурсию, смотреть гигантский, размером с дирижабль, арт-объект Аниша Капура – что-то вроде хищного растения. Эта штука занимала весь бывший цех, от края до края. Райану Кэрроллу так много места не требовалось, но промежуточный этаж над центральной частью зала ему выделили.

Толпа мешала как следует разглядеть экспонаты, пришлось подойти ближе.

Это были обычные магазинные манекены, только в их пластиковые тела было впаяно что-то типа деталей паровых механизмов. Тела корчились от боли, а лиц и вовсе не было: автор начисто стесал их резцом. Это зрелище неприятно напоминало маску Лесли. Или голову Безликого. У каждого на груди крепилась медная табличка с одним-единственным словом. На одной – «Промышленность», на другой – «Прогресс». Стимпанк для богатых, подумал я. Хотя богатые как-то не очень заинтересовались.

Я стал высматривать девушку с игристым, намереваясь выпить еще бокал, как вдруг почувствовал чей-то взгляд. Глядел, как выяснилось, молодой китаец с копной непослушных черных волос и бородкой, которая раньше была эспаньолкой, но теперь отросла и потеряла всякую форму. На нем был добротный кремовый костюм слегка мешковатого покроя. Мятый, но так и было задумано. На носу – темные очки с квадратными стеклами. Поняв, что я заметил его взгляд, китаец неуклюже пробрался сквозь толпу и подошел.

– Меня зовут Роберт Шу, – сказал он с канадским акцентом. – Если не возражаете, я хотел бы представить вас моей патронессе.

Он указал на пожилую китаянку в дымчато-сером костюме: либо дорогущий «Алекс энд Грейс», либо подделка, но такая качественная, что все отличия абсолютно иллюзорны.

– Питер Грант, – представился я и пожал ему руку.

Мы подошли к китаянке. При седых волосах и согбенной спине у нее было абсолютно гладкое лицо без единой морщинки и потрясающе яркие зеленые глаза.

– Позвольте представить: моя патронесса, мадам Тенг, – сказал Роберт.

Я согнулся в неловком полупоклоне. Мало того, щелкнул каблуками, как будто недостаточно глупо выглядел.

– Рад знакомству.

Она кивнула, усмехнулась и что-то сказала Роберту по-китайски. Тот, похоже, смутился, но все равно перевел:

– Моя патронесса хотела бы знать, кто вы по профессии.

– Я офицер полиции, – сообщил я.

Мадам Тенг смерила меня недоверчивым взглядом и спросила что-то еще.

– Она интересуется, кто ваш босс, – сказал Роберт. – Ваш истинный босс.

«Истинный» он выделил так, что я сразу понял: речь не о полиции, а о магии.

– У меня много боссов, – ответил я, и мадам Тенг раздраженно хмыкнула, услышав перевод. А я вдруг уловил нечто самым краешком сознания: так бывает во время практики, когда Найтингейл показывает очередную «форму». Так, но не совсем – сейчас я ощутил запах горящей бумаги, он возник и тотчас пропал. Я машинально отпрянул. Мадам Тенг самодовольно улыбнулась.

Чудно, подумал я. То, что надо в конце тяжелого дня. Найтингейл так или иначе захочет узнать, кто это такие, а мы, полицейские, любим заканчивать разговоры, узнав больше, чем сообщив.

И уж если служишь в полиции, то однозначно привык, что тебя считают бесцеремонным грубияном. Ну, значит, и терять нечего.

– Так вы, значит, из Китая? – спросил я.

При слове «Китай» мадам Тенг как-то напряглась. Потом затараторила по-китайски, а Роберт слушал, вымученно улыбаясь. Это продолжалось около минуты.

– Мы из Тайваня, – сказал он, когда его патронесса умолкла. Она сердито зыркнула на него, и он вздохнул.

– Моя патронесса может очень многое об этом сказать. По большей части это мистика и не касается ни вас, ни меня. Поэтому был бы очень благодарен, если бы вы согласились просто кивать время от времени, как будто я объясняю вам сложности тайваньского суверенитета.

Я так и сделал, вопреки желанию не став потирать подбородок с задумчивым «понятно». Потом спросил:

– Что привело вас в Лондон?

– Мы путешествуем, – ответил Роберт. – Были в Нью-Йорке, Париже, Амстердаме. Моя патронесса любит знать, что творится в мире. Это, можно сказать, ееraison d’etre[183].

– Тогда вы, получается, кто? Журналисты? Или шпионы?

Одно из этих слов явно было знакомо мадам Тенг – она снова чирикнула что-то сердитое. Роберт виновато пожал плечами.

– Она еще раз спрашивает, кому вы подчиняетесь.

– Найтингейлу он подчиняется, – раздалось у меня за спиной, – тому самому.

Обернувшись, я увидел невысокую коренастую чернокожую женщину в красном платье без бретелек. Достаточно открытом, чтобы сверху обнажать крепкие сильные плечи, а снизу – ноги, способные в туфлях на шпильках пробежать на «золото» олимпийскую стометровку. У нее была очень короткая стрижка, почти под ноль, крупный рот, приплюснутый нос и материнские глаза. На меня обрушился лязг работающих станков, в нос ударили запахи горячего машинного масла и мокрой собачей шерсти. Холода она, похоже, вообще не замечала.

Мадам Тенг поклонилась. Низко и почтительно, как и следует в присутствии богини. Да не какой-нибудь, а богини реки Флит. Роберт поклонился еще ниже, ибо не мог иначе, хотя сам явно не понимал почему.

– Привет, Флит, – улыбнулся я. – Как жизнь?

Не обращая на меня никакого внимания, Флит приветливо кивнула китаянке.

– Мадам Тенг! Какая радость снова видеть вас в Лондоне. Вы к нам надолго?

– Мадам Тенг благодарит вас за добрые слова, – перевел Роберт. – И хотя в декабре Лондон – сущий рай, завтра утром она вылетает в Нью-Йорк. Если, конечно, Хитроу не закроют.

– Уверена, если у вас вдруг возникнут какие-то затруднения с вылетом, мы с сестрами готовы оказать вам любую помощь, – медово улыбнулась Флит.

Мадам Тенг бросила еще одну резкую фразу. Роберт достал свою визитку и протянул мне. Я дал ему свою. Он изумленно уставился на герб столичной полиции.

– Полицейский, – сказал он. – Неужели правда?

– Правда, – кивнул я.

Потом была еще одна серия тщательно выверенных поклонов, после чего китайцы удалились. А я взглянул на визитку. Там

– Кто они такие? – спросил я.

– А ты как думаешь?

Вытянув руку, она щелкнула пальцами – и я клянусь, какой-то совершенно незнакомый тип прервал на полуслове разговор со своими спутниками и протолкался через ползала к официантке. Подошел к нам с бокалом белого вина и почтительно вложил его в протянутую руку Флит. А потом как ни в чем не бывало вернулся к друзьям и снова включился в беседу, не обращая внимания на их удивленные взгляды.

Флит пригубила вина и вымученно улыбнулась.

– Только не говори моей маме. Мы не должны выделяться из толпы.

Тут я вдруг понял, что мокрой псиной пахло вовсе не от Флит. Опустив взгляд, я увидел у ее ног собаку, которая как-то умудрилась незаметно сюда просочиться. Это была пятнистая бордер-колли, и она не сводила с меня блестящих глаз. Один был голубой, другой светло-карий. Псиной-то мокрой пахло, вот только собака оказалась совершенно сухая.

Она решила поиграть со мной в «гипнотические гляделки»: уставилась тем неподвижным жутковатым взглядом, каким все бордер-колли строят вверенную им скотину. Я ответил «доминирующими гляделками» – мы, полицейские, так смотрим на граждан, когда хотим вызвать в них безотчетное чувство вины. Собака вздернула верхнюю губу, обнажая клыки. Я, в принципе, был близок к тому, чтоб оскалиться в ответ, но Флит скомандовала собаке «лежать», и та подчинилась. Только тут я сообразил, что с собаками, вообще-то, в музей нельзя, однако сказать ничего не успел.

– Это служебный пес, – пояснила Флит.

– Да? И в чем состоит его служба?

– Он предводитель всех моих собак.

– А сколько их у тебя?

– Так много, что я не справляюсь с ними одна, – ответила она и, глотнув еще вина, добавила: – Поэтому нужен предводитель, которого они слушаются.

– Как его зовут?

Флит улыбнулась.

– Зигги, – ответила она.

Надо же, подумал я.

– Будешь звонить мадам Тенг? – спросила богиня.

Не раньше, чем посоветуюсь с Найтингейлом, подумал я, а вслух сказал:

– Не знаю. Посмотрим.

– А что ты здесь-то делаешь?

– Внезапно почувствовал тягу к современному искусству, – ответил я. – А ты?

– У меня завтра вечером эфир на «Радио 4», обзор этой выставки, – сообщила Флит. – Если пропустишь, можешь потом найти на сайте, но ты не ответил на мой вопрос.

– Разве? А мне показалось, ответил.

– Ты на задании?

– Ну не могу я сказать, – покачал я головой. – Допустим, просто хочу слегка расширить свой кругозор.

– Что ж, – улыбнулась Флит, – тогда прогуляйся в дальний конец зала. То, что ты там увидишь, однозначно способствует расширению кругозора.

В дальнем конце зала у голой кирпичной стены размещались всего два экспоната, и народу здесь было ощутимо меньше. Эти экспонаты потрясли меня с первого взгляда. Так перехватывает дыхание при виде прекрасной женщины и изуродованного лица Лесли. Так поражает великолепный закат и зрелище ужасной автокатастрофы. На других посетителей они явно действовали так же: никто не подходил ближе чем на метр, а увидев, все осторожно отступали назад.

Внезапно на меня накатила волна такого ужаса, что захотелось кричать. Словно меня привязали к головному вагону поезда метро, который со страшной скоростью несется по Северной ветке. Неудивительно, что люди инстинктивно отходят подальше. Такого сильноговестигияя еще никогда не встречал. В этих экспонатах явно таилась мощнейшая магия.

Я вдохнул-выдохнул, хлебнул вина и только после этого решился рассмотреть манекен вблизи. Точно такой же, как и остальные, только поза другая: руки вытянуты вперед ладонями вверх, словно в молитве. Или, вернее, мольбе. То, что покрывало грудь манекена, сразу узнал бы любой, кто хоть как-то знаком с историей Китая – или игрой «Подземелья и драконы». Это была чешуйчатая броня воина терракотовой армии. Короткий доспех, состоящий из отдельных пластин величиной с игральную карту. Только здесь на каждой пластине было вырезано лицо. Все эти лица были очень схематичные – рот, две точки или щелочки вместо глаз и весьма условный нос – но при этом не повторялись. И на каждом ясно читалось горе и отчаяние. И я чувствовал это отчаяние. А еще – непонятный, необъяснимый ужас.

Худой мужчина лет тридцати, с длинным лицом, коротко стриженными темными волосами и в круглых очках, подошел и встал рядом. Я узнал его, поскольку видел на брошюре, найденной у Джеймса в шкафу. Это был Райан Кэрролл, автор экспозиции. В теплом пальто и перчатках без пальцев – значит, явно не из тех, кто ставит стиль превыше комфорта. Я оценил.

– Вам нравится? – спросил скульптор. С легким ирландским акцентом, который я если бы как-то и определил, то, наверно, как «дублинский средний класс». И то разве что под дулом пистолета.

– Какой-то ужас, – признался я.

– Еще бы, – кивнул он. – Но мне нравится думать, что еще и жуть кромешная.

– Это уж точно, – сказал я. Кэрролл, похоже, был доволен.

Я представился и протянул ему руку. Он крепко пожал ее испачканными в краске пальцами.

– Вы из полиции? – поднял он бровь. – Пришли по долгу службы?

– Боюсь, да, – кивнул я. – Речь об убийстве студента художественного колледжа. Его звали Джеймс Галлахер.

Никакой реакции.

– Я мог его знать? – спросил скульптор.

– Он был вашим большим поклонником, – ответил я. – А он не пытался с вами пообщаться?

– Как его, еще раз?

– Джеймс Галлахер.

Снова ноль эмоций. Я достал телефон и показал ему фото.

– Нет. Мне жаль.

На этом этапе мы принимаем решение, спрашивать ли про алиби. Уже полвека по телику крутят остросюжетные детективы, и даже самому недалекому гражданину ясно, к чему коп задает вопрос «Где вы были такого-то числа в такое-то время?». Никто не верит в «стандартный опрос свидетелей», даже если это правда. Этот Кэрроллточнов чем-то замешан, учитывая, что его скульптуры излучаютвестигии, равные по мощности сигналу телебашни. Но у меня нет доказательств, что он как-то связан с Джеймсом Галлахером. Я решил: напишу вечером отчет по сегодняшней встрече и пусть Стефанопулос с Сивеллом сами решают, допрашивать Кэрролла или нет. А если им займется кто-то другой из отдела убийств, он забудет про меня и я смогу спокойно копать это дело с магической стороны.

Как же я люблю, когда план действий наконец вырисовывается. Особенно если он подразумевает, что вся рутина достанется не мне.

– Неужели вы их сами смастерили? – спросил я.

– Вот этими вот ручонками.

– В таком случае вы сколотите миллионное состояние.

– Есть такое намерение, – самодовольно ухмыльнулся Райан.

Какая-то блондинка в синем платье

– Прошу извинить меня, констебль, – сказал он. – Долг зовет.

Кивнув на прощание, он направился к блондинке, которая взяла его под руку и мягко повлекла к толпе поклонников. По пути она то поправляла ему воротничок рубашки, то одергивала пиджак. Его агент, подумал я, или вторая половинка? А может, и то и другое?

Пару окружили спонсоры и меценаты, блондинка начала что-то говорить – несомненно, приветственную речь. Судя по всему, за этим последует гром аплодисментов, а Райан Кэрролл будет благодарно раскланиваться. Я снова скользнул взглядом по его скульптурам. Вот вопрос: он сам умудрился наделить их такимивестигиямиили они изначально присутствовали в материале, с которым он работал? И если так, понимал ли он, с чем имеет дело?

Телефон в кармане зазвонил. Я взял трубку и услышал голос Зака.

– Ты должен мне помочь, – потребовал он.

– Серьезно? С чего вдруг?

– Его старик вышвырнул меня из дома, – признался Зак. – Мне негде ночевать.

– Загляни в приют «Тернинг Пойнт», – посоветовал я. – Это где-то на западе, у них должны быть места, – сказал я. – Можешь переночевать там.

– Вообще-то, за тобой должок, – заявил он.

– Отнюдь, – возразил я. Служба в полиции учит многому: в частности, что у каждого есть наготове ужасно жалостливая история. Даже у типа, которого ты арестовал за битье жены сковородкой по лицу. Причем явные проходимцы вроде Зака рассказывают сказки гораздо убедительнее тех, у кого реально что-то случилось. Думаю, это приходит с опытом.

– Похоже, они за мной гонятся, – сказал Зак.

– Кто «они»?

Толпа разразилась бурными аплодисментами.

– Заберешь меня – скажу.

Вот черт, подумал я. Если никуда не поеду, а его прикончат, мне светят неприятные вопросы Сивелла и гора бумажной волокиты.

– И где ты сейчас? – без всякого энтузиазма спросил я.

– В Шепердс Буш, около рынка.

– Садись на метро и езжай до Саутворка, там встретимся.

– Не могу на метро, – сказал Зак. – Там опасно. Придется тебе сюда подъехать.

Я уточнил, где именно около рынка, и направился к выходу. Пересекая опустевшее фойе, я заметил пса Зигги, он сидел возле двери в сувенирную лавку. Пес тоже увидел меня, склонил голову набок и неотрывно следил, пока я не вышел на улицу.

9. Шепердс Буш Маркет

Гарнитура «Эйрвейв» тревожно запищала, сигнализируя о СНС, смертельном несчастном случае, на Гайд-парк-корнер. Поэтому я, проехав по мосту, свернул на север, в сторону Мэрилебон. На шоссе Вествей было пусто и как-то жутко, а когда я въехал на эстакаду, то казалось, стоит высунуть в окно руку, и чиркнешь пальцами по низу тяжелых туч. В белесом свете фар мелькали снежинки, неслись над капотом, как шлейфы в аэродинамической трубе. Это была уже почти метель, и я первый раз вел машину в таких условиях. А когда наконец съехал с трассы в Уайт Сити и сбросил скорость, то словно погрузился в белое безмолвие.

Только проехав круговую развязку Холланд-парк и оказавшись в Шепердс Буш, я снова увидел вокруг людей. Они осторожно ступали по скользким тротуарам, магазины были открыты, а идиоты, зачем-то севшие в такую погоду за руль, вынудили меня сбавить скорость до двадцати с небольшим.

«Шепердс Буш Маркет» – станция надземная, и я начал высматривать Зака уже на подъезде к мосту, по которому проходят рельсы. Остановился у запертых свинцово-серых ворот рынка и вышел из машины. Заметил сзади свет фар, обернулся, но автомобиль – древний «Ниссан Микра» – пронесся мимо, разбрызгивая слякоть.

Если два года прослужить, как я, констеблем в общественной поддержке и еще два – патрульным в центре города, то легко станешь экспертом в области уличного насилия. Научишься отличать ссору в подгулявшей компании или скандал на девичнике от безобразной жестокой драки «стенка на стенку». И улавливать тихий, влажный хруст, означающий, что один гражданин нанес-таки другому тяжкие телесные повреждения.

Я услышал яростный рев, потом звонкий удар, потом стон. И не успел опомниться, как уже с разложенной дубинкой в руках мчался через дорогу, к переулку напротив рынка. Там маячили двое в толстых зимних куртках. Они избивали третьего, который скорчился на снегу.

– Стоять! – заорал я. – Полиция! Что здесь происходит?

Традиционное привествие, без него никуда.

Они развернулись и уставились на меня, один здоровенный, другой маленький и тощий. Опять-таки классическое сочетание. Тощего я узнал, это был Кевин, мать его, Нолан. Будь он один, наверняка бы смылся, но у его дюжего приятеля храбрости оказалось побольше.

Фишка полицейской службы в том, чтобы встревать в такие переделки с некоей долей удовольствия, иначе просто не выйдешь победителем. А фишка таких граждан, как, например, здоровенный туповатый друг Кевина Нолана, рванувшийся мне навстречу, – твердое убеждение, что перед хорошей дракой обязательно надо обменяться «парой ласковых». Но я не собирался действовать в рамках этого убеждения.

Здоровяк только и успел понять, что я не остановлюсь. А больше ничего не успел, поскольку я с налета двинул его плечом в грудь. Он качнулся назад и не удержал равновесия, споткнувшись об типчика, которого они били. Когда здоровяк заорал и свалился, я так шарахнул чертова Кевина Нолана дубинкой по бедру, что нога у него, наверно, онемела по всей длине. Потом просто толкнул в плечо, и Кевин тоже упал.

– Ах ты, ублюдок, – прохрипел верзила, начиная подниматься.

– А ну лежать, а то переломаю к чертям руки! – рявкнул я, а сам подумал: хреново, наручников-то всего одна пара. Но верзила, к счастью, послушно опустился на снег.

– Ты че, правда из полиции? – чуть ли не жалобно спросил он.

– Кевина вон спроси, – ответил я.

Здоровяк вздохнул.

– Тупой ты кусок дерьма, – сказал он Кевину. – Идиот, каких мало.

– Ну откуда ж я знал, что он сюда явится, – ответил Кевин.

– Захлопни пасть! – рыкнул здоровяк.

Я спихнул его ноги с пострадавшего, который все еще лежал лицом вниз. Он перевернулся и одарил меня широкой улыбкой. Это оказался Зак. Ну кто бы мог подумать.

– Знаешь, я так надеялся на помощь святого Бернара[184], – сообщил он.

– А заслуживаешь хорошей трепки, – отозвался я.

И полез в карман за телефоном, намереваясь включить его и вызвать подкрепление. Вдруг Зак дернул меня за штанину и показал пальцем на проулок впереди.

– Эй, гляди!

К нам кто-то бежал. Я шагнул, загораживая этих троих, и заорал:

– Назад!

Бегущий полез за оружием.

Когда человек хочет достать ствол, это видно сразу и безошибочно. Характерным легким движением он отогнул полу куртки, другую руку запустил куда-то под мышку, нашаривая рукоять пистолета. Я не дал ему завершить

–Импелло Палма!

Найтингейл пробивает фаерболом стальную броню толщиной в десять сантиметров. А я способен лишь прожечь картонную мишень, в которую попадаю девять раз из десяти. Но копу, в целях безопасности общества, реально надо иметь в арсенале что-то менее смертоносное. Я дважды применялимпелло, когда был очень зол, и в первый раз нарушитель получил серьезные травмы, а во второй – погиб. Но, по мнению Найтингейла, хуже то, что я в процессе изменял заклинание: спонтанно создавал новуюформуи «прицеплял» ее к основной. Он сказал, это называетсяturpis vox, «незримое слово», и является типичной ошибкой всех начинающих магов.

– Вам кажется, что вы изобрели новуюформу, – говорил он, – а на деле всего лишь искажаете нужную. Если это войдет в привычку, то в дальнейшем при использовании серьезных сложных заклинаний ваши искаженныеформыне соединятся с другими.

Я опрометчиво заявил, что те немногие заклинания, которые я применяю, действуют как надо. Найтингейл вздохнул.

– Вы, Питер, пока еще осваиваете заклинания первого-второго порядка. То есть несложные и безопасные, поэтому обучение и начинается именно с них. Но когда перейдете к заклинаниям высшего порядка, права на ошибку у вас уже не будет. Поэтому если не научитесь правильно использоватьформы,они в нужный момент могут не сработать или подействовать самым непредсказуемым образом.

– А вы, кстати, ни разу не показывали мне сложных заклинаний, – заметил я.

– В самом деле? – удивился Найтингейл. – Это нужно исправить.

Он глубоко вздохнул и, странновато, эдак по-театральному взмахнув рукой, продекламировал заклинание – длинное,формв восемь.

Ничего не произошло. Я отметил это вслух, вызвав, что бывает нечасто, улыбку наставника.

– Взгляните наверх, – сказал он.

Подняв глаза, я обнаружил, что над головой сгущается облачко – совсем маленькое, размером с чайный поднос. Состояло оно словно из густого-густого пара, и, когда сформировалось полностью, на мое запрокинутое лицо закапал дождь.

Я шагнул из-под облачка в сторону, но оно последовало мной. Не слишком быстро: если ускорить шаг, можно оторваться. Но если остановиться, зависнет прямо над головой и выдаст индивидуальную порцию настоящего английского лета.

Я поинтересовался, на кой черт оно нужно. Найтингейл ответил, что это заклинание очень любил один преподаватель у них в школе.

– Тогда мне казалось, что он им чрезмерно увлекается, – добавил наставник, – но теперь начинаю понимать, в чем его прелесть.

Если верить секундомеру, на котором я засек время, облачко развеялось через тридцать семь минут двадцать секунд.

Найтингейл таки внял моим мольбам и показал еще однуформу – «палма». С ее помощью можно дистанционно стукнуть человека спереди, не смертельно, но как следует. Я также уговорил его продемонстрировать это заклинание на мне, в тире. Ощущения были, словно с разбегу впечатался в стеклянную дверь.

Как-то пискляво вскрикнув, нападающий повалился на спину. И снова полез было за пистолетом, но тут я как раз добежал до него и от души треснул по запястью. «Он» взвизгнул от боли, и только тут я понял, что это женщина. А потом увидел ее лицо и узнал агента Рейнолдс.

Она ошеломленно таращилась на меня.

Сзади послышался шорох шагов, потом раздался вопль Зака:

– Они смываются!

Ну и отлично, подумал я, одной заботой меньше. Кевина Нолана, если понадобится, и так найду.

– Пусть проваливают.

А вот агента Рейнолдс с вероятным сотрясением мозга и/или переломом запястья нельзя было бросать тут в снегу. Поэтому я велел Заку держаться рядом, а сам подошел к ней. Она успела сесть и теперь осторожно массировала руку.

– Вы меня ударили.

– Не я, – покачал я головой. Сел перед ней на корточки и заглянул в глаза – проверить, фокусируется ли взгляд. – Вы, должно быть, поскользнулись на льду и упали на спину.

– Нет, вы ударили меня по руке.

– Вы потянулись за оружием.

– У меня нет оружия, – сказала агент Рейнолдс и распахнула куртку, позволяя мне убедиться.

– Что же вы тогда хотели достать? – удивился я.

Она отвела взгляд, и я понял: дернула рукой машинально. Совсем как я.

– Нет, погодите, – сказала вдруг она, ощупывая нос. – Если я упала на спину, почему болит лицо?

– А голова не болит? – спросил я. – Не кружится?

– Я в порядке, тренер, – ответила Рейнолдс, поднимаясь на ноги, – и готова выйти на поле.

Тут она увидела Зака и шагнула к нему.

– Стойте, – велела она командным голосом, – я должна с вами поговорить.

– А ну прекратите! – сказал я. – И объясните, зачем вы меня преследовали?

– А почему вы решили, что я вас преследовала?

Я подключил импровизированный аккумулятор к телефону. И подумал: хорошо, что сейчас, после заклинания. Телефон бодро пиликнул, еще пару минут пришлось ждать, пока он загрузится и на дисплее появится приветственная картинка. Затем я набрал номер.

– Кому звоните? – спросила агент Рейнолдс.

– Киттреджу, – ответил я, – вашему куратору.

– Подождите, – поморщилась она, – если я все объясню, можете его не привлекать?

– Не обещаю, – покачал я головой. – Давайте для начала где-нибудь присядем.

Мы остановили свой выбор на забегаловке с кебабами, как часто бывает в таких ситуациях. Она по другую сторону моста, откуда просматривался рынок и можно было приглядывать за машиной, которую я там оставил. Правда, сперва пришлось порыться в снегу в поисках мерзкой спортивной сумки Зака. В конце концов нашли, в основном по запаху. Оказавшись на месте, я раскошелился на донер с картошкой для Зака, а себе взял шиш-кебаб. Агент Рейнолдс ограничилась колой: видимо, презирала саму идею вертикального гриля. А может, боялась подхватить европейскую кишечную палочку – ту самую, о которой тут столько писали. Я еще заказал себе кофе. В таких местах он, как правило, дрянной, но парень за стойкой, видимо, распознал во мне копа – здешнее пойло оказалось чуть лучше, чем обычно. Такие забегаловки работают допоздна и занимают очень важную экологическую нишу: служат «кормушкой» для тусовщиков, которые как раз в это время толпами вываливаются из клубов и пабов. Основу клиентуры составляют нетрезвые молодые люди, никого не подцепившие на ночь, и поэтому персонал всегда рад видеть сотрудников полиции в стенах своих заведений.

Под ярким, режущим светом флюоресцентных ламп стало видно, что волосы агента Рейнолдс у корней темно-рыжие. Заметив мой взгляд, она тут же снова натянула свою черную вязаную шапку.

– И зачем вы красите волосы? – спросил я.

– Чтобы меньше выделяться, – ответила Рейнолдс.

– Для конспирации?

– Для удобства. Хочу, чтобы люди видели перед собой агента ФБР, а не рыжую шалаву.

– Так зачем вы меня преследовали?

– А что я сделал? – спросил Зак, но агент Рейнолдс благоразумно промолчала.

– Он же был главным подозреваемым по вашему делу, – сказала она. – А вы его не просто отпустили, но даже позволили проникнуть в дом жертвы.

– А ничего, что я тоже там жил? – сказал Зак.

– И даже официально зарегистрирован, – добавил я.

– Да – как избиратель, – заметила спецагент. – Такую регистрацию можно получить, заполняя раз в год, на выборах, одну-единственную форму, причем без всяких подтверждающих документов. Странно, что у вас так несерьезно относятся к безопасности во время выборов.

– А меня больше удивляет, что Зак вообще туда ходил, – усмехнулся я. – За кого голосовал-то хоть?

– За «зеленых», – ответил Зак.

– По-вашему, это смешно? – сердито просипела Рейнолдс. Даже если ей удалось сколько-то поспать в самолете, это все равно было уже почти сутки назад. – Все дело в том, что погибший был гражданином Америки? И вы полагаете забавным убийство американского гражданина?

Меня так и подмывало сказать: все дело в том, что мы англичане и у нас просто есть чувство юмора. Но я стараюсь вести себя гуманно с иностранцами, особенно если они так измотаны. Чтоб подавить это недостойное стремление, я отхлебнул кофе. И спросил:

– Почему вы считаете, что он в этом замешан?

– Он же преступник.

– Мы взяли его за хранение наркотиков, – напомнил я. – Убийство – уже малость другой уровень.

– Мой опыт показывает, что это не так, – возразила Рейнолдс. – Он жил за счет Джеймса Галлахера. Возможно, тому в какой-то момент надоело его содержать.

– Эй, я вообще-то тут сижу! – возмутился Зак.

– А я пытаюсь об этом забыть, – бросила Рейнолдс.

– У него есть алиби, – сказал я.

– Недоказанное, – уточнила спецагент. – Возможно, есть какое-то слепое пятно, которое не попадает в камеры. Черный ход, например.

Да она что, за профанов нас держит?! Стефанопулос вчера весь день пыталась опровергнуть его алиби, и черный ход исследовали очень тщательно.

– А что, в ФБР принято вот так вот злоупотреблять полномочиями? – поинтересовался я.

– Согласно законодательству ФБР отвечает за расследование преступлений, совершенных против граждан Америки за ее пределами, – оттарабанила она, прикипев взглядом к чему-то слева от моей головы.

– Но на деле не отвечает, верно? – вкрадчиво предположил я. – А жаль, нам бы помощь ох как пригодилась. Особенно как-то раз в Сохо, когда одному парню воткнули в лицо лом. Бедняга приехал из Штатов, и где же было ФБР?

– Возможно, его отец не был сенатором, – пожала плечами Рейнолдс.

– И все же что так тревожит ваше ведомство? – спросил я. – Помимо вопросов безопасности.

– Его отец имеет моральный авторитет, – ответила она. – Нельзя его компрометировать, предавая огласке то, что мог совершить его сын.

– А что он мог совершить?

– Когда Джеймс учился в колледже, – сказала она, – случались… инциденты.

– Какие? – спросил Зак, опередив меня.

Я вздохнул.

– Иди и сядь вон там, – велел я ему, указывая на столик в другом конце зала.

– Это еще почему?

– У нас тут взрослые разговоры.

– Что я вам, мальчик, что ли?

– Куплю тебе пирожное.

Он встрепенулся, как собачонка, которой пообещали лакомство.

– Че, правда?

– Если пересядешь, – сказал я, и он послушно удалился.

– Теперь понимаю, почему вы его подозреваете. Так что за инциденты?

– Наркотики, – ответила Рейнолдс. – Его дважды арестовывали за хранение, но оба раза обвинения снимали.

Ну еще бы, подумал я.

– Он баловался наркотиками в университете? Да все студенты так делают.

– Некоторые, – процедила она, – придерживаются строгих принципов, даже будучи студентами.

– Вы когда-нибудь выезжали за пределы Соединенных Штатов? – спросил я.

– Как это относится к делу?

– Просто любопытно, вы впервые за границей?

– То есть вы банально считаете меня новичком, так?

Значит, угадал, подумал я.

– Нет, хочу понять, почему это задание поручили именно вам.

– Я знакома с сенатором и его семьей, – ответила Рейнолдс. – Мое руководство посчитало, если в расследовании примет участие свой человек, это будет хорошо для сенатора. Особенно если учесть особенности его карьеры и вашей истории.

– Нашей истории? Это какие же особенности?

– Ирландский вопрос. В начале карьеры сенатор активно критиковал британскую оккупацию и нарушения прав человека, имевшие место в Ирландии. И теперь опасается, что ваша полиция, памятуя о его прежних взглядах, будет пристрастна во время расследования этого дела.

Я подумал: неужели сенатор настолько эгоистичный отец, что, узнав о смерти сына, будет в первую очередь думать о таких вещах? Или он просто матерый политик и использует все возможные ресурсы, чтобы спобствовать расследованию?

Если второе, тогда я тут ни при чем и запросто могу спихнуть эту работу на тех, кому за нее платят. Иногда жесткая служебная иерархия все-таки помогает. Но вот Сивелл захочет полную информацию насчет ирландских связей сенатора. Особенно если отдел по борьбе с терроризмом ничего ему не сообщил. А заслужить расположение начальства никогда не вредно.

– Думаю, это никак не связано с ирландским вопросом, – сказал я. – В смысле, убийство.

– А Райан Кэрролл?

Значит, все-таки она меня преследовала. И хладнокровно лгала, когда я пытался ее расколоть. Что ж, запомним.

– А что Райан Кэрролл?

Интересно, она всегда задает вопросы, которые отскакивают от основной темы разговора, как бильярдные шары от бортиков? Или это последствия недосыпа и смены часовых поясов? Глядя на нее, я сам все больше хотел спать.

– Он в списке подозреваемых?

– Нет.

– Заинтересованное лицо?

– Вроде нет.

– Тогда зачем вы его допрашивали?

Затем, ответил я мысленно, что некоторые его… произведения излучаютвестигии,и настолько мощные, что посетители шарахаются от них, сами не понимая почему.

– Джеймс Галлахер был его большим поклонником. Я просто решил выяснить, общались ли они когда-либо. И выяснил: не общались.

– И это все? Как-то вы не слишком рационально используете рабочее время. Да еще на самой важной стадии расследования.

– Агент Рейнолдс, – вздохнул я, – я ведь только констебль в штатском. Простой констебль, не из Департамента уголовных преступлений. В отделе расследования убийств младше меня по рангу были бы только школьники, если б служили там.

– Просто скромный констебль, значит?

– Именно.

– Ну разумеется.

Что-то она про меня разнюхала. Вот не люблю я детективов: это чертовски дотошные сукины дети. Но она не в курсе подводных камней, она не знает и вряд ли догадывается, сколь далеко нас может завести служебный долг.

– Езжайте-ка и ложитесь спать, – посоветовал я. – Но сперва я б на вашем месте позвонил Киттреджу и избавил его от страданий.

– И что, по-вашему, я должна ему сказать?

– Что уснули в машине. Смена часовых поясов, все такое.

– Сотрудник бюро не должен оставлять о себе такое впечатление.

– Да какая разница, что он подумает, этот Киттредж! Вы

– В «Холидей Инн», – ответила Рейнолдс и, глянув на магнитный пропуск, который извлекла из кармана, добавила: – Это на Эрлз-Корт.

– Вы на машине?

– Да, взяла напрокат.

Ну разумеется, иначе как бы она за мной следила?

– Не боитесь садиться за руль в такой снегопад?

Мой вопрос ее здорово развеселил.

– Это, – сказала она, отсмеявшись, – не снегопад. У меня на родине снегопад – это когда вы утром не можете отыскать свою машину.

Меня очень мучил соблазн высадить Зака у ночлежки «Тернинг Пойнт» или даже упечь обратно в Белгравию. И я бы поддался, если б был уверен, что он не станет болтать лишнего. В итоге махнул рукой и повез его в Безумство. Несмотря на холод, ехать пришлось с опущенными стеклами: только так можно было победить вонь, исходящую от сумки. В какой-то момент я почти решил притормозить и заставить его открыть сумку, дабы убедиться, что там не человеческие органы.

– Куда ты меня, на хрен, приволок? – вопросил Зак, когда я подъехал и припарковался рядом с «Ягуаром». – Ух ты, это чья такая?

– Моего начальника, – отозвался я, – а ты не смей на нее даже смотреть.

– Это же «Марк два»?

– Да, и ты все еще пялишься, хотя я запретил.

Неохотно оторвав взгляд от машины, Зак проследовал за мной к выходу из каретного сарая и через двор, к черному входу в особняк.

Сначала я подумывал пустить его к себе в каморку, но отказался от этой мысли, представив, что будет, если оставить его наедине с портативной техникой общей стоимостью в шесть штук моих кровных фунтов стерлингов.

Поэтому, открыв дверь, я пропустил Зака вперед, внимательно наблюдая, как он переступает порог. Найтингейл говорил, магическая защитная система Безумства с некоторыми посетителями «ведет себя враждебно». Но к Заку это, похоже, не относилось.

Холл нашего черного входа – это просто небольшой коридор, стены которого украшают многочисленные медные крючки для шапок – зюйдвесток, дождевиков, накидок с капюшонами и прочей допотопной экипировки.

– Странная, однако, кутузка. В жизни такой не видел, – заметил Зак.

Как только мы вошли в главный атриум, Молли выплыла нам навстречу своей бесшумной скользящей походкой. Это выглядело бы весьма зловеще, если бы не Тоби, который с радостным тявканьем скакал вокруг нее, цепляясь когтями передних лап за юбку. Но тем не менее Зак, увидев ее, шустро спрятался у меня за спиной.

– Кто это? – прошептал он.

– Это Молли, – ответил я. – Молли, это Зак, он у нас переночует. Можно выделить ему комнату рядом с моей?

Молли ответила долгим пристальным взглядом. Потом склонила голову набок, в точности как пес Зигги, развернулась и заскользила назад к парадной лестнице. Стелить гостю постель – а может, точить разделочные ножи. С ней никогда не знаешь наверняка.

Тоби умолк и теперь крутился под ногами у Зака, который направился к подиуму, где у нас стоит Книга, раскрытая на титульном листе. Ну, не сама Книга, а ее копия – очень качественная, восемнадцатого века.

–Philosophiae Naturalis Principia Artes Magicis,– прочитал Зак, абсолютно безграмотно смягчая «с» вprincipia и magicis.Плиний Старший, если б услышал, пришел бы в ярость. Найтингейла, во всяком случае, это раздражало.

– Да ты охренел! Издеваешься, что ли? – завопил вдруг мой гость, развернувшись и наставив на меня указательный палец. – Ты не можешь быть отсюда, ты… ты же из простых! А это Безумство, здесь живут одни лощеные богачи да всякая нечисть.

– Ну, что сказать, – пожал я плечами, – времена меняются, уровень падает.

– Чертовы исааковцы, это ж надо, – вздохнул Зак. – Нет, надо было рискнуть, вдруг бы я свалил от Ноланов.

Любопытно, подумал я, знает ли Найтингейл, что у нас есть прозвище. А еще любопытнее, откуда субъект вроде Закари Палмера может знать, что оно означает.

– А ты-то сам кто такой? – спросил я. Попытка не пытка.

– Мой папа был из народа фей, – ответил Зак. – И поверь, это означает не гламурного красавчика в обтягивающих шмотках, а кое-что другое.

Среда

10. Рассел-сквер

Утром меня разбудил дикий вопль. Не успев толком проснуться, я скатился с кровати, схватил дубинку и выскочил в коридор. Сказались ночи, проведенные в страхе, что Молли внезапно нагрянет. Было очень рано и еще темно, так что первым делом я включил в коридоре свет. И стоял там в одних трусах, коченея на зимнем сквозняке. Подумал уже, что просто приснился кошмар, но тут соседняя дверь распахнулась и в коридор вылетел Зак. На нем тоже были только трусы, фиолетовые боксеры. Он отчаянно и громко матерился. Заметил меня и сунул прямо под нос какую-то штуковину.

– Гляди!

Это оказалась та самая грязная сумка, что отравляла воздух у меня в машине, только теперь безукоризненно чистая. Все истрепанные швы были аккуратно подлатаны и обшиты для крепости кусочками кожи, а потертый логотип «Адидас» освежили новые стежки синих ниток. Зак яростно дернул молнию, сумка раскрылась, и я увидел внутри чистую, аккуратно сложенную одежду, источающую легкий аромат лимона и полевых цветов. Я знаю только одно создание, способное так ювелирно складывать вещи.

– Молли постирала, наверно, – сказал я.

– Какого хрена! – заорал Зак. – Не имела права трогать мои шмотки!

– Зато теперь пахнут приятно, – заметил я.

Зак уже открыл было рот ответить, но тут из-за угла выбежала Лесли с дубинкой в одной руке и мощным фонарем в другой. Она не пожалела времени, чтобы как следует застегнуть маску, но не стала заморачиваться одеждой: на ней были коротенькие шорты с низкой талией, красные в белый горошек, и термомайка без рукавов. Бюст под майкой упруго подпрыгивал, прямо-таки гипнотизируя. Мы оба уставились на нее, как озабоченные подростки, но я все же успел поднять взгляд выше и посмотреть Лесли в глаза, пока она не огрела меня дубинкой.

– Доброе утро! – широко улыбнулся Зак.

Я представил его Лесли и вкратце объяснил, что к чему. А в заключение сказал:

– Ну не мог я оставить его на улице в такой снег.

Лесли сказала, что возвращается в кровать, и потребовала, чтобы было тихо.

Повернулась и пошла к себе. А я, оказывается, забыл, какие округлые у нее бедра и какие аппетитные ямочки играют на ягодицах, когда она идет. Мы стояли и восхищенно молчали, не сводя с нее глаз, пока она не скрылась за углом.

– Офигеть можно, – выдохнул Зак.

– Это да, – согласился я.

– Так, – деловито спросил он, – вы с ней трахаетесь?

Я свирепо зыркнул на него.

– Это значит «нет»?

– Нет, – сказал я. – Она…

– …просто ходячий секс, –

– Отличненько. Значит, нечего тянуть. Я пошел.

И шагнул вперед, следом за Лесли. Я вытянул руку поперек и остановил его.

– Ты чего? – удивился Зак.

– Даже не думай, – процедил я.

– Ну, чувак, ты давай определяйся. А то как собака на сене, честное слово.

– А ты разве не заметил… – я замялся, – ну, ее травму?

– Некоторым, – многозначительно улыбнулся Зак, – важно не только симпатичное лицо.

– А некоторым – не только сиськи.

– Еще бы, – кивнул он, – видел, какая задница?

– По морде захотел?

– Эй, остынь, – сказал Зак, отступая. – Если скажешь, что у тебя на нее виды, я о ней и думать забуду. Ну, то есть подумаю, конечно, пару раз – тяжко не думать при таких-то раскладах. Ой, да ладно, как можно быть настолько слепым?

– Не твое дело, – буркнул я.

– Значит, так: уважая нерушимые законы гостеприимства, согласен дать тебе неделю на размышления, – сообщил Зак. – Потом буду считать, что поле чисто. Лады?

Можно было спорить на деньги: через неделю он об этом и думать забудет.

– Ладно, – сказал я, – хрен с тобой.

Зак огляделся по сторонам, похлопал себя по накачанному прессу.

– Раз уж мы встали, как насчет позавтракать?

– В этом доме, – процедил я, – к завтраку принято одеваться соответствующим образом.

Найтингейл, во всяком случае, это правило соблюдает неукоснительно. И дает себе одну-единственную поблажку: оставляет расстегнутой верхнюю пуговицу на рубашке и вешает пиджак на спинку стула. Он как раз принялся за тост с джемом, когда следом за мной в утреннюю столовую вошел Зак, чья одежда стараниями Молли все еще благоухала свежестью. При виде серебряных подносов с едой он издал ликующий вопль и принялся накладывать себе все подряд: соленого лосося, яичницу, кеджери, грибы, поджаренный хлеб и почки со специями.

Я сел за стол и принялся разливать кофе.

– Закари Палмер, – сообщил я.

– Бывший квартирант Джеймса Галлахера, – кивнул Найтингейл. – Лесли ввела меня в курс дела вчера вечером, пока мы смотрели регби.

– У него есть какая-то тайна. По крайней мере, он так говорит.

– Дайте-ка угадаю, – сказал Найтингейл. – Он демифейри?

– Если это значит «полуэльф», то да. Но как вы узнали?

Дожевав тост, Найтингейл сказал:

– Кажется, я знал его отца. А может быть, деда – с народом фей трудно утверждать наверняка.

– Вы мне о них ничего не рассказывали, – заметил я. – Кто они такие, если конкретно?

– Ничего о них сказать нельзя. «Народ фей» – это просто общее название, как «иностранцы» или «варвары». Фактически оно обозначает людей, которые не являются людьми в полной мере.

Я оглянулся – тот, отчаявшись уместить все на одной тарелке, взял-таки две. Тоби подкрался и сел в радиусе возможного полета сосиски – на всякий случай.

– Вроде Рек?

– Фейри гораздо менее могущественны, – пояснил Найтингейл, – но более своевольны. Батюшка Темза при желании мог бы, наверно, затопить Оксфорд, однако ему и в голову не придет так серьезно нарушать законы природы. Феи же капризны, проказливы, однако не опаснее воришек-карманников.

Наверняка что-то цитирует, подумал я.

– Они чаще встречаются в сельской местности, нежели в городах.

Зак притащил свои две тарелки, сел за стол и, коротко представившись Найтингейлу, принялся наворачивать. Чтобы столько есть и при этом оставаться тощим, надо сжигать калории, как скаковая лошадь. Интересно, это норма для человека или такое возможно только у фейри? Вот бы притащить Зака на денек в клинику к доктору Валиду, подумал я. Тот ведь наверняка никогда не исследовал демифей. Интересно было бы узнать, есть ли между нами ощутимые генетические различия. Но доктор говорил, что вариативность генетических признаков и у людей достаточно широка. Чтобы выявить отличия, нужно взять для сравнительного анализа пробы у сотен людей. А если нужен статистически значимый результат, то даже у тысяч.

Недостаточный объем выборки – вот причина, по которой магия никак не может сблизиться с наукой.

Зак ел, не прекращая, все время, пока я рассказывал Найтингейлу о визите Джеймса Галлахера на Повис-сквер и овестигии, который я там ощутил.

– По описанию напоминает передвижную нелегальную барахолку, – сказал наставник, когда я умолк.

– Назарет?

– Да, только для наших с вами «клиентов». Ты-то наверняка знаешь, где эта барахолка? – спросил он Зака.

– Не-а, начальник, не знаю. У тамошнего народа я сильно не в чести.

– Ну а найти это место сможешь?

– А что мне за это будет?

Найтингейл слегка подался вперед и вдруг, молниеносно схватив Зака за руку, вывернул ладонью вверх. Наверняка сломал бы, если б Зак не вскочил со стула.

– Ты в моем доме, Закари Палмер, ешь за моим столом, и мне все равно, насколько «современным» ты себя возомнил. У тебя передо мной обязательства, которые нельзя не выполнить, и ты это знаешь. А я знаю, что ты знаешь.

С этими словами он улыбнулся и отпустил Зака.

– Я не прошу подвергать себя опасности. Просто найди место и сообщи нам адрес, дальше мы сами.

– Ну можно ж было просто попросить, – сказал Зак, потирая руку.

– Успеешь сегодня к обеду?

– Не вопрос. Но мне понадобится бабло – кататься туда-сюда, на лапу дать кому-нибудь и все такое.

– Сколько?

– Пятерка.

То есть пять сотен. Найтингейл невозмутимо снял серебристый зажим с кармана пиджака, достал оттуда пять полтинников и протянул Заку. Тот прибрал их так стремительно, что я даже не понял куда. И не стал возмущаться, что мало дали.

– Давайте попьем кофе в библиотеке, – предложил Найтингейл.

– Не возражаешь, если мы тебя оставим? – спросил я Зака.

– Не-а. Все будет окей, – ответил он, внимательно разглядывая подносы и выбирая, чего бы еще съесть.

– Невольно задаешься вопросом, – сказал Найтингейл, когда мы вышли из столовой на внутренний балкон, – что случится раньше: он остановится или лопнет?

– Бывают же парадоксальные совпадения, – отозвался я, – теперь мы увидим, что будет, если неудержимая кухарка и ненасытная утроба встретятся под одной крышей!

Общая библиотека – то самое место, где мы с Лесли обычно грызем гранит науки. Там стоят два больших, богато украшенных стола с изогнутыми латунными лампами и царит атмосфера тихого созерцания. Которую мы безбожно нарушаем, надевая наушники всякий раз, когда садимся за книги.

Найтингейл подошел к тем полкам, где, как я помнил, располагались весьма смелые труды по естествознанию. Он некоторое время водил пальцем по корешкам книг, потом достал одну и перевернул несколько страниц.

– Думаю, суждениям Жюля Барбе Д’Оревильи[185] можно доверять. Как у вас с французским?

– Смилуйтесь, – вздохнул я, – дай бог

– Жаль, – сказал Найтингейл и поставил книгу на место. – Когда-нибудь нам понадобится ее перевести.

Он взял с полки другой том, потоньше, и протянул мне.

– Чарльз Кингсли.

Я глянул название – «О фейри и их обиталищах».

– Не столь всеобъемлющий труд, как Барбе Д’Оревильи, однако вполне надежный как источник. Во всяком случае, если верить моим школьным учителям.

Он вздохнул и добавил:

– Воистину, хорошо было, когда мы все точно знали, что делаем и зачем.

– Прежде чем наткнуться на Зака, я повстречал Флит, – сообщил я. – А до этого – одну китаянку, и я абсолютно уверен, что она маг.

– Она назвала свое имя?

Я подробно рассказал о встрече с таинственной мадам Тенг, умолчав лишь о том, что Флит с ее Вожаком Псов, по сути, спасли меня.

– Бог ты мой, Питер! – покачал головой Найтингейл. – Вас и на пять минут нельзя оставить одного в городе.

– Вы знаете, кто она?

– Полагаю, даосская колдунья, – ответил наставник.

– Это хорошо или плохо?

– У китайцев много национальных традиций, среди которых есть и магические практики, – сказал Найтингейл. – Насколько я понимаю, даосская магия основана на иероглифах, написанных на бумаге, в то время как мы произносим наши вслух. Но как именно она работает, нам так и не удалось узнать. Контакты между нашими сообществами случались редко: мы не спешили делиться своими секретами, и китайцы, соответственно, отвечали тем же.

Он снова скользнул взглядом по книжной полке, нахмурился и поменял две книги местами.

– Они действуют у нас в Чайна-тауне? – спросил я.

– С Чайна-тауном у нас есть соглашение, – ответил Найтингейл. – Они ведут себя тихо, а мы не задаем лишних вопросов. В пятидесятые годы Мао уничтожил почти всех адептов магии, а тех, кто остался в стране, добили во время Культурной революции.

– Она не из Китая, а из Тайваня, – пояснил я.

– Тогда понятно. Что ж, я этим займусь.

Чтоб порадовать шефа по полной, я завершил свой рапорт описанием предположительно магических арт-объектов Райана Кэрролла.

– А я-то надеялся, мы сможем полностью передать это дело в Белгравию, – вздохнул Найтингейл, – и сосредоточить все внимание на Крокодильчиках.

– Нашли что-то в Хенли?

– Помимо сугробов? – поднял бровь Найтингейл. – Да. Одну очень приятную пару, они живут в доме, перестроенном из конюшни. Очень гордятся своим домом и настояли, чтобы я полностью осмотрел все их владения.

– И были чересчур услужливы?

– Я не стал верить им на слово, – продолжал наставник, – и, когда стемнело, надел свою старую балаклаву и заново прочесал всю территорию.

Найти он ничего не нашел, но этот секретный рейд в метель живо напомнил ему операцию в Тибете в 1938 году.

– Мы тогда преследовали группу немецких археологов, – пояснил он, – безумная была затея, что для них, что для нас.

Лесли приоткрыла дверь, сунула голову в проем. Увидела нас и вошла.

– Видали, сколько он жрет? – спросила она.

– А, ну он же этот… полурослик, – сказал я и заработал два непонимающих взгляда.

Потом мы распределили текущие задачи. Найтингейл остался наблюдать за утренней тренировкой Лесли, а я пошел писать отчет для отдела убийств. А заодно решил глянуть в журнале записей ХОЛМС, не было ли в последнее время чего-нибудь по нашей части, то есть странного, необычного или таинственного. Мы надеялись, что, когда освободимся, Зак как раз найдет барахолку и мы с Лесли поедем ее проверим.

– А я намерен отправиться в Барбикан и повторно побеседовать с мистером Вудвиллом-Джентлом, – сообщил Найтингейл. – Возможно, мое внимание его встревожит и он сознается.

– Если есть в чем, – заметил я.

– Еще как есть, – сказала Лесли. – Зуб даю.

Ночью снегопад прекратился. Солнце, правда, не вышло, но хоть тучи малость рассеялись. Температура немного поднялась, и снег во дворе подтаял, а потом смерзся в тонкую ледяную корочку. Но к железным перилам лестницы в техкаморку руки все еще прилипали. Внутри пахло керосином и сырой бумагой, но мощности обогревателя, к счастью, хватило, чтоб техника не вышла из строя. Спинка кушетки была поднята, а мусор выброшен. Я легко могу определить, что Найтингейл заходил смотреть регби: он оставляет после себя неестественую чистоту. Я поставил чайник, включил ноутбук и старенький «Делл», с которого захожу в ХОЛМС. И приступил к работе.

В одном работа полицейского схожа с любой другой: вы начинаете день с проверки электронной почты. Удаляете спам, смотрите фотки котиков и только потом читаете «вежливые напоминания» старшего следователя о том, что пора бы прекратить пинать балду и сдать уже отчет. Разложив на столе блокноты, я начал забивать в систему содержание своих разговоров с Райаном Кэрроллом и Кевином Ноланом. Думал еще написать о ситуации с Кевином и агентом Рейнолдс, но это неизбежно вызвало бы вопрос, почему я сразу не связался с Киттреджем. В итоге я закончил информацией о том, что предоставил ночлег Закари Палмеру и что он в личной беседе сообщил о неприязненных отношениях с братьями Ноланами.

Новых задач в списке не было, а посему я решил полазить по ХОЛМС, почитать отчеты криминалистов.

Технари не смогли извлечь никакой информации из телефона Джеймса Галлахера из-за «чрезвычайно серьезных повреждений» микропроцессора. Правда, они надеялись хоть что-то выцарапать с карты памяти, которая почти не пострадала. Причину «серьезных повреждений» я прекрасно знал по собственному горькому опыту. И теперь задумался, догадываются ли о ней наши спецы. Найтингейл и его ведомство крутятся в водовороте современной жизни и держатся на плаву только благодаря хитрой системе взаимосвязанных соглашений и неофициальных договоренностей. Большая часть которых, подозреваю, существует исключительно у моего шефа в голове.

Отчет по орудию убийства гласил, что это действительно осколок большого блюда. К отчету прилагалось смоделированное на компьютере изображение этого блюда в целом виде. Говорилось также, что благодаря «плохой просвечиваемости и характерным чертам глазурованного полуфаянса» – что бы это ни значило – визуально можно определить, что блюдо не фарфоровое, а керамическое. Химический анализ показал, что орудие убийства на семьдесят процентов состоит из глины с примесью кварца, извести, кремневой крошки и грога[186]. Я загуглил «грог» и убедился, что они имели в виду скорее осколки обожженного фарфора, нежели напиток из дешевого рома с лаймовым соком. Было незначительное внешнее сходство с камнем Коуд[187], но сравнительный анализ образцов, предоставленных реставрационной лабораторией, показал, что состав орудия другой. При его изготовлении использовалась лондонская глина[188], а не более однородная каолиновая, которую добывают в Дорсете. Дальше шло двадцать с лишним страниц, посвященных истории камня Коуд. Этот отчет я пока отложил, на случай если в ближайшее время буду страдать бессонницей.

А вот заключение патологоанатома было куда

Но на той части осколка, за которую его держал убийца, нашли кровь другой группы. Ее неплохо было бы отправить на анализ сверхмалых количеств ДНК, но результатов мы дождемся хорошо если в январе. Комментарий Сивелла предписывал при допросах осматривать руки свидетелей на предмет резаных и колотых ран. Чтобы заколоть кого-то насмерть, надо ударить гораздо сильнее, чем вы думаете. Более того, у человека в теле полно всяких досадных препятствий вроде ребер. Те, кто плохо владеет техникой ножевого боя, часто режут себя сами, когда ладонь по инерции удара соскальзывает по рукоятке вниз, к лезвию. Поэтому боевые ножи оснащают гардой. И поэтому же убийц, орудующих ножом, довольно легко вычислить: смотришь раны на ладонях, сверяешь анализы ДНК, и готово: твоя взяла, начальник, привет, Пентонвиль[189]. Неопровержимые улики – хорошая штука: если они есть, на суде преступнику не поможет ни один адвокат. Теперь понятно, почему Сивелл со Стефанопулос меня не пинают: наверняка решили, что очень скоро сами отправят преступника на анализы и все докажут. Что ж, может, так и будет – если кровь на «рукоятке» окажется человеческой. Грязь на ботинках Джеймса Галлахера представляла собой аппетитную смесь человеческих фекалий, полурастворившейся туалетной бумаги и смеси химикатов. Это означало, что примерно за восемь часов до смерти американец оказался в канализации. Я отыскал в блокноте телефон сержанта Кумара, набрал и дозвонился ему на «Эйрвейв». На заднем плане у него что-то говорили по громкой связи и слышался шум толпы. Кумар явно был на дежурстве. Я рассказал ему о содержимом коллектора на ботинках Галлахера.

– Да, к нам уже обращались по этому поводу, – сказал Кумар. – Под Бейкер-стрит проходит безнапорный коллектор, а дальше, под Портленд-плейс, – еще один. Между ними тоннель метро, но туда нет доступа снаружи. Мы же там вместе шли, помните? Никак он не мог туда пробраться.

– Может, есть какой тайный ход? – предположил я. – Говорят, в подземке их полно.

– Да, и все они тайные только для пассажиров, – пояснил Кумар, – но не для нас.

– Уверены?

Сержант протяжно фыркнул.

– А я, кстати, видел занятные кадры с камер наблюдения, – сказал он. – В прошлое воскресенье мужчина, женщина и вроде бы ребенок в какой-то громоздкой шапке вели себя крайне безответственно. Они шли по путям недалеко от Тафнелл-парка. Ничего не напоминает?

– Напоминает, – признался я. – И что, их личности легко установить?

Последовала пауза, нервный женский голос на заднем плане спросил, как пройти к метро. Сержант Кумар ответил. Железнодорожные службы в конце концов приняли меры против коллапса, вызванного снегопадом, и толпы запоздало хлынули в Лондон, чтобы успеть купить подарки. Одно письмо у меня в почте как раз было обращено ко всем сотрудникам и предупреждало, что на столичных улицах неизбежно возрастет число краж, ДТП и недовольных северян.

– Только если какой-нибудь въедливый засранец решит докопаться как следует.

– И как же уберечься от таких въедливых засранцев?

– Проще простого. Нужно следовать основным правилам, принимая во внимание особенности транспортной системы. И сначала звонить мне, когда в другой раз приспичит погулять по рельсам.

– Договорились, – сказал я, – я ваш должник.

– Еще какой, – отозвался Кумар.

Конечно же, из отдела убийств поступил вопрос: почему я не допросил Райана Кэрролла, когда была такая возможность в галерее «Тейт Модерн». Я быстренько сварганил служебную записку, в которой объяснил, что меня срочно вызвали по секретному делу, находящемуся строго в компетенции Безумства. И понес Найтингейлу на подпись в учебную лабораторию.

Перешагнув ее порог, я увидел, что аж целых три яблока поднялись в воздух по воле Лесли и медленно кружат под потолком лаборатории. Найтингейл жестом велел подойти и почти не глядя подписал служебку.

– Отлично! – похвалил он Лесли и добавил, обращаясь уже ко мне: – Вот, Питер, что бывает, если не отвлекаться и заставить себя полностью сосредоточиться на поставленной задаче.

Лесли вся взмокла, даже волосы были влажные.

– Ясно, – сказал я и направился к выходу. Уже у самой двери обернулся и спросил: – А взрывать-то их она умеет?

И еле успел выскочить. Два яблока треснулись о стену над моей головой, а третьеизменило направлениеи, вильнув вправо, просвистело у меня мимо уха и вылетело через открытую дверь в коридор.

– Мазила, – прокомментировал я и смылся, не дав Лесли поднять в воздух новые снаряды. Определенно, она делала успехи.

Я отсканировал и отправил служебку, распечатал четыре копии отчета, разложил по конвертам А4, чтобы не перепутать, и собрал все в стопку, чтобы вместе с керамической миской отправить в отдел убийств. А потом сам пошел тренироваться в тир.

Как по мне, в магической практике самое странное, что некоторыеформыпопросту вышли из моды. Классический пример – «aer». Это слово на латинизированном греческом произносится как «воздух» и означает… ну, собственно, «воздух». Овладев этойформой– у меня это, кстати, заняло полтора месяца, – получаешь возможность «захватывать» пустое пространство перед собой. Но поскольку оценить результат физически никак нельзя – правда-правда, я проверял, – тренироваться нужно в присутствии наставника, который будет следить, получается или нет. В итоге, потратив много сил и времени, овладеешь сложной в исполнении и, по факту, бесполезнойформой. Неудивительно, что маги утратили к ней интерес. Особенно когда наступил восемнадцатый век и стало ясно, что она основывается на абсолютно неверной теории материй. Найтингейл потому дал себе труд научить меня форме «aer», что в связке с такой же коварной и устаревшей «congolare»она будет создавать вокруг меня невидимый щит. Обе формы разработал сам «титан», Исаак Ньютон, обе характерно заковыристые, и обе во все времена заставляли начинающих магов досадливо выводить «чозахрень» в уголках книжных страниц.

Я спрашивал у Найтингейла, насколько этот щит надежен.

– Для щита есть другое заклинание, четвертого порядка, и оно гораздо более действенное, – ответил тогда наставник, – но вы начнете его осваивать минимум через два года. Я показываю вам этуформуна случай, если вы снова повстречаете Безликого. Щит ненадолго сдержит фаербол и даст вам время осуществить тактическое отступление.

В переводе с найтингейловского это значило «драпануть впереди собственного визга».

– А пулю остановит? – задал я не менее насущный вопрос.

Этого Найтингейл не знал. Поэтому мы

Таймер у нас раритетный, пятидесятых годов – эдакий бакелитовый гриб с диском набора, как на сейфах, только ярко-розовый. Он такой ветхий и потрепанный, что нельзя точно определить, когда зазвенит, и это добавляет адреналина. Когда все-таки звенит, я произношу заклинание щита и ружье стреляет. Изначально мы с Найтингейлом думали соорудить приспособление, позволяющее произвольно смешать прицел. Но ружье на штативе само по себе тряслось так яростно, что диапазон рассеивания масштабом и хаотичностью удовлетворил бы самые строгие требования Королевской стрелковой школы. И хорошо, ибо на первой тренировке в меня не вмазались только те шарики, которые пролетели с обеих сторон мимо. Хочется верить, что с тех пор я достиг определенных успехов, хоть и начал с самого низкого уровня – ведь теперь уже останавливаю девять зарядов из десяти. Но Найтингейл говорит, важен лишь десятый, который я пропускаю. А еще напоминает, что начальная скорость пейнтбольного шарика – 300 футов в секунду, а пистолетной пули – больше тысячи, и это будет звучать так же неприятно, даже если перевести в международную систему измерения.

И вот почти каждый день я спускаюсь на цокольный этаж. Делаю глубокий вдох и жду, когда отжужжит и щелкнет таймер, чтобы проверить, смогу ли на этот раз сдержать натиск враждебных сил.

Вж-ж-ж, щелк, шлеп-шлеп-шлеп.

Ну, что могу сказать: хвала Всевышнему, что у меня есть шлем.

После обеда вернулся Зак. Он принес мне адрес и демонстративно протянул руку.

– Получишь у Найтингейла – сказал я.

– Не-а, – возразил Зак, – он сказал, остальное ты отдашь.

Я вынул из кошелька две с половиной сотни десятками и двадцатками, то есть почти все наличные, и отдал ему. А взамен получил клочок бумаги с адресом где-то в Брикстоне и несколькими словами: «Я пришел скосить траву».

– Это пароль, – пояснил Зак, пересчитывая деньги.

– Придется теперь искать банкомат, – вздохнул я.

– Я б угостил тебя выпивкой, – сказал Зак, помахивая пачкой денег, – но тут уже все рассчитано.

Сказав так, он бросился наверх за сумкой. Но, как ни торопился покинуть Безумство, на обратном пути все же тормознулся пожать мне руку.

– Рад был познакомиться с тобой, – сказал он, – но без обид: искренне надеюсь, что больше мы не встретимся. Передавай привет Лесли.

Он разжал ладонь и выскочил через главный выход. А я пересчитал пальцы и проверил карманы, чисто на всякий случай.

Потом пошел сказать Лесли, что труба зовет.

11. Брикстон

СМИ реагируют на погодные катаклизмы так же схематично и предсказуемо, как человек на большое горе, то есть поэтапно. Сначала идет отрицание: «Нет, ну не могло выпасть столько снега!» Затем гнев: «Да что ж такое, почему я не могу сесть за руль и с какой стати не ходят поезда?» Потом обвинение: «Что себе думают коммунальщики, отчего дороги никто не чистит, где снегоуборочная техника и почему в Канаде умеют решать такие проблемы, а у нас нет?» Этот последний этап – самый долгий, и в конце переходит в недовольное ворчание, которое уже идет фоном. Время от времени недовольство выплескивается в «Дейли мейл» в виде заголовков типа «Иммигранты съели мой снегоочиститель». Это продолжается до тех пор, пока погода не придет в норму. К счастью, на этот раз тема снегопада муссировалась недолго: власти отвлекли внимание прессы, выявив источник распространения кишечной палочки – им оказалась палатка на рынке Уолтемстоу.

Плюсовая температура и отсутствие свежего снега превратили дороги в реки бурой слякоти. Я вроде даже приноровился вести по ним машину, стараясь ехать как можно медленнее и при этом держать максимальную дистанцию в потоке. Пробок не было, и я мог спокойно пересечь мост Воксхолл, но для верности решил-таки ехать через Овал и по Брикстон-роуд. Не въезжая в сам Брикстон, мы повернули на Вилла-роуд, которая огибает с севера Макс Роуч Парк. В парке еще белел снег и кое-где возвышались бесформенные сугробы – останки снеговиков. Мы остановились на обочине, и Лесли указала на особняк дальше по улице.

– Нам туда, – сказала она.

Особняк с цокольным этажом и квадратными эркерными окнами принадлежал к концу Викторианской эпохи. Небольшая и узкая парадная дверь обеспечивала, видимо, иллюзию красивой городской жизни новому поколению низов среднего класса. То есть тем, чьи дети или внуки все равно переберутся на окраины.

На куске картона, покоробившемся от сырости, была нарисована стрелка. Она указывала на лестницу вниз, на цокольный этаж. Очевидно, этим входом пользовались поставщики. Эркерные окна были зашторены. Мы остановились и прислушались, но изнутри не донеслось ни звука.

Я позвонил в дверь.

Почти минуту мы ждали, отступив на пару шагов, чтобы талая вода с козырька не капала на головы. Потом дверь открылась. На пороге стояла белая девица с ярко накрашенными губами и в мешковатых штанах на подтяжках.

– Вам чего?

– Мы пришли скосить траву, – назвал я пароль.

– Окей. Входить нельзя с мотошлемами, мечами, копьями, под обольщающими чарами. И в масках, – добавила она, показывая на Лесли, – тоже нельзя. Извините.

– Подождешь в машине? – спросил я.

Лесли покачала головой и расстегнула маску.

– Готова спорить, ты рада от нее избавиться, – сказала девушка и повела нас внутрь.

Квартира оказалась грязная и обшарпанная, в цокольных этажах часто такие бывают. Кухонная техника была современная, а мебель сплошь из «Хабитат», но низкий потолок и тусклый свет все равно создавали впечатление нищеты и убожества.

Проходя мимо гостиной, я заглянул туда и увидел, что вся мебель аккуратно сдвинута к дальней стене. Толстые электрокабели выползали из комнат, змеились по коридору. В целях безопасности они крепились к полу изолентой и пластиковыми зажимами.

Чем ближе мы подходили к черному ходу, тем теплее становилось. К тому моменту, когда девица протянула руку за нашей верхней одеждой, мы успели выпутаться из курток и с готовностью сунули ей. Она унесла их в гостевую спальню, где стояло множество стеллажей с вешалками. И даже выдала нам использованные лотерейные билеты в качестве номерков.

– Вам надо выйти через кухню, – сказала она.

Мы двинулись в указанном направлении, открыли заднюю дверь и вдруг чудесным образом оказались

Меж деревянных столбов каркаса тянулись ряды столиков на козлах, образуя по обеим сторонам сада импровизированные прилавки. Я подошел к ближайшему справа. Там продавались книги, в основном антикварные: библиографические редкости в твердых переплетах. Завернутые в прозрачную кальку, они лежали на горизонтальном деревянном стеллаже лицевыми сторонами вверх. Я взял посмотреть копию трактата «О вере и неверии в силы природные, людские и божественные» Мерика Касабона[190], напечатанный в восемнадцатом веке. Она очень напоминала экземпляр, хранящийся у нас в библиотеке. По соседству обнаружилось еще кое-что знакомое – «Exotica»Эразма Вольфе, труд однозначно радикального толка, стянутый, судя по штампу, из Бодлианской библиотеки. Я полистал страницы, нашел и запомнил секретный код, чтобы сообщить профессору Постмартину. Положил книгу на место, поднял взгляд и улыбнулся торговцу. Это был молодой человек с огненно-рыжими волосами, прозрачными голубыми глазами и в твидовом костюме раза в два старше него самого. Он нервно отвел взгляд, когда я спросил, есть ли в наличии «Principia».

– Извините, – вежливо ответил он, – я сам никогда и не видел этой книги, только слышал о ней.

Я сказал: «Что ж, очень жаль» и отошел от лотка. Торговец врал, и еще он просек, что мы копы.

– Найтингейл был прав, – заметила Лесли, – это действительно назарет.

Даже сейчас, в эпоху «Ибей» и анонимных интернет-продаж с надежной системой защиты, безопаснее всего покупать и продавать краденое из рук в руки. Встречаетесь с тем, кого впервые видите, суете ему пачку наличных – и готово, вашу сделку никто и никогда не отследит. Вы его не знаете, он вас не знает, и дело за малым: найти место для встречи. Всякой торговле нужна площадка, и в Лондоне места, где торгуют краденым, с восемнадцатого века зовутся назаретами. Нелегальные товары, предлагаемые там, питают теневую экономику: попадаются на уличных базарах, в комиссионках, случайно оказываются в кармане у незнакомца в пабе. Таких незнакомцев много, они мотаются по городу, как пьяные банкиры в день выдачи премии. Чтоб найти хоть одного, надо знать людей, которые знают нужных людей. Словом, если где-то что-то с возу упало и пропало, оно может рано или поздно всплыть в назарете.

А здесь, несомненно, был назарет для весьма специфических товаров, которые возами не очень-то возят.

Соседний лоток, например, предлагал посмертные маски в римском стиле. Сделаны они были из такого тонкого фарфора, что, если поставить позади маски свечку, огонь буквально оживит полупрозрачное лицо.

– Есть кто известный? – спросил я у девицы в готичном прикиде, стоящей за прилавком.

– Есть, вот Алистер Кроули[191], – указала она на соответствующую маску. – Это вот Красавчик Браммел[192], а это Марат[193] – ну, которого закололи в ванне.

Я поверил ей на слово – как по мне, все были на одно лицо. Но по маске Кроули таки пробежался незаметно кончиками пальцев. Ни намека навестигий.Мошенник он и после смерти мошенник.

– Ой, слышишь? – спросила Лесли.

Я обернулся. Она стояла, склонив голову набок, и улыбалась.

– Музыку, – ответила она. – Кто-то играет «Селектер».

– Да? – равнодушно сказал я. Для меня один ска-коллектив от другого мало отличается.

– Ага. Папина любимая группа. Если дальше будет«Too much pressure»,значит, они пошли по его любимым песням.

Но следующей была«Too much too young».

– «Спешиалз», – узнала Лесли. – Ну, почти угадала.

Мы прошлись по торговому ряду, но нигде не увидели ни керамики, ни каких-либо статуэток. Хотя я заметил колоду карт Таро, от которой исходилвестигий, способный как минимум год питать целое семейство призраков.

– Это как-то связано с нашим делом? – спросила Лесли, когда там тормознулся.

– Да нет.

– Тогда идем дальше.

– Куда?

Лесли указала наверх, на импровизированные балконы.

Я ухватился за лестницу и хорошенько пошатал ее. Она была приколочена намертво, как каталожный шкаф в отделе охраны труда. Я полез первым. Услышав, как Лесли позади меня охнула, обернулся и спросил, что случилось.

– Ничего, – ответила она, – лезь давай.

На следующем уровне располагался, очевидно, паб. Целый большой кусок стены разобрали, чтобы установить гидравлические домкраты. Между ними впихнули деревянную барную стойку, за которой трудились три девушки в черно-белых клетчатых платьях и с короткими стрижками в стиле Мэри Куант. В противоположном конце сада на нижние ветви дерева были накинуты тонкие, искусно вытканные ковры и отрезы шелка. В результате получились маленькие уединенные шатры, где можно было посидеть на старых, потрепанных садовых диванчиках. Между баром и шатрами на разной высоте висело с полдюжины деревянных платформ. Каждая пестрела цветочными горшками и разноцветными пластиковыми стульями. Немногочисленные посетители, в основном белые, ничем не выделялись, но смотреть на них почему-то было трудно: они словно не хотели этого и сопротивлялись моему взгляду.

Внезапно раздался свист – протяжный, резкий, каким пастухи подзывают собак.

– По-моему, тебя кто-то хочет, – заметила Лесли.

Я посмотрел туда же, куда и она, – на шатер в самом дальнем конце сада. Оттуда нам приветливо махала рукой женщина с нарощенными серебристыми и ярко-голубыми прядями. Это была Эффра Темза. Высокая, нескладная, словно дерзкая девчонка, которую Вилли Вонка решил за что-то наказать, растянув в высоту. У нее было узкое лицо, пухлые губы и темные глаза со слегка вздернутыми внешними уголками. Удостоверившись, что мы ее заметили, Эффра прекратила махать, откинулась на спинку пластикового кресла и улыбнулась.

Платформы соединялись друг с другом деревянными настилами. Перил никаких не было, и доски опасно прогибались под ногами. Думаю, не надо говорить, что шли мы по этой конструкции очень неторопливо.

Рядом с Эффрой сидел чернокожий мужчина с суровым лицом и волевым подбородком. Когда мы подошли, он любезно поднялся со своего места и протянул мне руку. На нем был ярко-красный фрак с белоснежными отворотами и золотая цепь поверх черной футболки, заправленной в утепленные камуфляжные штаны.

– Меня зовут Оберон, – сказал он. – А вы, надо понимать, знаменитый констебль Грант, о котором я столько слышал.

Выговор у него был истинно лондонский – но глубже, чище, чем у обычных лондонцев. Традиционней, что ли.

Я пожал ему руку. Ладонь была широкая и мозолистая. Короткой вспышкой мелькнули ощущения: запахи

– А вы не менее знаменитая констебль Мэй.

С этими словами он взял руку Лесли и вместо того, чтобы пожать, поднес к губам. Умеют же некоторые вести себя с женщинами! Я поймал взгляд Эффры – она сочувственно закатила глаза.

Когда Оберон закончил приветствовать Лесли, я представил ее Эффре Темзе. Богине реки Эффры, рынка Брикстон и пекэмского отделения Общества чернокожих косметологов.

– Посидите с нами, – улыбнулась Эффра, – выпьем чего-нибудь.

Колени подогнулись сами собой, меня словно качнуло к пластиковым стульям. Но так вышло, что остальные сестры Темза, так их растак, уже успели по очереди опробовать на мне свои чары, и я привык. Поэтому сейчас наваждение рассеялось почти сразу. Я придвинул стул для Лесли, которая как-то странно на меня покосилась. Оберон лукаво улыбнулся и отхлебнул пива.

– Не спорю, гадкую она взяла привычку, – заметил он, не обращая внимания на сердитый взгляд Эффры, – ну да с молодежью всегда так.

Мы сели напротив них.

– Я угощу вас выпивкой, – сказал Оберон, – и даю клятву воина: это угощение не налагает на вас и ваших сородичей никаких обязательств.

Сказав это, он щелкнул пальцами, и тотчас же одна из официанток направилась к нам.

– Но, – добавил он, – следующую порцию ставишь ты.

Официантка легко, ни разу не глянув вниз, перепорхнула по доскам к нам. А в босоножках на высоких каблуках это очень непросто. Оберон заказал три бутылки «Макс» и одну «Перье».

– Флит сказала, у вас внезапно проснулся интерес к высокому искусству, – сказала мне Эффра. – Она была просто в шоке, увидев вас на выставке вчера вечером. Тут же позвонила мне и давай трещать. Долго не могла успокоиться.

Увидев, как вытянулось мое лицо, она засмеялась.

– Вы что же, думали, у нас тут Юг против Севера? Что мы с ней враждуем и не общаемся? Да она же моя сестра. Я ее читать учила.

Нравятся мне Реки, что у истока, что в приливной зоне. Они очень любят поговорить и, если думать головой и держать язык за зубами, рано или поздно сболтнут что-нибудь действительно важное.

– И вот вы здесь, – резюмировала Эффра, – в моей вотчине. В моих владениях.

Я пожал плечами.

– Это все, – набычилась Лесли, – наши владения. Весь этот гребаный город.

Что собиралась ответить Эффра, мы так и не узнали – официантка принесла напитки. Три коричневые бутылки и одну зеленую.

– Вам понравится это пиво, – пообещал Оберон. – Его варят на одной маленькой частной пивоварне в Штатах, а сюда возят только по одному ящику зараз.

– Сдачу оставьте себе, – сказал он официантке, протягивая полтинник. И добавил, снова обращаясь к нам: – Правда, оно чертовки дорогое.

– А вы что же, король эльфов? – поинтересовался я.

– Да нет, – засмеялся Оберон, – это мой наставник мнил себя человеком Просвещения и вообще большим эрудитом и потому назвал меня Обероном. В те времена это было модно: моих приятелей звали Кассиус, Брут, Феб – этот и вправду был прекрасен как рассвет. Ну и, конечно, Титус, как же без него.

В восьмом классе на истории нам рассказывали про «Средний путь»[194], поэтому имена рабов я узнал. Хлебнул пива – оно оказалось густое и пряное и, насколько я понял, при подаче должно быть комнатной температуры.

– А где вы учились? – спросил я.

– В Нью-Джерси, – ответил Оберон, – когда был ковбоем.

– А когда вы были ковбоем?

– Что вас сюда привело? – перебила Эффра, так глянув на Оберона, что даже он счел за благо замолчать. Я солидарно подмигнул, он чуть приподнял уголки губ, но улыбнуться все же не рискнул.

Я хотел было сказать ей пару ласковых, но видел: еще чуть-чуть, и Лесли огреет меня по голове, чтобы не отвлекался. А поэтому достал фотографии статуэтки и миски, показал Эффре с Обероном.

– Нам нужно выяснить происхождение этих вот вещичек.

Эффра сощурилась на снимки.

– Миска, похоже, ручной работы, а статуэтка – девятнадцатого века, реплика флорентийской Афродиты. Автор – кто-то из этих талантливых итальянских геев, все время забываю имя. Но не слишком знаменитый. Хорошая работа, но и только. Я видела оригинал в Академии изящных искусств во Флоренции. Да что ж такое, как его звали-то?

– А почему не вы, а Флит ходит по картинным галереям? – удивился я.

– Флит выступает с обзорами на радио, но если кто из нас двоих и получил диплом по истории искусств, так это я, – ответила Эффра.

– Но мы помним: никакой вражды или соперничества, – вставил Оберон.

– Да я туда поступила только из-за мамы – она в свое время заставила каждую из нас получить высшее образование. А из всех специальностей история искусств была самой легкой, – пояснила Эффра, – к тому же один год предстояло учиться в Италии.

– Познакомились там с каким-нибудь бурным итальянским потоком? – спросил я.

– Нет, – лукаво улыбнулась Эффра. – Но на южном побережье у каждого пляжа и бухты есть свой дух. На мотороллере Веспа, с фигурой Адониса и голосом, какой мог бы быть у Роберта де Ниро, если б он родился не в Нью-Йорке, а в Италии. Церковники никогда толком не добирались до носка сапога – Христос, понимаете, остановился в Эболи[195].

Я обратил внимание, что выговор Эффры «гуляет», то опускаясь, то поднимаясь по классовой шкале.

– Давайте по делу, – потребовала Лесли.

– Я вроде видел похожие миски у Билов, – сказал Оберон. – Они назывались то ли «Императорская глина», то ли «Императорская керамика». В рекламе говорилось, «не бьются и идеально подходят для дарджилинга и африканского темного кофе».

– Вам нужна Гиацинт, – перебила его Эффра, – статуэтками торгует она.

– Где найти эту Гиацинт? – спросил я.

Оказалось, так звали готичную девицу, которая продавала посмертные маски. После того как мы выпили пива наверху, отношение окружающих к нам заметно изменилось. Теперь уже все торговцы знали, что мы копы. Посетители тоже – их, кстати, ощутимо прибавилось. Однако никто не смотрел на нас косо и не хамил – наоборот, мы шли, окутанные тишиной, словно непроницаемым пузырем. Все торопливо умолкали, стоило нам приблизиться. А вообще мы даже любим косые взгляды и хамство, ведь когда человек злится, он плохо следит за своим языком. Поэтому, прежде чем спрашивать Гиацинт о статуэтке, мы показали ей удостоверения.

– Таким, как вы, сюда нельзя, – заявила она.

– Тогда давайте свой адрес, мы приедем к вам, – предложил я.

– Или, – добавила Лесли, – будем ждать вас в участке для дачи показаний.

– Вы не можете меня заставить, – помотала головой Гиацинт.

Я обернулся к Лесли.

– Как думаешь, можем?

– Торговля

Гиацинт открыла было рот, но Лесли подалась вперед и склонилась над прилавком, так что ее изуродованный нос почти коснулся носа торговки.

– Ну, давай, – прошипела она, – ляпни что-нибудь про мое лицо.

Кодекс полицейского гласит: всегда поддержи напарника перед лицом общественности, даже если напарник «идет вразнос». Поддержи – но в разумных пределах.

– Слушай-ка, Гиацинт, – включил я «адекватного копа», – один чувак купил тут статуэтку, и его убили. И теперь мы проверяем, связаны ли эти два факта между собой. Клянусь, больше нам ничего не надо. Поэтому если что-то знаешь, просто скажи, и мы тут же уберемся с глаз долой.

Гиацинт вздохнула и обреченно подняла руки.

– Я ее у Кевина купила.

– У какого Кевина? – спросила Лесли, а я уже писал в блокноте заглавную Н, когда Гиацинт подтвердила мою догадку.

– У этого козла, Кевина Нолана.

– А он сказал, где ее взял? – спросила Лесли.

– Да кто ж станет рассказывать, где берет товар, – пожала плечами торговка, – а если и станет, то наверняка соврет.

– Так что тебе сказал Кевин Нолан? – повторил я вопрос.

– Он сказал, она из Мордора.

– Откуда-откуда? – нахмурилась Лесли. – Из Мордона? Или из Мертона?

– Да нет же, из Мордора, – поправил я, – ну, «где вековечная тьма». Это из «Властелина Колец».

– Там еще вулкан был?

– Точно, – сказали мы с Гиацинт в один голос.

– Значит, товар вряд ли оттуда, – заключила Лесли.

Я уже готов был выдать еще что-нибудь выпендрежное, но тут мы вдруг ощутили, как сработал капкан для демона.

Меня буквально передернуло от нахлынувших ощущений. Как будто мачете с хрустом вонзилось в мертвую плоть, как будто откусил яблоко, а съел червяка. Как будто в первый раз увидел труп.

Последний раз я чувствовал что-то подобное, оказавшись в полуразрушенном, но некогда шикарном «Стрип-клубе Доктора Моро», когда Найтингейл выполнял свою привычную работу – обезвреживал СВУ[196]. Теперь же импульс был такой силы, что я аж обернулся, физически ощутив, откуда он идет. И не только я: обернулось по крайней мере еще две трети назарета, включая Гиацинт. Уверенности не было, но внутри все сжалось от мысли, что они смотрят туда, за реку, в сторону Сити и Шекспир-Тауэра. Туда, куда отправился Найтингейл побеседовать с Вудвилл-Джентлом.

– Капкан для демона! – прошептал кто-то.

– Капкан… капкан для демона… – зашелестело по саду.

И тут все как один устремили взгляды на нас с Лесли.

– Что, – бросила она, с трудом скривив в усмешке изуродованные губы, – теперь-то вы рады полиции?

12. Барбикан

Когда нужно куда-то доехать быстро, надо включать мигалку и сирену. Да-да, совсем как в кино. Включаешь сирену, крепишь проблесковый маячок – и все нормальные водители спешат убраться на хрен у тебя с дороги. Правда, в кино не показывают, что мигалка то и дело падает с крыши и в итоге болтается на проводах за пассажирским окном. Или что впереди всегда едет кто-то, уверенный, что ПДД придумали не для него. Что угодно может оказаться у тебя на пути – и хорошо, если просто кусок стекла, груда картонных коробок или непонятно откуда взявшийся овощной ларек. На Бороу Хай-стрит я чуть не въехал сзади в «БМВ» и лихо обошел «Тойоту» с наклейкой «Осторожно, слепой водитель!» на заднем стекле. На Лондонском мосту мы уже ускорились до шестидесяти миль в час. В пробке внезапно образовался просвет, и мы ехали над свинцово-серой Темзой, словно в оазисе тишины и покоя.

Поскольку я выбрал маршрут через Мургейт, мы не видели Шекспир-Тауэр, несмотря на ее высоту, пока не добрались до Чизвелл-стрит. Не знаю, что я ожидал увидеть – кучи битого стекла, кружащие в воздухе клочки бумаги? Зияющую дыру в стене? Должно же быть хоть что-то, ведь взрыв мы почувствовали за шесть километров отсюда. Но пока снаружи даже копов не было. Только на подземной парковке мы обнаружили минивэн полиции Сити. Подошли к нему, и оттуда вылез сержант в форме.

– Грант и Мэй? – уточнил он.

Мы показали удостоверения. Он сообщил, что нас ждут и что Найтингейл сказал, мы сами найдем дорогу.

– Он в порядке? – спросил я.

– С виду вроде да, – ответил сержант.

Мы с Лесли, будучи не только копами, но и истинными англичанами, сумели не подать виду, какой камень свалился у нас с души. Мадам Тенг бы оценила.

– Только без шума, – предупредил сержант. – Эвакуацию пока не планируем, так что хорошо бы избежать паники.

Мы послушно кивнули и направились к лифтам. По пути заметили очень знакомый красный минивэн «Фольксваген» с маркировкой лондонской пожарной службы. На боку у него была надпись: «Отдел расследования пожаров».

– Стало быть, Фрэнк Кэффри тоже здесь, – заметил я.

Фрэнк Кэффри – бывший десантник, наше контактное лицо в Пожарной службе. И, при необходимости, командир вооруженного отряда Безумия. Или исполнитель внесудебных казней – зависит от того, с какой стороны оптического прицела смотреть.

Он уже ждал нас на этаже: высокий, массивный, со сломанным носом, темными волосами и обманчиво мягким взглядом голубых глаз.

– Питер, – кивнул он, – Лесли. Быстро добрались.

В коридоре криминалисты развернули филиал исследовательской лаборатории. Кэффри сказал, им сильно повезло: остальные две квартиры пусты, жители разъехались на рождественские каникулы.

– Одни в Кейптаун, – пояснил он, – другие в Сен-Жерве-Монблан. Живут же некоторые, а? Но это нам на руку, иначе, вероятно, пришлось бы эвакуировать весь дом.

По словам Фрэнка, если эвакуировать не весь, оставшиеся будут возмущаться, что их бросают на произвол судьбы. Но вот если на всякий случай объявить всеобщую эвакуацию, добрая четверть жильцов из принципа откажется покидать квартиры. А еще пришлось бы искать им всем временное пристанище и вдобавок регулярно кормить-поить.

– Но все равно ведь придется, разве нет? – спросил я, надевая защитный костюм.

– Ваш шеф утверждает, там больше нет взрывных устройств, – ответил Фрэнк, – для меня этого довода достаточно.

Вот бы и для меня было достаточно, подумал я.

– Он объяснял когда-нибудь, что за штука этот капкан для демонов? – спросила Лесли.

– Я так понял, это что-то вроде магической мины, но он никогда не говорил, как они действуют. Опять, наверно, какая-нибудь дрянь четвертого порядка.

– Не выше второго, уверяю вас, – возразил Найтингейл, показавшись в дверном проеме. – Сделать такой капкан может любой дурак. А вот чтобы его разрядить, нужно мастерство.

Он кивком велел следовать за ним, и мы вошли в квартиру.

Там было еще душней, чем в прошлый раз, и сильно воняло тухлой рыбой.

– Это что, настоящий запах? – поморщился я.

– Боюсь,

– И значит, смылись они сразу после нашего визита, – заключила Лесли.

– Именно, – кивнул Найтингейл.

Книжные полки в коридоре выглядели немного иначе, нежели в прошлый раз.

– Книги стоят не по порядку, – сказал я. – Пенгвиновские перемешаны с обрайановскими.

Кто-то достал с полки все книги, а потом стал запихивать обратно. Он торопился и ставил их как попало. Хотя нет, все было даже проще.

– Кто-то достал стопку пенгвиновских книг и стопку обрайановских, – сказал я, – а когда ставил обратно, поменял местами.

Я снова вынул стопку, стоявшую не на своем месте. За ней было пусто. Достал другую – тоже ничего. Ну естественно, если там что и было, это забрал тот, кто трогал книги. А вдруг он так спешил, что забыл об осторожности? Я начал вытаскивать книги по одной и заметил между ними что-то белое. Это оказался одноразовый шприц на пять кубиков. Пустой, но с отломанной пломбой на колпачке. Я снял его и понюхал иглу. Она слабо пахла каким-то лекарством. Значит, использованный, подумал я и с гордостью продемонстрировал находку остальным.

– Ну, она же сиделка, – пожала плечами Лесли, – возможно, колола ему то, что назначил врач.

– Тогда зачем прятать шприц за книгами? – возразил я. – Не слишком безопасно. Стало быть, положила так, чтобы можно было быстро достать.

– Полка верхняя, – заметила Лесли, – с инвалидного кресла точно не дотянешься. Значит, оставила не для него.

Я снова принюхался – без толку.

– Может, снотворное? Вдруг эта русская сиделка не просто ухаживала за ним?

С этими словами я положил шприц на прежнее место. Лесли кивнула мне за спину. Обернувшись, я увидел, что в коридоре позади нас несколько криминалистов в защитных костюмах методично вытаскивают книги с полок и тщательно просматривают все пустоты за ними.

– Ты же понимаешь, что они его все равно бы нашли, – сказала Лесли.

– Нельзя во всем рассчитывать на специалистов, – пожал я плечами.

– Золотые слова, – заметил Найтингейл.

– А мы, по-твоему, не специалисты? – возмутилась Лесли.

– Мы – другое дело, – ответил я. – Нас нельзя заменить.

Чтобы попасть в гостиную, пришлось еще немного подождать, пока они там закончат. Найтингейл, конечно, законсервировался в прошлом веке, но как человек, умеющий распознать магическую пулю, очень интересуется современной криминалистикой. Что такое ДНК, он, конечно, понимает весьма туманно, но идею следовых улик схватил быстро, а остальное принимает на веру.

Как-то раз я пытался объяснить ему принцип геномной дактилоскопии, но обнаружил, что сам в нем плаваю. Биология-то мне понятна, а вот от всяких вероятностных расчетов мозги кипят. Всегда я с этим мучился. Что ж, ученый из меня, мягко говоря, не получился бы.

Когда криминалисты наконец убрались, Найтингейл привел нас в гостиную и показал выжженный участок ковра, огороженный синей полицейской лентой, какую обычно растягивают на месте происшествия. И стикеры с номерами, расклеенные по всей комнате.

– Я вызвал вас обоих, – сказал наставник, – чтобы научить работать вот с этим. Сейчас, покавестигийеще мощный и его легко распознать.

Он велел нам закрыть глаза и ни о чем не думать. Это, понятное дело, невозможно, однако именно в потоке бессвязных мыслей порой и проявляется неведомое. Так и случилось –вестигийворвался мне в голову отчаянным, яростным воплем. Почти человеческим, и все же не вполне. Так бывает, когда коты орут и дерутся ночью под окном, а тебе спросонья кажется, что это человек кричит. Разумеется, если ты не работаешь в полиции – здесь очень быстро учишься отличать одно от другого.

– Я слышал крик, – заметил я.

– Это был призрак? – спросила Лесли.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил Найтингейл.

– А может быть, демон? – предположил я.

– Не в библейском значении, – сказал наставник, – то есть не падший ангел. Но можно считать эту сущность духом, доведенным до состояния лютой злобы.

– Каким же образом? – спросил я.

– Если какое-то несчастное существо замучить до смерти, – ответил Найтингейл, – и в момент, когда дух покидает тело, заключить его в ловушку.

– Боже, – поежился я, – призрак, превращенный в оружие?

– Это немцы придумали, да? – спросила Лесли.

– Не то чтобы придумали, – ответил Найтингейл, – скорее усовершенствовали. Мы полагали, это очень старая технология, она зародилась на Скандинавском полуострове еще в первом тысячелетии.

– Викинги, – догадалась Лесли.

– Верно, – кивнул Найтингейл. – Кровожадные, но в некоторых вопросах до странности сведущие.

Ну логично, подумал я, если учесть какие там ночи зимой. Ибо когда пьянство, мордобой и свальный грех себя исчерпают, со скуки остается только пытать кого-нибудь до смерти.

Найтингейл протянул мне палочку.

– Я попрошу вас легонько постукивать по ковру в разных местах, чтобы определить местоположение устройства, – сказал Найтингейл. – А Лесли будет его отмечать, – добавил он, протягивая ей кусочек мела.

Палочка длиной сантиметров тридцать была покрыта шишковатой корой. Такую хорошо таскать с собой по лесу, гуляя с мелкой надоедливой собачонкой.

– Высокие, однако, технологии, – заметил я.

Найтингейл строго посмотрел на меня.

– Древесина подходит идеально, – сказал он. – Чем она моложе и свежее, тем лучше. Если есть возможность, следует отломить ветку от молодого деревца. Это сильно снизит вероятность взрыва.

У меня пересохло во рту.

– Но он… он ведь не может взорваться? Вы же его обезвредили, да?

– Не совсем обезвредил, – сказал наставник, – скорее разрядил и рассеял волну. Считайте, что это был контролируемый подрыв.

Ну да. И мы его «услышали» аж на другом берегу, в Брикстоне.

– Но сейчас-то она безопасна? – переспросил я.

– Возможно, – сказал Найтингейл, – но на моей памяти такие устройства нередко состояли из двух компонентов. Первый имел целью нанести основной ущерб, а второй – уничтожить прибывших спасателей или медиков.

– Так что будь осторожнее, – попросила Лесли.

Я ткнул ковер палкой достаточно далеко от выжженного участка, просто чтобы почувствовать сам пол – бетонный и, видимо, поверху выложенный теплоизолятором. Я начал «прощупывать» его по направлению к центру, и скоро палка стукнула во что-то однозначно металлическое.

Я замер.

– Найдите край, – велел Найтингейл.

Я заставил себя отступать назад, пока палка вновь не застучала по бетону. Лесли мелом отметила, где он начинается, и я двинулся по кругу, нащупывая границы металлического объекта. Они вроде бы совпадали с выжженным кругом на ковре, но Найтингейл сказал, в таком деле нужно все проверять до мелочей. Как только мы определили, что вне круга не расположено никаких взрывателей, Найтингейл протянул Лесли складной нож «Стенли». Она аккуратно вырезала квадратный кусок ковра и отложила в сторону.

Капкан для демонов представлял собой металлический диск размером со стандартный полицейский

– Думаю, первый компонент – вот этот круг, пустой, – сказал я.

– Отлично, Питер, – кивнул Найтингейл.

– И соответственно, вот второй, целый.

– Такие устройства мы и называем двойными.

– А что тут написано с краю? – спросила Лесли, показывая пальцем.

Я глянул – по самому краешку диска и правда тянулась вязь каких-то знаков. Найтингейл пояснил, что раньше на капканах для демонов часто находили рунические надписи. Считалось, что в оригинальной скандинавской технологии руны тоже были частью заклятия.

– Как у даосов? – спросил я.

– Возможно, – сказал Найтингейл. – Сравнительная теория магии – дисциплина, которая находится пока в зачаточном состоянии.

Фирменный найтингейловский подкол, означающий «кроме вас, до этого никому нет дела».

– Мы потратили много времени и сил на перевод рунических надписей, а в итоге получили в основном оскорбительные посылы – например «Сдохни, английская свинья». Некоторые, впрочем, были весьма двусмысленными. Из них мне больше всего нравилась фраза «Это неэтичный аргумент». И конечно, был один неизвестный мастер, который оставлял подпись «С приветом из Эттерсберга».

– Что это означало?

– «Придите и избавьте меня от мук», – ответил наставник. – По крайней мере, мы так полагали. Они призвали в свои ряды множество адептов магии со всей Европы. Многие так и не смогли смириться с тем, что их заставляли делать. Кто-то покончил с собой, кого-то сразила странная болезнь: они просто прекращали есть и угасали. Другие были крепче духом – эти устраивали диверсии, пытались связаться с внешним миром в отчаянной надежде, что их услышат.

– Но ведь кто-то же услышал, – сказал я.

– Да, – кивнул Найтингейл, – мы.

Тут я узнал наконец буквы: рунами они не были.

– Эта надпись на эльфийском языке.

– Очень сомневаюсь, – покачал головой наставник.

– Не настоящих эльфов, – пояснил я, задумавшись на миг, существуют ли они, – а толкиеновских, из «Властелина Колец». Он, когда книгу писал, придумал целый язык и разработал алфавит.

– Народ, это все, конечно, очень интересно, – вклинилась Лесли, – и я просто обожаю торчать рядом со всякими убойными штуковинами, но вообще-то кушать хочется. Так что давайте поскорее разберемся с этим СВУ.

– СДУ, – поправил я, – самодельное демоническое устройство.

– Да не похоже на самодельное, – возразила Лесли. – Наоборот, изготовил явно мастер. И явно на заказ.

– Сперва закончим, – сказал Найтингейл.

Лесли явно злилась, но решила промолчать.

– Заряд первого компонента, – Найтингейл показал на пустой диск, – должен был сработать на любой магический импульс в этих стенах. Думаю, его нарочно «взвели», чтобы уничтожить кого-то из вас, когда вы вернетесь. Но, к счастью, на вашем месте оказался я и успел сдержать и рассеять взрывную волну.

– А если бы не успели? – спросил я.

– Разумеется, взрывом бы меня убило, – ответил Найтингейл, – и вместе со мной всех, кто находился бы в квартире. Весьма вероятно также, что с жизнью распрощались бы все в радиусе двадцати ярдов от дома.

Я уже открыл рот спросить, каким образом, но Лесли возмущенным взглядом заставила меня молчать. Как же все-таки красноречивы эти голубые глаза!

– Но, к счастью, это здание современное, и к тому же из бетона, – продолжал Найтингейл.

– Оно недостаточно старое, чтобы напитатьсявестигиями, а бетон очень хорошо их поглощает. Я намерен загнать демона в эти стены, он будет уходить гораздо медленнее, чем первый. Само заклинание будет очень быстрым, вы не успеете отследить. От вас же требуется уловить сущность демона. Возможно, так у нас получится определить его происхождение.

Глубоко вздохнув, Найтингейл протянул руку над диском, выбросив вперед два пальца. Движение было странноватое, какое-то даже религиозное. Пальцы зависли в паре миллиметров от диска.

– Ощущения могут быть довольно неприятными, – сказал он и коснулся диска.

Слабо сказано, черт возьми. Охренеть как слабо сказано.

Нет, нас не вывернуло наизнанку, мы не упали в обморок и не разрыдались. Но ко всему этому были очень близки.

– Что скажете? – спокойно спросил менее впечатлительный Найтингейл.

– Собака, сэр, – сдавленным голосом ответила Лесли. – Отвратная зверюга типа питбуля или ротвейлера.

Второе взрывное устройство тоже превратилось в горстку песка. Какую-то часть моего сознания снедал вопрос: не эта ли сила уничтожила столько моих телефонов? А другая часть истерично верещала, что мяса я в жизни больше не возьму в рот.

Был запах крови, была боль и безумное, яростное торжество. Были бетонные стены и подстилка из гнилой соломы. А потом все это начало угасать, рассеиваться – так бывает, когда после пробуждения блекнут ночные кошмары и чувствуешь, как комок ужаса где-то в животе потихоньку тает.

– Собачьи бои, – сказал я.

Поднялся на ноги, правда, не слишком уверенно, потом помог встать Лесли. Найтингейл резко выпрямился. Я никогда еще не видел у него в глазах такой ярости.

– Он использовал собаку, – процедил наставник. – Не знаю, что может оправдать подобные методы.

– Ну, на этот раз хоть не человека, – возразила Лесли.

– А можно взять образец? Это безопасно? – спросил я.

Найтингейл разрешил. Криминалисты, похоже, вообще ничего не почувствовали. Я взял у них пару пакетов для образцов и расфасовал песок из обоих дисков. Затем включил телефон, сфотографировал надпись с краю. И спросил:

– А немцы использовали для этого собак?

– Если и да, нам об этом неизвестно, – ответил Найтингейл. – Впрочем, у них был неограниченный запас человеческого материала.

– Как по-вашему, он связан с Безликим? – спросил я.

– О, я полагаю, мы имеем дело с магом номер один, – сказал Найтингейл. – По возрасту как раз он мог обезглавить Ларри Жаворонка и основать заведение в Сохо.

– Он выглядел так, словно перенес инсульт, – сказала Лесли, – возможно, переборщил с магией. Понятно, почему залег на дно.

Безликий, с которым столкнулся я и который безуспешно гонял меня по крышам в Сохо, был молод. Лет тридцати с небольшим. Если Вудвилл-Джентл по болезни отошел от дел в семидесятые, когда его преемник еще пешком под стол ходил, то логично, что в их деятельности возник такой перерыв. Найтингейл с этим согласился.

– Но хотелось бы все же выяснить, что их связывает, – сказал он.

– Да что угодно, – отозвался я. – Возможно, Безликий его родственник. Или ученик. Или просто тип, которого он случайно подцепил на автобусной остановке.

– Последний вариант, думаю, можем исключить, – сказал наставник.

– Но теперь-то хотя бы одного из двух мы знаем, – напомнила Лесли. – Можем найти его медицинскую карту, проверить регистрацию его русской сиделки, исследовать шприцы, отследить платежи, которые отсюда проводили. У нас, в конце концов, есть его имя! От этого и будем плясать.

– Плясать будем очень,

Мы с Лесли не имели ничего против подобной смены тактики. Мало что подпитывает инстинкт самосохранения лучше смерти, которой чудом сумел избежать. Найтингейл, прекрасно понимая, что мы под впечатлением, отправил нас домой. Но я пока не был готов вернуться в тишину и сумрак Безумства.

– А пошли в паб, – предложил я в лифте. – А то уже сто лет не пили вместе.

– И почему, интересно? – отозвалась Лесли, постучав ногтем по маске возле рта.

– Ой, да ладно. Возьмешь соломинку.

Ну разве можно было отказаться?

– Куда пойдем-то? – спросила она, когда мы втопили по набережной Виктории.

– В «Эй Би Локал», куда ж еще.

Лесли аж вздрогнула.

– Ну ты и скотина.

– Они переживают, – сказал я. – Хотят узнать, как ты. Рано или поздно тебе все равно придется… встретиться с ними.

– Лицом к лицу, ты хотел сказать?

– Именно лицом, – кивнул я, – и именно к лицу. Но самое главное, мы с тобой весь вечер будем пить бесплатно.

13. Слоун-сквер

Так уж повелось: работаешь в полиции – значит, выпиваешь. Если ты, конечно, не констебль Гулид. В ее случае работать в полиции – значит терпеть пьяных соратников. Такая жизнь начинается, когда становишься констеблем и выходишь патрулировать улицы. За двенадцатичасовую смену добрые горожане так вынесут мозг, что потом его обратно не вставишь без стимуляторов. Если б у нас легализовали марихуану, копы моего возраста после смены первым делом забивали бы нехилый косяк. Но поскольку трава запрещена, мы ходим в пабы. Я успел выхлебать первую пинту, когда вспомнил, что вообще-то приехал на машине и, следовательно, сегодня моя очередь благородно воздерживаться.

«Эй Би Локал» – классический викторианский паб, которому едва удается сохранить свою историчную атмосферу благодаря исключительному везению и удачному расположению вдалеке от оживленной дороги. Он не то чтобы всегда забит копами, но любой, кто вздумал бы затеять тут драку или стащить у кого-то бумажник, огреб бы серьезные проблемы. Рядовых копов можно отличить по костюмам из «Бартона» и «ДиСи», в то время как старшие по чину щеголяют в шитых на заказ. Не только потому, что могут себе это позволить, – они надеются, дорогую одежду будет жалко заливать различными биологическими жидкостями.

В конце барной стойки в кругу подчиненных восседал Сивелл. Он поил их, абсолютно уверенный, что бдительная и мудрая инспектор Стефанопулос держит расследование в своих надежных руках. Заметив Лесли, он поманил ее к себе. Я двинулся было следом, но Сивелл предостерегающе поднял палец. Лесли всегда была его любимицей. Мне же он пустил по стойке одну-единственную кружку пива. Ну, хоть что-то для начала.

Ко мне подсела темноволосая белая девушка-констебль, имени которой я не помнил. За ней хвостом приплелся констебль Кэри. Она поинтересовалась, правда ли, что я служу в Безумстве. Когда я кивнул, она спросила, действительно ли магия существует.

Я объяснил, что в мире вообще много очень странной фигни, но колдовство, заклинания и все такое прочее – это сказки. Такой ответ я взял на вооружение с тех пор, как легкомысленно проболтался Эбигейл, юной и талантливой охотнице за привидениями, а она поверила и запомнила.

– Жалко, – вздохнула она, – всегда считала, что наша жизнь могла бы быть и поинтереснее.

Вскоре она отчалила, и Кэри уныло выплыл в дверь следом за ней, как забытый воздушный шарик. Если она отпустит этот шарик и он улетит, ей будет грустно, подумал я.

Оглянулся на Сивелла: он развлекал Лесли. В руке у нее был высокий стакан с каким-то разноцветным алкогольным коктейлем. Из него торчали бумажный зонтик и изогнутая соломинка, на ободке виднелась лимонная долька. Удостоверившись, что она не скучает, я решил не упускать возможности выяснить что-нибудь новое по нашему делу.

Есть три основных способа получить актуальную информацию о ходе расследования. Первый: заходишь в ХОЛМС и методично просматриваешь журнал заданий, изучаешь показания свидетелей, заключения криминалистов – в общем, растекаешься по следственному древу, скрупулезно исследуя каждую веточку. Этот способ хорош, если компьютер с выходом в ХОЛМС есть дома: можно работать под пивко с пиццей. Второй способ – когда вашу следственную группу собирают за рабочим столом и заставляют каждого отчитываться по действиям. Часто с помощью маркерной доски или, если сильно не повезет, презентации и проектора. Главный плюс: если ты старший следователь, то одного взгляда в глаза подчиненным тебе хватит, чтобы понять, говорят ли они что дельное или гонят пургу. А минус в том, что через полчаса после начала любой участник рангом ниже суперинтенданта начнет впадать в прострацию.

Третий же способ узнать что-то от следственной группы – поймать ее в пабе. У эдакой «засады», помимо пива и орешков, есть огромный плюс: в пабе никто не захочет говорить о работе. Коллеги в двух словах выложат все, что знают по делу, только бы ты поскорее от них отстал. В итоге не будет жути вроде: «Транспортная служба совместно с полицией Сити провела оценку видеозаписей на всех возможных точках доступа, и, несмотря на расширение списка проверяемых камер вплоть до незарегистрированных, нам еще предстоит отследить перемещения Джеймса Галлахера до момента его попадания на станцию “Бейкер-стрит”». А будет простое: «Мы проверили все камеры в подземке, этот придурок будто со звездолета “Энтерпрайз” туда сиганул».

Коротко и ясно, но все равно никакого толку. Сокурсники считали его скучным, преподаватели называли талантливым, но скучным, а лондонцы, с которыми он успел пообщаться, говорили, что он милый и вежливый. И скучный, да. Единственное, что могло вызвать интерес, – систематические и необъяснимые исчезновения Джеймса, начавшиеся в конце сентября. Никто не знал, где он был и что делал во время этих отлучек.

– Да может, просто по клубам тусовался? – предположил констебль, с которым я беседовал. – Каждому надо выдыхать иногда, я вот люблю, например, выпить пинту-другую.

Что до питья, то я занимался этим весь вечер, а в результате выяснил только, что апельсиновый сок в меня больше не лезет. Стал подумывать, не осмелиться ли еще на кружечку пива, но тут Сивелл поманил меня пальцем. Я вдруг очень порадовался, что трезвый.

А вот Лесли впервые на моей памяти так набралась.

– Извините меня, джентльмены, – хихикнула она, – пойду припудрю остатки носика.

Она встала и, пошатываясь, двинулась к туалетам. Сивелл поморщился, глядя ей вслед.

– Она была лучшей из вашего

Меня воспитала мама, которая не в курсе других значений слова «такт», кроме музыкального. И папа, который всю жизнь гордился тем, что он истинный кокни, и вел себя соответственно, особенно когда «успокоительное» заканчивалось. Поэтому испепеляющие взгляды на меня вообще никак не действуют. Однако взгляд Сивелла все же трудновато было выдержать – а ведь я и Молли в глаза смотрел.

– Значит, пока расклад такой, – сказал он, – это гребаное дело не двигается с места ни на йоту. И есть у него запашок, который лично у меня вяжется с тобой и с тем расфуфыренным куском дерьма, которому ты подчиняешься.

Я молча прикусил губу. Он определенно решил докопаться – с чего бы, интересно?

– Чего вы хотите? – напрямую спросил я.

Сивелл вдруг улыбнулся.

– Я хочу перестать нестись по жизни, словно куда-то опаздываю, – ответил он. – А больше всего хочу закрыть это дело без бумажной волокиты и порчи госимущества. И найти обычного, нормального преступника, которого можно повязать и отправить на хрен за решетку.

– Чем смогу, помогу, сэр, – пообещал я.

– Ты знаешь, что дело об отрубленной в Ковент-Гардене голове так официально и не закрыли, – продолжал старший инспектор. – Это ущерб моему проценту раскрываемости, Питер, а не твоему, потому что ни хрена у тебя нет никакого процента раскрываемости, я прав?

Он чуть подался вперед. Я машинально отпрянул.

– А вот у меня чертовски высокий процент раскрываемости, и я, Питер, этим очень горжусь. Так вот, я хочу, чтобы в конце этой истории мы посадили на скамью подсудимых обвиняемого. Желательно вида хомо сапиенс.

– Понимаю, сэр, – кивнул я.

– Хорошо, что ты понимаешь, когда надо держать язык за зубами. Уж этого у тебя не отнять. Что завтра намерен делать?

– Пасти Кевина Нолана – может, удастся установить, что его связывало с Джеймсом Галлахером.

– А что-то связывало?

Да, волшебная глиняная посуда, ответил я про себя, а вслух сказал:

– Сэр, вам пока лучше не знать. Если повезет, дадим более реальную версию этой связи.

– Ты подготовишь нормальный план действий и представишь старшему следователю, – потребовал Сивелл. – Если обнаружишь связь, которую мы сможем проработать, немедленно звони Стефанопулос, и мы установим наблюдение. Но никакой самодеятельности, понял?

Дверь туалета распахнулась настежь, грохнула о стену. Донесся женский смех.

На пороге возникла Лесли. Попыталась сделать вменяемое лицо, обвела мутным взглядом зал, удивленно уставилась на нас с Сивеллом.

– Ну и ну, – покачал тот головой, – хороша! Вот что, парень, вези-ка ее домой.

Он сопроводил этот приказ повелительным жестом, и я с готовностью подчинился.

Лесли, хоть и была пьяна в стельку, не забыла спросить, в состоянии ли я сесть за руль.

– Я-то как раз свою норму помню, – сказал я в ответ, сгружая ее на переднее сиденье. И закрыл дверь.

– А ты-то чего такой трезвый? – спросила она. Пока мы сидели в пабе, на улице сильно похолодало, и в машине зуб на зуб не попадал. Пристегивая Лесли ремнем безопасности, я заметил, что дыхание вырывается из носа струйкой пара.

– Ну, я как бы за рулем, – ответил я.

– Зануда ты, Питер, – вздохнула она. – По-моему, коп-волшебник не должен быть таким занудой. Гарри Поттер точно не был. А уж Гэндальф напоил бы тебя до полной отключки.

Может, и да, но я не припомню момент, где Гермиона надирается до такой степени, что Гарри приходится ссаживать ее с метлы на Бакингем-Пэлес-роуд и смотреть, как она извергает содержимое желудка в канаву. Вытерев рот салфетками, которые я, зануда этакий, держу в бардачке как раз для подобных случаев, Лесли заявила, что Мерлин, возможно, показал бы мне, как правильно закатывать рукава.

Можно было бы еще долго перечислять книжных волшебников, которым я уступаю, но Лесли выросла на книгах Софи Кинселлы и Хелен Филдинг, и ее личный список закончился на Северусе Снейпе. Дальше мы ехали относительно спокойно.

К моменту, когда я припарковался в гараже Безумства, Лесли прекратила свои нападки и перешла в фазу «нуяжетвойлучшийдруг». В порыве дружеских чувств она бросилась мне на шею, прижалась бюстом к моей груди, обняла за талию. И пробормотала на ухо:

– Пошли в кровать.

В брюках стало очень тесно, я тихо радовался, что надел их, а не джинсы. В этом состоянии транспортировать Лесли по сугробам к задней двери было еще трудней.

Когда мы доползли, я прислонил было ее к стене, чтоб достать из кармана ключи, но она опять повисла на мне.

– Маску могу не снимать, – сказала она. – Или хочешь, надену на голову бумажный пакет?

Ее ладонь скользнула вниз, нащупала мой возбужденный член, радостно сжала. Я охнул и уронил ключи.

– Ну вот что ты наделала?

– Забей, – выдохнула Лесли, пытаясь расстегнуть мне ширинку.

Я отпрянул, и она стала медленно оседать на снег. Я подхватил ее обеими руками, но добился лишь того, что наполовину стянул с нее свитер вместе с рубашкой.

– Вот это уже лучше, – мурлыкнула она, – если ты готов, то я тоже.

Задняя дверь открылась, и на пороге возникла Молли. Она внимательно посмотрела на меня, потом на Лесли, потом опять на меня.

– Это не то, что ты думаешь, – сказал я.

– Не то? – разочарованно протянула Лесли, с трудом выпрямляясь. – Вот черт.

– Пусти нас, Молли, я хочу уложить ее в постель.

Я почти волоком затащил Лесли в дом. Молли окинула меня ядовитым взглядом.

– Ладно, укладывай сама, – сказал я.

Так она и сделала. Просто приняла у меня Лесли и вскинула на плечо, как мешок картошки. Только я бы мешок картошки вскидывал с гораздо бо́льшим усилием. Медленно развернувшись на месте, Молли со своей ношей заскользила прочь, в сумрачные глубины атриума.

Тоби, видимо, ждал, когда путь будет свободен, и кинулся ко мне в надежде на гостинец.

А я пошлепал обратно к каретному сараю – решил немного поработать. Поверьте, в моем состоянии работа помогает лучше холодного душа.

Поднявшись в техкаморку, я первым делом прогнал через «фотошоп» фото эльфийской надписи с капкана. Применил контраст и определение краев, чтобы сделать буквы четче, а главное, понять, откуда они вообще. Обработанную надпись я выложил на бескрайние просторы интернета с просьбой перевести. Пока ждал, сваял план действий для Сивелла, который сейчас уже наверняка пьяно храпел в собственной постели. План я отправил в отдел обработки данных.

Однако знатоки Толкиена нынче тормозили с переводом. Поэтому я решил попробовать нарыть что-нибудь об «Императорской глине», или «Императорской керамике». Нашел множество ссылок на фирму «Императорский фарфор», которая входит в альянс «Керамика Северного Стаффордшира». Красивая посуда, ничего не скажешь,

Только на тридцать шестой странице поисковика я нашел кое-что интересное: мастерская «Несокрушимая Имперская Керамика», основана в 1865 году. Изменил запрос, но нашел только нерабочую страницу аукциона на «Ибей». Значит, дальше надо искать по старинке: писать письмо в отдел специнформации и запрашивать поиск по комплексной базе данных. Я загрузил готовый запрос с пометкой «ОПЕРАЦИЯ СПИЧЕЧНЫЙ КОРОБОК» и, следуя процедуре, указал свое имя, фамилию и номер удостоверения. Когда закончил, проверил почту: три входящих сообщения с переводами эльфийской надписи.

Если верить экспертам-взрывотехникам, у всех изготовителей бомб есть свой особый стиль работы: этакий характерный почерк, позволяющий отличать массовых убийц друг от друга. Но гораздо проще это определить, если автограф есть в буквальном смысле, то есть написан буквами. У Безликого было особое, очень узнаваемое чувство юмора. Переведенная на английский надпись гласила:

ЕСЛИ СУМЕЛ ПРОЧЕСТЬ, ТО ТЫ БОТАН И, СКОРЕЕ ВСЕГО, ПОКОЙНИК.

Четверг

14. Вестберн-парк

В старые добрые времена мужчины были настоящими мужчинами, а Летучий отряд управлялся с вооруженными грабителями как Богом заповедано, то есть обухом топорика по голове. Так вот, в те времена преступника на автомобиле должны были преследовать минимум три полицейские машины. Так можно было взять его в неплотное кольцо: и не оторвешься особо, и не сразу сообразишь, что тебя пасут. А нынче все просто: получаешь одобрение старшего инспектора или выше, подбираешься незаметно к подозрительному автомобилю и ставишь изнутри на крыло устройство слежения. Размером оно с половину спичечного коробка, а сто́ит как неделя отпуска на Ибице.

Новый Ковент-Гарден зимой в пять утра – это бетонный плацдарм, наполненный криками, табачным дымом и залитый светом автомобильных фар. Фуры, грузовики и автопогрузчики фырчат и ревут на своих площадках. А люди в светоотражающих жилетах и шерстяных шапках держат в руках папки с документами и неловко жмут кнопки телефонов пальцами в толстых перчатках. Я легко нашел место на многоэтажной парковке и вскоре захрупал по свежему снегу к аркам железнодорожного моста. Туда, где все три нолановских «Форда Транзит» ожидали начала торгового дня. Фургон Кевина я вычислил сразу: он был самый старый и грязный и стоял дальше всех от дверей склада. Я поднял воротник куртки, сгорбился и натянул шапку почти по самые глаза. И как можно увереннее прошел последние двадцать метров. Голоса я услышал из-за «Форда», когда до него оставалось метра два.

– А вдруг они явятся меня искать? – жалобно спросил кто-то. Я узнал Кевина Нолана.

– Кев, они знают, как тебя зовут. Если им приспичит тебя разыскать, они сделают это запросто, – ответил другой голос, ниже и спокойнее. – Поэтому занялся бы лучше делом.

Тот здоровенный приятель – или, скорее, брат.

Я ощупал жучок с целью убедиться, что держу его правильно. И, резко наклонившись, молниеносным движением пришлепнул за колесо, на внутреннюю поверхность кузова. Подвигал немного, чтобы закрепить как следует, и вдруг задел кончиками пальцев нечто такое, чему там быть совсем не полагалось. Это нечто по размеру и форме полностью совпадало с моей следилкой.

– А давайте закупимся сегодня у «Коутса и сына», – сказал Кевин, – Дэнни говорит, они отдают товар совсем по дешевке.

Я вытащил неопознанный объект наружу. И точно – второй жучок. Даже вроде той же самой марки, что и мой, насколько я успел разглядеть в темноте. Зажав его в кулаке, я развернулся и быстро зашагал прочь.

– Еще бы, – донесся до меня голос Кевинова брата, – их же пасут.

Неужели кто-то помимо нас следит за Ноланами? Отдел обработки данных предоставил информацию по этой семейке еще вчера, и любые дальнейшие действия обязательно отразились бы в ХОЛМСе. А вдруг братья Ноланы заинтересовали контрразведку? Вдруг они входят в какую-то техническую группировку республиканских диссидентов или же поставляют такой группировке товар? А может, наоборот, они следят за такой группировкой? Неужели Рейнолдс была права и наше убийство имеет ирландскую подоплеку?

Я решил спрятаться за ближайшей фурой, пока та грузится. Да нет, в любом случае нам бы сообщили. Не в последнюю очередь потому, что старшего инспектора Сивелла уважают и боятся больше, чем любого другого офицера лондонской полиции, и надо быть редкостным идиотом, чтобы пытаться его дурить.

Я включил фонарик и тщательно осмотрел жучок. Он абсолютно ничем не отличался от моего и, вероятно, куплен был в том же самом интернет-магазине. Но здесь и сейчас идентифицировать его хозяина было не проще, чем навскидку отыскать владельца шариковой ручки.

Достав из кармана ключи, я нацарапал крохотный крестик между крепежными магнитами жучка. Потом вдохнул-выдохнул, чтобы успокоиться, и двинул обратно, к обшарпанному «Форду» Кевина Нолана.

Чужой жучок следовало вернуть на место, но свой я там оставить не мог: владелец второго, забирая его, непременно обнаружит и мою следилку. Голоса за фургоном стихли. Я очень надеялся, что все ушли на склад. Наклонился, сунул чужой жучок на прежнее место, достал свой и уже почти зашел за фургон, как вдруг его задняя дверь с громким лязгом распахнулась.

– Какого хрена ты не убираешься в своей долбаной машине? – возмутился тип, которого я счел братом Кевина.

Тут я сделал самую большую глупость из возможных: застыл на месте. Фургон качнуло – кто-то залез внутрь.

– Понятно, почему они не в восторге. Дай сюда метлу.

– Фургон ни при чем, – отозвался Кевин откуда-то снаружи, – они считают, им недодали.

– За что заплатили, то и получили, – сказал второй, – я себе в убыток не работаю.

Если решаешь действовать по плану, даже когда все летит к чертям, то всегда сильно рискуешь. Сейчас я это прочувствовал: моим-то планом было закрепить жучок над задним колесом фургона. И теперь я стоял столбом, дожидаясь, пока Кевин с приятелем уйдут. Или увидят меня. Ну не дурак?

«Форд» ритмично раскачивался, метла шуршала по полу: из кузова выметали одному богу известно что.

– А я думал, лавку Френни прикрыли, – сказал Кевин.

Согнувшись в три погибели, я сунул руку под днище и пристроил свою следилку у переднего колеса. И спокойно, неспешно отошел. Конечно, надежнее и безопаснее было бы закрепить жучок в задней или средней части машины, но и так сойдет – нынче в эти штуки ставят очень хорошие магниты.

Мы с Лесли тщательно выбрали точку наблюдения: на четвертом этаже многоуровневой парковки. Там можно было бы установить телекамеру на штативе и следить за «Ноланом и сыновьями» в режиме

– Получилось? – спросила Лесли, когда я наконец окунулся в блаженное тепло салона.

– Не совсем, – ответил я и рассказал про второй жучок.

Потом достал термофляжку, еще один раритет из Безумства: цилиндрической формы, цвета хаки и размером с гильзу от снаряда. Налил себе кофе. Лесли тоже сомневалась, что за нами следит антитеррористический отдел, но по другим причинам:

– Им просто нет нужды. Если захотят что-то узнать, позвонят и спросят. А если б у контрразведки появились вопросы, то они бы связались с антитеррористическим отделом, а оттуда опять-таки позвонили бы нам. Нет, я думаю, это ФБР.

– Но если у ФБР есть вопросы, они должны задавать их Киттреджу, а он – нам.

– Но мы-то можем ему на них и не ответить, – заметила Лесли. – И агент Рейнолдс, как мы помним, уже однажды преследовала тебя, злоупотребив своими полномочиями.

Лесли умолкла. А я замер, не донеся кофе до рта.

– Сходи-ка проверь.

– А чего сразу я-то?

– Я уже сходил к нолановскому фургону, – объяснил я, – замерз и еще не согрелся.

Лесли пробурчала что-то, но вылезла наружу. Пока я допивал кофе, она проверяла машину на предмет жучков. Вернулась спустя полторы минуты с еще одним таким же.

– Вуаля! – сказала она и опустила его мне на ладонь. Корпус был холодный как лед – значит, поставили давно.

– Агент Рейнолдс, – протянул я.

– Или кто-то другой, – предположила Лесли, – о ком мы даже не знаем.

Я задумчиво вертел в руках прямоугольную коробочку. Если она такая же, как наша, то, возможно, настроена на передачу сигнала при перемещении объекта: включится, как только мы тронемся с места. Тогда, если я выведу следилку из строя, владелица – или владельцы, кто знает, – может не заметить этого, пока не захочет узнать, где мы.

– Поджарить ее, как думаешь? – спросил я.

– Не надо, – покачала головой Лесли.

– Согласен. Если уничтожим эту штуку, они поймут, что мы ее нашли. Но если оставим, сможем пустить их по ложному следу. Воткнем жучок на другую машину, и пусть ищут сколько хотят. Или можем заманить их в засаду и…

Лесли фыркнула.

– Питер, мы в полиции служим, – сказала она. – Забыл? Мы не шпионим и не работаем под прикрытием, а ведем официальное следствие, одобренное Ассоциацией руководителей полицейских служб. И хотим, чтобы нас продолжали преследовать – так мы сможем выяснить, кто это делает, вызвать подкрепление и арестовать его. А вот когда посадим нашего преследователя за стол в допросном кабинете и дождемся его адвокатов – тогда и узнаем, кто он такой.

– Зато мой способ веселее, – заметил я.

– Слишком много лишних действий, – сказала она, засовывая палец под маску, чтобы почесать лицо. – Эх, соскучилась я по нормальной работе.

– Снимай маску, – посоветовал я, – все равно тебя тут никто не видит.

– Кроме тебя.

– Да я уж начал привыкать, – сказал я. – То, что под маской, уже становится твоим новым лицом.

– Я не хочу, чтобы ЭТО становилось моим лицом, – прошипела Лесли.

Я вышел из машины и вернул жучок на место. Мы сидели в ледяном молчании все время, пока фургоны старших Ноланов грузились и отъезжали. Потом дождались-таки Кевина – он закончил свои дела и вернулся. Но внезапно не с мусорными мешками, полными залежалого товара, а на автопогрузчике с аккуратной стопкой паллет. Сегодня его клиентам действительно перепадет что-то стоящее. Я выскочил из машины, снял несколько кадров на длинном фокусе и поспешно юркнул обратно.

– Включай жучок.

Лесли открыла ноутбук и слегка наклонила. На экране я увидел, что устройство уже включено и подает сигнал каждые пять секунд. Я отъехал с парковки и порулил к выезду. Когда используешь жучок, нельзя особо наседать на тех, кого преследуешь. Но и сильно увеличивать расстояние тоже не надо – вдруг они учинят что-нибудь интересное.

Рассвет окрасил небо в грязно-синий, явил взглядам истоптанный снег и ледяную кашу на дорогах. Мы с Лесли инстинктивно пригнулись, когда мимо, вихляясь из стороны в сторону, пронесся фургон Кевина Нолана. Подождали, пока не засекли, где он свернул на Найн Элмс. И только тогда двинулись следом.

Мы, конечно, люди современные и цивилизованные, вот только я бы все же кинул на заднее сиденье топорик. Сугубо из уважения к традиции, вы же понимаете.

– Ритуальное оружие, – подумал я вслух.

– Чего? – не поняла Лесли.

– Если бы у полиции было ритуальное оружие, – пояснил я, – вроде палаша или там ассегая, это был бы обух топорика.

– Слушай, ну займись ты чем-нибудь полезным, – попросила Лесли. – И обрати внимание вон на ту машину с дипломатическими номерами.

Мы подъезжали к мосту Челси, который при всем своем великолепии имеет ширину всего три полосы. А если не считать выделенку для общественного транспорта, так и вовсе две. Если где и удастся обнаружить «хвост», то здесь.

У всех посольских автомобилей характерные номера, по которым можно определить статус и национальность дипломата – очевидно, чтоб максимально облегчить жизнь террористам и потенциальным похитителям.

Я увидел машину с дипномером: темно-синий «Мерседес» представительского класса. Прочитал номер вслух.

– Сьерра-Леоне, – определила Лесли, и у меня внутри шевельнулось чувство патриотизма.

– Ты что, выучила все коды дипномеров? – спросил я.

– Не-а, нашла вот, в Википедии есть полный список, – ответила Лесли.

– А глянь тогда, какой код у Штатов?

– От 270 до 274, – сообщила она.

– Но не может же она преследовать нас на посольской машине? – удивился я. – Или может? А как же секретность?

По мнению Лесли, я не уловил основной принцип работы со следящим устройством: активировав его, можно безопасно следить за объектом издалека, и тогда неважно, какие у тебя номера. А если они посольские, то ни за парковку платить не надо, ни за въезд в центр. И еще фиг тебя кто арестует.

– Как у нее с дипломатической неприкосновенностью? – спросила Лесли.

– Не знаю, – пожал я плечами, – но можно спросить у Киттреджа.

– А еще можно позвонить ему прямо сейчас, все рассказать, и пусть сам разбирается, – добавила Лесли.

Она глянула на экран.

– Куда это он намылился?

Она снова наклонила ноутбук в мою сторону и показала маленькую точку, обозначавшую фургон Кевина Нолана: он направлялся к Найтсбриджу. Вот это уже было самое место для шикарных машин с дипномерами.

– Кому там сдался целый грузовик несвежих овощей? – спросила Лесли.

Еще бы: у тамошних ресторанов свои поставщики, которые закупают в Ковент-Гардене все самое лучшее.

– Ну мало ли, всякое бывает, – сказал я.

Однако мы

– Останавливается, – сказала вдруг Лесли. Очень вовремя: я еле успел втиснуться на относительно незаметный пятачок, с которого можно было наблюдать.

Лондон не сразу строился, и если вы, как я, немного разбираетесь в архитектуре, то с легкостью определите, где первые застройщики эпохи Регентства возвели ряд великолепных особняков вдоль сельской дороги. Но город безжалостно наползал, расширяясь к западу, и во времена Виктории неподалеку от особняков появились скромные аккуратные домики. Рабочему классу, обслуживавшему богачей, надо было жить неподалеку от них.

Кевин остановил фургон возле поздневикторианского комплекса из трех домов, который как раз примыкал к торговой галерее красного кирпича постройки тридцатых годов. Лесли я об этом говорить не стал – ее, похоже, бесят мои умствования на такие темы.

– Выгружает свое добро, – заметила она.

Кевин вразвалку обошел фургон, открыл заднюю дверь, взял самую верхнюю паллету и направился ко входу. Лесли приподняла объектив камеры, и с помощью подсоединенного кабеля мы увидели на экране ноутбука, как он роется в карманах штанов.

– У него есть ключи, – удивилась Лесли.

– Сними покрупнее паллету, – попросил я, – надо выяснить, у кого они закупаются.

Мы наблюдали, как Кевин перетаскивает груз в дом. Забрав последнюю паллету, он вошел внутрь и закрыл за собой дверь. Мы подождали пару минут. Потом еще пару.

– Да что он там делает, мать его? – не выдержала Лесли.

Порывшись в дежурном пакете с вкусняшками, я обнаружил, что мы, оказывается, их все подъели. Нашел только сэндвичи, которые нам заботливо сунула Молли, аккуратно завернув в вощеную бумагу. Осторожно понюхал сверток.

– Нынче без требухи? – поинтересовалась Лесли.

– Похоже, с колбасным фаршем, – сказал я, разворачивая бумагу и приподнимая верхний ломтик хлеба. – Не, не угадал – колбасный фарш, сыр и корнишоны.

– Выходит, – заметила Лесли, снова приподнимая камеру.

Кевин появился на пороге с потрепанной картонной коробкой в руках. Тяжелой, судя по тому, как он ее держал. И точно: когда поставил коробку в кузов, задняя ось аж просела. Пару минут Кевин стоял, тяжело дыша, изо рта у него вырывалась струйка пара. Потом двинулся обратно и скоро вышел со второй коробкой, которую также загрузил в фургон.

Странное дело: стоит какое-то время последить за человеком, и начинаешь поневоле ему сопереживать. Вот и я, глядя, как Кевин, пошатываясь, выходит из дома с третьей коробкой, с трудом подавил желание выскочить из машины и помочь ему. Тогда, пожалуй, дело пошло бы скорее. А так нам оставалось лишь ждать и со скуки время от времени фотографировать.

К великому отвращению Лесли, я таки съел сэндвичи с колбасным фаршем, сыром и корнишонами.

– И мы теперь весь день будем этим дышать? – спросила она.

– Ну, я ж не могу не выдыхать, – пожал я плечами, – это непроизвольно получается.

– Тогда открой окно.

– Еще чего, – отозвался я, – там холод собачий.

Порывшись в бардачке, я нашел освежитель воздуха в форме елочки и повесил на зеркало заднего вида.

– Вот, пожалуйста.

От неминуемой смерти – или, по крайней мере, от тяжелых травм – меня спас Кевин, который как раз сел в фургон и тронулся с места. Через пару минут, записав адрес дома и сообщив его в отдел для базовой проверки, мы выехали за ним.

Следующим пунктом у Кевина значился склад в пятнадцати минутах езды отсюда, на противоположной стороне Вествея. Наверно, единственный во всем западном Лондоне избежавший реновации. Сохранились даже старые погрузочные выходы с широкими деревянными створками, краска на которых облупилась и полиняла, из синей став грязно-серой.

Подъехав ближе, мы увидели, как Кевин вылез из фургона, дошлепал до входа, отпер пешеходную дверцу в воротах и скрылся внутри.

– Мне это надоело, – заявила Лесли. – Пошли за ним, посмотрим, что там.

– Если сейчас дадим ему уехать, – возразил я, – то сможем спокойно облазить этот склад сверху донизу, и никто не узнает.

– Для этого нужен ордер на обыск, – вздохнула Лесли. – С другой стороны, можем дождаться, пока малыш Кевин – которого ты, как я понимаю, вчера застал за избиением человека – вынесет еще пару коробочек. Это будет означать, что нас просто заинтересовало его подозрительное поведение. А уж когда попадем внутрь…

Спорить было трудно, и мы решил действовать по этому плану. Последовали за Кевином, когда он открыл створки погрузочного выхода и въехал на склад. А он нас даже не заметил, пока не вылез из фургона и не обошел его, чтобы разгрузить.

– Это был не я, – сразу же выпалил он.

– Что – не ты? – спросил я.

– Ничего.

– А что это у тебя, Кевин, в коробках? – поинтересовалась Лесли.

Кевин открыл было рот, собираясь снова сказать «ничего», но сообразил-таки, что это будет слишком глупо даже для него.

– Тарелки, – ответил он.

И не соврал: каждая коробка была доверху набита посудой. Сделанной из той же красновато-бурой глины, что и миска, найденная в доме Джеймса Галлахера. И осколок, которым его убили. Но это было еще не все.

Погрузочная площадка располагалась на двух этажах и тянулась через весь центр помещения. В противоположном ее конце также был грузовой выезд с деревянными створками. Они открывались прямо на служебную дорогу вдоль канала Гранд Юнион, торцом к которому стояло здание. По обеим сторонам от погрузочной площадки тянулись собственно складские помещения. Такая же планировка повторялась на втором этаже, только там они были больше. И все их, кроме одного, заполняли ветхие деревянные стеллажи, ломившиеся от керамики. Поручив Кевина заботам Лесли, я пошел осматривать склад. Местами стеллажи таки рухнули, породив кучи разбитых тарелок с блюдцами, на которых легко можно было поскользнуться. В дальних помещениях я обнаружил на увитых паутиной полках ряды супниц и мисок, покрытых толстым слоем пыли. В каждом зале четко слышался шорох – это разбегались крысы. В одном была длинная узкая полка, на которой, словно рота миниатюрных Далеков, выстроился ряд солонок. А под ней, на другой такой же полке, шеренга толстяков в треуголках – кружки Тоби[197]. Я взял пару таких в руки, чтобы рассмотреть получше. И, едва коснувшись, ощутил вестигии: вонь свинарника, бульканье холодного пива и смех. Кружки были, похоже, ручной работы – лица толстяков немного отличались друг от друга. Выходя, я чувствовал, как они злобно глядят мне вслед. В другом зале среди сливочников и вроде бы ночных горшков обнаружилась целая

Один зал в дальнем конце первого этажа частично освободили от стеллажей с посудой. Вместо них там стояла высокая, почти в рост Лесли, печь для обжига мощностью в 15 киловатт. Совсем новая, еще целиком запакованная в пузырчатую пленку. Потом я узнал, что это самый большой и мощный агрегат подобного типа, который можно купить сразу, не изготоваливая на заказ. Рядом выстроились упаковки поменьше, в них оказались стойки для обжига. Вокруг лежали пакеты с сыпучими веществами странных цветов. Как потом выяснилось, это были красители и ингредиенты для разных видов керамической глазури.

Я вспомнил о внезапном увлечении Джеймся Галлахера керамикой. Такая печь стоит минимум пару тысяч, а отдел убийств выявил бы такой крупный расход в первый же день расследования. Как и оплату аренды, если бы Галлахер снял этот склад под мастерскую.

– Где ты это все взял? – спросил я Кевина.

– Что взял? – испугался тот. Даже в помещении он не снял с головы капюшона, будто боялся, что мозги вылетят через уши.

– Посуду, – пояснил я. – Товар, который ты пытался всучить торговцам на Портобелло.

– Здесь и взял, где ж еще, – ответил Кевин.

– А точно не на Москоу-роуд?

Кевин возмущено вытаращился на меня.

– Вы что, за мной следили?

– Да, Кевин, – кивнула Лесли, – следили.

– Это, вообще-то, нарушение Европейской конвенции о правах человека, – заявил Кевин.

Я глянул на Лесли – мол, бывают же такие идиоты? Она пожала плечами. Мнение Лесли о человеческой природе в принципе гораздо ниже моего собственного.

– А эта штука, – кивнул я на печь, – она чья?

Равнодушно оглядев агрегат, Кевин передернул плечами.

– Понятия не имею.

– Никогда не замечал здесь ничего странного?

– Например?

– Ну не знаю, может, видел что-то типа призраков или звуки странные слышал?

– Да вроде нет, – ответил Кевин.

– Надо звонить Сивеллу, – решила Лесли.

Мы велели Кевину сидеть на поддоне от печи и ждать, а сами отошли туда, где он не мог нас слышать.

– А надо ли ему об этом знать?

– Орудие убийства могли изготовить здесь, – сказала Лесли. – Пусть старший инспектор сам решает, надо или нет.

Я кивнул – против правды не попрешь. А сам подумал: вот где мог пропадать Джеймс во время своих «загулов». Он, конечно, был простым студентом, но с богатеньким папой.

– Я должен побеседовать с сенатором, – заявил я. – Возможно, он оплатил этот агрегат.

Лесли напомнила, что мой визит к сенатору может живо заинтересовать нашу дорогую мисс из ФБР, поэтому я решил связаться с Киттреджем.

– Ну как, еще не нашли вашу заблудшую овечку?

– А почему вы спрашиваете?

Может, спецподразделение разведки и уничтожили, чтобы возродить потом из праха, но суть его не поменялась: там служили те же дотошные засранцы, которые ишачили в контрразведке во время холодной войны.

– Мне показалось, я ее видел на Лэдброк-Гроув, – пояснил я, – вот и решил выяснить сразу, чтоб не терять время попусту.

– Она на базе, – сообщил Киттредж, – часов с девяти утра.

– То есть в отеле? – переспросил я, отлично понимая, что вряд ли.

– На Гроувернер-сквер, – устало вздохнул Киттредж.

То есть в американском посольстве. Я сказал спасибо и повесил трубку. За охрану посольства, включая все его возможные тайные входы-выходы, отвечает антитеррористическая служба. Стало быть, если Киттредж говорит, что Рейнолдс там, значит, скорее всего, так и есть.

– Сидит, небось, перед монитором и нас пасет, – проворчала Лесли.

– Ну и отлично, – улыбнулся я, – оставлю жучок тебе, она ни за что не заподозрит, в чем дело.

Найти сенатора оказалось легче легкого. Я просто позвонил Гулид, зная, что офицер по связям с родственниками жертвы обязан знать, где они находятся. Это очень удобно на случай печального, но, увы, нередкого сценария, когда скорбящий родич превращается в подозреваемого.

– Мы на Лэдброк-Гроув, в доме Джеймса, – сообщила Гулид.

Оставив Лесли сторожить Кевина и ждать подмогу, я сел в машину и за десять минут долетел до места.

Если не считать дорогого костюма, сенатор выглядел как самый обычный человек. Он сидел за кухонным столом, на котором стояли бутылка «Джеймсона» и полупинтовый пластиковый стакан.

– Сенатор, – обратился я к нему, – могу я задать вам пару вопросов?

Он поднял на меня взгляд и скривил губы в болезненном подобии вежливой улыбки. Его дыхание сильно отдавало виски.

– Конечно, детектив. Присаживайтесь.

Я сел напротив. Выпить сенатор мне тоже предложил, но я отказался. У него было длинное лицо, почему-то лишенное всякого выражения. Хотя круги вокруг глаз выдавали и боль, и напряжение последних дней. Его темные, коротко подстриженные волосы разделял классический косой пробор, белые зубы были ровными, а маникюр – очень аккуратным. Сенатор выгляделухоженным,словно раритетный автомобиль, который ежедневно чистят и полируют до блеска.

– Чем могу помочь? – спросил он.

Я поинтересовался, не покупал ли он или кто-то из его знакомых в последнее время печь для обжига глины и комплектующие к ней.

– Нет, – ответил сенатор, – а это имеет отношение к делу?

– Пока не могу сказать, сэр, – ответил я. – Скажите, а был ли у вашего сына доступ к каким-то дополнительным источникам дохода – например, к трастовым фондам?

– Был, – кивнул сенатор, – даже к нескольким. Но счета уже проверили, Джимми ничего оттуда не брал. Он всегда был таким независимым.

– А вы много общались с сыном? – спросил я.

Сенатор плеснул в пластиковый стакан еще виски.

– Почему вы спрашиваете?

– Похоже, в ФБР опасаются, что он мог вас скомпрометировать. В политическом смысле.

– Знаете, что мне нравится в англичанах? – спросил сенатор.

– Чувство юмора? – предположил я.

Он скупо улыбнулся, давая понять, что вопрос риторический.

– Вы не разбиваетесь на партии. У вас нет никаких лоббирующих групп, никаких общественных лидеров, которые тут же полезут из всех углов и поднимут хай, стоит оговориться или неудачно пошутить на публике. Вот если бы я вас назвал лайми[198] или ниггером, вы бы на что больше обиделись?

– Он вас скомпрометировал? – повторил я вопрос.

– А знаете, почему вы не хотите отвечать?

Потому, ответил я мысленно, что я профессионал. Потому что два года подряд общался с быковатой пьянью и в край обнаглевшими шоплифтерами. Да и вообще со всеми, кому срочно надо на кого-то наорать просто потому, что мир вокруг несправедлив. Секрет простой: надо раз за разом повторять свой вопрос. Рано или поздно эти бедолаги успокоятся и ответят.

Правда, иногда для этого их надо уложить лицом в пол, заломить руки за спину и усесться сверху. Но я учел, кто мой собеседник, и решил, что до этого не дойдет.

– Каким образом он мог вас

– Вы так и не ответили, – напомнил он.

– Давайте сделаем так, сенатор: вы расскажете мне о сыне, и я отвечу на ваш вопрос, – предложил я.

– Я первый спросил, – возразил он, – так что вы сначала ответьте, а уж потом поговорим о моем сыне.

– Обозвав меня ниггером, вы будете выглядеть обыкновенным американским расистом, – сказал я. – А лайми – всего лишь шутливое прозвище. Видите, вы знаете обо мне так мало, что даже не можете оскорбить как следует.

Сенатор долго смотрел на меня, сощурившись, и молчал. Я стал подумывать, что не стоило так умничать, но тут он вздохнул и потянулся за стаканом.

– Нет, – сказал он наконец, – меня он не компрометировал. Хотя сам, наверно, был уверен в обратном.

Сенатор умолк, пригубил виски. Покатал на языке и только потом проглотил. Поставил стакан на стол, явно сдерживаясь, чтобы не выпить сразу. Картина была знакомая, папу я частенько за этим делом заставал.

– Ему нравилось здесь, в Лондоне, это я точно знаю. Он говорил, этот город вечно движется. Так и сказал – весь, мол, до самого дна.

Взгляд сенатора на несколько секунд «расплылся», и я вдруг понял, что мой собеседник потрясающе пьян.

– Значит, вы часто общались?

– Я раз в неделю освобождал окно в расписании, – ответил сенатор, – а он звонил раз в месяц или около того. Но вряд ли можно рассчитывать на большее, если ваши дети уже закончили университет.

– Когда вы последний раз с ним разговаривали?

– На прошлой неделе.

Рука сенатора дернулась было к стакану, но он себя пересилил.

– Я спрашивал, приедет ли он на праздники домой.

– И что он ответил?

– Что не поедет. Сказал, нашел что-то интересное. Был очень взволнован, обещал при следующей встрече повергнуть меня в шок.

Опытные копы раз навсегда объясняют молодым: не увлекайтесь общением с пострадавшими. Расследование может растянуться на недели, месяцы и даже годы, и постепенно люди перестают нуждаться в вашем сочувствии. Они ждут от вас в первую очередь профессионализма, и ваш долг его проявить.

Но… кто-то ведь заколол Джеймса Галлахера, а теперь его отец сидит здесь, убитый горем, ничего не понимающий. И я не желал с этим мириться.

Задал еще пару вопросов насчет увлечения Джеймса живописью, но сенатор явно уже отвечал так, чтоб я отстал. Гулид, наблюдавшая за нами с другой стороны кухни, одним только выражением лица дала мне понять, что все это она уже спрашивала, и если у меня нет никаких новых тем, то лучше просто заткнуться и оставить бедного мужика в покое.

Я уже вышел из дома и направлялся к машине, когда позвонила Лесли.

– Помнишь тот дом? – спросила она.

– Какой?

– Куда Кевин отвез овощи?

– Да, – сказал я.

– И где он взял керамическую посуду, – продолжала она, – ту самую, килотонны которой мы с тобой обнаружили?

– Да, это на съезде с Москоу-роуд.

– Такого дома не существует, – сообщила Лесли.

15. Бейсуотер

Честолюбие британцев никогда не знало границ. С одной стороны, это может говорить о бесстрашии, однако с другой – смахивает на недальновидность. Лондонское метро не стало исключением: его основала каста предпринимателей, чьи амбиции по пышности могли соперничать разве что с их бакенбардами. Пока их заокеанские коллеги, столь же щедро взысканные растительностью на лице и тщеславием, рвали друг друга на части в горячке Гражданской войны, наши герои приступили к строительству Метрополитан-лайн, твердо зная одно: на паровозах там ездить будет нельзя.

Ибо опыт использования паровозов на магистральных железных дорогах однозначно дал понять: если не хочешь задохнуться от дыма в длинном тоннеле, его надо миновать как можно скорее. Не могло быть и речи о том, чтобы ехать в тоннеле все время, а уж тем более останавливаться на закрытой станции. Сперва попробовали двигать вагоны при помощи сжатого воздуха, но тоннелям не хватало герметичности. Потом настала очередь «бездымного паровоза» с огнеупорными кирпичами в камере сгорания, но он оказался ненадежным. Затем пытались использовать в качестве топлива кокс, но его дым оказался еще более едким, чем угольный. Электропоезда спасли бы ситуацию, но до их появления оставалось еще целых двадцать лет.

Итак, все вернулось назад, к паровозам. Именно из-за них лондонская подземка стала гораздо менее подземной, чем было задумано. Там, где над рельсами проходили дороги, проделали зарешеченные отверстия для выхода пара. А где дорог не было, пути метро оставляли максимально открытыми. Один такой перегон возник на Лейнстер-роуд. Он известен тем, что напротив него, дабы уберечь впечатлительный средний класс от неприглядного вида рельсов, возвели две кирпичных стенки, достоверно изображающие фасад прекрасного георгианского особняка. Того самого, который снесли, чтобы проложить здесь рельсы метро.

Эти фальшивые дома, с очень достоверно нарисованными окнами, стали бесконечным источником шуток для тех, кто считает верхом остроумия отправить разносчиков пиццы с мизерной зарплатой кататься по несуществующим адресам. Про «дома» на Лейнстер-роуд знают все – кроме, может быть, разносчиков пиццы с мизерной зарплатой. Однако я ни разу не слышал о таких домах к западу от станции «Бейсуотер». А их, оказывается, легко найти на спутниковой карте «Гугл Мэпс», если знать, где смотреть. Хотя наклонный угол съемки с воздуха и искажает их вид, скрывая истинную природу. Мы с Лесли уговорили владельцев одной из квартир над торговой галереей на Москоу-роуд пустить нас внутрь: оттуда открывался хороший обзор на заднюю часть здания, куда Кевин Нолан заносил свои овощи. Было, в частности, видно, что это не полноценный дом, но и не голая фасадная стенка.

– Как будто построили только переднюю часть, – заметила Лесли.

– Ага, – кивнул я, – но почему так?

Лесли достала изъятые у Кевина ключи, позвенела у меня перед носом.

– Как насчет пойти и выяснить?

Изъяла она их, видимо, перед тем, как усадить Кевина в машину и отправить в Белгравию на допрос.

Фасад был общий на два дома. Мы выбрали ту дверь, куда заходил Кевин, уж он-то наверняка знал дорогу.

Входная дверь выглядела обычно для особняка середины Викторианской эпохи: глубоко врезанная в стену, а сверху – прямоугольное световое окошко. Вблизи стало заметно, что ее довольно неаккуратно перекрасили в красный, не озаботившись перед этим ошкурить старый слой. Колупнув краску, я обнаружил под ней не один, а аж три разноцветных слоя, в том числе один тошнотворно оранжевый. Вместо звонка был дверной молоток из потемневшей меди в форме львиной головы.

Мы не стали заморачиваться и вошли без стука.

Я ожидал увидеть внутри что-то вроде задника театральной декорации, но вместо этого мы очутились в типичном холле викторианского особняка. Тут был и

Я выбрал левую, Лесли – правую.

За дверью оказалась комната с эркерными окнами, тюлевыми шторами и некрашеным деревянным полом. Пахло пылью и машинным маслом. На полу валялось что-то зеленое. Я наклонился и поднял лист салата, еще свежий и хрустящий. Дальняя стена, лишенная окон, была покрыта толстым и неровным слоем штукатурки. Прямо «тайна запертой комнаты», дело об исчезнувших овощах. Я хотел пойти посмотреть, как успехи у Лесли, как вдруг заметил железное кольцо, вставленное в одну из половиц. При ближайшем рассмотрении она оказалась крышкой люка и открылась неожиданно легко. Внизу зиял провал глубиной метров шесть, до самых рельсов метро. Я лег на пол и осторожно сунул голову в люк.

Зрелище ошеломляло: две половинки жилого дома держались вместе только благодаря старым, закопченным деревянным балкам, протянутым над рельсами. По концам их подпирали другие балки, наискось вмурованные в кирпичные стены тоннеля. К ближайшей такой балке железным замком была пристегнута непонятная плоская длинная штуковина из железа, меди и какого-то темного дерева. Я даже не сразу понял, что передо мной лестница. Наподобие складной пожарной, аккуратно собранная гармошкой и прикрепленная снизу к полу.

Внизу, совсем рядом, виднелся старинный латунный рычаг, обтянутый кожей, как в старинных автомобилях и паровых машинах. Я потянулся дернуть за него.

– Что там такое?

Подняв голову, я увидел Лесли.

– Похоже, складная лестница. Хочу проверить, можно ли ее раскрыть. Достанет небось до самых рельсов.

С этими словами я снова потянулся к рычагу, и тут прямо подо мной загрохотал поезд, который ехал по Серкл-лайн к станции «Бейсуотер». Секунд тридцать пришлось ждать, пока он скроется в тоннеле.

– Думаешь, это хорошая мысль? – сощурилась Лесли.

– Думаю, надо звонить транспортникам, – протянул я. – Как по-твоему?

– По-моему, ты прав, – кивнула она.

Я поднялся на ноги, закрыл люк и набрал сержанта Кумара.

– Вы говорили, фишка тайных входов в метро в том, что вы их все знаете, – сказал я. – А спорим, что не все?

Он спросил, где мы, я назвал адрес.

– Выезжаю, – сказал сержант. – Только не делайте глупостей.

– Что он сказал? – поинтересовалась Лесли.

– Сказал, чтоб я не делал глупостей, пока мы его ждем.

– Тогда, – решила Лесли, – надо занять тебя чем-нибудь полезным.

И заставила меня позвонить в отдел убийств, сообщить обо всем, что мы обнаружили, и выяснить, нашли ли они владельца склада на Кенсел-роуд.

Минуты через три телефон запиликал у нее.

– Да, – глядя на меня, сказала она в трубку, – пока нет. Хорошо, я ему передам. До свидания.

– Это Сивелл, – сообщила она. – Стефанопулос скоро будет здесь, а тебе, пока ее нет, велено не делать глупостей.

Ну вот, подумал я. Стоит спалить одну-единственную завлекалку для туристов в центре города – и все, тебе этого никогда не забудут.

Стефанопулос явилась десять минут спустя в сопровождении двоих констеблей. Я встретил их у входа и ознакомил с планировкой. Стефанопулос мрачно уставилась в провал открытого люка – там как раз проехал очередной поезд. Несмотря на его грохот, в комнате почему-то ничего не тряслось.

– Ну и чья это радость – ваша, наша или транспортников? – спросила она, подняв голову.

Я объяснил: то, что мы здесь видим, возможно, связано с убийством Джеймса Галлахера. А еще может таить в себе «необычные» детали и однозначно находиться в зоне ответственности транспортной полиции.

Стефанопулос задумалась. Даже губу закусила: явно размышляла, как это отразится на бюджете отдела.

– Значит, так: пока что до выяснения обстоятельств это дело будет считаться вашим. Хотя транспортников удар хватит, когда они узнают, что неизвестный или неизвестные имели неограниченный доступ в тоннели метро. Сам знаешь, какие они нервные.

Спихнув таким образом расходы Белгравии на Безумство, Стефанопулос позволила себе довольную ухмылку.

В ожидании Кумара мы собрали воедино все, что успели нарыть по тому складу. Принадлежал он, судя по всему, фирме под названием «Бил Проперти Сервисез». Причем аж с девятнадцатого века, хотя она и сменила за это время несколько названий.

– Это имеет отношение к делу? – спросила Стефанопулос.

– Я б не отказался узнать, кто в последнее время его арендовал.

– Выясни, может, можно пообщаться с этими самыми «Бил Проперти Сервисез», – сказала Стефанопулос. – Лучше с какой-нибудь большой шишкой. Я тоже подключусь.

Только я собрался туда звонить, как у входа резко затормозил служебный фургон транспортной полиции. В здание вбежал сержант Кумар, с ним двое коллег в форме. Я открыл люк, они, обступив его, глянули вниз.

– Охренеть, – выдохнул сержант.

16. Саут Уимблдон

Контора «Бил Проперти Сервисез» находилась в серой унылой промзоне в Мертоне, на съезде с А24. Снаружи она оказалась серой и унылой нежилой постройкой из кирпича, которую оживлял лишь дешевый голубой сайдинг и пучки камер видеонаблюдения. А внутри нас встретил неожиданный комфорт: вместо открытого офиса с перегородками здесь были кремовые диваны и уютные кабинеты со стеклянными стенами. И рождественские украшения, свисавшие буквально с каждого крючка. Их сюда ушло грузовика два, не меньше.

А еще здесь не было ни души, пустовал даже ресепшн со столом из красного дерева. Свободный, никем не охраняемый вход на территорию чужой собственности притягивает полицейских как магнитом. И начинается:сэр, я как раз пытался выяснить местонахождение владельца, как вдруг наверху в кабинете, на самом виду, обнаружил запрещенные вещества класса А на дне нижнего ящика стола, запертого на ключ.Оставьте нас в комнате на пять минут без присмотра, и мы начнем лазить по столам, независимо от того, заперты они на ключ или нет. Ужасная привычка, просто отвратительная.

Стефанопулос уже даже начала с хрустом разминать пальцы, когда из коридора нам навстречу торопливо вышел невысокий белый лысеющий дядечка. На нем был свитер грубой вязки и хлопчатобумажные брюки цвета хаки.

– Сожалею, но мы уже закрылись на праздники.

– Не рановато ли? – подняла брови Стефанопулос.

Он пожал плечами.

– На этой неделе все равно никто не смог добраться до работы, по такому-то снегу. Вот я всем и разрешил выйти после Рождества.

У него был типичный «акцент Би-би-си», какой вырабатывается у представителя высшего класса, если тот не хочет кичиться своим общественным положением.

– Но сейчас-то снег прекратился, – заметил я.

– Знаю, – кивнул он, – ну что ж, бывает. Так чем я могу вам помочь?

– Нам нужен Грэм Бил, – сказала

Тип широко улыбнулся.

– Тогда вам повезло, ибо он перед вами.

Мы представились и сообщили, что должны задать несколько вопросов насчет кое-какой недвижимости, принадлежащей его компании. Грэм Бил провел нас в комнату отдыха для сотрудников и спросил, будем ли мы «Бейлис».

– Мы планировали небольшой предрождественский фуршет, – пояснил он, показывая нам полный шкаф бутылок. Стефанопулос ничего не имела против хорошей порции «Бейлиса», однако сразу уверенно заявила, что мне наливать не надо:

– Он сегодня мой персональный водитель.

Бил взял две кружки, разлил в них ликер, и мы уселись за круглый столик с белой клееной столешницей. Стефанопулос пригубила.

– Навевает воспоминания, – сказала она.

– Так что именно вы хотели бы узнать? – поинтересовался Бил.

Стефанопулос рассказала про склад на Кенсел-роуд, и он рассмеялся:

– Как же, как же, знаем мы их. «Несокрушимая Имперская Керамика».

Я достал блокнот и ручку. Записи, равно как погоня за преступниками и поиск места для парковки, – дело мелких сошек. Старшие следователи до такого не снисходят.

– Она принадлежит вашей компании? – спросила Стефанопулос.

– Да, как нетрудно догадаться, – кивнул Бил. – У нас семейный бизнес, а это большая редкость в современном деловом мире. А «Керамика» когда-то была жемчужиной в нашей короне. Но, разумеется, до войны.

То есть когда еще жила Империя, которой можно было продавать керамику, подумал я.

Судя по названию, главным аргументом продаж «Несокрушимой Имперской Керамики» была, собственно, ее несокрушимость. По крайней мере, в сравнении с другой посудой из фарфора или фаянса. Стало быть, ее можно было доверить носильщикам на топких берегах Лимпопо либо приторочить к седлу слона. И владелец мог быть уверен, что ему в любой ситуации будет с чего есть, а главное, во что писать. Ночные горшки были чуть ли не самым популярным их продуктом.

– Коммерческая империя, построенная на какашках, – ухмыльнулся Бил. Это явно была его фирменная шутка.

– А где именно ее делали? – спросил я.

– В Лондоне, в Ноттинг-Хилле, – ответил Бил. – Большинство даже не догадывается, сколь богато промышленное наследие Лондона! Раньше это место называлось «Гончарни и Свинарни», ибо славилось именно этими промыслами.

Да, а еще самыми гнусными условиями жизни во всей викторианской Англии. Даже хуже, чем в Манчестере, – то есть воистину самыми гнусными.

– Все знают мастерскую по обжигу глины на Поттери-лейн, – сказал коммерсант. – Но почему-то думают, что там делали только кирпич.

Мы со Стефанопулос молча переглянулись. Ничего подобного мы не думали, ибо первый раз слышали и про мастерскую, и про кирпич, но виду решили не подавать. После долгой рабочей недели, посвященной обжигу свиней и выпасу кирпичей, наступало воскресенье. И ремесленники, чтобы выпустить пар, развлекались петушиными боями, крысиными ямами и травлей быков собаками. Это было место, куда и самый отъявленный храбрец сунулся бы, только если б жаждал, чтобы его избили, покалечили или наградили каким-нибудь интересным венерическим заболеванием. Все это Грэм Бил поведал нам с искренним наслаждением человека, предкам которого уже три поколения подряд не приходилось брать в руки лопату и разгребать дерьмо. А все благодаря его прапрапрадеду, неграмотному землекопу из Килкенни, который и основал компанию в 1865 году.

– Где же он раздобыл деньги? – поинтересовалась Стефанопулос.

– Хороший вопрос! – улыбнулся Бил, даже не догадываясь, что вопрос «откуда деньги?» входит в классическую полицейскую тройку наряду с «что вы делали той ночью?» и «почему вы так волнуетесь?».

– Где ж нищему ирландцу достать деньжат, да еще в те времена? – задал он риторический вопрос. – Но уверяю вас, он сколотил свой начальный капитал абсолютно законно.

Оказалось, что землекопам тогда платили достаточно хорошо по меркам рабочего класса Викторианской эпохи. Оно и понятно: как иначе привлечь много народу со всех концов страны на эту каторжную работу, да еще в таких опасных условиях? Но получая свое щедрое вознаграждение, землекопы часто швыряли его на ветер. Либо его у них выманивали все кому не лень: нечистые на руку бригадиры, жадные подрядчики и уйма всяких проходимцев, которые таскались за бригадами по всей стране.

Однако человек дальновидный и неглупый мог собрать из своих коллег-землекопов команду, которая работала по договору. Тогда бригадир со стороны был не нужен и, соответственно, вся оплата шла рабочим. Когда за такой бригадой закреплялась слава, скажем, хороших прокладчиков тоннелей, они имели все шансы заключить выгодный контракт с серьезным подрядчиком, который мечтал сдать свой проект в срок и по возможности без накладок. И если бригадиру удавалось заставить своих людей не пить по-черному и вложить заработок в приличный банк, то за двадцать лет он вполне мог заработать кругленькую сумму.

Таким бригадиром стал Юджин Бил, также известный как Экскаватор. Он оставил родную Ирландию, томимый безотчетным желанием не сдохнуть с голоду, а в итоге построил в Лондоне вокзал Воксхолл.

– Его бригада была самой известной среди проходчиков, – похвастался Грэм Бил. – Они строили коллекторы для Базалгета и прокладывали Метрополитан-лайн по заказу Пирсона. Жили как раз около Поттери-лейн, и все думают, что именно там они выведали технологию изготовления «несокрушимой керамики».

– Секретную технологию? – уточнил я.

– В те времена – да, – кивнул Бил. – По сути, это разновидность кирпича двойного обжига. Она очень похожа на камень Коуд, который, наверно, и сейчас еще делают. Отличный материал, очень прочный и, что особенно важно для тогдашнего Лондона, невосприимчивый к воздействию угольной копоти.

– И вы до сих пор владеете секретом его производства? – спросил я.

Стефанопулос сердито на меня зыркнула. Я сделал вид, что не заметил.

– Лично я? Нет, – ответил Бил. – Я лишь управляю бизнесом. Но, надо думать, теперь, когда есть электропечи для обжига и прочие прибамбасы, все стало гораздо проще. Другое дело – старые печи, которые еще коксом топили, – попробуй-ка сохрани там нужную температуру!

– Так где было производство? – снова спросил я.

Бил не спешил с ответом, и я понял: вот сейчас беседа перешла из разряда дружеской болтовни в «оказание посильной помощи следствию». Стефанопулос тоже ощутимо напряглась.

– На Поттери-лейн, разумеется, – сказал он наконец. – Хотите еще ликера?

Стефанопулос улыбнулась и подвинула к нему свой стакан. Допрашиваемый знает, что должен быть настороже. Но он не в курсе, что мы это знаем, – вот наше главное преимущество.

– И она всегда была там, еще с шестидесятых? – уточнил я.

Бил снова помедлил с ответом – видимо, сопоставлял даты. Потом сказал:

– Нет, ее перенесли в Северный Стаффордшир, в одну из тамошних гончарных мастерских.

– В какую именно? Название не помните?

– Никак не пойму, почему это вас интересует, – сказал он.

– Не нас, – покачал я головой, – а отдел искусства и антиквариата. У них дело о краже

Стефанопулос не выдержала и фыркнула. Спасибо, хоть не расхохоталась в голос.

– А, ясно, – кивнул он. – Думаю, смогу вытрясти из них что-нибудь. Это срочно?

На этот раз я помолчал, чтобы оценить его реакцию. А он держался гораздо спокойнее, чем предполагал имидж доброго-дядюшки-в-вязаном-свитере. Как будто реально хотел помочь.

– Нет, – сказал я, – не очень. Можно после Нового года.

Глотнув ликера для поднятия духа, Грэм Бил поведал нам, что технология производства «Несокрушимой Керамики» – это, конечно, замечательно, однако Юджин Бил и его оставшиеся соратники, накопив потрясающий опыт в прокладке тоннелей, сами в итоге стали подрядчиками. После механизации, когда большую часть рабочих заменили громоздкие машины, каждое поколение фабрикантов в семье Бил вооружалось знаниями, чтобы встретить новый виток технического прогресса.

– Но вы же вроде только управляете бизнесом? – уточнил я.

– Верно, – кивнул Бил. – В нашем поколении дар инженерной мысли достался моему младшему брату. Несмотря на название, мы также много занимаемся гражданскими сооружениями. Собственно, это нас и спасло во время кризиса. Мы бы не выплыли, если б не договоры на строительство Кроссрейла[199].

– А с вашим братом мы можем пообщаться? – спросил я.

Бил отвел взгляд.

– Боюсь, что нет. Он погиб. Несчастный случай на производстве.

– Простите.

Бил вздохнул.

– Как бы далеко ни зашел технический прогресс, – сказал он, – прокладка тоннелей и сейчас довольно опасная работа.

– Что касается склада, – быстро вклинилась Стефанопулос, пока меня снова не понесло в какие-то непонятные дебри, – это же основная часть вашей недвижимости, даже на нынешнем ее рынке. Почему вы не извлекаете из него прибыль?

– Как я уже говорил, у нас семейный бизнес, – ответил Бил. – И, как у многих подобных компаний, наши схемы управления не всегда были рациональны. Этот склад мы сдали в аренду «Нолану и сыновьям» еще в начале шестидесятых, и, поскольку договор с ними еще действует, мы ничего не можем там делать.

– Очень необычный договор, – заметила Стефанопулос.

– Наверно, это оттого, что написан он был на картонной подставке для пива, а скреплен рукопожатием, – отозвался Бил. – Мой отец вел дела именно так.

Мы задержались еще на пару минут, записать контакты, чтобы какой-нибудь бедолага из подчиненных Стефанопулос мог насладиться Рождеством, погрязнув в корпоративной структуре «Бил Проперти Сервисез» – просто так, на случай, если потом пригодится. Но, скорее всего, это будет не срочное задание и бедолага пожертвует только встречей Нового года.

Мы вышли и, стараясь обходить скользкие проталины, двинулись к «БМВ» Стефанопулос.

– Меня, Питер, история гончарного производства влечет не больше, чем остальных женщин, – сообщила старший инспектор. – Чего ты завелся с этой керамикой, в чем тут дело?

– В орудии убийства, – сказал я.

– Ну наконец, – выдохнула Стефанопулос. – Хоть какая-то ниточка.

– Джеймса Галлахера, – начал я, – ударили в спину осколком широкой плоской тарелки. Ее материал по химическому составу совпадает с тем, из которого сделана миска для фруктов, найденная у Зака. Мы выяснили, что она с того склада, и обнаружили там горы похожего товара.

– А склад принадлежит «Несокрушимой Имперской Керамике», – задумчиво протянула Стефанопулос. – Что ж, идем дальше – хотя погоди-ка. С керамики и начинаются «странности»?

– Зависит от того, босс, что вы готовы услышать, – улыбнулся я, открывая ей дверцу пассажирского сиденья.

– А у меня что, есть выбор?

Я сел за руль.

– Есть: либо бессмысленные иносказания, либо Незримый Университет, как он есть, – сказал я. – Незримый Университет – это почти как Хогвартс, только…

– Я в курсе, – оборвала меня старший инспектор. – Читала Пратчетта.

– Серьезно?!

– Да нет, просто моя сестра накупила его книжек и читает мне вслух за завтраком.

– А вы что любите читать на досуге?

– Предпочитаю биографии, и чем печальнее, тем лучше, – ответила она. – Как-то успокаивает, когда сознаешь, что у тебя было не самое трудное детство.

Я промолчал: есть вопросы, которые точно не стоит задавать старшим по званию.

– Значит, так: пусть будут иносказания, только содержательные, – наконец определилась Стефанопулос.

Я вырулил с парковки и стал объяснять:

– На всей керамике, что мы нашли, стоит своего рода клеймо, которое свидетельствует о ее…необычности. Но со временем это клеймо стирается, блекнет, как…

Как распадается радиоактивный элемент, чуть не сказал я, но вовремя удержался. А то, как обычно, пришлось бы объяснять, что такое период полураспада. Ну на фиг, себе дороже.

– Как картина, долгое время висевшая на солнце, – нашелся я. – На той посуде, что мы нашли, клейма старые, местами даже очень. А на орудии убийства оно совсем свежее.

– А на тех тарелках, которые Кевин забрал?

– Тоже старое, – сказал я. – Думаю, их до этого хранили где-то в другом месте.

– Где хранили? – переспросила Стефанопулос. – И кто?

– Чтобы это выяснить, кому-то надо спуститься в тоннель через тот люк, – сказал я.

Ну и кому же, угадайте с трех раз?

17. Бейсуотер

Если верить сержанту Кумару, первое правило при осмотре тоннелей гласит: минимум людей должно находиться на путях одновременно. Чтобы при несчастном случае спасателям пришлось откапывать минимум трупов. Это означало, что в группу войду я как эксперт поособымслучаям и Кумар, потому что имеет опыт работы под землей. Я спросил, где он его приобрел.

– В свободное время я занимаюсь спелеологией, – пояснил сержант. – В основном в Йоркшире и Дартмуре, но в этом году на месяц ездил в Мегалайю. Это, как выяснилось, штат юго-восточной Индии, абсолютно дикий и неизведанный для спелеологов, очень притягательный и опасный.

Можно было не рассчитывать, что ради нас перекроют Серкл-лайн: движение только-только восстановили после коллапса, вызванного снегопадом. Поэтому оставалось только ждать часа ночи, когда метро закроется. Кумар предложил мне поехать домой отдохнуть, а потом вернуться, экипироваться как положено и приступить к делу.

И вот, оставив Лесли наблюдать за несуществующим домом, я отправился в Безумство есть и спать. В восемь вечера встал, принял горячую ванну и вышел прогулять Тоби на Рассел-сквер. Было сухо и холодно, и на ясном небе наверняка высыпали звезды, но вечное марево лондонских фонарей мешало их разглядеть. С Кумаром мы договорились встретиться там же, в Бейсуотере, где-нибудь в десять. Поэтому как только Тоби закончил метить территорию, я повернул обратно к особняку: пора было собираться. В атриуме мне навстречу из темноты вдруг выплыла Молли. Я вздрогнул. Каждый раз вздрагиваю, и, похоже, это ее очень забавляет.

– Может, перестанешь уже так делать? – вздохнул я.

Молли иронично глянула на меня и протянула большую сумку, принадлежавшую Лесли. Я взял ее и клятвенно пообещал передать хозяйке. Ужасно хотелось открыть и заглянуть внутрь, но я переборол себя. Нельзя знать наверняка, что Молли не следит

К моему удивлению, в гараже возле «Ягуара» меня ждал Найтингейл.

– Я подвезу вас, – сказал он.

На нем был теплый темно-синий костюм, такого же цвета аранский свитер и коричневые ботинки на шнурках, неброские и прочные. На вешалке над задним сиденьем висело шерстяное пальто «Кромби».

– Будете руководить операцией? – спросил я, когда мы сели в машину.

Найтингейл завел мотор, но трогаться сразу не стал, решил прогреть.

– Я подумал, нужно сменить Лесли, – ответил он, – доктор Валид запретил ей переутомляться.

Я временами забываю, как потрясающе мой шеф водит машину. Особенно «Ягуар». Он крадется сквозь заторы на дорогах, как тигр по джунглям. То есть это я представляю, что тигры крадутся, а на самом деле эти зверюги прут по лесу вальяжно и нагло, словно ротвейлеры по выставке пуделей.

Пока мы ехали, я излагал ему подробности операции:

– Я и Кумар через люк спустимся на пути, встретимся там с обходчиком, которого он вызвал, и пойдем посмотрим, куда делись наши фрукты-овощи.

– Кумар и я, – поправил Найтингейл, – а не «я и Кумар».

Он то и дело пытается править мою речь и отчего-то игнорирует абсолютно логичный и убедительный, с моей точки зрения, довод: правила английской грамматики в большинстве своем надуманные и в повседневной речи либо почти, либо совсем не используются.

– Кумар и я, – кивнул я, чтоб не расстраивать шефа, – спустимся, а Лесли и пара человек из отдела убийств будут наблюдать за путями – так, на всякий случай.

– На какой именно случай? – полюбопытствовал Найтингейл. – Что вы надеетесь там найти?

– Ну не знаю… бомжей? Троллей? Разумных барсуков? В общем, вам лучше знать.

– Троллей можно исключить, – сказал Найтингейл. – Они предпочитают селиться на берегах рек, особенно в тени каменных или кирпичных сооружений.

– Отсюда и легенды про троллей под мостом, – предположил я.

– Именно, – кивнул Найтингейл, – но, насколько мне известно, никогонеобычногов тоннелях метро найти нельзя. И в коллекторах, кстати, тоже. Но во все времена, конечно, ходили слухи о поселениях бродяг и кланах землекопов, замурованных под землей и ставших людоедами.

– Был такой фильм, – вспомнил я.

– «Линия смерти», – проявил неожиданные знания шеф, – с Дональдом Плезенсом в главной роли. Не надо так удивляться, Питер: если у меня никогда не было телевизора, это не значит, что я не ходил в кино.

А я и правда думал, что он вечно сидел в библиотеке с небольшим томиком метафизической поэзии, ожидая, когда Комиссар позвонит ему на Бэт-телефон и призовет к действиям. Зло, мол, не дремлет, инспектор, пора за руль волшебного «Ягуара»!

– В кинотеатр Дэвида Лина[200] – возможно, – сказал я, – а вот на дешевые отечественные ужастики вряд ли.

– Его показывали в кинотеатре рядом с Безумством, – пояснил Найтингейл, – буквально за углом. Мне стало интересно, что это такое.

– А как насчет слухов, по которым не сняли кино? – спросил я.

– Один мой школьный приятель, Уолтер, как-то пытался доказать мне, что в любой разветвленной структуре, будь то система подземных тоннелей или телефонная сеть, может обитать какой-нибудь гений места. Так же как в реках и прочих локациях, обладающих энергией.

Найтингейл умолк, сосредоточенно объезжая скопление машин на съезде с Хэрроу-роуд.

– И что, он оказался прав? – не выдержал я.

– Не могу сказать, – ответил он. – Когда он начинал рассуждать на эту тему, я понимал в лучшем случае одно слово из десяти. Но он действительно был потрясающе умен, так что я готов, по крайней мере, допустить такую возможность. И, разумеется, если какой-нибудь шотландец, знакомясь со мной, скажет, что он бог телефонной сети, я скорее поверю ему на слово.

– Почему шотландец? – не понял я.

– Вспомните Александера Грэма Белла[201].

Определенно, сегодня шефу пришла охота говорить загадками.

Мы одолели несуразную круговую развязку в Бейсуотере и повернули на Квинсвей, где в этом году устроили настоящую рождественскую аллею с мощной иллюминацией. Многие магазины работали допоздна, и на тротуарах было не протолкнуться. Погодный катаклизм сделал свое дело, превратив обычную предрождественскую лихорадку в буйное помешательство.

– А вам удалось выкроить время на покупку подарков? – спросил шеф.

– Да, с этим порядок, – кивнул я. – Уже приготовил подарок маме.

Подарок маме – это конверт денег, ибо в части рождественских подарков моя мама отнюдь не разделяет концепцию «главное – внимание».

– А папе добыл самого настоящего «Easy Geary», 1955 года выпуска. Двенадцатидюймовая пластинка, в отличном состоянии.

– Студии «Хатор»? – уточнил Найтингейл.

Я очень удивился: как-никак, речь шла о малоизвестном джазе западного побережья. И сказал шефу, что у него потрясающе широкий музыкальный кругозор.

А вот для Лесли выбрать подарок было очень трудно. В конце концов я остановился на аранском свитере крупной вязки, какие в скандинавских криминальных сериалах носят сыщики на грани нервного срыва. Про свой подарок Найтингейл не стал спрашивать. Я про свой тоже не стал.

Было ясно и холодно, когда мы припарковались у фальшивого жилого комплекса. Он теперь очень удачно сочетал в себе функции наблюдательного пункта и раздевалки. Кумар привез мне гидрокостюм и ярко-оранжевый комбинезон с желтыми светоотражающими полосками, который надевается поверх. Неопрен был тонковат, а сам гидрокостюм слегка висел, но я и не собирался строить из себя икону стиля.

– Вообще гидрокостюмы вряд ли понадобятся, – сказал Кумар, – если только не придется лезть в коллектор. Важно, чтобы ты мог двигаться свободно и не перегревался.

Обувь, которую он мне выдал, больше всего напоминала плод несчастной любви «Мартенсов» и «Веллингтонов», но внезапно оказалась очень удобной. Переодевались мы в «лючной комнате». Сам люк закрыли, чтоб я не свалился вниз, прыгая на одной ноге в попытке натянуть сапог.

– Жилет надевать? – спросил я Кумара.

– А все-таки, что вы думаете там найти? – ответил он вопросом на вопрос.

– Не знаю. Вот честно.

Наши бронежилеты специально разработаны для лондонской полиции, чтобы сдерживать пули и удары ножа – сдерживать, заметьте, а не останавливать. Я два года носил такой, патрулируя улицы, но за последний год как-то отвык. Но мы решили их все же надеть: хоть какая-то защита.

Шлемы, как и комбинезоны, были ярко-оранжевые, со светоотражающей полосой. На них крепились ультрасовременные светодиодные фонари. Мы поделили оставшееся снаряжение: Кумар взял веревку и спасательный инструмент, а я – аптечку и запас еды и воды.

– Вот черт, – сказал я, – на учениях по погромам и то легче было.

Вошла Лесли, которая в соседней комнате дожидалась, пока мы переоденемся.

– Найтингейл спрашивает, когда планируете начать, – сказала она.

– Как только дождемся обходчика, – ответил Кумар. Открыл люк и присел, вглядываясь в темноту в

– То есть, кроме нас, там никого не будет? – решил уточнить я.

Кумар поднялся на ноги.

– Вообще народу там соберется немало, – сказал он. – Сегодня в подземку согнали всех, кто согласился взять дополнительную смену. Завтра у магазинов последний рабочий день перед Рождеством и первый день на этой неделе, когда поезда нормально ходят. В общем, жесть будет.

– А ваши ребята – они как, боевые? – решил уточнить я.

– Еще какие, – сказал Кумар.

– Отлично, – кивнул я, – значит, есть кого позвать на помощь, если что.

Темноту внизу вдруг пронзил луч фонарика, а тишину – резкий полицейский свисток.

– О, обходчик пришел, – сказал Кумар и крикнул вниз: – Дэвид, мы здесь!

Пока они перекрикивались, Лесли сходила за Найтингейлом. План был такой: он будет следить за происходящим наверху и в случае чего поспешит к нам на помощь. Или, скорее, заберет нас, если мы вылезем на поверхность где-нибудь не здесь.

– Давай уже опустим лестницу? – предложил я.

– Если только это лестница, – скептически отозвалась Лесли.

Я лег на пол и высунул голову в люк, высматривая медный рычаг, при помощи которого лестница раскладывалась. Луч фонарика снизу устремился мне в лицо.

– Отойдите немного в сторону! – крикнул я, и луч сместился. Я уже протянул руку к рычагу, как вдруг прямо над ухом у меня раздалось:

– Уверен, что безопасно?

Я повернул голову. Лесли, оказывается, легла на пол рядом со мной и тоже высунулась в люк.

– Ты о чем?

– Мы не знаем, как работает эта фигня, – сказала она, пристально глядя на рычаг. – А вдруг крутанется и оторвет тебе руку?

Еще во время стажировки в Черинг-Кроссе я понял, что к предложениям Лесли стоит прислушиваться. Особенно после случая с карликом, стриптизершей и шубой.

– Ладно, спущусь по веревке, – сказал я, встал и пошел ее искать.

Найтингейл жестом велел мне отойти в сторону. Я чувствовал, как он выстраиваетформупорядка эдак четвертого. И коротко, не расходуясь на внешние эффекты, выдает заряд силы – тактика, в которой я стал наконец распознавать егосигнаре. Раздался скрип, потом лязг: рычаг сработал сам собой. Затем я услышал неожиданно тихий, но долгий металлический скрежет: лестница, раздвигаясь, устремилась вниз.

– Ну, так тоже можно, – пожал я плечами.

– Это магия? – спросил Кумар.

– Пожалуйста, давайте поторопимся, – ушел от ответа Найтингейл.

Я осторожно поставил ногу на верхнюю ступеньку, перенес вес. Ступенька спружинила, но выдержала, и я полез вниз. Последнюю ступеньку отделяло от земли чуть меньше полуметра. В целях безопасности, подумал я, чтобы случайно не наступить на контактный рельс. Остальные, увидев, что я успешно спустился, последовали моему примеру. Кумар представил меня обходчику – веселому валлийцу по имени Дэвид Ламберт. Именно его заботой было каждую ночь бродить по тоннелям и проверять, нет ли где каких аварий.

– Я шестой год хожу по этой ветке, – сказал он, – и всегда думал, зачем там наверху эти железяки.

– А выяснить не пытались?

– Да как-то нет, – сказал обходчик. – Это же не наше оборудование, а у меня и так забот по горло.

Мы уже находились за пределами фальшивых домов, но вокруг по-прежнему было темно хоть глаз коли. В пятидесяти с лишним метрах к востоку светились огни станции «Бейсуотер», где бригады рабочих в светоотражающих комбинезонах устанавливали на рельсы тяжелую ремонтную технику.

Мы понимали, что где-то в тоннеле должна быть потайная дверь. Даже если посуду возили ночью, свежие-то овощи приходилось доставлять днем, когда по тоннелям ездят поезда. А пятиминутного интервала в их движении для такого дела явно мало. Даже не пятиминутного, а меньше – в свете фар машинист далеко видит в тоннеле. Итак, поскольку на пятьдесят метров в любую сторону не нашлось никакого явного входа, мы предположили, что он тайный.

– Тайный вход всегда есть, – сказал я, – поэтому надо, чтобы в команде обязательно был вор.

– Ты не говорил, что играешь в «ДнД», – удивилась Лесли, когда я объяснил, почему именно вор. Очень хотелось объяснить, что играл я, когда мне было тринадцать, и не в «ДнД», а в «Зов Ктулху». Но горький опыт подсказывал, что не стоит.

– А интуицию прокачать не надо? – спросила Лесли, когда я медленно двинулся вдоль грязной кирпичной стены тоннеля.

– Что-то ты многовато знаешь о компьютерных играх, – заметил я.

– Еще бы, – отозвалась Лесли. – Брайтлинси, знаешь ли, не тянет на парк развлечений.

Внезапно я что-то почувствовал. Остановился, провел пальцами по кирпичной кладке, ощупывая шершавую поверхность. И вот оно: запах горячего песка, как от печи для обжига. И тихий, едва различимый далекий рокот. Слишком слабый даже длявестигия, еще летом я его и не уловил бы, но постоянная практика делает свое дело.

– Есть, – сказал я.

Определил источник: с северной стороны тоннеля, под дорогой, на которую выходят окна фальшивых домов. Пятачок, который не просматривается ни из одного здания, расположенного фасадом к путям. Меньше чем в пяти метрах от того места, куда вывела нас раздвижная лестница.

Я достал телескопическую дубинку и провел, постукивая, по стене. Полости за ней вроде не было, и все же кирпич отзывался на звук иначе, чем вокруг этого участка. Для надежности стены туннеля были усилены нишами, арочные своды которых, если смотреть снаружи, напоминали отделанные кирпичом окна. В нише, подумал я, проще всего было бы сделать потайную дверь. В любом приключенческом фильме такая дверь открылась бы, если нажать на нужный кирпич. Я приглядел подходящий, как раз на уровне пояса, и нажал, просто чтоб отвязаться от этой идиотской мысли.

Кирпич плавно поехал внутрь. Раздался щелчок, и дверь приоткрылась.

– Охренеть! – выдохнула Лесли. – И правда тайный вход!

Дверь была плотно притерта и как следует смазана. За ее состоянием явно следили: несмотря на солидный вес, она открылась легко, стоило мне потянуть. Внутренняя ее сторона была стальной – отсюда и тяжесть. А внешнюю для маскировки каким-то образом умудрились облицевать толстым слоем керамики.

– Молви «друг» и войди, – прокомментировал Кумар.

Я вошел и огляделся. За дверью чернел выложенный кирпичом проход, в котором могли свободно разойтись два человека. Сводчатый потолок был неожиданно высоким – пришлось выпрямиться, чтобы достать до него. Тайный ход шел параллельно тоннелю: направо, к Бейсуотеру, и налево, в сторону Ноттинг-Хилла. По левую руку на полу валялся раздавленный стручок фасоли.

– Ага! – сказал я. – Вот они куда пошли.

Неподвижный воздух был каким-то безвкусным, как много раз кипяченная вода.

– Тогда вы пойдете по следу из хлебных крошек, – решил Найтингейл, – а мы с Дэвидом пока бегло осмотрим ход в противоположном направлении. Определим, где он заканчивается.

– Думаете, идет аж до Бейкер-стрит? – усомнилась Лесли.

– Если

Обходчик Дэвид явно сомневался:

– Тогда бы он пошел через Паддингтон, а это крупная станция с открытыми платформами.

– В любом случае проверим, – сказал шеф. – Возможно, тоннель уходит под Паддингтон.

– А мне что делать? – спросила Лесли.

– Охранять потайную дверь и действовать как связной. Ну а если услышите наши крики, бегите нас спасать.

– Супер, – мрачно изрекла Лесли.

И вот я, чувствуя спиной ее возмущенный взгляд, двинулся вслед за Кумаром по тайному ходу. В голове крутилась назойливая мысль, что нашей команде недостает вора и клирика.

Пятница

18. Ноттинг-Хилл Гейт

Сначала я размышлял, сколько народу может продержаться на пяти-шести ящиках овощей в день. Потом, когда мы прошли, держась друг за другом, метров пятьсот, возникла мысль, что отсюда чертовски далеко ходить в магазин. Она логичным образом вылилась в следующую: что же обеспечивало белок в рационе наших таинственных любителей зелени? Грибы? Крысы? Случайно забредшие электрики? Спасибо вам большое, инспектор Найтингейл, за ваших землекопов-людоедов.

– Как думаете, когда проложили этот ход? – спросил Кумар.

– Тогда же, когда и основной тоннель, – ответил я. – Видите, как лежат кирпичи? Это называется «английская кладка», в тоннеле такая же, и кирпич такой же. И скорее всего, местного производства.

– Неужели этому учат в Хендоне? – удивился сержант.

– До Хендона я тоже кое-где учился, – ответил я, – и даже хотел поступать в архитектурный.

– Но передумали, пленившись полицейской романтикой? – продолжал Кумар. – Не говоря уж о высокой зарплате и восхищении сверстников?

– С архитектурой ничего не вышло, – признался я.

– Это почему?

– Я вдруг понял, что совсем не умею рисовать.

– А это что, до сих пор требуют? – удивился Кумар. – Есть же компьютерная графика и все такое прочее.

– Без черчения по-прежнему никуда, – сказал я. – Там поворот впереди, что ли?

Коридор действительно уходил влево.

– Должно быть, ход повторяет изгиб тоннеля, – сказал Кумар, глянув на карту. – Думаю, вы правы и их действительно прокладывали одновременно.

Логично. Если копаешь через центр Лондона ров шириной в девять метров, отчего бы не прорыть и боковой тоннель? Использовать его можно по-разному: как аварийный путь, например, или как технический проход. Но тогда почему он такой узкий? И почему бы просто не разделить раскоп надвое опорной колоннадой?

– Надо было посмотреть общий план тоннелей, – сказал я.

– Да смотрел уже, – пожал плечами Кумар, – не было тут никаких потайных ходов.

Мы остановились, когда прошли поворот и все, что осталось за ним, начало теряться из виду. Я посветил туда на всякий случай фонариком: где-то там Лесли должна была стоять на страже и ждать, когда мы возопим о помощи. Потом достал «Эйрвейв» и набрал ее.

– Здесь, – отозвалась Лесли и помахала рукой с фонариком.

Я сказал, что скоро у нас, возможно, пропадет связь. Такие гарнитуры, конечно, работают в метро, но только там, куда достает радиосигнал. А тоннели лондонской подземки старше цифровых радиотелефонов века эдак на полтора.

Лесли сообщила, что Найтингейл вышел с противоположной стороны станции «Бейсуотер». Это увеличивало вероятность, что Джеймс Галлахер все же мог добраться таким образом до Бейкер-стрит. Она сказала, доказательства этого нам надо поискать и на своем отрезке тоже.

– Гениально, – усмехнулся я, – сам бы в жизни не догадался.

– Осторожней там, – буркнула она и отключилась.

Я размышлял, не придется ли нам тащиться до самого Ноттинг-Хилла, как вдруг Кумар обнаружил лестницу. Она была винтовая и обвивала узкую чугунную ось. Однозначно конец Викторианской эпохи: только в те времена могли угробить столько ресурса на конструкцию, которую никто и никогда не увидит. Лестница уходила вниз, в шахту, – трудно сказать, насколько глубоко. Оттуда мощными волнами поднимался запах хлорки и человеческих испражнений.

– Она ведет в коллектор, – заметил Кумар.

За лестницей ход продолжал изгибаться влево.

– Идем дальше или спускаемся? – спросил я.

– Можем разделиться, – предложил Кумар с энтузиазмом, которого я отнюдь не разделял.

В свете налобного фонарика пол коридора за лестницей казался светлее, чем перед ней. Я наклонился, чтобы рассмотреть получше. Слой пыли там был явно толще: ее долго никто не тревожил. Не бог весть какой аргумент, конечно, но другого не было. К тому же разделяться не хотелось категорически.

Я изложил свои доводы Кумару. Он достал люминесцентную палочку, зажег и поставил у выхода на лестницу для ориентира. Что-то черканул в блокноте.

– Полезли.

И мы начали медленно спускаться, считая витки. На третьем обнаружили площадку и дверь в стене. Ступеньки уводили дальше вниз, но я решил заглянуть за дверь. Открыл и чуть не задохнулся: запах хлорки и дерьма просто валил с ног. Помещение, которое я увидел, было размером с чулан, а большую часть пола занимал открытый люк. Зажимая нос и хватая воздух ртом, я глянул вниз. Подо мной находился один из знаменитых коллекторов Базалгетта, безошибочно узнаваемый по яйцевидному сечению и кирпичным сводам – добротной английской кладке. В самом широком месте он раздавался больше чем на метр. Где-то на четверть его наполняла вода, подозрительно чистая, если учесть запах.

– Только не говорите, что они свое продовольствие возятздесь,– прогнусавил я.

– Явное нарушение пищевых стандартов, – ответил Кумар. – Спускаться не будем, моя подготовка не позволяет работать в коллекторах.

– А я думал, вы лазили по самым диким медвежьим углам, – сказал я, – и по пещерам, где не ступала нога человека.

– Лазил, – кивнул Кумар, – и ни одна из них не сравнится по опасности с лондонской системой коллекторов. И по вони тоже, – добавил он, зажимая нос.

Я осмотрел крышку люка. Железная, кованая, поздневикторианская. И с той же керамической облицовкой, что и дверь в потайной ход.

– Ее сделали так, чтобы держать всегда закрытой, – заметил я. Открыл-закрыл пару раз, чтоб показать, что на внутренней стороне нет ни ржавчины, ни пыли. – Кто-то очень спешил и забыл закрыть. Думаю, все же надо туда заглянуть.

– А знаете, о вас ходят кое-какие слухи, – сказал вдруг сержант.

– И как по-вашему, они врут?

– Скорее уж преуменьшают, – ответил Кумар. Хотелось спросить, что же это за слухи, но нет, подумал я, не дождется.

– Спустимся, быстренько все осмотрим и, если ничего не найдем, вернемся обратно.

– Благоухая розами, – кивнул Кумар.

Папа как-то сказал, у русских есть поговорка: «Человек, подлец, ко всему привыкает». Увы, в список «всего» не входит аромат лондонских коллекторов, для описания которого и слов-то не подберешь. Скажу только, что он из тех запахов, которые увязываются за тобой до дома, поджидают за порогом и норовят просочиться даже через голосовую почту. Не выдержав, мы с Кумаром запихнули

Я, как автор идеи, спустился первым. Ледяная… а, пусть будет «вода» оказалась глубиной по колено и сразу полилась через верх в сапоги. Позже один ассенизатор – тот, кто зарабатывает на жизнь выкачиванием дерьма из коллекторов, – сказал мне, что только идиот полезет в канализацию без болотных сапог по пояс. В свою защиту могу сказать, что сегодня помимо меня там было еще несколько идиотов.

Высота потолка позволяла брести, выпрямившись в полный рост, но каской я все равно об него задевал. Однако упорно продвигался вперед, преодолевая неожиданно сильное течение. Сзади плюхнулся Кумар.

– Ух, ни фига себе! – выдохнул он.

– Ага, – согласился я, – вода холоднющая.

– Она талая, – пояснил Кумар, – потому я и взял гидрокостюмы.

Вдруг я услышал всплеск впереди. Посветил туда.

– Там кто-то есть.

– Гасите фонарь, – скомандовал сержант. Я погасил, он тоже.

Воцарилась полная темнота. Стал четче унылый плеск грязной воды вокруг ног, ее чавканье о стены и до невозможности отвратные хлюпающие звуки где-то позади нас.

– Думаю, нас услышали, – прошептал я.

– Или там просто нет никого, – также шепотом предположил напарник.

Мы ждали, молча и неподвижно. Леденящий холод просачивался сквозь сапоги и гидрокостюмы, пробирая до костей. Нет, я вовсе не страдаю клаустрофобией, просто у меня есть воображение. И оно не позволяло забыть, какая масса сейчас у нас над головой. Стоило об этом подумать, как сразу начало казаться, что кислорода уже не хватает.

Впереди снова раздался всплеск. Не понять, на каком расстоянии – метрах в десяти или меньше. Я бросился вперед со всей скоростью, на какую был способен при таком течении, одновременно пытаясь на ощупь включить налобный фонарик. Наконец мне это удалось, и не зря: впереди мелькнуло нечто зеленовато-коричневое. Луч фонарика прыгал, но мне удалось разглядеть спину и плечи убегающего человека. Одет он был в камуфляж, на голове – шлем типа скейтбордного. И в отличие от меня ему вода доходила почти до пояса.

– Стоять! – заорал я. – Полиция!

Очень хотелось, чтобы это подействовало, потому что устал я уже как собака.

Незнакомец пытался ускорить бег, но высокий рост давал мне преимущество в скорости.

– Ни с места! – снова крикнул я. – А то хуже будет!

Тут я вспомнил, где мы находимся, и уточнил:

– Еще хуже, чем сейчас!

Человек остановился, его плечи поникли. И внезапно затряслись от сдавленного смеха, а я вдруг понял, кто перед нами.

Агент Рейнолдс повернулась к нам, лучи фонарей осветили ее бледное лицо.

– Ну привет, Питер, – вздохнула она. – И что вы тут забыли?

19. Лэдброк-Гроув

– Надо спешить, – сказала агент Рейнолдс, – я его преследовала по пятам.

Есть вопросы, которые нельзя не задать, даже если очень не хочется.

– Кого «его»?

– Здесь кто-то есть. Это не вы, не я и не коммунальные службы.

– С чего вы взяли? – поинтересовался Кумар. – И кто вы вообще такая?

– Этот кто-то ходит по коллектору без фонаря, – пояснила она. – А я Кимберли Рейнолдс, специальный агент ФБР.

Кумар протянул руку через мое плечо. Рейнолдс ее пожала.

– Никогда в жизни не видел агента ФБР, – признался он. – Так кого же вы преследовали?

– Она не знает, – напомнил я.

– Но если не продолжим, кто бы это ни был, он уйдет, – сказала она.

И мы бросились в погоню, во-первых, поскольку неизвестный якобы убегал, а во-вторых, потому что такова уж природа любого копа. Включая спецагентов.

Я, правда, сразу заявил, что по окончании погони захочу кое-что выяснить.

– В частности, что вас, собственно, сюда привело, – сказал я.

– Позже, – процедила сквозь зубы Рейнолдс, шлепая впереди.

Вообще «погоня» – это, конечно, сильно сказано. По колено в ледяной воде особо не побегаешь. Да и пешком идти против течения, прямо скажем, утомительно. Некоторое время мы наблюдали, как Рейнолдс, пошатываясь, бредет первой, потом уговорили пропустить меня вперед и взяться за мой пояс, чтоб я мог тянуть ее за собой. Мы не разговаривали – дыхания не хватало, и, когда метров через сто вышли к зигзагу, я решил, что пора передохнуть.

– Ну его на хрен, все равно не поймаем.

Рейнолдс поджала губы, но спорить не стала – тоже слишком вымоталась.

После зигзагообразного поворота коллектор резко расширялся вдвое. Сырые дыры где-то посередине стены то и дело извергали нам под ноги потоки жидкости. А одна, в самом низу, – отвратную на вид желтовато-белую субстанцию, которая скапливалась кучей внизу.

– Только не говорите, что это то, о чем я подумала, – просипела Рейнолдс.

– А что вы подумали?

– Что это кулинарный жир.

– Так и есть, – кивнул я, – это именно он. Вы находитесь в центре одной из главных достопримечательностей Лондона, знаменитом хранилище кулинарных жиров. Пахнет как в ларьке с кебабами, а?

– Уж раз мы упустили того, за кем гоняется ФБР, – сменил тему Кумар, – что будем делать? Пойдем дальше или вернемся?

– Вы уверены, что видели кого-то? – спросил я.

– Абсолютно, – кивнула Рейнолдс.

– Хорошо, раз уж мы здесь, давайте выясним, куда ведет этот ход, – предложил я. – А то не хочется лезть сюда еще раз.

– Воистину, – согласилась Рейнолдс.

И мы буквально поползли по канализационной трубе, которая все сужалась и сужалась. В конце концов мне пришлось согнуться в три погибели. А еще начало казаться, что уровень воды поднимается, но уверенности не было – ширина коллектора тоже менялась. Наверно, только неуместный мужской шовинизм и заставлял нас двигаться вперед, и к моменту выхода на развилку мы были бы рады любому предлогу отвертеться. Один малый тоннель уходил дальше вперед, второй круто поворачивал вправо. Выглядели они совершенно одинаково – узкие, тесные, полные дерьма.

А слева последним искушением Питера Гранта зияла ниша в стене – небольшая, меньше метра шириной. Там начинались ступеньки, которые вели наверх.

– Как бы я ни любил бродить по колено в дерьме, – вздохнул Кумар, – должен признать, что пора отсюда выбираться.

– Почему же? – поинтересовался я.

– Вода поднимается. И поскольку я старше по званию, боюсь, буду вынужден настаивать.

Он уставился на нас, ожидая, видимо, возражений.

– Про воду – это веский довод. Убедили, – сказал я.

Мы протиснулись по узкой лестнице и вылезли на прямоугольную площадку. Там оказалась лестница – как я понял, гораздо новее викторианских стен вокруг. Она поднималась метра на два к потолку, в котором явно просматривался контур закрытого люка.

– Тихо, – шепнула Рейнолдс. – Слышите?

По люку снаружи что-то стучало, часто-часто. Дождь, подумал я. Сильный дождь.

А с правой стороны площадки, где мы

Сержант Кумар взялся за поручни лестницы.

– Будем надеяться, – сказал он, – эта крышка не приварена.

Я подошел к прямоугольной дыре в полу и глянул вниз.

Оттуда на меня смотрел юноша. Он стоял на лестнице, ведущей вниз, в колодец, и держался за нее руками. Близко, меньше чем в метре от меня. Должно быть, совсем закоченел, дожидаясь, когда мы уйдем, и надеясь, что нам не придет в голову туда заглянуть. Я успел мельком увидеть бледное лицо с огромными глазами и черный капюшон толстовки. Потом парень разжал руки и упал вниз.

Нет, не упал. Скользнул по шахте колодца, упираясь руками и ногами в ее стены, чтобы замедлить движение. А у меня в ушах зашелестели приглушенные голоса, как бывает, когда в комнате полно народу и все перешептываются. И еще окатило иллюзорным жаром, словно я вышел на улицу знойным летним днем.

– Стоять! – крикнул я, залез в колодец и поспешил вниз по лестнице. Иначе не мог: то, что я чувствовал, быловестигиями.А то, что позволило парню спуститься, держась за стены, и не стереть при этом руки по локоть, было магией.

Кумар окликнул меня сверху.

– Он здесь! – заорал я в ответ, перескакивая через ступеньки. Когда остался примерно метр, прыгнул вниз. От удара жидкость, набравшаяся в сапоги, плеснулась вверх, к паху. Слава богу, она была теплая.

Еще коридор, узкий и короткий. В его конце я краем глаза уловил движение и кинулся туда. Пространство буквально заполнял шум бурлящего потока. Здравый смысл таки заставил меня остановиться в конце коридора – на случай, если тот парень притаился за углом и у него есть ствол. Коридор выходил в сводчатый тоннель с крутыми, как у бочки, стенами. Справа вода обрушивалась за сливной порог. А слева я увидел его – пригнувшись из-за низкого потолка, он со всех ног плюхал прочь по самые бедра в воде.

Я метнулся влево, следом за ним. Течение ударило меня под колени, сбило с ног, опрокинуло на спину. И субстанция, которую не назовешь иначе как сильно разжиженными какашками, накрыла меня с головой. Я вскочил и здорово треснулся головой о потолок. Если б не каска, мог бы и насмерть.

Пошатываясь, шагнул вперед. Сзади, как сквозь туман, слышался плеск шагов. Хотелось верить, что это Рейнолдс с Кумаром. Впереди парень в черной толстовке устремился, похоже, к очередной развилке. Глянул через плечо, увидел меня и вдруг резко развернулся, одновременно выбросив правую руку вверх. Вспышка резанула глаза, раздался неприятно громкий хлопок, и что-то просвистело мимо уха.

Чем отличается неопытный боец от опытного? Неопытный, пока в него не выстрелят один или даже два раза, не осознает, что происходит. И замешкается, пусть всего на миг, но от этого мига зависит его жизнь. Если судить по этому критерию, я был зелен, как сопля. А вот агент Рейнолдс, слава богу, нет.

Чья-то рука ухватила меня за ворот комбинезона и с силой дернула вниз. В тот же миг справа что-то снова ярко вспыхнуло. Раздался грохот, и в ухе зазвенело так, словно по нему засветили с размаху толстым телефонным справочником.

Я заорал и грохнулся. Еще три вспышки и три взрыва, приглушенных, к счастью, слоем грязной воды. Я вынырнул, отплевываясь, и замер.

Рейнолдс, сгорбившись, стояла возле меня на коленях с черным полуавтоматическим пистолетом, который держала профессионально, обеими руками, нацелив на проход коллектора. Кумар скрючился позади меня, придерживая за плечо, чтобы я не вскочил и не подставился под пулю.

– Какого черта вы творите? – прошипел я.

– Отстреливаюсь, – спокойно ответила Рейнолдс.

У нее на пистолете под стволом был фонарик. Я проследил взглядом, куда падал его луч: как раз на развилку метрах в восьми впереди нас. И вспомнил первую вспышку и первый выстрел.

– Попали в кого-нибудь?

– Не знаю.

– А знаете, сколько у вас будет проблем, если попадете?

– Конечно, нет. Расскажите.

– Здесь оставаться нельзя, – вмешался Кумар. – Идем дальше или возвращаемся?

– Да вот наша спецагент, возможно, кого-то ранила, – сказал я. – Если это так, нельзя оставлять его истекать кровью. Стало быть, идем дальше.

Кумар и Рейнолдс ответили дружным молчаливым неодобрением.

– Ладно, только до развилки, – добавил я.

– Но стрелять хотя бы можно? – спросила Рейнолдс.

– После предупреждения, – сказал я.

– И что сказать? – усмехнулся Кумар. – «А ну стой, незаконно проникший сюда вооруженный иностранный гражданин, оружие на пол и руки вверх»?

– Достаточно будет «Ни с места, ФБР!», – ответил я. – Если сильно повезет, он растеряется.

Никто не шелохнулся.

– Я пойду первым.

Однако я еще не совсем поехал мозгами. И, во-первых, понимал: наш таинственный незнакомец может быть где-то рядом только в одном случае: если Рейнолдс его ранила. А во-вторых, глубоко вдохнул и заранее мысленно выстроил формуаэр конголаре. Так, на всякий случай.

Для меня, по правде сказать, это была необычайно серьезная перестраховка.

Узкий канал, по которому мы пробирались, соединялся по диагонали с гораздо более широким. Его, судя по желтовато-коричневому кирпичу стен и чуть более свежему воздуху, построили позже, и служил он стоком для паводковых вод. Исправно служил, учитывая, какой бурный поток здесь несся.

– Никого, – сказала Рейнолдс и еще раз огляделась, медленно поворачиваясь и держа пистолет наготове.

Вверх по течению тоннель был идеально прямым и уходил вдаль. А внизу резко обрывался вниз трехметровым ступенчатым водосливом.

– Думаю, он там, – сказала Рейнолдс, указывая вниз, в резервуар, где бурлила вода.

– Либо вы промазали, – предположил я, – либо подстрелили беднягу, и его унесло течением.

– Тут лестница наверх, – с надеждой заметил Кумар.

Лестница действительно была – она пряталась в углублении стены почти у самого водослива.

– Сегодня нам его не найти, – вздохнул я, – так что лучше вернуться. А вы, – добавил я, пристально глядя на Рейнолдс, – поедете с нами. Поболтаем о том, как и зачем вы тут оказались.

– Я возвращаюсь в отель, – возразила спецагент.

– Либо нам все рассказываете, либо Киттреджу.

– Да мне без разницы.

– Детский сад, – покачал головой Кумар, – уходим.

Не дожидаясь возражений, он поставил ногу на верхнюю ступеньку лестницы.

– Горячие полотенца обещаете? – спросила Рейнолдс.

– Сколько угодно, – кивнул я.

– Ну ладно, – сказала она и вдруг глянула мне через плечо. Я увидел, как осознание проступает на ее лице, как открывается рот для крика:

– Сзади!

Я резко развернулся, преодолевая сопротивление воды и судорожно вспоминая нужнуюформу.Вовремя: еле успел поставить щит. Пистолет-пулемет «Стэн» – одна из визитных карточек британской промышленности. Наряду с такими легендами,

Это пистолет-пулемет совершенно особой конструкции, с боковым магазином и полым прикладом. Его создали в начале Второй мировой по принципу «дешево и сердито», причем «сердито» означало множество пуль, которые полетят примерно в сторону противника. Мы как-то откопали в оружейной пару насквозь проржавевших экземпляров, и Найтингейл пояснил, что, с точки зрения солдата-пехотинца, огневой мощи много не бывает.

Незнакомец вынырнул непонятно откуда в узком проходе и сразу же упал на колени, сжав пистолет обеими руками, точь-в-точь как Рейнолдс. Мой взгляд был прикован к оружию, и я лишь мельком заметил то же самое бледное лицо с огромными глазами. В них застыл ужас пополам с мрачной решимостью.

Магазин у «Стэна» на тридцать два патрона, и ранние модели стреляли только очередями. Но делали их кое-как, поэтому прицелиться точно было нельзя. Это, возможно, и спасло мне жизнь.

Вспышка ослепила меня, грохот оглушил, а потом в грудь как будто ударили кувалдой – раз, другой, третий. Пошатнувшись, я шагнул назад, стараясь удержать заклинание, но какая-то часть сознания истерично вопила, что я покойник. Потом погас свет, и я упал спиной назад, прямо в водослив. Полетел кувырком, треснулся о ступеньки локтем, бедром, поясницей. А потом меня протащило лицом прямо по шершавым кирпичам водосливного дна. Я рванулся вверх и вынырнул, ошалело глотая воздух. Попытался встать, яростно сопротивляясь течению, но, как только сумел, в меня врезалось что-то сходное по габаритам с человеческим телом, и мы оба снова ушли под воду. Потом чья-то рука обхватила меня поперек груди и приподняла в классическое спасательное положение. Прямо над ухом раздраженно закряхтели.

– Рейнолдс? – выдохнул я.

– Тише, – прошипела она.

И была права: мистер «Стэн» мог еще стоять там, над водосливом. А мог и спуститься, я бы его точно не услышал. Рейнолдс придерживала меня, и мы оба просто плыли назад по течению. Это было хорошо: сохранялось расстояние между нами и стрелком.

– Не думаю, что он нас преследует, – раздался совсем рядом тихий голос Кумара.

– Господи Иисусе, – сердито прошипел я.

– Ошибочка, я не воскресал из мертвых, – возразил сержант.

– Только давайте без богохульств! – попросила Рейнолдс.

А я вспомнил, как меня шарахнуло в грудь.

– Меня спас бронежилет.

Кумар удивленно хмыкнул: полицейские бронежилеты, конечно,должнызащищать и от ножей, и от пуль, но я не знаю ни одного копа, который бы в это верил.

– Полагаю, сержант, теперь можно включить фонарик, – сказала Рейнолдс.

– Ничего не имею против, – отозвался Кумар, – только он сдох.

– Что, и ваш тоже? – удивилась агент. – Как это так? А у вас, Питер?

Проверять не было нужды, и я спросил Кумара, не осталось ли у него светящихся палочек.

– Только одна, – ответил Кумар, достал ее из кармана и разломил, позаботившись закрыть собой желтоватое свечение.

– Можете меня отпустить, – сказал я агенту Рейнолдс, – на ногах удержусь.

Она приподняла меня в вертикальное положение, но ноги поехали по скользкому дну, и я вынужден был наклониться под углом в сорок пять градусов, чтобы не унесло. Вода поднялась уже до пояса. Если верить Кумару, этот поток породили в равной степени талый снег и сильнейший ливень на севере Лондона.

– Сколько у нас времени? – спросил я.

– Подземные тоннели может заливать очень быстро, – ответил Кумар, – а этот специально приспособлен для максимально быстрого заполнения.

– Думаю, здесь оставаться не стоит, – заметил я.

– Серьезно? – подняла брови Рейнолдс.

Мы понимали, что обратно вверх по течению уже не проберемся, независимо от нашего желания и наличия там непонятного психа с пушкой.

– Ниже должен быть боковой выход на улицу, – сообщил Кумар. – Надо сплавляться, и мы его обязательно увидим.

Я вопросительно глянул на Рейнолдс – та только пожала плечами.

– Ну давайте, если надо.

Встав сзади, она обхватила меня за плечи, а Кумар, соответственно, крепко ухватился за нее. На счет «три» мы дружно оттолкнулись от дна, и течение понесло нас вниз по коллектору.

Вода поднялась уже выше середины стены, и ее поток несся вперед со скоростью горной реки. Я, если хотите знать, как-то сплавлялся на байдарке по такой реке – дело было в школе, мы пошли в поход, и большую часть я провел под водой. То же самое происходило и сейчас, поскольку я был впереди, вот только вода была далеко не такая чистая. Светящаяся палочка, которую разломил Кумар, лишь слегка рассеивала мрак, добавляя уверенности, что мы сейчас абсолютно бессильны.

– Круто! – прокричал я. – Мы – бобслейная команда!

– Не-ет! – отозвался Кумар. – Санная! Для бобслея нужен боб!

– С ума сошли! – заорала Рейнолдс. – Санных троек не бывает!

Вынырнув в очередной раз на поверхность, я краем глаза успел заметить серое пятно где-то впереди. Открыл было рот крикнуть «свет!» и сразу пожалел: туда хлынуло сильно разбавленное содержимое канализации.

Серым пятном оказалась очередная развилка. Увидев углубление в стене, а в нем лестницу, я попробовал ухватиться. Не вышло – промахнулся всего на пару сантиметров. Меня пронесло мимо, но тут нога зацепилась за что-то твердое, и я упал вперед. Так распалась первая в мире англо-американская сборная по санным заездам в канализации.

Я снова треснулся обо что-то твердое. Оно было металлическое и стояло вертикально. Потом кто-то ухватил меня за лодыжку.

– Держитесь? – крикнул я Рейнолдс.

– Да, – отозвалась та, – а Кумар держится за меня.

– Отлично, – выдохнул я, – похоже, тут лестница наверх.

20. Холланд-парк

В полной темноте рано или поздно начинаешь соблюдать крайнюю осторожность, особенно если сперва чуть не размозжил голову о бетонное перекрытие. Поэтому, поднявшись наверх, я тщательно и медленно ощупал все вокруг себя. Похоже, вылез я через очередной люк. Но было по-прежнему темно, хоть глаз коли.

Пришлось зажечь шар-светлячок. Он осветил прямоугольник бетонных стен, высокий потолок и контуры двери в дальнем конце помещения.

– Я вижу свет! – донесся снизу голос Рейнолдс.

– Минутку.

Я «подвесил» светлячок к потолку при помощискиндаре,очень надеясь, что Рейнолдс примет его за лампочку. Потом выбрался на шершавый бетонный пол, освобождая ей дорогу.

– Ну наконец-то, – донеслось снизу.

Я протянул Рейнолдс руку и помог вылезти. Она вся дрожала, ладони были ледяные. Еле-еле отползла от люка и хлопнулась на спину, тяжело дыша. Следом за ней выбрался Кумар. Пошатываясь, сделал несколько шагов и сел, устало привалившись к стене.

– Свет, – выдохнула Рейнолдс, подняв глаза к потолку. – Слава богу.

Внизу, под нами, все так же шумел бурный поток.

Осторожно расстегнув комбинезон, я ощупал грудь. Сам бронежилет был вроде целый, но в нейлоновой ткани зияли три дыры. Почерневшие по краям, словно прожженные сигаретой.

– Очень странно, – нахмурилась Рейнолдс, которая даже села ради такого случая. Она протянула ладонь, я отдал ей пулю. Она принялась рассматривать.

– Девять миллиметров. И почти не сплющилась. Уверены, что попала в вас?

Я снова пощупал ссадины под жилетом. Поморщился.

– Абсолютно.

– Ну, эта, наверно, сначала прошла сквозь воду.

Скорее через магическое силовое поле, которое я создал вокруг себя. Но я почему-то без труда удержался от такого комментария.

– Ну а с фонарями-то что случилось? Не понимаю, – сказал Кумар. Он успел снять с каски свой фонарь и теперь возился с его крышкой.

– Может, они не такие водонепроницаемые, как нам казалось? – предположил я.

Кумар подозрительно уставился на фонарь. Но светодиоды, как и любые полупроводниковые устройства, в рабочем состоянии выглядят так же, как в испорченном.

– Первый раз такое вижу, – сказал он, с подозрением глянув на меня.

Я отвел глаза и заметил, что Рейнолдс все еще дрожит.

– Замерзли?

– Ужасно, – отозвалась она. – А вы почему нет?

Я объяснил, что под комбинезонами у нас гидрокостюмы.

– На резервных складах посольства их не оказалось, – проворчала спецагент. – И вообще пришлось довольствоваться флотскими обносками.

Мне очень хотелось наконец спросить, что ей все-таки понадобилось в коллекторе, но она была жутко бледная. Я, конечно, не сильно разбираюсь в схеме взаимодействия лондонской полиции со СМИ, но в части общественной репутации уверен: мертвый агент ФБР испортит ее гораздо эффективнее, чем живой.

– Надо найти место, где вы сможете обсохнуть и согреться, – сказал я. – Кто ваш дублер?

– Мой кто?

– Ну, вы же из Штатов, там без дублеров никто не работает.

– Времена сейчас трудные, – буркнула спецагент, – ресурсы ограничены.

И как-то странно отвела глаза.

Ага, подумал я. Вот, значит, какое у нас кино. Про благородного героя, которому мерзкие канцелярские крысы ставят палки в колеса и который, взбунтовавшись, решает раскрыть дело в одиночку.

– А в посольстве вообще знают, что вы здесь? – поинтересовался я.

– Да черт с ним, с посольством, – махнула она рукой, – ваши-то дублеры где?

– Черт с ними, с дублерами, – вклинился Кумар, – сами-то мы где?

– Мы все еще в канализации, – ответил я. – И нам надо понять, как отсюда выбраться.

– А какие есть варианты? – спросила Рейнолдс.

– Путь номер один: наш, и не только наш, любимый водосливный канал, – сказал сержант. – А номер два – вон та мрачная таинственная дверь.

С этими словами он встал и двинулся к двери, чтобы заглянуть туда.

– Я за дверь, – высказалась Рейнолдс, – если только она не приведет нас обратно в коллектор.

– Это вряд ли, – сказал Кумар, – я, конечно, не такой знаток архитектуры, как Питер, но уверен, что здесь уже подземка.

Я огляделся. Кумар, похоже, был прав. Низкий потолок, шершавые бетонные стены и цементный пол указывали на то, что эту часть метрополитена строили в середине двадцатого века. В Викторианскую эпоху все отделывали кирпичом, а современные станции метро – это сплошь гладкий бетон и пластиковые панели.

Кумар шагнул в дверной проем.

– Здесь лестница вниз, – сообщил он. – Но без фонарей будет чертовски трудно спускаться.

– У меня есть запасной, – сказал я, вставая. Легонько ткнул Рейнолдс носком ботинка.

– Морпехи, подъем!

– Очень смешно, – фыркнула спецагент, но тоже поднялась.

Кумар отошел, пропуская меня в дверь первым. А я по-быстрому слепил еще один светлячок, тщательно заслоняя его спиной от Рейнолдс. Шарик осветил витую лестницу с металлическим каркасом и деревянными перилами.

Точно подземка, подумал я.

– Смотрите-ка, – заметил Кумар, – вверх она тоже вела, но ее перекрыли.

Точнее, заложили как попало шлакоблоками.

– Пробиться не сможем? – спросил я.

– Даже если б было чем, – ответил Кумар, – мы же не знаем, открыт ли лестничный колодец наверху. При реконструкции станций их частенько заваривают, а то и бетонируют.

– Ну, тогда вниз, – пожал я плечами.

– Как вы это делаете? – спросила вдруг Рейнолдс у меня за спиной.

– Что делаю? – «не понял» я, ускоряя шаг.

– Свет, – пояснила Рейнолдс, – как вы его зажигаете?

– Да, кстати, как? – подключился Кумар.

– Это просто игрушка, плазменный шарик, – ответил я.

Она развернулась, вышла обратно в помещение. Сравнивает, смекнул я, с тем, что висит под потолком. Ну почему ФБР не прислало к нам агента поглупее? Или хотя бы менее инициативного и более законопослушного, который вообще бы сюда не сунулся?

Я чуть ли не бегом бросился вниз, чтобы избежать дальнейших объяснений.

– Ну, по крайней мере, из канализации выбрались, – заметил я.

– А вы себя нюхали? – отозвался Кумар. – Канализация останется с нами, куда бы мы ни пошли.

– Но есть и светлая сторона, – возразил я, – тут некому на это жаловаться.

– Полезная безделушка, – сказала Рейнолдс, глядя на светлячка, – от батареек работает?

– О, кстати, – «вспомнил» я, – зачем вы все-таки спустились в коллектор?

– Да, точно, вы же должны нам кое-что объяснить, – добавил Кумар.

– Перед моим отъездом мать Джеймса показала мне его электронную переписку, – сказала Рейнолдс, – он пишет, что влился в лондонское художественное подполье. «В буквальном смысле «подполье», – говорилось в одном письме.

– Неужели? – протянул я. – И поэтому вы полезли в канализацию?

– Не смешите, – фыркнула она, – я видела заключение ваших криминалистов по грязи на ботинках. Оно свидетельствовало о том, что Джеймс спускался в коллектор.

– Коллектор большой, – заметил Кумар.

– Верно, – согласилась Рейнолдс, явно довольная собой, – но я изучила сеть люков в окрестностях дома жертвы. И представьте, один из них закрывался совсем неплотно. А на крышке были свежие царапины – подозреваю, ее открывали ломом.

– Вы пытались опровергнуть алиби Закари Палмера, да? – спросил я. – Проверяли, не прошмыгнул ли он в коллектор мимо камер наблюдения?

– В том числе, – кивнула спецагент, – как вы думаете, насколько глубоко нам предстоит забраться?

– Если шахта уходит до Центральной линии метро, – сказал Кумар, – то метров на тридцать.

– Это сто футов, – пояснил я.

– Констебль Грант, вы будете удивляться, но я знакома с метрической системой мер, – огрызнулась Рейнолдс.

– Слышите? – насторожился сержант.

Мы замерли, стали прислушиваться. И еле-еле, на грани слышимости, я различил ритмичные удары. Это был даже скорее не звук, а вибрация бетона.

– Барабаны, – сказал я. И, не удержавшись, добавил: – Барабаны грохочут в глубине.

– Не, скорее уж драм-н-бейс грохочет в глубине, – поправил меня Кумар.

– У кого-то вечеринка, – заключил я.

– Ну что же, – вздохнула Рейнолдс, – я как раз в подходящем образе.

Площадку внизу лестницы узнал бы всякий, кому хоть раз приходилось тащиться пешком вниз по эскалатору Хэмпстеда или другой глубокой станции. Там оказалась стальная гермодверь, которая, к счастью, открылась, когда мы с Кумаром хорошенько навалились на нее плечами.

За дверью на первый взгляд

– Я понял, где мы, – сказал вдруг Кумар, – это подземное бомбоубежище Холланд-парк.

– Почему вдруг? – спросил я.

– Потому что это подземное бомбоубежище, – отозвался сержант, – а здесь рядом только Холланд-парк.

В самом начале Второй мировой власти запретили использовать метро в качестве бомбоубежища. Вместо этого лондонцам предлагалось спасаться в наспех состряпанных по всему городу укрытиях или в знаменитых Андерсоновских убежищах, эдаких крольчатниках из гофрированного железа, на которые сверху набросали немножко земли.

Но лондонцы, будучи лондонцами, подчинялись упомянутому запрету ровно до первой воздушной тревоги. Тогда население столицы, простое, но смекалистое, быстренько прикинуло, что остановит снаряд эффективнее – десять метров земли и бетона или пара сантиметров дерна. И дружно двинуло в метро. Власти негодовали. Они пробовали убеждать, взывать к совести и открыто применять силу. Напрасно – лондонцы и не думали покидать метро. Они даже начали самостоятельно организовывать там пункты питания и места для ночлега. Так, под гнетом осуждения со стороны властей, и родился лондонский «дух Блица»[202].

Когда число жертв, которых можно было избежать, достигло двух тысяч, правительство разрешило построить новые, специальные убежища глубокого залегания. Если верить Кумару, по той же технологии и из тех же материалов, что и сама подземка. Я, конечно, знал о бомбоубежищах на Белсайз-парк и Тоттенхэм Корт-роуд – их вентиляционные шахты, прикрытые массивными бетонными коробками, трудно не заметить. Но ни разу не слышал, чтобы такое сооружение было на Холланд-парк.

– Здесь базировалось одно секретное агентство, – сказал Кумар. – Но сейчас они, как я слышал, перебрались куда-то в Шотландию.

Противоположный конец тоннеля был слишком далеко, света моего шарика не хватало. Так и хотелось сделать его поярче, но я потихоньку начинал нервничать. Не слишком ли много магии на сегодня? Предписания доктора Валида, подтвержденные Найтингейлом, гласили, что магическая активность не должна длиться больше часа. Иначе можно заработать то, что он называл магическим некрозом, а мы с Лесли – мозговым синдромом цветной капусты.

– Да уж, отсюда выскребли все, что можно, – заметил я.

Помещение было абсолютно пустым. На бетонных стенах даже виднелись гнезда от светильников. Гул барабанов здесь слышался громче, но я по-прежнему не мог разобрать, откуда он идет.

– Тут перекресток, – заметил Кумар.

Впереди на стене виднелся круговой контур: там наш тоннель пересекался с другим таким же, но переход забетонировали. С каждой его стороны было по паре дверей: одна – на нашем уровне, а другая – повыше, явно для верхнего этажа, который либо демонтировали, либо так и не успели построить.

Двери были самые обыкновенные, из толстой стали и без ручек с внешней стороны.

– Нам налево или направо? – спросила Рейнолдс.

Я приложил ухо к холодному металлу ближайшей двери. Грохот барабанов слышался так четко, что я различил и узнал мелодию.

– «Сталинградский танковый капкан», – сказал я, –Various Artiz.

Я иногда люблю оторваться на танцполе под драм-н-бейс, ноVarious Artizснискали себе дурную славу тем, что клепают раз за разом совершенно одинаковые композиции. Из всего, что не гоняют по «Радио Два», это самый попсовый клубняк.

– А что вы на меня-то смотрите? – сказал Кумар. – В мои времена вообще ничего, кроме джангла, не было.

– Вроде бы там говорят по-английски, – прошептала Рейнолдс, – и все же…

Я постучал в дверь. Бесполезно, только отбил костяшки.

– Ну-ну, – хмыкнула Рейнолдс, – удачи.

Она подпрыгивала на месте, чтоб хоть как-то согреться. Я снял каску и постучал по двери ею.

– Придется нам вас раздеть, – сообщил ей Кумар.

– Издеваетесь?

– Ваши вещи надо хотя бы отжать.

Я стукнул каской еще пару раз, а Рейнолдс тем временем объясняла, почему она против раздевания в общественных местах.

Я могу, если очень надо, пережечь что-нибудь типа велосипедной цепи или висячего дверного замка. Найтингейл, если верить его рассказам о войне, способен прожечь насквозь десятисантиметровую стальную броню. Но меня он этому пока не учил.

Поэтому я стал внимательно осматривать дверные петли в поисках хоть какого-нибудь слабого места. Действовать надо было быстро, пока Рейнолдс отвлеклась и не смотрит. Я наскоро повторил про себяформы, мысленно выстраивая их в нужном порядке:lux aestus scindere. Aestus’ом, усиливающимlux, я владею не очень хорошо. Но уж больно хотелось наконец выбраться из подземки.

– Молитесь? – поинтересовалась Рейнолдс.

До меня дошло, что я бормочуформысебе под нос. Пункт номер шесть в списке моих вредных привычек, составленном Найтингейлом.

– Нет, похоже, готовится произнести магическое заклинание, – предположил Кумар.

Я стиснул зубы, пообещав себе сказать ему потом пару ласковых. А спецагент уточнила, что он имеет в виду под «магическим заклинанием».

Ну ладно, подумал я, сейчас сами увидите. Глубоко вздохнул и мысленно приготовилформу.

И тут дверь приоткрылась. В щель высунулся белый парень и спросил, не прислала ли нас «Темз Уотер»[203].

Слава тебе Господи, подумал я.

Орудие Всевышнего щеголяло голым торсом. Его флюоресцентная оранжевая водолазка была повязана вокруг талии и наполовину скрывала мешковатые голубые бриджи. На шее висел свисток, русые волосы прилипли ко лбу, блестевшему от пота. Мышцы просматривались, но их покрывал еще детский жирок – парню было от силы лет пятнадцать. Взглядом профессионала я зацепился за бутылку у него в руке, подозревая там алкоголь, но это оказалась обычная вода.

Из-за двери пахнуло теплым и влажным воздухом. Донеслись басыVarious Artiz, пытающихся доказать, что танцевать можно до тех пор, пока мозги из ушей не вытекут.

Я хотел показать удостоверение, но не стал: он мог испугаться и захлопнуть дверь у нас перед носом.

– Мы насчет водопровода, – сказал я.

– Заходите, – кивнул парень и посторонился, пропуская нас внутрь.

За дверью обнаружился еще один тоннель двойной ширины, но этот переоборудовали под клуб. Настоящий, с рамой для светомузыки над танцполом и с баром вдоль стены. Колонки располагались на другом конце зала, достаточно далеко от входа, и можно было разговаривать. Поэтому, кстати, наш гологрудый спаситель и услышал, как я стучу.

Мы шлепали мокрыми сапогами по темному коридору, отведенному под зону отдыха: все диваны и кресла оккупировали целующиеся парочки. Впереди был танцпол, до отказа набитый танцующими подростками, в основном белыми, и двигались они плюс-минус в такт музыке. Здесь мелькали плюшевые гетры в комбинации с облегающими шортами и блестящие топики с бретельками через шею. Однако, несмотря на голые пупки и ультракороткие шорты, над танцполом однозначно витал дух школьной дискотеки. Возможно, потому, что ни один

– Да уж, это называется «родители уехали на выходные», – заметила Рейнолдс. – Я как-то слишком тепло одета, видимо.

Молодежь, осознав, что мы не часть шоу-программы, резко отхлынула в стороны.

– Возможно, – сказал Кумар, – вы найдете тут во что переодеться.

– На меня они вряд ли что-то подберут, – сухо ответила Рейнолдс.

Три человека, с головы до ног покрытые нечистотами, способны испортить настроение любому, даже самому безбашенному тусовщику. По толпе на танцполе как будто сразу пробежала рябь. Две юные дамы отделились от нее и подошли к нам.

Они не были близняшками, но точно были родными сестрами. Высокие, стройные, темнокожие, с узкими лицами, плосковатыми носами и озорными, чуть раскосыми черными глазами. Я сам с трудом их различал: Олимпия чуть повыше и шире в плечах, с густыми волосами, которые сейчас роскошным каскадом спадали на плечи. У Челси изящная шейка, более тонкие губы, а на голове результат как минимум тридцати шести часов изощренного наращивания волос. На обеих одинаковые ультракороткие трикотажные платья, которые мама бы им точно не разрешила надеть. Я старался не смотреть никуда, кроме как на лица.

– Надеюсь, у вас были веские причины явиться сюда, – надменно протянула Олимпия, складывая руки на груди.

– Агент Рейнолдс, сержант Кумар, позвольте представить вам богиню ручья Каунтерс-крик и богиню реки Вестбурн, – сказал я, на всякий случай церемонно кланяясь. Девушки одарили меня ядовитыми взглядами, но я-то помнил, что за ними должок: в прошлый раз они бросили меня одного бороться за жизнь посреди Темзы.

– Ты же знаешь: она просто Олимпия, а я просто Челси, – сказала Челси.

– Но это, – добавила Олимпия, глядя на Рейнолдс с Кумаром, – не отменяет того факта, что мы богини. И требуем соответствующего отношения.

– А я вообще-то могу вас арестовать, – сообщил я. – Например, за алкоголь: есть здесь хоть кто-то, кому уже можно его покупать?

Олимпия поджала губы.

– Ну, допустим, Стив, парень Линдси. Ему восемнадцать. Устраивает?

Если честно, я был слишком вымотан, чтоб до них докапываться. Спросил только, не замечали ли они, чтобы по тоннелям бродили непонятные белые типы в толстовках с капюшоном. Получив отрицательный ответ, я спросил, где можно помыться и есть ли здесь стационарный телефон.

– Телефон! – усмехнулась Челси. – Да у нас тут вайфай есть.

Помимо вайфая у них была нормальная душевая с раздевалкой, оборудованная еще в шестидесятые, судя по латунным кранам и смесителям из нержавейки. Возможно, осталась после того секретного агентства. Девчонки даже где-то откопали водолазку и спортивные штаны для Рейнолдс. Она выразительно посмотрела на нас с Кумаром, мы вспомнили правила хорошего тона, оставили ее одну и вышли наружу ждать, пока она вымоется. Ждать предстояло в кладовке, где стояли баклажки с водой и хранились шоколадные батончики-мини в оптовых упаковках. Мы сначала умылись, потом заспорили, что лучше – «Марс» или «Милки Вей», потом устроили дегустацию, а потом уж напились вволю. В конце концов я решил, что Кумару в буквальном смысле достаточно «подсластили пилюлю» и можно задать неудобный вопрос.

– А вас случайно выбрали для этого задания?

– В смысле?

– Ну, я зажигаю свет при помощи магии, знакомлю вас с богинями рек…

– Несовершеннолетними богинями рек, – поправил меня сержант, – к тому же пока ни одна из них не сделала ничего божественного.

– Хорошо, а как насчет света?

– Это была магия?

– Да, – помедлив, кивнул я.

– Настоящая?

– Да.

– Охренеть!

– Поздновато удивляетесь.

– Ну, мне не хотелось позориться перед американкой.

– Значит, в транспортной полиции нет своего Безумства и вы не оттуда?

Кумар рассмеялся и пояснил, что у транспортной полиции и так есть куда потратить бюджет.

– Но здесь, в подземке, – добавил он, – периодически происходит какая-то странная хренотень. И меня уже традиционно вызывают в таких случаях.

– Но почему? – спросил я.

– Должно быть, начальство насмотрелось в юности «Секретных материалов», – ответил Кумар. – И потом, я же в некотором роде диггер.

– Так вы, значит, не в первый раз спускаетесь в коллектор?

Диггеры, как известно, любят лазить по самым заброшенным щелям и закоулкам. Доступ туда часто бывает запрещен, и это только добавляет драйва.

– Да, но сплавлялся по нему впервые, – ответил сержант. – Я родился в семье инженеров, поэтому с детства любил всюду совать нос и смотреть, как что работает. Всегда вызывался добровольцем на странные случаи, вот меня неофициально и назначили ответственным.

То есть появилось очередное «соглашение».

– Если когда-нибудь встретите Леди Тай, не рассказывайте ей, – попросил я. – Она от такого просто бесится.

– Кстати, – Кумар кивнул на дверь раздевалки, – о «Секретных Материалах»: как думаете, наша спецагент?..

Я только пожал плечами:

– Ну откуда ж мне знать?

Пожалуй, эту фразу мне стоит сделать фамильным девизом.

– Может, спросить у нее? – предложил сержант.

– И убить всю интригу?

Еще Кумара интересовало, как именно действует магия, но я сказал, что это секретная информация.

– Я и так наболтал столько лишнего, что теперь в полном дерьме.

Но он не унимался и спросил, основывается ли магия на силе стихий: огня, воды, воздуха или земли. Я ответил, что навряд ли.

– Стало быть, не существует магов земли[204], заставляющих камни летать? – огорчился он.

– Не-а. Ни земли, ни воздуха, ни воды. Хи-Мена[205] и Капитана планеты[206] тоже не существует.

И вообще, герои мультиков существуют только в мультиках.

– По крайней мере, я на это надеюсь. А если серьезно, что тут, в подземке, необычного происходит?

– Много свидетельств о призраках, – ответил сержант и принялся шарить в коробках с припасами. – Хотя на наземных путях их даже больше.

Мне вспомнился покойный художник по стенам, которого обнаружила Эбигейл.

– Что-нибудь еще? Вроде нашего приятеля с пушкой?

– Ну, во все времена ходили слухи о том, что в тоннелях метро живут люди.

– А такое возможно?

Кумар торжествующе крякнул, извлекая из коробки несколько скрепленных вместе упаковок чипсов с сыром и луком.

– Я бы не сказал. Канализация токсична, и дело даже не в том, что можно подцепить какую-то инфекцию…

– Или утонуть, – добавил я.

– Или утонуть, – кивнул Кумар. – Там, бывает, накапливается газ. В основном метан, но не только он. Не лучшие условия для жизни людей.

Я вспомнил огромные глаза на бледном лице. Не слишком ли бледном?

– А если это не совсем люди?

Кумар покосился на меня как-то гадливо.

– А я-то жаловался, что мне вечно достается странная хрень, – покачал он головой. – Не знал я, что это такое, верно ведь?

– Чего не знали? – поинтересовалась Рейнолдс, выходя из раздевалки. – Душ, кстати, в вашем распоряжении.

Мы залезли под душ и разделись – именно в таком порядке надо действовать, когда

Вот почему совместные операции не любят ни в одном отделе. Воняя уже гораздо меньше, мы вышли из раздевалки в кладовку. И обнаружили, что Рейнолдс отправилась изучать окрестности. Мы нашли ее на танцполе, она беседовала с Олимпией и Челси. Подошли, и она вернула Олимпии массивный черный телефон – такие покупают, если приходится проводить много времени в воде. Пока мы отмывались, Рейнолдс воспользовалась моментом и вышла на связь с внешним миром. Интересно, куда она звонила? В посольство? Или, может, сенатору? И правду ли она сказала насчет того, что у нее нет дублера?

Я глянул на часы: было полседьмого утра. Неудивительно, что я валился с ног. Веселье в клубе тоже понемногу сходило на нет, стайки подростков кучковались вокруг диванов и кресел, а немногие оставшиеся на танцполе дергались как заведенные. Так бывает, если ты вознамерился выжать из ночи весь драйв без остатка. Еще я заметил, что диджей не вставляет ни словечка, меняя треки. А уж если диджея утомило звучание собственного голоса, то он воистину устал как собака.

Я поймал взгляд Олимпии и кивнул, предлагая им с сестрой подойти. Они откровенно забили на то, чтобы притворяться равнодушными. Наша спецагент как следует подогрела их любопытство, и девчонки ужасно хотели разузнать о ней побольше.

– Ваши реки… – начал я.

– Что наши реки? – бросила Челси, сверкнув на меня глазами.

– Они… ну, протекают в основном под землей. Верно ведь?

– Ну мы же не можем вечно прохлаждаться за городом. В отличие от некоторых, – вздернула нос Челси, – нам надо зарабатывать на жизнь.

– Хотя у Тай есть планы, – добавила Олимпия.

– Да они у нее всегда есть, – сказала Челси.

– А если бы под землей, в канализации, жили, например, люди, вы бы это заметили? – спросил я.

– Нет, разве только рядом с руслом, – покачала головой Олимпия. – Нам не особо хочется возиться в грязи.

– Да и кому захочется, – добавила Челси.

– Иногда, – Олимпия как-то странно всплеснула руками, – у меня бывает такой, знаешь, зуд в голове. Как будто там крутится какая-то мысль, и я не уверена, что она моя.

– Не, это скорее как если нога дергается, – сказала Челси.

– У тебя нога дергается? – нахмурилась Олимпия. – С каких это пор?

– Я же говорю, что она постоянно дергается! – отозвалась Челси. – Просто иногда мышцы сокращаются. Непроизвольно.

– Вы не встречали здесь парня по имени Джеймс Галлахер? – спросил я прямо. – Он американец, белый, лет двадцати с небольшим. Студент художественного колледжа.

– Она, – Олимпия кивнула на Рейнолдс, – приехала из-за него?

– Это кто-то важный? – спросила Челси.

– Жертва убийства, – ответил я.

– А это не тот, которого нашли на Бейкер-стрит? – спросила Олимпия.

Я ответил, что он самый и есть, и, случайно скользнув взглядом по залу, обнаружил за барной стойкой Закари Палмера.

– Давно он у вас работает?

– Кто? – переспросила Олимпия, оглянулась и увидела Зака. – А, наш маленький гоблин?

– Разве он гоблин? – удивился я. – Я слышал, он наполовину фейри.

– Да это одно и то же, – сказала Челси, – ну почти.

– Я их не различаю, – пожала плечами Олимпия.

– Для нас они все на одно лицо, – добавила Челси.

– Но он у вас тут работает? – повторил я вопрос. – Официально?

– Скажешь тоже, – фыркнула Челси, – просто местный парень, приходит иногда подхалтурить.

– Точно, – кивнула Олимпия. – Раз халтурит – значит, гоблин.

Я опять глянул на зал. И обнаружил, что Зак смотрит прямо на меня. Очень хотелось подойти и задать ему пару вопросов, но сил уже больше не было торчать в подземке.

– Ну, мне сейчас некогда с вами разбираться, – сказал я, – но вашей маме я про сегодняшнее расскажу, так и знайте.

– Ой, боимся-боимся. Аж поджилки трясутся, – съязвила Олимпия.

– Успокойся, волшебничек, – мурлыкнула Челси, – мы знаем свою меру.

Окинув их напоследок наисуровейшим взглядом, который, правда, произвел нулевой эффект, я вышел вслед за Кумаром и Рейнолдс.

Варианта у нас было два: долго-долго подниматься по винтовой лестнице либо пройти через станцию «Холланд-парк», ее как раз открыли. Оттуда, по крайней мере, можно будет подняться на лифте. Выбор был очевиден, и мы уже двинулись к выходу, когда меня перехватил Зак.

– Что ты здесь делаешь?

Я кивнул Кумару и Рейнолдс – мол, догоню.

– Да нам сказали, есть тут одно клевое местечко, – ответил я.

– Э-э… Не, погоди, я думал, вы ищете другие тоннели.

– В данный момент я ищу, во что бы переодеться.

– Мимо нас проходит старый тоннель Главпочтамта, – сказал Зак.

И тут я снова услышал свист. Мог бы и вообще не различить, учитывая басовое «туц-туц» и Зака, который пытался переорать музыку. Услышав его в третий раз, я окончательно убедился, что это не выкрутасы диджея, и стал озираться вокруг. С другой стороны танцпола Кумар махал мне рукой. Увидев, что я его заметил, показал пальцем сначала на свои глаза, потом на дальнюю часть клуба.

Я снова повернулся к Заку и увидел на его лице какое-то странное, лихорадочное выражение.

– Мне надо идти.

– А как же тоннели?

– Потом.

Я начал проталкиваться через толпу. Кумар, увидев, что я близко, крикнул:

– Он здесь!

Кто, было и так ясно.

– Где? – спросил я.

– Идет к выходу на станцию.

Вместе с кучей ни в чем не повинных гуляк, подумал я.

– Не заметили, пистолет еще при нем?

Кумар не заметил.

Мы двинулись к выходу на станцию «Холланд-парк» – к счастью, прогулочным шагом. Рейнолдс, оказывается, проследила за ним и спряталась под лестничным пролетом. Оттуда она пыталась незаметно рассмотреть, кто проходит поверху.

– Только что поднялся, – шепотом сообщила она.

Я спросил, точно ли это тот, кого мы ищем.

– Бледное лицо, большие глаза, несуразная сутулая фигура – точно он.

Впечатляло, что и говорить. Я-то вообще не заметил, какая у него фигура. Сестры сказали, наверху будет небольшой коридор и пожарная дверь, которая ведет на саму станцию. Мы решили, что бежать не стоит, он может услышать стук подошв. Поэтому стали подниматься медленно и спокойно, болтая друг с другом, чтобы сойти за компанию усталых тусовщиков. В процессе подъема нам стало известно, что спецагент Кимберли Рейнолдс родилась в Оклахоме, в городе Энид, поступила в

Сержант Кумар, оказывается, родился в Хаунслоу и поступил в университет Сассекса на инженера, однако вскоре ушел, чтобы стать полицейским.

– Инженер из меня был бы никудышний, – признался он, – терпения совсем нет.

У меня была забавная история про папу и джаз, и я как раз готовился ее рассказать, когда мы четко услышали, как наверху хлопнула дверь. И припустили по лестнице со всех ног.

Это действительно оказалась пожарная дверь, самая обычная, на тугих пружинах. Очевидно, служила она для того, чтоб приятели Олимпии и Челси могли спокойно выходить из клуба, а поток пассажиров туда не попадал. Мы вышли тихо и быстро и оказались в закутке у лифтовой площадки. Среди пассажиров, ожидающих лифта, нашего беглеца не было. Они сказали, что ждут уже минуты две, то есть раньше он уехать никак не мог.

– На лестницу или на платформу? – спросил Кумар.

– Ему больше нравится под землей, – заметил я. – Так что сначала на платформу.

Нам повезло: я углядел его через закопченное окно. Он шел по переходу к дальнему концу западной платформы. Мы пробежали последний пролет как можно тише и резко затормозили друг об друга на выходе, точь-в точь как в мультиках. Я как раз собирался с духом, чтобы выглянуть на платформу, когда Кумар молча указал на выпуклое зеркало напротив. Это был реликт, оставшийся с тех времен, когда камер наблюдения еще не существовало, а транспортники и сотрудники метро вынуждены были следить за происходящим на станциях исключительно невооруженным глазом.

Я тоже увидел его в зеркале, в дальнем конце платформы, – невысокого, странно сгорбившегося.

– Если он еще вооружен, – сказал Кумар, – близко нам не подобраться.

В лицо пахнуло сквозняком. Я услышал, как зазвенели рельсы. Поздно было дергаться, поезд уже подъезжал.

21. Оксфорд-серкус

Сержант Кумар очень четко дал нам понять: когда поезд движется, никакой фигни творить не надо.

– Сорвут стоп-кран посреди перегона – и все, если у кого случится от этого сердечный приступ, мы его потеряем, – сказал он. – И уж поверьте, мало удовольствия эвакуировать пассажиров на полотно при включенном контактном рельсе.

А еще – обезвреживать вооруженного преступника в помещении, так неприятно напоминающем стрелковый полигон. Да притом сознавая, что мишень – это ты.

Я никак не ожидал, что вагоны будут набиты пассажирами, причем очень необычными для часа пик. Родители с детьми, стайки шумных подростков, старики в добротных пальто, с матерчатыми баулами или сумками на колесиках. Последний день закупок перед Рождеством, вспомнил я. Да уж, Кумар был прав: не стоит заваривать кашу, которую не получится расхлебать.

Это, конечно, цинизм, но работать было бы в разы легче, если плюнуть на безопасность граждан, которые вечно оказываются где не надо.

Из нас троих только агент Рейнолдс не выглядела как персонаж из римейка «Охотников за привидениями». Поэтому Кумар именно ее пропустил вперед, глянуть, что делается в следующем вагоне. Когда она подала знак, что все в порядке, мы открыли межвагонную дверь и шагнули туда.

В лондонском метро нет соединительных стен между вагонами поезда. Чтобы перейти в другой вагон, надо открыть дверь и перешагнуть сцепку. Я открыл, оказался в темноте, и меня захлестнуло потоком воздуха. И клянусь, в тот момент я услышал тихий шепот, еле различимый за грохотом колес, вдохнул запахи озона и пыли. Конечно, не понял, что это было – да и сейчас, наверно, толком не понимаю.

По Центральной ветке ездят поезда с затейливым названием «Состав 1992». В таких составах по восемь вагонов. Преследуемый был в самом начале, а мы – ближе к хвосту. Через двенадцать минут и пять станций мы его догнали. Когда поезд подъехал к платформе «Оксфорд-серкус», наш беглец, сам того не подозревая, оказался в головном вагоне, как в капкане. Естественно, в этот момент он решил выйти.

Рейнолдс заметила его первой, подала знак нам. Мы встали у передней двери и, когда двери открылись, схватили его на выходе.

О таком идеальном задержании можно было только мечтать. Я ухватил подозреваемого за левую руку, Кумар за правую, я зацепил ногой под колени и дернул. Тип свалился на платформу. Мы уложили его лицом вниз, заломили руки за спину.

Но удержать оказалось трудно: он извивался и бился, как пойманная рыба. И при этом молчал, только шипел, как очень злой кот.

Кто-то из пассажиров спросил, что за херня здесь происходит.

– Полицейская операция, – ответил Кумар. – Отойдите в сторону!

– У кого наручники? – спросила Рейнолдс.

Я поглядел на Кумара, он – на меня.

– Вот черт.

– Нету, – признался я.

Парень перестал вырываться и затих. Сквозь тонкую флисовую ткань чувствовалось, какой он тощий. Даже более костлявый, чем на вид. Но мышцы на руках были как стальные.

– Поверить не могу, что вы не взяли наручники, – покачала головой Рейнолдс.

– А вы что, взяли? – огрызнулся я.

– У меня не было такого приказа.

– Как и у меня.

Мы оба глянули на Кумара.

– Улики, – сказал он. – Вы сказали, мы идем искать улики, а не ловить преступников.

Наш преступник между тем начал трястись и как-то странно фыркать.

– А ты перестань смеяться, – велел я ему, – без тебя знаем, что не умеем работать.

Кумар спросил, удержим ли мы его вдвоем, я кивнул. Тогда он помчался вдоль платформы в поисках колонны экстренного вызова, чтобы связаться с дежурным по станции.

– Думаю, вам не надо встречаться с нашим подкреплением, – сказал я, – у вас все-таки пушка, она их заинтересует.

Спецагент кивнула. Она предусмотрительно не стала доставать оружие здесь, под камерами наблюдения. Я поискал взглядом Кумара: он стоял у колонны экстренного вызова и что-то говорил в динамик. Должно быть, в этот момент я чуть ослабил хватку, поскольку чертов ублюдок попытался вырваться. В свое оправдание могу сказать, что вряд ли нормальная человеческая рука способна сгибаться под таким углом. И уж точно она не смогла бы так дико вывернуться и резко ударить локтем в подбородок.

Моя голова запрокинулась назад. Я выпустил его правую руку.

Раздался женский визг.

– Стоять! – заорала Рейнолдс.

Краем глаза я увидел: плюнув на все, она чуть отступила и достала пистолет.

Как я потом узнал, агентам ФБР на тренингах первым делом внушают главное правило: нельзя, чтобы твое оружие оказалось в пределах досягаемости преступника. Еще мне сказали, что каждый сотрудник американских правоохранительных органов больше всего на свете боится умереть, не вынув пистолета из кобуры.

Но парень, которого я прижимал к полу, нисколько не испугался. Он выгнулся назад и крепко ударил ладонью освободившейся

Но я точно не мог, ибо все еще крепко держал мерзавца за другую руку. Это уже наше главное правило. Я резко дернул, чтобы он потерял равновесие, а сам попытался вскочить на ноги. Но он вцепился пальцами в пол и резко повернул кисть.

Трещина шириной в палец расколола платформу, зазмеилась по ближайшей стене. Керамическая облицовка брызнула в стороны, мерзко застучала по платформе, словно чьи-то выбитые зубы. А потом кусок платформы дрогнул и поехал вниз, словно какой-то великан надавил на его край своей тяжеленной ногой.

Трещина разошлась, и мой желудок подскочил куда-то к горлу: часть платформы ушла вниз на добрый метр. Вместе со мной. Я увидел внизу черный провал и успел только подумать: «Черт, он и правда маг земли!» А потом провалился в темноту.

Бесконечно долгое мгновение казалось, что я все еще без сознания. Но боль, по диагонали опоясавшая бедро, меня в этом разубедила. Потом подтянулись и остальные, не менее прекрасные ощущения. Особенно тревожил затылок, кусок которого наливался пульсирующей болью. Я хотел было пощупать, что там такое, но оказалось, что даже руку в локте не согнуть, слишком тесно.

Вот тут уж клаустрофобия, что называется, накрыла.

Я не стал звать на помощь, поскольку был уверен: если начну кричать, то остановиться вряд ли смогу.

Итак, земля разверзлась и провал поглотил меня. Значит, тут относительно неглубоко, и засыпало меня вряд ли сильно. Возможно, даже удастся самостоятельно вылезти наверх или хотя бы расширить пространство вокруг, чтобы не задохнуться.

Я все-таки позвал на помощь. Что и требовалось доказать: крик перерос в отчаянный вопль. Сверху посыпалась пыль, набилась в рот, и я заткнулся. Начал отплевываться, и это меня странным образом успокоило.

Некоторое время я лежал и внимательно слушал в надежде, что мои вопли привлекли чье-нибудь внимание. Стараясь дышать через раз, принялся вспоминать все полезное, что знаю о погребениях заживо.

Беспорядочно метаться точно не стоит, гипервентиляция сейчас только навредит. При полной темноте можно потерять ориентацию в пространстве. Были случаи, когда люди думали, что копают себе путь наверх, а на самом деле зарывались только глубже в землю. Вовремя же они мне вспомнились!

Но было у меня одно большое преимущество перед другими жертвами завалов: я владел магией.

Засветил небольшой шарик, отпустил, тот завис прямо над животом. Я огляделся. Теперь, когда визуальное восприятие снова работало, подключился и вестибулярный аппарат. Я обнаружил, что лежу ногами вниз на чем-то твердом под углом примерно в сорок пять градусов. Что ж, лежать в верном направлении уже хорошо.

Сантиметрах в пяти от моего лица была бетонная стена, на которой отчетливо виднелись следы опалубки. Проем сужался книзу, почти охватывая колени. Я осторожно пошевелил ступнями – там вроде было попросторнее. Слева от меня, почти вплотную, высилась стена вроде бы слежавшейся земли. А справа – решетка из арматурных стержней, которая, упади я на метр правее, аккуратно разрезала бы меня пополам. Потом меня, возможно, заспиртовали бы, поместили в стеклянный цилиндр и выставили в галерее «Тейт Модерн». Но увы, современное британское искусство понесло урон, ибо я остался жив. Однако не мог даже дотянуться до этой решетки. И понял, что лежу в неком подобии бетонной палатки с арматурной москитной сеткой, безо всякой возможности выбраться наружу.

Я погасил светлячок. Под водой такие штуки светятся, но я не успел выяснить, сжигают ли они в воздухе кислород. Поэтому решил не испытывать судьбу. Вокруг опять воцарилась тьма, а я принялся обдумывать дальнейшие шаги. Можно попробовать выбраться наружу при помощиимпелло.Но есть немалый риск, что меня завалит еще сильнее. А может быть, кто-то уже организовал поисково-спасательную операцию. Даже если Рейнолдс ранена, Кумар-то наверняка был вне зоны поражения, он успел отойти довольно далеко. И он знает, что я здесь. На самом деле записи со всех камер, фиксировавших наши приключения, уже должны были поступить в диспетчерскую. Думаю, там есть на что посмотреть, и возможно, они даже уйдут в какую-нибудь щедрую на гонорары телекомпанию.

В поисково-спасательной операции участвует обычно много народу. Все они будут топать тяжелыми ботинками, орать друг на друга и заводить двигатели тяжелой техники. Мне гораздо проще услышать их, чем им меня. Значит, разумнее всего будет лежать спокойно и ждать, когда помощь придет сама. Было потрясающе тихо. Я слышал стук собственного сердца и снова был опасно близок к панике по поводу нехватки кислорода. Поэтому заставил себя срочно переключиться на другие мысли. Например, кто же таков наш бледнолицый «маг земли», черт бы его побрал.

Чтобы вместить все, чего я НЕ знаю о магии, понадобилась бы еще пара библиотек с каталожными карточками, справочными отделами и бронзовой лестницей, которая ездит туда-сюда по рельсам. Но я уверен, если б был простой распространенный способ голыми руками делать здоровенные дыры в монолитном бетоне, Найтингейл бы мне о нем рассказал.

Помимо своего шефа я знаю только одного высококвалифицированного мага: Безликого. Того, который умеет ловить пальцами фаерболы, отмахивается от летящих в него дымовых труб и способен одним прыжком перелетать через невысокие здания. Но я знал, что мы преследовали не его – у таинственного «мага земли» и рост, и фигура другие. Может, это какой-то его подручный или один из Крокодильчиков? Или каким-то образом уцелевшая химера?

Много чего может быть, только я ничего не знаю.

«Маг земли» двигался на восток, к Вест-Энду. Он вышел из поезда на «Оксфорд-серкус». Бывший «Стрип-клуб доктора Моро» меньше чем в километре отсюда. Когда мы с Найтингейлом его прикрыли, то рассудили, что новая штаб-квартира Безликого будет не очень далеко от Сохо. Он-то, может, и Безликий, а вот его несчастные девочки-кошки и парни-тигрята вполне себе видимы. Им трудно перемещаться по городу незаметно, а видели их по большей части именно в этом районе. Когда я гнался за Бледной Леди, она рванула к станции «Пикадилли», словно в безопасное убежище. Но они точно не совались в метро, где повсюду камеры и рыщет вечно бдительный сержант Кумар.

Теперь я знал, что в подземке есть и другие тоннели, потайные и еще неизвестно

– И он, прикинь, говорит: хочешь, чтоб я проговорился? А хозяин такой: нет, я хочу, чтоб ты подох. А он такой… Что? А, да это я рассказываю Трейс, что было ночью.

Я ухмыльнулся, и это было хорошо. Немного посмеяться очень полезно, если лежишь под каменным завалом.

Лично я считал, что этот хитрый стервец устроил себе новое логово под строящейся линией Кроссрейл. А почему бы нет? Уже многие годы в рамках этого проекта то тут, то там роют шахты немереной глубины и в ближайшие пять лет точно не прекратят. У Тоттенхэм-Корт-роуд хоть вулканическую кальдеру копай, никто и не заметит.

А вот фирмы-подрядчики еще как заметят, да и служба охраны труда, если уж на то пошло. Подумав об этом, я вдруг вспомнил, что однажды холодным осенним вечером случайно увидел, как отдел убийств оцепляет место происшествия в начале Дин-стрит. Кто был жертвой, уж не младший ли братец Грэма Била? Главный субподрядчик по проекту Кроссрейла, потомственный прокладчик тоннелей, не изменивший полуторавековой семейной традиции? Мог ли Безликий прикончить его, чтобы сохранить в тайне свою новую базу? Ну, если и мог, то ничего не вышло. Потому что я-то теперь знаю, где тебя искать, безмозглая безликая сволочь.

Я громко расхохотался. Замечательное ощущение, хотя пыли наловил полный рот. Повернул голову набок, чтобы отплеваться, и снова принялся ржать. В голове зазвенел тревожный звоночек: я вспомнил, что эйфория – один из признаков кислородного голодания.

Наряду с помутнением рассудка. То, что я сделал дальше, иначе и не объяснишь.

Я засветил еще один светлячок и снова оглядел свой цементный гробик. И, чтобы повысить свои шансы на дополнительный кислород, решил проделать вертикальное отверстие в «потолке». Но не над собой, а чуть в стороне, чтобы не засыпало, если крыша начнет обваливаться. Поразмыслив, я выбрал верхний правый угол, аккурат в конце арматурной решетки. И мысленно перебрал вариантыимпелло. По словам Найтингейла,импелло, как илюкс, представляет собойformae cotidianae. То есть многие поколения адептов ньютоновой магии издевались над этим заклинанием как хотели и путем эксперимента разработали много разных интересных вариантов. Потом передали эти знания своим ученикам, а они – своим. В магии сложнее всего понять, что она не может волшебным образом претворить твои мечты в жизнь. Например, нельзя получить невидимый перфоратор, просто нарисовав его в своем воображении. Нет, надо придать формеимпеллонужный вид и направить его в нужную сторону. А потом включать и гасить максимально быстро.

Нет, наверняка существует какое-нибудь изящное и действенное заклинание четвертого порядка, которое решило бы проблему. Но я его не знал, а когда лежишь под слоем бетона с риском лишиться кислорода, приходится работать с тем, что есть.

Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться (правда, это не сработало), я вонзил свой «перфоратор» в дальний правый угол. Раздался стук, и довольно громкий, что не могло не радовать. Я ударил еще раз, потом еще, стараясь бить ритмично. С каждым ударом с потолка сыпалась пыль, повисала воздухе. Где-то ударе на двадцатом я прервался, чтобы оценить результат, и понял, что не вижу, какого размера дыра получилась.

Поэтому принялся бить снова. Пыли становилось больше, дышать было все тяжелее. И тут что-то ударило в висок, позади правого глаза. Свет померк. Меня прошиб холодный пот от страшной мысли, что случилось нечто необратимое. Неужели я заработал инсульт? И ослеп – или это светлячок погас? В кромешной темноте было непонятно.

Новый шар я зажечь не осмелился, чтобы не заработать второй инсульт – если допустить, что был первый. Некоторое время просто лежал и корчил рожи в темноте. Лицевые мышцы вроде работали нормально.

Потом вдруг понял, что дышу глубже, а воздух стал свежее. Значит, мой «перфоратор» таки сработал.

Не знаю, сколько времени я провалялся в темноте, мучительно прислушиваясь к разрывающей череп боли, пока не заметил, что пространство вокруг моих ступней начинает заполняться водой. Дернув ногой, я услышал плеск. С тех самых пор, как я стал якшаться с богиней Темзы и ее дочками, во мне проснулся живой интерес к карте потаенных рек Лондона. И вот теперь не составило труда догадаться, что ближе всего ко мне протекает Тайберн. Но запаха не было, из чего я заключил, что где-то прорвало водопроводную сеть.

Когда в сороковом году во время бомбежки разорвало часть трубопровода и коллектор, станция «Болхэм» оказалась затоплена. Погибло шестьдесят пять человек. Я что-то не горел желанием устраивать реконструкцию этого исторического эпизода.

И начал убеждать себя, что моя маленькая каверна вряд ли так-то быстро заполнится, и даже думать нечего, чтобы вода поднялась хотя бы выше лодыжек. Сами понимаете, действовали эти доводы так себе, и я уже подумывал, не разразиться ли вновь отчаянными воплями о помощи, как вдруг услышал что-то наверху.

Это была дрожь бетонной толщи, пронзительный, въедливый скрежет металла по камню. Едва я открыл рот, чтобы закричать, как сверху градом посыпались комья земли. Пришлось повернуть голову набок и яростно отплевываться, чтобы не задохнуться. Яркий солнечный свет ударил, как наотмашь, в лицо, и чьи-то пальцы вцепились мне в плечи. Раздалось кряхтенье и брань пополам со смехом. А потом меня дернули вверх, выволокли на свет божий и уложили на спину. Я забился, как рыба, замолотил руками по земле – просто потому, что теперь мог.

– Гляди, вот припадочный! – сказал кто-то.

Я успокоился и перевернулся на бок, пытаясь отдышаться.

Лежал я, как ни странно, на траве. Чувствовал ее под щекой, свежий запах щекотал ноздри. Где-то над головой непривычно громко пели птицы. Слышалось многоголосье толпы, что было вполне логично. А еще – мычание скота, и вот это уже удивляло.

Как только глаза привыкли к яркому свету, я обнаружил, что лежу на заросшем травой берегу. Метрах в трех от меня колебалось марево пыли, которую поднимали идущие мимо люди и стадо коров. Это были миниатюрные коровы, высотой едва по грудь парнишке, который гнал их, умело щелкая кнутом с длинной рукоятью. За мини-коровами тянулась вереница странно одетых людей. У каждого был либо заплечный мешок, либо сумка на лямке.

От «Оксфорд-cеркус до ближайшей фермы километров пятнадцать. Меня куда-то увезли?

Я попытался собрать во рту хоть сколько-нибудь слюны. Вот бы у кого нашлось попить. Желательно прямо сейчас.

В паре метров от меня сидели трое парней сомнительного вида и изумленно пялились на меня. На двоих были только свободные льняные штаны, завернутые за пояса и еле-еле достигающие коленей. Голые плечи лоснились от пота и бугрились узлами мышц. У одного вдоль предплечья протянулись двумя толстыми красными полосами ужасные рубцы. На головах у них были грязные повязки, тоже льняные. Но оба щеголяли аккуратно подстриженными бородками.

Третий был одет лучше: в изумрудно-зеленый камзол с тонкой вышивкой по вороту и манжетам. Под камзолом была белоснежная рубашка. Талию перехватывал кожаный пояс с затейливой пряжкой. А на поясе, вопреки пункту номер 139 «О запрете публичного ношения холодного оружия» Закона об уголовных преступлениях 1988 года, висел классический английский рыцарский меч с крестовидной рукоятью. Темные волосы меченосца были обрезаны по шею. Его бледное лицо и темно-синие глаза показались мне смутно знакомыми, словно я знал его брата или еще какого родственника.

– Обгорел, что ли? – спросил один из полуголых парней.

– Он родился горелым, – ответил рыцарь. – Это же арап.

– А он верует в Христа?

– Да, и думаю, еще покрепче тебя, – сказал рыцарь. – А вон там, – он указал куда-то поверх их голов, – разве не ваш господин? И разве не должны вы сейчас работать?

Второй парень, который молчал, только сплюнул на землю. Его приятель, мрачно дернув подбородком в мою сторону, сказал:

– Это мы его откопали.

– И он, я уверен, испытывает глубокую благодарность.

Ладонь рыцаря как бы случайно легла на рукоять меча. Молчун снова плюнул и хлопнул приятеля по плечу – пойдем, мол, отсюда. Глянув им вслед, я увидел вереницу людей в такой же одежде, где-то около тридцати человек. При помощи лопат, граблей и других орудий разрушения они рыли глубокую канаву параллельно дороге. И очень напоминали бригаду каторжников – у них даже надсмотрщик был. Тучный, в бежевых панталонах и красно-коричневой рубахе с потемневшими от пота подмышками. У него на поясе тоже висел меч. А вот классического атрибута злодея, солнечных очков с зеркальными стеклами, на нем не было – их еще не изобрели.

Мой благородный избавитель проследил за моим взглядом.

– Воры, – заметил он.

– Что же они украли?

– То, что по праву рождения принадлежит мне, – ответил он. – И сейчас продолжают это присваивать.

Несколько рабочих опускали в канаву выдолбленные изнутри бревна. Они скреплялись при помощи древесной смолы, образуя неровную корявую трубу, называемую также водоводом.

– Вода, – выдохнул я и сглотнул сухим горлом.

– А мозги у тебя от солнца не спеклись, – заметил мой собеседник.

И тут я его узнал. Вернее, понял, что он похож на отца. И на брата, Эша. С трудом поднявшись на ноги, я развернулся и посмотрел туда, откуда шли люди. Дорога, прямая и пыльная, тянулась по бескрайним полям. Кое-где отдельными полосами зеленели свежие всходы. Бесконечный поток людей, скота и запряженных в телеги лошадей двигался мимо меня к горизонту, подернутому рыжеватой дымкой. Там, вдалеке, ее пронзал, возносясь к небу, готический шпиль собора Святого Павла. Это был Лондон, это была Оксфорд-роуд. А молодой рыцарь с мечом мог быть только Тайберном. Тем самым первозданным Тайберном, который стремился вниз с холмов Хэмпстед и утолял жажду толпы, собиравшейся на публичные казни. И которого теперь указом самого короля загоняли под землю, дабы промочить сорок тысяч лондонских глоток.

Меня никуда не увозили. Просто откопали на восемьсот лет раньше.

– Ты – Тайберн, – сказал я.

– Сэр Тайберн, – поправил рыцарь. – А ты – Питер из «Пекуотер Истейт», ученик чародея.

– Вот черт, – вздохнул я. – У меня галлюцинации.

– Ты уверен?

– Я слышал, как кто-то читает вслух Чосера, – ответил я, – и понимал дай бог одно слово из пяти. А Великий сдвиг гласных, после которого все слова звучат по-другому, был позже. И значит, я все еще там, куда свалился.

Если бы я вдруг запел «Золотые годы» Дэвида Боуи, то кому-то просто пришлось бы меня пристрелить.

Я заглянул в канаву, из которой Тайберн и его приятели меня «спасли». На самом дне чернела яма с неровными краями, не шире кошачьего лаза в двери.

– Ну, если ты знаешь, что застрял, то какая разница, где ждать помощи? – спросил Тайберн. – И я, например, не считаю себя галлюцинацией.

– А может, ты призрак, – возразил я, не отрывая взгляда от ямы и пытаясь понять, что лучше: просто спрыгнуть вниз или нырнуть «рыбкой». – Или что-то типа остаточной памяти города.

Нет, пора, решительно пора составить нормальную терминологию для таких сущностей.

Я спрыгнул в канаву. На дне была мягкая, вязкая желтоватая глина. Та самая, лондонская. «Рыбкой» получилось бы быстрее.

– А может, лучше возьмем лодку, сплаваем в Саутворк? – предложил вдруг Тайберн. – Погуляем, выпьем, может, встретим веселых девиц из Фландерса. Ну давай, а? – взмолился он. – Развлечемся на славу! А то я…

Тайберн умолк.

– Что?

– Я здесь сижу совсем один, – закончил он, – уже так давно. Возможно, с пятидесятых годов девятнадцатого века, когда «захлебнулся потоком дерьма», как утверждает твой отец.

– Ты говоришь о том, о чем я только что подумал, – заметил я. – Как тут не подозревать галлюцинации?

Вот поэтому магия даже хуже квантовой физики. И то и другое, конечно, бросает вызов здравому смыслу, но все же бозон Хиггса, например, никогда не пытался со мной разговаривать.

– Слышишь? – спросил вдруг Тайберн.

Я уже хотел спросить, что именно, когда тоже услышал долгий вопль, летящий над полями со стороны Лондона. И вздрогнул.

– Что это такое?

Вопль раздался снова. В нем не было ни слов, ни смысла – только злоба, бессильная ярость и жалость к себе.

– Сам знаешь, – сказал Тайберн, – это ведь ты оставил его там, прикованного к мосту.

Эксперимента ради я сунул ногу в яму. Глина сомкнулась вокруг, неприятно шевельнувшись, словно живая.

Третий вопль звучал уже тише, рассеиваясь на ветру, теряясь в шуме толпы.

– Рано или поздно тебе придется освободить этого крючконосого мерзавца, – заметил Тайберн.

Но точно не сейчас, подумал я.

– Я не хочу умирать в этой яме, так и не открыв глаз, – сказал я.

– И не надо, – пожал плечами Тайберн и спрыгнул ко мне. – Есть другой путь.

– Неужели? – поднял я бровь. – Какой же?

Я пожалел о своем решении сразу же, как только открыл глаза в полной темноте и почувствовал, что вокруг коленей плещется вода. Было холодно – без движения даже гидрокостюм не держит тепло.

Я подумал: а стоило ли так торопиться? Не легче ли было умереть под теплыми лучами воображаемого солнца, чем встретить смерть здесь, в холодной темноте реальности? Не лучше ли умереть в блаженном неведении, чем все сознавать и сходить с ума от ужаса? Хотя для настоящего лондонца правильный ответ один: лучше вообще не умирать.

И тут у меня в голове родился самый идиотский план всех времен, начиная с того дня, когда я решил взять свидетельские показания у призрака. Такой невероятно глупый, что даже Болдрик[207] отверг бы его с ходу.

Я вознамерился силой мысли отыскать пса по имени Тоби и связаться с ним. Ну, не то чтобы прямо мысли, это вряд ли возможно. Но с тех самых пор, как Молли отправила меня в веселое путешествие по закоулкам памяти Лондона, я понял, что все накопленные городомвестигии, питающие призраков, как-то связаны между собой. И места, где они копятся, способны обмениваться информацией. Это что-то вроде магического интернета. Иначе как я мог увидеть столько всего, физически находясь в Безумстве? И вот теперь я надеялся это использовать. Нужно создать эдакуюформубез формы, достаточно мощную, чтобы напитать ее магией камень. Тогда, возможно, получится своеобразный маяк. Сигнал, который пройдет сквозь память камня достаточно далеко, чтобы один особенно восприимчивый песик мог услышать его и распознать. А потом он тревожно залает и помчится со всех своих коротких лапок к станции «Оксфорд-cеркус». И будет настырно крутиться у горы обломков, обнюхивая их. И какой-нибудь спасатель, не обделенный интуицией, скажет вдруг: «Эй, гляньте, собачонка вроде чего-то учуяла».

Я же говорил, что это самая дурацкая из всех моих идей, верно? Но других вариантов не было. Ибо, как только Лесли вступила в наши ряды, я первым делом купил колоду карт Зенера[208], чтобы проверить, можно ли с помощью магии общаться мыслями. Как-то раз мы с Лесли и доктором Валидом полдня развлекались, воссоздавая безумные телепатические эксперименты шестидесятых и семидесятых годов. Результаты были нулевые, у меня не получалось даже распознатьформу,которую Лесли создавала у себя в голове. Удавалось только определить общий тип заклинания. И заметьте, нас при этом разделяло меньше метра.

Что я больше всего не люблю в научных исследованиях, так это отрицательные результаты.

Но Тоби давно доказал свою восприимчивость к магии. И я верил, что между нами существует взаимная симпатия. И вода уже плескалась у груди. И я начинал впадать в отчаяние.

Глубоко вздохнув, я мысленно создалформу. Похожую наlux, при помощи которой можно создавать светлячки. А если немного подправить, то и фаерболы, и скинни-гранаты, и воистину адское пламя, которым я когда-нибудь научусь прожигать сталь, если только пойму, как направлять жар строго в одну сторону. Об экспериментах с картами Зенера я Найтингейлу говорить не стал. Я вообще обычно скрываю от него свои маленькие импровизации – кроме тех случаев, когда приходится объяснять, почему горит одна из лабораторий. Да,luxподходила идеально: у нее очень сильный магический импульс. А то, что я собирался сделать, вызывало не жар, а громкий звук.

Мой бетонный гроб, который уже наполовину залило, наполнился неярким голубоватым свечением. По потолку заплясали бледно-зеленые блики. Я держал заклинание, сколько мог, но боль в голове вдруг усилилась, иформавыскользнула из сознания. В воображении зазвучали голоса мертвых. Ну, то есть хотелось верить, что только в воображении. Голоса множества людей, погибших в тоннелях метро, – кто-то в аварии, кто-то по собственной глупости, кто-то свел счеты с жизнью. Всех «подколесников», чьим последним желанием стало не дать народу приехать на работу вовремя.

Я слышал их всех. Каждый исходил у меня в ушах отдаленным криком, полным отчаяния и ярости. И все они обрывались внезапной тишиной, заставляющей вспомнить неудачливого рисовальщика по имени Макки.

– Я не из них! – заорал я в ответ, хотя тоже, скорее всего, мысленно.

И тут они обступили меня. Все, кто погиб в подземке и остался в ней: жертвы несчастных случаев, подземных пожаров, аварий на путях и страшного шага, которым оборвал свою жизнь парень из Брэдфорда, не желавший больше работать в папиной закусочной. Многие из них не успели ничего понять или почувствовать. Но другие сознавали, что умирают, а некоторые – их вопли были самыми жуткими – даже успели поддаться тщетной надежде, а потом тьма поглотила их, навечно вогнав в каменно-бетонную память тоннелей.

Вода прибывала, холодным обручем сдавливала мне грудь. Я совсем не хотел умирать.

Но дело в том, что иногда ты ничего не решаешь. Иногда можно только ждать, терпеть и надеятся.

Наверху раздался шорох и дробный стук. В какой-то момент я подумал, что это сэр Тайберн хочет еще немного поболтать, но потом услышал самый долгожданный звук. Благословенный скрежет перфоратора о камень.

Дождался, пока он умолкнет, и завопил в последний раз, от всей души. Тут же хватанул полный рот бетонной пыли. Потом по глазам ударил свет, который тут же заслонило чье-то чернокожее лицо.

– Приятель, ты как? – вопросил его обладатель. Проморгавшись, я разглядел желтую каску и толстую огнеупорную куртку. – Ты Питер Грант?

Я попытался было сказать «да», но рот был забит пылью.

– Пить хочешь? – спросил спасатель. Не дожидаясь ответа, он аккуратно просунул мне в рот коктейльную соломинку. – Осторожно, сразу много нельзя. Извини, доктора у нас тут нет, вышла небольшая закавыка.

В глотку потекла вода. На вкус она была как… как вода после многочасовой жажды. То есть как сама жизнь. Сколько же времени я провалялся под кучей обломков? Хотел спросить, но снова закашлялся. Решил молча наслаждаться живительной влагой. Набрал полный рот и запрокинул голову. Спасатель убрал соломинку. Тут я понял, что он лежит на платформе и свешивается вниз, чтобы дотянуться до меня через пролом в бетоне. Позади него стоял штатив с переносным прожектором, дальше в полутьме угадывались груды битого камня. Это было странно – я мог поклясться, что провалился не глубже чем на пару метров. Но чтобы извлечь меня на поверхность, понадобился еще целый час.

Трудно описать безмятежность, которая приходит, когда тебя спасают от смерти. Как будто рождаешься заново. И точно знаешь, что будешь теперь делать со своей жизнью – даже если и раньше делал то же самое.

Меня уложили

– Тайберн, – сказал я.

– А ты кого ждал? – усмехнулась она. – Международную спасательную службу?

Вообще-то пса по имени Тоби, подумал я, но промолчал: жить мне еще не надоело.

– Вы услышали меня? – спросил я вместо ответа, удостоверившись, что рядом никого нет. – Я послал зов при помощи магии.

– Нет, мальчик мой, я тебя почуяла. Ты ужасно вонял там, над коллектором. Я бы тебя там и оставила, но не могла: подохнув, ты стал бы вонять еще хуже.

Леди Тай склонилась еще ниже, почти качаясь губами моего уха. Ее дыхание пахло шафраном и мускатным орехом.

– Однажды, – промурлыкала она, – я попрошу тебя оказать мне услугу. И знаешь, каков будет твой ответ?

– Да, мэм, конечно, мэм, как пожелаете, мэм.

– Если встанешь у меня на пути, Питер, – прошептала она, – я буду считать тебя врагом. Так что, становясь у меня на пути, подумай дважды, хочешь ли ты быть моим врагом.

Я не успел придумать в ответ ничего умного – она выпрямилась и ушла.

22. Уоррен-стрит

Я никогда не относился к людям, которые, заболев, убеждают всех, что они совершенно здоровы и порываются раньше времени встать с больничной койки. Если чувствуешь себя так же дерьмово, как я сейчас, значит, организм пытается сказать: лежи, так тебя растак, смирно и поглощай много жидкости. Желательно внутривенно.

Что я, собственно, и делал.

Сначала удивился, что меня привезли в Королевский госпиталь, – есть клиники гораздо ближе к «Оксфорд-cеркус», и в каждой имеются отделения травматологии. Но потом из-за плеча ординатора, изучавшего мои синяки, порезы, ссадины и другие возможные повреждения, начал выглядывать доктор Валид. Ординатору, который, судя по выговору, получил частное образование и унаследовал от родителей живой и уверенный ум, надо отдать должное: он старался демонстрировать профессиональное спокойствие и хладнокровие. Но жилистый и молчаливый шотландец шести футов ростом не может не внушать робость. Поэтому, вызвав медсестру, чтобы та сделала нужные перевязки, ординатор улыбнулся дежурной улыбкой и немедленно свалил из палаты. Днем доктор Валид – всемирно известный гастроэнтеролог. Но под покровом ночи он надевает зловещий белый халат и превращается в главного британского эксперта в криптопатологии. Все необычное в живом или мертвом виде попадает к нему. Включая меня и Лесли.

– Добрый вечер, Питер, – улыбнулся он, подходя ближе. – А я-то надеялся, вы хотя бы до Рождества дотянете без телесных повреждений.

С этими словами доктор посветил мне в глаза фонариком, проверить реакцию зрачков. До него сегодня это уже делали четыре человека. Но, возможно, он как раз проверял что-то другое.

– Опять на МРТ отправите? – поинтересовался я.

– Непременно, – отозвался доктор, прямо-таки светясь от радости. – Благодаря вам с Лесли я наконец начал составлять пристойную статистику изменений, которые происходят с мозгом человека, когда он приобщается к магии.

– О каких изменениях идет речь?

– Пока рано говорить, – покачал головой доктор. – Но хотелось бы обследовать вас как можно скорее. Сегодня вечером у меня поезд в Глазго.

– Едете домой на Рождество?

Усевшись на край кушетки, доктор Валид нацарапал что-то в своем блокноте.

– Я каждый год езжу на праздники в Оубэн.

– А ваши родные – они разве не мусульмане?

– О нет, – мягко усмехнулся доктор, – преданные сыны и дочери шотландской церкви, все до единого. Очень строгие, серьезные люди, но только не в это время года. Они от души радуются Рождеству – а я радуюсь встрече с ними. И потом, они всегда рады видеть меня, я ведь везу им птицу к праздничному столу.

– Значит, индейку вы покупаете?

– Конечно, – кивнул доктор, – я должен знать наверняка, что она халяльная.

Сказано – сделано: меня усадили в кресло-каталку и повезли на МРТ. Томограф штука очень дорогая, пациентов, которым назначено это исследование, записывают в лист ожидания. Но доктору Валиду, очевидно, на лист плевать, коль скоро он меняет его по собственному усмотрению. Когда я спросил, откуда у него такие исключительные привилегии, он ответил, что Безумство внесло в фонд госпиталя щедрое пожертвование через благотворительное медицинское общество, основанное еще в 1872 году. Благодаря этому доктор Валид имеет приоритетный доступ ко всей аппаратуре, даже если случай у него не экстренный.

Лаборанты, обслуживающие томограф, с самого лета регулярно видят меня и Лесли. Одному богу известно, что они думают о моем диагнозе. Наверно, считают, что у меня какая-то редкая опухоль головного мозга. А я, должно быть, успел привыкнуть к процедуре, ибо уснул на ее середине, невзирая на металлический грохот магнитных катушек.

Суббота

23. Уоррен-стрит

Проснулся я в одноместной палате, наверно, той самой, где отлеживался Найтингейл, когда его подстрелили. И обнаружил, что Лесли уснула на стуле рядом с моей кроватью. Она не может спать в маске, поэтому сняла ее и неуклюже отвернула голову, чтобы кто-нибудь, случайно заглянув в палату, не увидел ее лица. Маску она зажала в руке, чтобы моментально нацепить, если я вдруг проснусь.

Во сне ее лицо выглядело не менее ужасно. Но – вот странно – больше походило на нормальное. Сейчас смотреть было проще: я точно знал, что она не глядит на меня в ответ, не пытается оценить мою реакцию. На улице было темно, зимой это может означать и ранний вечер, и раннее утро. Поразмыслив, я решил не будить Лесли сразу: мало ли что она учинит, если увидит, что я пялюсь на нее без спросу.

Поэтому опустился обратно на кровать, прикрыл глаза и нарочито громко застонал. Лесли проснулась.

– Все уже, – сказала она. – Надела, можешь смотреть.

До меня дошло, сколько времени я проспал, лишь когда приспичило так, что пришлось бегом бежать в туалет. Я провел там какое-то запредельное количество времени, справляя малую нужду. Приняв душ и надев свежую больничную рубашку – с вырезом на спине, как и у предыдущей, – я с удовольствием забрался обратно в кровать и снова заснул.

Когда проснулся, было светло и пахло едой из Макдоналдса. В животе заурчало.

Запрещенную еду принесла Лесли, вместе с газетами и заверениями, что Кумар и Рейнолдс отделались синяками и ссадинами.

– А все-таки, что там забыла мисс ФБР? – поинтересовалась Лесли. В обмен на бигмак и обещание принести нормальные чистые шмотки я поведал ей историю необыкновенных приключений Питера Гранта под землей. Особенно ее впечатлили тусовка на «Холланд-парк» и момент, когда я посредством галлюцинаций перенесся аж в четырнадцатый век.

– Держу пари, он

Я почти боялся, но все же спросил:

– Про нас что, в газетах пишут?

Лесли показала какое-то бульварное издание с заголовком на первой странице: «Кошмар в метро». Как по мне, газетчики очень сильно приуменьшили. Я заметил, что они забыли упомянуть предрождественскую суету, и тогда Лесли протянула мне еще одну «желтую» газетенку. Всю первую страницу занимала «Рождественская жуть в подземке». Я с трудом подавил желание рухнуть обратно на подушки и накрыться одеялом с головой.

Комиссар с телеэкранов категорически заявил, что о теракте говорить не приходится, это подтверждает Транспорт Лондона и Министерство внутренних дел. Инцидент позиционировался как авария в системе водоснабжения, которая вызвала повреждение несущих конструкций, внезапное обрушение платформы и, как следствие, локальный транспортный коллапс. Ущерб ограничивался одной станцией, и движение поездов рассчитывали восстановить ко второму дню Рождества, когда начнутся распродажи.

В новостях не показали ни записей наружных камер наблюдения, ни даже видео, снятых на смартфон. Как я выяснил позже, та фигня, которую учинил наш «маг земли», напрочь спалила все микрочипы в радиусе десяти метров. А в радиусе еще двадцати попортила большую часть камер и смартфонов.

– Поздравляю, – усмехнулась Лесли. – После такого о пожаре в Ковент-Гардене никто и не вспомнит.

– Мое имя упоминали?

– Как ни странно, нет, – ответила Лесли. – Когда тебя стали доставать, у какой-то очень беременной женщины начались роды. Она разрешилась прямо в медпункте на станции, почти перед объективами камер.

– Может, это отвлекло газетчиков? – с надеждой спросил я.

– Еще как, – кивнула Лесли, – у нее двойня.

Уж вряд ли Найтингейл или еще кто-нибудь намеренно это устроил, подумал я. Ну, то есть нельзя же постоянно держать в резерве бригады беременных женщин, это как минимум непрактично. Вот черт, все газетные редакторы сейчас наверняка бьются головой об стол, силясь впихнуть в заголовок первой полосы слова «чудо» и «малыш».

– Ставлю на «Чудесных рождественских малышей», – сказал я.

– Не, «Рождественские малыши – чудесное рождение», – возразила Лесли. – Это отбросило кишечную палочку аж на четвертую страницу.

– А сюда заходил еще кто-нибудь? – спросил я. Сивелл со Стефанопулос вряд ли в восторге от нашей «сенсации».

– Найтингейл, – сказала Лесли. – Хотел отругать тебя как следует, чтобы продемонстрировать свою заботу. Разумеется, в суровой мужской манере, исключающей любые гнусные домыслы на тему ориентации. Но ты крепко спал, поэтому он походил-походил вокруг твоего одра, да и свалил.

– А у тебя там чем дело закончилось? – спросил я.

– В отличие от некоторых, – съязвила Лесли, – я выполняла прямые обязанности офицера полиции.

– Ну, кто-то же должен был, – пожал я плечами.

Лесли устремила на меня долгий и пристальный взгляд. Иногда мне, несмотря на маску, удается понять, что она думает. А иногда не удается.

– Они связаны между собой, – наконец сказала она. – Все три семьи: Билы, Галлахеры и Ноланы. А знаешь, что именно их связывает?

– «Несокрушимая Имперская Керамика»?

– Нет, там обошлось без Ноланов, – покачала она головой. Выудила мандарин из вазочки на прикроватном столике. – По крайней мере, на начальном этапе. Ноланы появились позже. Компанию же в 1865 году основали Юджин Бил, Патрик Галлахер и Мэттью Кэрролл – обрати внимание на фамилии.

– Да уж, они крайне редкие, – кивнул я.

– Я узнавала в Регистрационной палате, – продолжала Лесли, пропустив мою шпильку мимо ушей, – Билы всегда были совладельцами «Имперской керамики». К моменту банкротства от нее уже остался жалкий огрызок некогда масштабного и серьезного предприятия, которое занималось проектированием, строительством и инженерным субподрядом. Сын Мэттью Кэрролла, Уильям, числится в реестре как глава дублинского отделения этой фирмы. Знаю, на какие мысли это тебя наводит – и угадай, кому принадлежит печь для обжига?

– Райану Кэрроллу.

– Точно, – кивнула Лесли, помахав блокнотом. – Он не платит за аренду мастерской. Значит, либо у него там хорошие семейные связи, либо Билам просто импонирует его фамилия.

– Может, нам его допросить?

– Думаешь?

– А Джеймс Галлахер? Как он со всем этим связан?

– О, это прекрасная история. Тебе понравится.

По словам Лесли, у американских сенаторов вместо обычных блогов есть огромные, пафосные, профессионально разработанные сайты – во множественном числе. И там можно найти всю информацию, которая вам нужна. Точнее, всю, какая вам нужна по мнению сенатора.

– Но милых котиков там, конечно, маловато, – добавила Лесли.

А вот чего там достаточно, так это данных о семье сенатора Галлахера. Есть там и жизнеописание Шона Галлахера, который эмигрировал в Штаты в 1864 году, мечтая о новой жизни, полной свободы, равенства и яблочных пирогов.

– А также чтобы избежать ареста по подозрению в убийстве, – добавила Лесли. – Это информация из судебного архива. Шарахнул какого-то типа по башке бутылкой в пабе, где в основном пили чернорабочие, местные хулиганы и прочие темные личности.

– А он его правда убил?

– Тогда дела расследовали по старинке, – сказала Лесли. – Один пьяный ирландец пристукнул другого ирландца, не менее пьяного. Все слышали, как они принялись спорить и ругаться, но само убийство никто не видел. Все, кто был в заведении, совершено внезапно ослепли и оглохли. Вероятно, из-за джина, который дружно потребляли. Так или иначе, его брат Патрик вместе с Юджином Билом внесли за него залог и оплатили ему побег в Штаты.

А уж там он и его потомки основали пользующуюся дурной славой политическую систему Нью-Йорка. Почему дурной, Лесли не могла сказать – знала только, что все так говорят.

И все же на что мы наткнулись там, в коллекторе? На тайное общество? На другую расу? Найтингейлу надо рассказать все как есть. А вот шеф-инспектор Сивелл потребует гораздо более «веских доказательств», прежде чем разрешит проводить допросы.

– Нужно посмотреть в Общей библиотеке, – решил я. – Может, там есть что-то по довоенным тоннелям.

– Вообще-то завтра Рождество, если ты не в курсе, – напомнила Лесли.

– Ага, я и забыл, – отозвался я. – Хочешь сказать, с меня подарок?

– Хочу сказать, что завтра уезжаю к родителям в Эссекс, – пояснила она. – И да, я помню про твою странную неприязнь к регламенту. Но и ты не забывай, что следствием по делу Крокодильчиков руководит Найтингейл, а по делу Джеймса Галлахера – Сивелл. А значит, без их разрешения ты не предпринимаешь ничего. Даже с кровати не встаешь.

– Ну тогда хотя бы принеси мне ноутбук, – потребовал я.

– Окей, – кивнула Лесли.

– И винограду. Лежу тут, понимаешь, уже сутки, а винограду так никто и не принес!

Кивнув еще раз, Лесли отчалила. А я заглянул в мусорку под столом и обнаружил там целых два пластиковых контейнера с ощипанными виноградными веточками. Следующие полчаса я упоенно продумывал многочисленные

Я принялся излагать ему свои соображения насчет Безликого и Кроссрейла, и с каждым словом они казались мне все менее убедительными. Однако Найтингейл решил, что проверить все же стоит.

– Хотя бы для того, – сказал он, – чтобы исключить такую возможность.

Тут нас прервал очень молодой темнокожий ординатор с короткими толстыми пальцами и бирмингемским акцентом. Он в очередной раз померил мне давление и взял анализ крови. Я спросил про доктора Валида и выяснил, что, поскольку моя жизнь вне опасности, он уехал вчера вечером в Шотландию.

– Просто чудо, что вы избежали травм, – сказал ординатор. – Но доктор велел оставаться здесь до завтра, вас еще надо понаблюдать. Вы переохладились, так что должны отдыхать, отогреваться и пить много жидкости.

Я заверил его, что так и собираюсь поступить, и он, удовлетворенный, вышел из палаты. Найтингейл сказал, что у меня усталый вид и что он тоже оставляет меня в покое. Я пожаловался, что скучно, и он, выдав мне «Дейли телеграф», предложил поразгадывать кроссворд. Сработало: через пятнадцать минут я бессильно шлепнул газетой по подушке.

– Двенадцать по вертикали, – сказала Тайберн. – Обязательство перед кем-то, четыре буквы.

Она стояла в дверном проеме. На ней были коричневые брюки и белоснежный свитер из ангорской шерсти.

– Может, дадите прийти в себя? – попросил я. – А потом уж таскайте по инстанциям.

Тайберн вошла и чопорно уселась на самый краешек кровати. Оглядела палату, нахмурилась:

– Почему тебе никто не принес виноград?

– Сам удивляюсь, – ответил я. – А вы вот даже без цветов пришли.

– Вы действительно считаете, что в системе коллекторов живут люди?

– А вы?

– Я полагаю, такое возможно, – сказала она. – И если да, к этому вопросу надо подойти со всей ответственностью.

– И вы считаете, что справитесь с этим?

– Я богиня этого места, – напомнила леди Тай. – Кому же, как не мне?

Я, конечно, мог сказать, что мы с Найтингейлом держим все под контролем, но сомневался, что она в нынешней обстановке в это поверит.

Тайберн наклонилась ко мне и пристально посмотрела в глаза.

– И сколько, по-твоему, это может продолжаться? – спросила она. – Если в коллекторах действительно живут люди, не лучше ли помочь им влиться в нормальное общество?

– Начислить пенсии, выдать квартиры и отправить детей в школы? – уточнил я.

– Может быть, – кивнула она. – Или хотя бы как-то привести в порядок их нынешнее место жительства, обеспечить образование и квалифицированную медицинскую помощь. Им нужна поддержка. Или хотя бы возможность выбора.

– Это если там и вправду люди, – заметил я.

– Я лишь хочу, – вздохнула Тайберн, вставая, – чтобы ты хоть немного об этом задумался.

Я досадливо застонал, и она вышла. Очень хотелось есть, и я как раз подумывал спуститься вниз, найти чего-нибудь пожевать. И тут пришли мои родители. Принесли тройную порцию риса по-нигерийски, острую говядину и – о, счастье! – два пластиковых контейнера свежепожаренных бананов. Мама тревожилась из-за вспышки кишечной палочки, а будучи профессионалом, придерживалась определенного мнения о стандартах чистоты в больницах. Поэтому настрого запретила мне есть здешнюю еду. Как примерный сын, я послушно наелся до отвала и дал честное слово, что Рождество в любом случае буду встречать у тетушки Джо.

Почти кило риса по-нигерийски даже бегемота свалит с ног, поэтому, когда родители ушли, я лег в кровать и сразу задремал. А когда снова открыл глаза, увидел, как Закари Палмер лезет в мой контейнер с бананами.

– Эй!

Он шлепнул обратно банан и расплылся в улыбке.

– Твоя мама офигительно готовит! Полный отпад!

– А ну отдай, мерзкий воришка! Это мое! – сказал я, отбирая у него контейнер. Ничуть не смутившись, Зак переключился на фрукты. Водолазка на нем была чистая, на рукавах до сих пор виднелись острые складки. Такие остаются только после утюга Молли.

– Ты что тут забыл? – спросил я.

– Ну как: пришел убедиться, что ты в порядке.

– Мило, – хмыкнул я.

– Не моя идея, ты ж понимаешь, но он малость беспокоится, – сказал Зак.

– Он? Кто это «он»?

Зак застыл, не донеся до рта мандариновую дольку.

– Э-э-э… я сказал «он»?

– Сказал, – кивнул я.

– А… а можно все-таки немножко бананов?

– Нет, нельзя, – сказал я, покрепче сжимая контейнер.

– Ну и ладно. Бывай тогда! – улыбнулся он. Бросился к двери и был таков.

В жизни есть моменты, когда ты должен что-то сделать, хотя знаешь, что это будет неприятно, больно или унизительно. А то и все вместе. Пойти, например, к зубному, первый раз пригласить девушку на свидание, субботним вечером разогнать чересчур буйный мальчишник у бара «Румба». Или, как вот сейчас, бежать за подозреваемым, путаясь в длинной больничной рубашке с вырезом на спине.

Я помчался прямо к лестнице: Зак либо рванул к лифтам, и там я его прищучу, либо тоже к лестнице, и тогда он окажется точно передо мной. Но, форсировав несколько тяжелых пожарных дверей и оказавшись на лестничной площадке, я его не обнаружил. И поскакал вниз, перепрыгивая через три ступеньки. Остановился только на пару секунд – проораться, когда больно ударился пальцем.

Лесли утверждает, что залог успешной погони – знать, куда преступник бежит. Даже если конечная его цель неизвестна, все равно надо попытаться угадать, где ему можно окончательно перерезать путь. В нашем случае это было фойе первого этажа: только через него можно войти или выйти. Именно туда я и помчался. К сожалению, выходов было два, в противоположных концах фойе. Гололед, вспышка гриппа и агрессивный предрождественский шопинг сделали свое дело: первый этаж буквально наводнили пациенты и их родственники.

Если бы у Зака хватило ума пройти через фойе медленно и спокойно, ему бы удалось смыться. Но он, к счастью для меня, бегом бросился к северному выходу, так что я мог просто ориентироваться на недовольные возгласы тех, кого он расталкивал, стремясь выскочить на улицу. Правда, они завопили еще громче, когда на них понесся я. Страшно же: одетый в больничную рубашку негроид, хоть и посветлевший по зимнему времени. Естественно, все поняли происходящее неправильно и бросились в разные стороны, дабы убраться с моего пути.

Я слетел вниз по широкому крыльцу, наступил босой ногой на ледышку и чуть не скатился кубарем. Удержался, поймал равновесие, глянул вправо-влево. Если не заходить в больницу, на этом отрезке тротуара делать совершенно нечего, только дышать выхлопными газами. Поэтому Зака я на ней увидел сразу: он свернул влево.

Зак, судя по всему, решил, что можно выдохнуть, и перешел с бега на быстрый шаг. Я его почти догнал, когда он меня заметил и снова рванул вперед, как бешеный заяц. Развил колоссальную скорость, и стало ясно: босиком мне его нипочем не догнать. И он бы ушел, если бы не Лесли, которая именно в этот момент выходила из «Сейнзбери» с покупками. Увидела меня, увидела Зака и приняла одно из тех молниеносных решений, за которые ей в Хендоне прочили к тридцати годам чин старшего суперинтенданта.

Она не стала форсить а-ля «опрокинь преступника одним ударом в грудь». Нет, она банально подставила ему ногу в нужный момент, он не удержался и упал на живот. По-прежнему держа в рукахне толькосвои покупки, но и мой ноутбук, Лесли подскочила к Заку и прижала его ногой к асфальту, чтобы точно никуда не делся. Пока я добежал, вокруг успела собраться небольшая толпа.

– Полицейская операция, – крикнул я, – расходитесь! Не на что тут глазеть.

– Еще как есть! – ответил чей-то веселый голос.

– Зак, сейчас я уберу ногу и ты сможешь встать, – сказала Лесли. – Только давай без глупостей.

– Ну ладно, ладно, – закивал он, – только не надо поспешных действий.

– Поспешных?! Да я из-за тебя нагишом скакал по Тоттенхэм-Корт-роуд! По-твоему, надо было сначала все взвесить?

Откуда-то появились двое копов в форме. Мы с Лесли их впервые видели, поэтому наша операция вполне могла накрыться медным тазом. На их месте я бы нас непременно арестовал. Но вскользь упомянутое имя инспектора Стефанопулос сделало свое дело: копы выразили полную готовность к сотрудничеству. Однако если уж воззвал к Мириам Стефанопулос, изволь дальше действовать строго по ее правилам, иначе будут большие проблемы. И вот нам пришлось ждать, пока из отдела убийств приедут арестовать Зака. Его забрали в управление на допрос, а я тем временем смылся обратно в госпиталь, одеваться и выписываться. Вы не представляете, какой это долгий процесс.

24. Слоун-сквер

Я был сильно разочарован, когда не обнаружил на своем столе в отделе обработки данных ни одного нового документа.

– Когда ты попал в больницу, дела передали другим сотрудникам, – пояснила Стефанопулос.

То есть я уже шесть дней числюсь в отделе убийств и за это время выполнил всего два с половиной задания. Мало того что при оценке работы это будет выглядеть не очень убедительно, так я еще здорово сомневался, что мистическое сражение в канализации с туннельным «магом земли» прокатит в качестве оправдания.

Во избежание бумажной волокиты мы не предъявили Заку никаких обвинений. Однако доходчиво объяснили, что у него есть все шансы встретить Рождество в камере, если он не будет «сотрудничать со следствием».

Кабинеты для допроса в отделе убийств – это невзрачные комнатки со стенами цвета пачек «Виндзор блю» и потертыми деревянными панелями. Из обстановки – исцарапанный деревянный стол, стулья, обычный двухкассетный магнитофон для записи. На потолке шар из помутневшего плексигласа, за которым прячется видеокамера. Зака усадили в один из этих кабинетов, и он за час воздвиг на столе небольшую горку из шоколадных оберток, увенчанную останками растерзанного пластикового стаканчика.

– Привет, прелестное создание! – улыбнулся он, когда мы с Лесли вошли.

– Ну спасибо за комплимент, – хмыкнул я.

– Есть чего пожевать? Умираю с голоду.

Я смахнул мусор в корзину для бумаг и шлепнул перед Заком сверток из вощеной бумаги, подозрительно мягкий. Зак осторожно раскрыл его, понюхал и блаженно улыбнулся.

– Молли делала?

– Что это такое? – спросила Лесли.

– Бутер с зельцем, – ответил он.

– Понятно, – протянула Лесли, которая, как и положено девушке из Эссекса, печенку от рубца вполне себе отличает. Как-то раз она добрых полчаса объясняла, какие неожиданные и замысловатые части тел животных могут таиться в блюдах «традиционной кухни», которые готовит Молли. Если вы не знаете, что такое «зельц», я лучше и говорить не буду. Остановимся на «заливном», это общее название подобных блюд.

Не будь Лесли в маске, я б наверняка увидел, как вытягивается ее лицо при виде Зака, жадно наворачивающего это кушанье.

Есть несколько методик ведения допроса по принципу кнута и пряника. Сивелл рассказывал, что раньше, когда почти все поголовно курили, достаточно было некоторое время не давать подозреваемому сигарет, и он очень скоро кололся, только бы дали покурить. Способ неплохой, если вам нужен формальный результат. Но если требуется качественная и достоверная информация, действовать надо тоньше.

Обсудив все перед допросом, мы пришли к выводу, что мало вынудить Зака заговорить. Надо еще заставить его говорить здраво и по делу. Низкий уровень сахара в его крови сделал бы только хуже, но Стефанопулос сказала, что тут главное не переборщить. Поэтому он и получил вдобавок к сладостям бутерброд с требухой.

– Итак, что скажешь насчет своего друга?

– Какого? – «не понял» Зак. – У меня много друзей.

– У которого чересчур умелые руки, – пояснил я.

Зак непонимающе уставился на меня, но я знал, что он блефует.

– С бледным лицом, – добавил я, – в толстовке с капюшоном. Крушит бетон голыми руками.

Зак покосился на магнитофон, в котором крутились две кассеты.

– А вам разве можно об этом говорить?

– Ну, нас же никто не услышит, – сказала Лесли.

Да если бы, подумал я. Найтингейл, Сивелл и Стефанопулос, скорее всего, наблюдают за нами через монитор, подключенный к камере, и пишут примечания к каждой фразе, будто боксерский поединок комментируют. Еще, небось, таблицу очков составили и ведут подсчет.

– Там, в подземке, где была вечеринка, ты пытался меня задержать, – напомнил я. – Не хотел, чтобы я гнался за ним?

– Еще бы! Видишь, чем все кончилось?

– Так ты все-таки его знаешь, – сказала Лесли.

– Ну пересекались пару раз, – пожал плечами Зак. – Иногда по делам, иногда просто тусовались вместе.

– Кто он такой?

– Его зовут Стивен, – ответил Зак, – слушайте, а как насчет еще одного «Марса»?

– Фамилия? – спросил я.

– А может, горячего шоколада? – не унимался Зак. – После зельца самое то.

– Фамилия?

– Нет у них фамилий, – вздохнул Зак.

Очень хотелось спросить, у кого это «у них», но иногда полезно, чтобы допрашиваемый решил, что ему удалось вас надурить. Поэтому я спросил, где Стивен живет.

– В Пекхэме.

Мы спросили, где конкретно, но точного адреса Зак не знал.

– А для чего ему пистолет, ты не в

– Какой пистолет? – удивился Зак.

– Из которого он пытался нас подстрелить.

Пару секунд Зак таращился на нас как на сумасшедших. Потом свел брови.

– А-а-а, тот пистолет! Ну, вы, наверное, что-то натворили, потому что это оружие он носит только для самозащиты. Не думайте, он не бегает с ним по улицам и не отстреливает людей.

– А тебе он его показывал?

– Что показывал?

– Пистолет. Ты его видел?

Зак откинулся на спинку стула и как-то неопределенно махнул рукой.

– Было дело, – сказал он. – Но в руки не давал.

– А ты помнишь, что это был за пистолет? – спросила Лесли.

– Да просто пушка, – ответил Зак, сложив пальцы «пистолетиком», – я не разбираюсь в огнестреле.

– Револьвер? – спросила Лесли, – или самозарядный?

– «Глок», – ответил Зак, – как у копов.

– Ты же вроде не разбираешься в огнестреле, – напомнил я.

– Это Стивен его так называл, – пояснил Зак. – Слушайте, ну налейте шоколаду, я сейчас подохну!

Столичная полиция – структура по большей части невооруженная. И поэтому она очень строго относится к незаконному владению огнестрелом. Такие дела привлекают особое внимание старших офицеров, которые не колеблясь задействуют очень серьезные ресурсы. В итоге обычно привлекают CO19, вооруженное подразделение столичной полиции. Их неофициальный девиз – «Пушки не убивают – мы убиваем из них». И Заку наверняка известно о таком серьезном подходе. И вот вопрос: что такого важного он пытается скрыть, что готов выдать своего приятеля Стивена и подтвердить, что тот незаконно владеет оружием? Особенно если учесть, что отдел убийств, осмотрев «Оксфорд-серкус» и опросив всех свидетелей, установил: у этого самого Стивена на момент выхода из вагона оружия-то и не было.

– Горячего шоколаду, значит? – переспросила Лесли, поднимаясь.

– О да! – воскликнул Зак.

Лесли спросила, буду ли я кофе. Я сказал «да» и добавил, обращаясь к магнитофону, что констебль Лесли Мэй покинула помещение для допроса.

Зак ухмыльнулся – похоже, решил, что ему удалось что-то от нас утаить. Чего мы, собственно, и добивались.

– Значит, твой приятель Стив так сказал?

– Стивен, – поправил Зак. – Он не любит, когда его называют Стивом.

– Твой приятель Стивен из Пекхэма, – кивнул я. – Как давно ты его знаешь?

– С детства, – ответил Зак.

Я заглянул в блокнот.

– С того времени, когда жил в приюте Святого Марка? – уточнил я.

– Да, так уж получилось.

– А он у нас находится в Ноттинг-Хилле, – заметил я, – меньше чем в пяти минутах ходьбы от дома Джеймса Галлахера. Далековато от Пекхэма, не находишь?

– Ну, не сидеть же на месте, – невозмутимо ответил Зак, – есть же бесплатные автобусы и все такое.

– Значит, вы вместе тусили?

– Тусили? Да, было дело. Еще частенько отрывались. А бывало, что и зависали где-нибудь.

– Где-нибудь в твоих краях? – уточнил я. – На Портобелло, в районе Лэдброк-Гроув?

– Ну, на рынке же всегда есть какая-то движуха, – ответил Зак. – А Стивен – он, знаешь, слегка повернут на искусстве. И вот мы там подрабатывали: ну, поручения разные выполняли, еще всякую всячину делали.

– А сам он каким-то искусством увлекался? – спросил я.

– Ну, руки у него растут откуда надо, – ответил Зак.

И как-то он так это сказал, что я заинтересовался: почему он так старательно обходит тему искусства?

– Может быть, гончарным делом?

Зак как-то замялся – явно подбирал слова. Но ответить не успел: вошла Лесли с подносом, на котором стояли кофе, горячий шоколад и тарелка с печеньем. К сожалению, эта часть допроса была заранее прописана в плане и импровизации не допускались. Поэтому вместо того, чтобы выжать из Зака ответ, я пометил в блокноте:Стивен – керамика? – мотив?

Лесли, доложившись магнитофону, наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

– Тут самый отвратный кофе во всей столичной полиции.

Я многозначительно глянул на Зака.

– Да? Надо же, как интересно.

Вид у него был равнодушный, но слегка настороженный.

– Так, говоришь, у твоего приятеля есть пистолет? – продолжал я.

– У негобылпистолет, – возразил Зак, – а теперь он его, наверно, уже выкинул.

– На «Окфорд-серкус» у него пистолета уже не было, – заметил я.

– Я же говорю – выкинул.

– Не выкидывал он его, – покачала головой Лесли. – Ни в поезде, ни на путях – вообще нигде. Мы не нашли никакого оружия на всем отрезке пути от лестницы на Холланд-парк до станции «Оксфорд-серкус». Хотя очень хорошо искали.

– И вот, понимаешь, какая странная штука, – сказал я, – в меня-то стреляли не из «Глока». В меня стреляли из пистолета-пулемета «Стэн». Отличить одно от другого очень легко, можешь мне поверить.

– Да, особенно если провести баллистическую экспертизу, – добавила Лесли.

– Значит, их было как минимум двое, – заключил я, отхлебывая кофе. Он и вправду оказался мерзким. – Бледномордых типов в толстовках с капюшонами. И почему-то мне кажется, что ни один из них не родился в Пекхэме. А, Зак?

– Они родные братья, – сказал Зак.

Его упорство вызывало уважение. Но значения не имело, ибо ложь на допросе может оказаться столь же полезной, как и правда. Это потому, что всякая качественная ложь непременно содержит толику правды, способную, по мнению лжеца, помочь ему выйти сухим из воды. Правда постепенно накапливается: гораздо проще помнить ее, чем придуманные объяснения. И она, в отличие от лжи, от ответа к ответу не меняется. Поэтому надо просто перефразировать один и тот же вопрос, пока не получится четко выделить правду из лжи. Вот почему «содействие полиции в расследовании преступления» может отнять целый день. Это в лучшем случае.

– Они из народа фей? – спросила Лесли.

Зак нервно зыркнул на магнитофон, потом на камеру.

– Вамточноможно про это говорить?

– Так они из фей или нет? – переспросил я.

– Слушайте, вообще это слово употребляете только вы, – заметил Зак. – У нас никто так не говорит – если, конечно, не хочет лишиться зубов.

– Но ты говорил, твой отец был фейри, – напомнил я.

– Ну, был.

– А Реки говорят, ты наполовину гоблин.

– Вот знаете, ничо не хотел плохого сказать, но эти Реки – просто кучка надутых сук, возомнивших о себе невесть что!

На последних словах Зак слегка повысил голос.

Наконец-то, подумал я, зацепило.

– А твой друг Стивен – он гоблин? – спросила Лесли.

– Не стоит обзывать гоблинами кого попало, раз не знаешь, что это значит, – заметил Зак. Он снова говорил как обычно – простовато-беспечным тоном, но я расслышал тщательно скрываемое напряжение. Вдобавок он нервно забарабанил пальцами по столу.

– А как же нам их тогда называть? – поинтересовалась Лесли.

– Вам, – сказал Зак, наставив на нас палец, – вообще никак не надо. А что вам надо, так это оставить их в покое.

– Один из них стрелял в меня, – возразил я, –

– Они просто защищали… – начал Зак и осекся.

– Что защищали?

– Себя, – сказал он. – Ты исааковец, и мы много о тебе слышали. Знаем, что будет, если ты окажешься не в то время не в том месте.

Значит, точно фейри, подумал я.

– Таккогоони защищали? – повторил я вопрос.

– Себя.

Врет и не краснеет.

– А как зовут его брата?

Пауза.

– Маркус.

Снова врет.

– А он, наверно, очень любит овощи? – спросила Лесли. – Раз братцы Ноланы на двоих каждый раз привозят такую кучу зелени.

– Ну, они ведут активный и здоровый образ жизни, – «пояснил» Зак.

– Зак, – вздохнул я, – мы совсем тупые, по-твоему?

– Даже не знаю, – ответил он, – вам по десятибалльной шкале подсчитать?

– Кто они такие? – резко спросила Лесли.

Зак открыл было рот спросить, кто «они», но Лесли сердито стукнула кулаком по столу.

– Зак, у меня очень чешется лицо под маской, – прошипела она, – чем скорее ты скажешь правду, тем скорее я окажусь дома и смогу ее снять.

– Так кто они? – спросил я.

– Просто люди, – выдохнул Зак, – и вам следует оставить их в покое.

– Слишком поздно, – ответил я, – твой приятель вызвал коллапс на Центральной ветке во время предрождественского ажиотажа. Власти говорят об ущербе в миллионы фунтов и о том, что станция в ближайшие полгода не откроется. Как думаешь, им понравится, если я приду и скажу: мы знаем, кто это сделал, но решили отпустить его с миром?

Зак театрально стукнулся лбом о стол и застонал.

– Нам нужны сведения, которые можно сообщить руководству, – сказал я. – Поделись этими сведениями, и мы заключим с тобой соглашение.

– А какие гарантии дадите? – спросил Зак.

– Честное слово.

– Не обижайся, Питер, – хмыкнул Зак, – но мне не нужно слово марионетки. Обещание должен дать тот, кто дергает за ниточки. То есть Найтингейл.

– Если они действительноособенные, – сказал я, – то мы можем не предавать это дело большой огласке. Но уж если тебе непременно надо подключить моего босса, то придется для начала все рассказать мне.

– Так все-таки, кто же они? – снова спросила Лесли.

Насколько знал Зак, именно их повстречали Юджин Бил и Патрик Галлахер, когда прокладывали рельсы к югу от реки.

– Это когда они там рыли коллекторы? – спросил я.

– Не, еще до того, – покачал головой Зак, – они помогали копать тоннель в Уоппинге.

Тогда понятно, подумал я, почему у бригады Била дела резко пошли в гору.

– Так ты говоришь, они не из фей, – продолжил я, – но от других людей они отличаются?

– Угу.

– Чем именно отличаются? – спросила Лесли.

– Ну как, – сказал Зак, – различия ведь бывают двух видов, правильно? Можно родиться другим. Как я, или дочки Темзы, или те, кого вы называете «феями», хотя ни черта не понимаете, что это означает. А можно стать другим по собственному выбору, как ты или мастер Найтингейл.

Он вдруг нахмурился, указывая на меня пальцем.

– Ну ладно, трех видов: те, кто родился другим, кто пожелал стать другим и кто стал другим по чьей-то воле.

Он перевел палец на Лесли:

– Например, после несчастного случая.

Лесли пристально посмотрела на палец, и Зак его тут же опустил.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но Лесли велела не отвлекаться.

– Обо мне не беспокойся, – сказала она. – Так они, значит, от рождения другие, ты это хочешь сказать?

Зак кивнул. Так и хотелось написать в блокноте «другой подвид», но доктор Валид как-то раз сделал мне суровое внушение на тему «не используй биологические термины, не зная их точного значения». Я написал «мутанты» и сразу зачеркнул. Доктору придется обойтись формулировкой «другие от рождения».

Лесли заставила его подтвердить это вслух: допрос по-прежнему записывался.

– Да, от рождения, – снова кивнул Зак. – Откуда они вообще взялись – понятия не имею. Галлахер и Билы где-то пересеклись с ними в те времена, когда копали тоннель. Может, из-под земли достали, не знаю.

– А та керамика – это ведь их работа, верно? – спросил я.

Зак опять кивнул и, повинуясь косому взгляду Лесли, сказал вслух:

– Да, это они ее делали.

– Но название у них есть? – спросила Лесли.

– У кого?

– Ну у тех, кто ее делал. Как-то же их надо называть? Гномами, эльфами, гоблинами – как?

– Мы зовем их Тихим Народом, – ответил Зак.

– И ты привел Джеймса Галлахера к ним под землю? – спросил я, не дав Лесли возможности уточнить, вправду ли они «тихие».

– Мне кое-кто шепнул, что он интересуется «Имперской керамикой», – ответил Зак, – и я решил на этом подзаработать. Поэтому и познакомился с ним. Помнишь, я рассказывал тогда, в первый раз, как показывал ему город и все такое?

– А ту вазу для фруктов ты покупал?

– Не вазу, – сказал Зак, – статуэтку. Точнее, я сводил его на гоблинскую барахолку, и там он ее купил.

Лесли недовольно покосилась на меня, когда я сообщил магнитофону, что под «гоблинской барахолкой» имелся в виду нелегальный передвижной базар. Но я подумал, Найтингейл в любом случае захочет уточнить.

– Это которая на Повис-сквер?

– Не, – помотал головой Зак, – на предыдущую. Ту, что была на Повис-сквер, он потом сам нашел, без меня. Смышленый парень был, что правда, то правда.

С этими словами он взял кружку и принялся пальцем собирать со стенок остатки горячего шоколада.

– А ваза для фруктов?

– Тоже сам купил.

Рискуя снова навлечь на себя гнев Лесли, я продолжил отклоняться от темы. Достал ту самую миску, специально захваченную из Безумства как раз на этот случай. Еевестигийощущался даже сквозь пластиковый пакет для вещдоков. Я поставил миску на стол и пододвинул к Заку.

– Это она?

– Она, – кивнул Зак, даже не глянув.

– Та самая? – уточнил я. – Не похожая, а именно та?

– Угу.

– А откуда ты знаешь?

– Просто знаю, и все.

– И что, ты так можешь идентифицировать любую глиняную посудину? – поинтересовался я. – Или твои суперспособности распространяются только на керамику?

– Чего?

– Если я сейчас принесу из столовки тарелку и покажу тебе – сможешь ты через неделю выбрать ее из ряда тарелок, выставленных на опознание?

Опознание тарелок… одному богу известно, что на это скажет Сивелл.

– Да ты рехнулся, что ли? – возмутился Зак. – Она ж не на китайской штамповальне сделана. Ее изготовил Тихий Народ.

Он говорил медленно, словно желая, чтоб я как следует понял.

– У них не бывает двух одинаковых изделий, как не бывает одинаковых человеческих лиц. Вот почему я знаю,

Я подумал: возможно ли, что Зак – полуфейри, полугоблин, полу-непонятно-кто – воспринимаетвестигиииначе, чем я, Лесли или Найтингейл. Если да, тогда логично, что и реагирует он на них по-другому: возможно, более спокойно. Я сделал в блокноте соответствующую пометку, понимая, что Лесли сейчас снова возмутится.

– Идем дальше, – сказала она, словно услышав мои мысли. – Так, значит, ты привел Джеймса Галлахера в коллектор на встречу с этим Тихим Народом?

Зак улыбнулся.

– Слушай, а сними маску – ты же знаешь, мы не против. Да, Питер?

Я ожидал, что она либо пропустит это мимо ушей, либо скажет, чтобы он заткнулся. Но она вместо этого повернула голову ко мне и вопросительно посмотрела.

– А у меня не надо спрашивать, – пожал я плечами, все еще надеясь, что она не станет снимать.

Потом снова глянула на Зака, тот криво ухмыльнулся.

– Я ее сниму, – тихо сказала Лесли, – если ты перестанешь морочить нам голову.

– Идет, – тут же кивнул он.

Лесли расстегнула маску и аккуратно сняла. Ее лицо было все так же безобразно и блестело от пота. Я на миг «завис» и только потом сообразил подать ей салфетки. Она принялась вытирать лицо, а я заметил вдруг, что Зак глядит на меня, как-то нехорошо сощурившись.

– Ну вот, маска снята, – сказал я, – твой ход.

– Давай, – кивнула Лесли. – Про Джеймса Галлахера и семерых гномов.

– Кто сказал «гномов»?

Мы молча смотрели на Зака. Деваться ему было некуда, пришлось рассказывать.

Джеймс Галлахер, как выяснилось, обладал упорством, свойственным только американцам – да еще, пожалуй, агентам по продаже пластиковых окон. Зак чего только не делал, даже рванул бегом до ларька с алкоголем. Но бесполезно: Джеймс стоял на своем.

– И тогда, – сказал Зак, – мы разжились кое-какой экипировкой и нырнули в кроличью нору.

Это была на редкость вонючая кроличья нора. Я заставил Зака точно отметить на распечатке Гугл-карты то место, где они проникли в коллектор. Это оказался тот самый люк в пятидесяти метрах от дома Джеймса. Уж не им ли воспользовалась агент Рейнолдс, подумал я.

Еще некоторое время мы потратили на то, чтоб показать Заку ботинки Джеймса и получить подтверждение, что это таки его ботинки. Ну или просто похожи на те, что Джеймс купил для вылазки в коллектор, а так ведь они могут быть чьи угодно, разве нет? Было бы странновато, если б он так уж внимательно приглядывался к ботинкам Джеймса, а?

– Хотя, если ты повернут на обуви, почему нет, – добавил Зак, – люди ведь все разные.

Я еле сдерживался, чтобы не побиться головой об стол.

В конце концов Лесли кратко, но доходчиво дала Заку понять, что еще немного, и побьетегоголовой об стол. Подействовало: мы перешли наконец к эпизоду, когда он представил Джеймса Галлахера Тихому Народу.

– Не то чтобы они вот прям так и назывались…

– Спасибо, про неоднозначность мы поняли, – пресек я очередное «пояснение».

Но Зак мало того что не знал их точного названия, он еще не мог с уверенностью сказать, где они живут.

– Я знаю, как добраться к ним под землей, – пожал он плечами, – но хоть убейте, не в курсе, где это наверху. Ну вы поняли.

Где-то в Ноттинг-Хилле. Точнее он не знал.

А я подозревал, что как раз таки знаю. Но делиться подозрениями не спешил.

И еще Зак хотел, чтобы мы запомнили: они живут вовсе не в канализации. У них есть собственные тоннели, сухие и удобные. Нет, описать он их не может.

– Там ничего не видно, они не любят света.

Джеймс же с первого прикосновения воспылал к ним любовью.

– Только и говорил, что об этих стенах, – сказал Зак.

– А что в них такого? – спросил я.

– Ему нравилось, какие они на ощупь. А Тихому Народу понравился Джеймс – они, типа, в нем увидели родственную душу. Тогда они первый раз и пропустили меня через коридор – и то, наверно, потому, что я дружу со Стивеном.

– Так, значит, Стивен – его настоящее имя.

– Да, – кивнул Зак. – Поверьте, я не вру. У них у всех такие имена: Стивен, Джордж, Генри… Даже странно, что они не носят плоских шляп и штанов на подтяжках.

Но на поверхность они почти не выходят, Стивен скорее исключение из этого правила. Зак сказал, те, кто взаимодействует с наземным миром, с ними не живут.

– Так что там искал Джеймс? – спросила Лесли.

– Не знаю, – пожал плечами Зак, – может, что-то связанное с искусством. А может, девчонку какую подцепил. Есть у них присловье: фею познаешь – назад пути не узнаешь.

Что-то он скрывал. Слишком уж упорно раз за разом уходил от темы.

– Стало быть, Джеймс пошел к ним тоннель, а ты остался снаружи? – спросила Лесли.

– В коридоре, – уточнил Зак.

– Но сам-то как думаешь, зачем он туда пошел?

– Меня вообще дальше коридора не пустили – и это после того, что я для них сделал! – сказал Зак, пафосно складывая руки на груди. – Не хотят меня там видеть, и все тут.

– А Джеймса, значит, хотели, – заключил я. – И ты обиделся?

– Вообще да, – сказал Зак, – должен сказать, было такое дело.

Еще бы: радостная встреча, обнимашки и веселье достались Джеймсу, а Зака, хотя он столько раз покрывал Стивена или разруливал за него наверху всякие проблемы, не пустили. Только потому, что он не потомок Билов или Галлахеров. Никакого упитанного тельца[209] ему не приготовили – хотя о тельцах, тем более упитанных, речи вообще не шло.

– Но все равно, – возмущался Зак, – хоть бы как поблагодарили.

Вот почему надо держать язык за зубами, если сидишь на допросе в полицейском участке. Мы ведь с Лесли были вполне готовы вычеркнуть Зака из списка подозреваемых – пока он не обнаружил свою неприязнь. А это уже был мотив.

Мы переглянулись. Я понял: она тоже слабо верит, что Зак убийца. Отвел глаза и вдруг понял, что посмотрел на нее без маски и просто прочитал мысль на лице, впервые не подумав о том, во что оно превратилось.

– А Грэму Билу подносили упитанного тельца? – спросил я. – Или, может, Райану Кэрроллу?

– Кто такой Райан Кэрролл? – спросил Зак.

– Известный художник и скульптор, – ответил я. – Джеймс был его поклонником.

– Извини, не знаю такого, – пожал плечами Зак, – не могу же я знать всех и каждого. Но если это был правильный Кэрролл – то да, и его могли впустить.

– А как насчет Грэма Била? Директора фирмы? – спросил я.

– Бывал он там, – кивнул Зак. – Но гораздо чаще

– Сколько их там? – спросила Лесли.

– Не знаю.

– Десять, двадцать, двести?

– Больше двадцати, – сказал Зак, – по крайней мере несколько семей.

– Семей, – выдохнула Лесли, – о боже.

– Они многие сотни лет живут наособицу, – сказал Зак. – Зуб даю, твой наставник и знать о них не знал. А теперь-то что? Явитесь туда всей толпой? Узнаете, что их дети не ходят в школу, и доложите в соцзащиту? Выпишете штраф за незаконное проживание в метро?

Он прожигал меня гневным взглядом.

– Чего молчишь? Сами не знаете, что будете делать, так ведь?

Он был прав. Я действительно не знал, что мы будем делать. Но ведь для этого Бог и создал начальство.

Однако и оно не знало, что делать дальше.

– Вам было известно, что там живут люди? – спросил Сивелл у Найтингейла.

Мы собрались возле маркерной доски в отделе убийств – там обычно висят расписания, записки и фото тех, кого только что вычеркнули из списка подозреваемых или свидетелей.

– Нет, – ответил мой шеф.

– Может, сейчас и не время об этом говорить, – надулся Сивелл, – но для меня налицо явный недосмотр с вашей стороны. Припомните, Томас, что случилось за этот год: я завел излишне близкое знакомство с мистером Панчем и участвовал в поджоге Ковент-Гардена. А Мириам достались бабы с зубастыми вагинами и люди-кошки. И теперь, значит, вы хотите поставить меня перед фактом, что под Ноттинг-Хиллом живут гребаные люди-кроты, вооруженные пистолетами «Стэн»? И их там целое гребаное поселение? Меня постоянно призывают считаться с вашим мнением во всем, что касаетсянеобычныхиособыхдел, но теперь у меня есть все основания выражать крайнее недовольство вашим подходом к служебным обязанностям!

– Это, разумеется, очень досадно… – начал было Найтингейл.

– Это, вашу мать, не досадно, – очень тихо сказал Сивелл. – Это просто непрофессионально.

Я уже достаточно хорошо знал Найтингейла и только поэтому уловил, как он едва заметно поморщился. И понял, что это означает.

– Вы, разумеется, правы, – вежливо сказал Найтингейл. – Я допустил недосмотр и приношу свои извинения.

Взгляд Стефанопулос вопрошал: «Че за хрень происходит?» А я и сам не понимал. Даже у Сивелла вид был настороженный.

– До того как стать главой Безумства, – пояснил Найтингейл, – я редко участвовал в городских операциях. Большую часть времени проводил за границей. Мы лишились большей части наших… – Он замялся, подбирая выражение. – Словом, большинство моих коллег, имеющих опыт подобной работы, не могли более нести службу. Весьма вероятно, что я нашел бы упоминания об этих подземных людях в соответствующей литературе, однако меня, как и вас, в последнее время отвлекали внешние факторы.

Сивелл сощурился.

– Я хочу, чтобы мы отправились туда как можно скорее. Пока эти гады не зарылись под землю. В смысле, не залегли на дно, – добавил он, сообразив, что сказал.

– Я предлагаю провести эту операцию после Рождества, – сказал Найтингейл.

– Хотя бы из-за сверхурочных, – кивнула Стефанопулос. – Как вы знаете, и СО19, и транспортники будут заняты на своих операциях аж до Нового года. Они непременно потребуют сверхурочных. А малым числом соваться в подземку нежелательно.

– Но мы можем хотя бы допросить Грэма Била? Сегодня после обеда? – спросил Сивелл.

– Это не такая уж чертовски сложная задача, по-моему.

– И еще Райана Кэрролла, скульптора, – добавил я. – Нужно выяснить, были ли у него контакты с Тихим Народом.

– Тихим, мать его, Народом, – покачал головой Сивелл. – Короче, сразу после Рождества первым делом собираем всех представителей рода человеческого – тепленькими, прямо от рождественского стола. И как только у всех выветрится похмелье, сразу двигаем в подземку.

– Я переговорю с «Темз Уотер», – пообещал Найтингейл.

– Обещаете? – нахмурился Сивелл. – Это было бы прекрасно.

Вздохнув, Стефанопулос многозначительно глянула на меня.

– Кофе? – предложил я.

– Спасибо, Питер, с удовольствием.

Столовка здесь была не самая мерзкая. Даже несмотря на безвкусное «рождественское оформление» в виде мишуры, обмотанной вокруг кассового аппарата и разбросанной в витрине среди конфет, батончиков-мюсли и пачек печенья. Я не стал повторять ошибку и взял чай.

Пока кассирша – уроженка Конго – пробивала мой заказ, я огляделся и увидел, что мишура висит прямо над лотками с горячим, а конец ее болтается совсем низко над котлом с «вечным» рагу. И периодически туда макается, когда налетает сквозняк. Вот из-за такого отношения к гигиене питания сотрудники частенько и уходят на больничный. Но тут, конечно, свою роль еще играет перебор взаимодействия со служебными собаками, природными стихиями и добрыми горожанами.

Они тут что, подумал я, не знают про кишечную палочку?

Аккуратно поставил поднос, развернулся и пулей вылетел из столовки. Помчался вверх по лестнице обратно в отдел, перепрыгивая через три ступеньки зараз.

Похоже, не суждено мне тут платить за чай-кофе.

– Нам надо в подземку сегодня, – с порога брякнул я. – Пока Кевин, мать его, Нолан, не уничтожил половину ее жителей.

25. Лэдброк-Гроув

Наблюдать Сивелла в деле как минимум весьма поучительно. Он может сколько угодно казаться эдаким начальником-самодуром образца семидесятых годов, грубым и бесцеремонным, способным наорать, обложить тебя матом или напоить до потери сознания. Но когда речь идет о подготовке операции, он чрезвычайно деятелен.

Сопровождать нас готовилась группа СО19, вооруженное подразделение. Я не сомневался, что Найтингел предпочел бы Фрэнка Кэффри и его веселых ребят из воздушного десанта. Но дело по-прежнему висело на отделе убийств, а Сивелл придерживался довольно старомодных взглядов на несанкционированное привлечение вооруженных силовиков. Кроме того, он намекнул, что тут не обошлось без терроризма, и ему выделили дополнительную группу. Минус был только один: сержанта Киттреджа тоже пришлось оповестить, поскольку именно он представлял в данном районе антитеррористическую службу.

Мы собрались на западной стороне Вестберн-парк-роуд. Зак говорил, оттуда ближе всего до коллектора. Уже стемнело, и последние островки грязного снега похрустывали под нашими ботинками, когда мы выгружались из машин.

– Черт! – воскликнула Стефанопулос, поскользнувшись на заледенелом асфальте. Сивелл поймал ее за локоть, помог удержать равновесие. – Хорошо хоть туфли на шпильках не надела, – усмехнулась она.

– Сэр, вы с нами? – спросил я у Сивелла.

– Не валяй дурака, парень, – ответил он. – Я слишком большая шишка, чтоб туда лезть. Это работа для констеблей, сержантов и психов. Так что давайте, вперед. Мы вам чайку горячего оставим.

Найтингейл стоял чуть поодаль, под фонарем. Зеленовато-серое пальто от «Барбэрри» делало его похожим на героя какого-то старого фильма. Не хватало только сигареты, шляпы и роковой любовной связи с какой-нибудь домохозяйкой.

Лесли осталась в микроавтобусе присматривать за Заком. Там в ее полном распоряжении

К нам присоединился Киттредж – высокий худощавый тип в темно-синем костюме-тройке и с кислым лицом. Последнее легко объяснялось: его выдернули на службу из-за рождественского стола, даже веточка омелы еще торчала из петлицы. Увидев ее, я вдруг подумал про доктора Валида, который находился сейчас в шестистах километрах к северу. Мне почему-то представился старый приземистый каменный дом, много веков принадлежащий его семье. Сам доктор Валид сидит у огромного пылающего камина и поднимает тост, держа бокал с чертовски хорошим напитком, который Священная Книга почему-то не одобряет.

Киттредж хмуро поглядел на меня и повернулся к Найтингейлу.

– Есть проблема, – сказал он.

– Американка? – спросил Найтингейл.

– Она слишком много видела, – пожаловался Киттредж.

– Ну, стало быть, вы знаете, что с ней делать, – сказал Сивелл.

– Очень смешно.

– Да кому интересно, что подумают эти янки? – буркнул Сивелл. – Им плевать на всю эту колдовскую хренотень, разве нет?

– У меня другие данные, – процедил Киттредж. – Есть информация, которая не должна уйти за пределы страны.

– Тогда предлагаю взять нашу юную гостью с собой, – сказал Найтингейл.

– С ума сошли? – поднял брови Киттредж. – Одному богу известно, что ФБР может из этого состряпать. Говорю же, она и так видела слишком много!

– Наоборот, – не согласился Найтингейл, – полагаю, она видела недостаточно. А кстати, где она сейчас?

– Там, – Киттредж махнул рукой в сторону улицы, – за углом. Сидит в красной «Шкоде Фабиа», которую одолжила у няни детей заместителя торгового атташе.

– Вы уверены? – спросил я.

– С тех пор как вас откопали, я подрядил целую группу следить за ней.

– Ну, после драки кулаками не машут, – сказал Найтингейл.

– Хватит! – занервничал Киттредж. – Все шло по плану, пока не вмешались вы.

– Я хранил государственные тайны еще до того, как вы появились на свет, – мягко заметил Найтингейл. – Поэтому просто доверьтесь мне. К тому же юная леди необычайно умна. Тут нет ничего такого, чего она не могла бы сама выяснить.

– Но все же лучше, чтобы она не увидела ничего своими глазами.

– К счастью, – сказал Найтингейл, – увидеть не всегда значит поверить. Питер, – окликнул он меня, – почему бы вам не пригласить эту даму присоединиться к нам?

Я кивнул, развернулся и пошел прочь, беззаботно насвистывая что-то веселое, как и положено мелкой сошке, которая знает: сколько бы дерьма теперь ни вбросили в вентилятор, никто не скажет, что это ты его включил.

Неплохо было бы, конечно, подкрасться к Рейнолдс и напугать ее, но есть одно золотое правило: нельзя пугать человека, у которого может быть ствол. Я подошел со стороны лобового стекла и помахал рукой. Рейнолдс недовольно скривилась: таки решила, видно, что утратила бдительность. Ну хоть какая радость.

– У вас есть экипировка для спуска в коллектор? – спросил я, когда она вышла из машины.

– В багажнике, – ответила она. – Нам опять надо туда?

– Вам – не обязательно.

– Я буду готова через пять минут.

У нее это, может, и заняло пять минут, а вот мы готовились не меньше часа. Проверяли экипировку, паковали все, что может пригодиться, бесцельно ошивались вокруг.

На этот раз мы одолжили у хмурого джентльмена из «Темз Уотер» нормальные болотные сапоги из ярко-оранжевой резины, с голенищами почти до пояса. Парни из СО19 предпочли форменные темно-синие бронежилеты и шлемы. Все это делало их похожими на незадачливых современных ниндзя, вынужденных полностью пренебречь маскировкой и защитой ниже пояса. На мне тоже был бронежилет, совершенно новый. Поверх я надел светоотражающую куртку. Но собирался избежать огнестрельного ранения путем дипломатии. А если она не поможет, просто держаться позади ребят с пушками. Зак сказал, что оружие вообще лучше не брать, но ведь в этом и смысл присутствия вооруженной группы: если она понадобится, времени ждать не будет совсем.

План был хорош. И, как бывает со всеми хорошими планами, ему не суждено было выдержать столкновение с реальностью.

Когда мы закончили приготовления, Сивелл в прощальном напутствии велел не облажаться еще больше, чем мы уже умудрились. После чего вместе с Киттреджем и Стефанопулос неспешно направился в ближайший паб, разворачивать «центр управления операцией».

Хмурый джентльмен из «Темз Уотер» высунулся из люка и сказал, что для нас все готово.

Найтингейл спустился первым, за ним офицеры из СО19. Потом я, за мной Зак. Арьергард составляли Лесли и Рейнолдс.

Едва спрыгнув с последней ступеньки лестницы, я понял, где мы. На той самой развилке, где оказались, когда неизвестный с пистолетом «Стэн» отправил нас в водослив, из которого нас вынесло на подземную тусовку Олимпии, Челси и их приятелей. Но в прошлый раз здесь бесновался ревущий поток, а сегодня просто было немножко сыро. Даже воздух был свежим, насколько это возможно для лондонской канализации.

Здесь нас ждал сержант Кумар.

– Ну как же без вас, – сказал я.

– Тут теплее, чем наверху, – пояснил он. – Как вы вообще решились спуститься?

Сказать по правде, я и сам не знал. В люк лезть очень не хотелось, но я внушил себе, что должен. И успокоился. Мысль о том, что со мной люди, на которых можно положиться, внушала уверенность. Как говорил незабвенный Конан-варвар, «то, что не убивает нас, не убивает нас».

– Куда теперь? – спросил я у Зака.

Он показал вперед и вниз: там, как я теперь знал, находился резервный коллектор Северного Кенсингтона. И его низкий потолок однозначно не позволял идти, выпрямившись во весь рост. Ребят из СО19 можно было понять: им совсем не хотелось лезть в длинную и узкую трубу. Они предложили никуда не двигаться, пока им сюда не спустят противопулевые щиты. Но Найтингейл жестом велел пропустить его вперед.

– Сначала разведаем обстановку, – сказал он и поманил с собой меня и Зака. Под сочувственными взглядами вооруженной группы мы вошли в тоннель вслед за ним. У меня начинается нервный тик, если сзади идут копы с оружием, – а вот Зак, похоже, ничуть не нервничал. Либо просто не думал, что что-то может случиться, либо полагался на Найтингейла больше, чем я.

Мы прошли метров двадцать, и тут Зак остановился.

– Извиняюсь, ошибочка вышла, – сказал он. – Чуть дальше забрались, чем надо.

Мы вернулись на пару метров назад, и он вдруг принялся с равными промежутками простукивать кулаком лекую стену тоннеля. Потом прекратил. Потом несколько раз ударил по одному и тому же месту.

– Похоже, пришли, – сказал он.

Я положил ладонь на то место, по которому он стучал. Сразу как будто потянуло жаром из открытой печи.

Ладонь Найтингейла легла рядом с моей.

– Невероятно, – сказал он, – а как попасть внутрь?

– А вот так, – сказал Зак. Развернулся, прислонился спиной к стене, уперся ногой в противоположную. И нажал, так что часть стены подалась назад, образуя нишу. Ее идеально ровные стенки покрывала знакомая керамика, миска для фруктов была сделана из такой же. Раздался глухой щелчок, и стена позади Зака вновь стала неподвижной.

– Неплохо, а? – ухмыльнулся он, указывая наверх. Над ним в потолке чернел проем люка. – Это тут вроде автоматической пожарной двери. Надо, чтоб кто-нибудь подержал, пока я залезу.

Найтингейл поднял руку, еле заметно двинул пальцами. «Живой» кусок стены шевельнулся и щелкнул снова. Зак опасливо передернул плечами.

– Ну, можно и так, – сказал он.

Найтингейл обернулся и крикнул остальным, чтобы подходили. Двое вооруженных офицеров остались у развилки, еще двое – в тоннеле. Взобравшись наверх, он протянул руку мне.

Пока поднимались Зак с Лесли, я успел оглядеться. Помещение, в котором мы оказались, незавидными размерами напоминало гостиные в муниципальных квартирах. Но даже и там не бывает таких низких потолков. Я периодически стукался каской.

– Береги голову, красотка, – посоветовал Зак Лесли, забравшись наверх.

Сначала мне показалось, что стены отделаны в викторианском стиле, темным деревом. Но нет, дерево должно быть темнее. Постучав по стене костяшками, я услышал мелодичный отзвук, который может давать только керамика. Но коснувшись ее кончиками пальцев, ощутил волокнистую деревянную текстуру. А еще почуял запахи табачного дыма, пива и виски. Глянул на Найтингейла – тот недоуменно хмурился, не отнимая ладони от стены. Поймав мой взгляд, он кивнул. Неподвижный воздух был сухим и спертым.

– Надо двигаться дальше, – сказал мой шеф. Теперь, когда Кумар, Рейнолдс и два оставшихся вооруженных копа тоже поднялись, здесь стало совсем тесно. А выход был только один: дверной проем, отделанный теми же самыми панелями из керамики «под дерево».

Как и подобает добропорядочным копам, мы пропустили СО19 вперед. В конце концов, какой смысл привлекать вооруженную группу, если постоянно лезешь между ней и потенциальной целью?

За дверью был длинный коридор. Его стены покрывало не искусственное дерево, а обои отвратительного розовато-лилового оттенка. Эти обои для меня явились финальным доказательством того, что у Тихого Народа напрочь отсутствует цветовосприятие. На стенах висели будто бы пустые картинные рамки, на одинаковом расстоянии друг от друга. Найтингейл, положив ладони на плечи офицеров из СО19, скомандовал:

– Теперь, ребята, вперед – быстро и тихо.

И мы двинулись вперед, с максимальной скоростью, какую позволяет тяжеленная снаряга. Полезная информация: болотные сапоги для тихого и быстрого хода не предназначены. В паре метров от перпендикулярного коридора мы остановились.

– Куда теперь? – спросил Найтингейл у Зака.

– Не знаю, – пожал тот плечами, – в прошлый раз тут такого не было.

– Ох, лучше б ты этого не говорил, – вздохнула Лесли.

Мне самому вспомнился «Спейс Халк», но некоторые вещи коп не должен говорить вслух в присутствии коллег.

Найтингейл не стал колебаться. Жестом указал офицерам, кому куда идти. Сам пошел с одним, а к другому присоединился я.

Раздался выстрел, один-единственный. В замкнутом пространстве просто оглушительный. Я бросился за угол, но Найтингейл крикнул:

– Не стрелять!

Тишина длилась довольно долго, и я успел взять себя в руки.

– Полагаю, это был предупредительный выстрел, – сказал мой шеф. – Питер, будьте так добры, попросите мистера Палмера выйти вперед.

Зак яростно затряс головой. Лесли пихнула его в спину и продолжила пихать, пока он не высунул голову за угол.

– Будьте любезны сообщить им, что мы пришли с миром, – попросил Найтингейл.

– Ага, думаете, кто-то на это купится?

– Мне не нужно, мистер Палмер, чтобы кто-то «покупался», – покачал головой Найтингейл. – Мне нужно добиться взаимопонимания. Иначе, боюсь, положение может стать очень серьезным.

– Почему вы думаете, что им это надо?

– При желании они бы уже успели нас перестрелять.

Офицер из СО19, стоявший слева, кашлянул.

– Обычно, – сказал он, – мы стремимся ликвидировать подобные ситуации максимально быстро. Чем дольше длится конфликт, тем выше вероятность его неблагоприятного разрешения.

Это была сильная речь для человека, который больше всего хочет вернуться туда, откуда пришел.

– Принял к сведению, – кивнул Найтингейл.

– Ой, да ладно, Зак, – не выдержал я, – тебя же обычно не заткнуть, в чем теперь дело?

Вздохнув, Зак двинулся вперед. Теперь он выглядывал из-за плеча Найтингейла.

– Хэй! – позвал он. – Экскаватор здесь? Тут с ним поболтать хотят!

Мы слушали затаив дыхание. И вот из темноты до нас донесся еле слышный шепот.

– Слышали? – спросила Лесли.

– Не мешай, – шикнул на нее Зак. И, снова высунувшись из-за плеча Найтингейла, крикнул: – Еще раз, я не расслышал!

Лесли закатила глаза, но ничего не сказала. А я по-прежнему не мог разобрать ни слова.

– Он говорит, Найтингейл и люди с оружием должны оставаться на месте, – «перевел» Зак, – но они согласны поговорить с метисом. То есть с тобой, приятель, – добавил он, обернувшись ко мне.

– А почему со мной?

– Не знаю, может, просто не боятся.

– Без моего ведома ничего не предпринимайте, – велел Найтингейл.

На этот счет у меня не было никаких возражений.

Ну надо же, подумал я. Метис. Давненько же я не слышал этого слова. С тех самых пор, как мама напрочь разругалась с тетушкой Дорис. Последняя выросла на Ямайке, в пятидесятые годы, и что такое политкорректность, понятия не имела. Я подумал, если уж они в этом так старомодны, то, возможно, и кое в чем еще. И это нам поможет.

– Скажи им, что с нами медсестра, – попросил я. – Пришла проверить, все ли здоровы.

– Что вы задумали, Питер? – спросил Найтингейл.

Я обернулся назад. Там рядом с Кумаром стояла Рейнолдс. Кивнул ей, чтобы подошла поближе.

– Ваша штучка при вас?

Она сначала не поняла, потом кивнула.

Лесли пихнула меня под локоть.

– Без меня никуда не пойдете.

– Две медсестры, – сказал я Заку.

Чтобы не слепить Найтингейла и вооруженных офицеров, мы отводили от них лучи фонариков. Но даже и не видя толком своего шефа, я был уверен: он категорически не согласен подвергать дам опасности.

– Сэр, – сказал я, – так надо.

Вздохнув, Найтингейл кивнул Заку, и тот крикнул, что с ним будут две медсестры. Слов, прозвучавших в ответ, я так и не смог разобрать. Зак обменялся со своим собеседником еще парой фраз, облегченно выдохнул и сказал, что они готовы общаться.

– С кем я буду разговаривать? – спросил я его.

– С Экскаватором. А может, и с его дочерью.

– Интересно, – протянул я.

– К которой ты даже не посмеешь клеиться, – нахмурился

– С чего это я буду к ней клеиться?

– Просто не смей даже думать об этом, понял?

– Не шалить с дочкой Экскаватора, – кивнул я. – Понял.

– Это он о чем? – поинтересовалась Лесли.

– Понятия не имею, – ответил я, хотя и догадывался.

– Если идти, то прямо сейчас, – поторопил Зак. Крикнул в темноту, что мы идем, и шагнул вперед, мимо стоявшего слева парня из СО19. Я двинулся следом. Найтингейл сказал, чтобы я соблюдал осторожность.

– Это входит в мой план, – сказал я.

– У вас есть план? – удивилась Рейнолдс.

– Может, хватит, а? – буркнула Лесли.

И мы пошли за Заком. Посветив фонариком вперед, я увидел дальше в тоннеле чьи-то бледные лица.

– Лучше опусти фонарик. Свети только на пол, прямо перед собой, – сказал Зак.

– Это еще почему? – спросила Лесли.

– У них очень чувствительные глаза.

Работая в полиции, надо создавать впечатление, что вы лучше всех вокруг понимаете, что происходит. Проще всего создать его, на самом деле зная больше всех вокруг. Вот пример: я был абсолютно уверен, что знаю, где находится поселение Тихого Народа. Мы с Найтингейлом и Лесли решили остановиться на этом термине: слово «деревня» нас не устраивало своим намеком на многолюдность. По той же причине мы отказались от «поселка».

– А если там у них городок? – предположила Лесли на совещании перед операцией. – Или даже целый большой город?

– Будем надеяться, это не так, – сказал Найтингейл.

Я предположил, что тогда нам придется передать всю ответственность Тайберн. Найтингейла это отнюдь не обрадовало. Он сказал, прежде чем приступать к решению проблемы, нужно определить ее масштаб. Я не стал напоминать, что Тихому Народу удалось прожить в подземке как минимум сто шестьдесят лет и не стать при этом проблемой. По крайней мере, такой, которая угрожала бы общественному порядку. Что, если оглянуться назад, исторически несвойственно тому месту, под которым они живут.

Лондон первым в мире стал мегалополисом. Конечно, на эти лавры могли претендовать и Пекин, и Константинополь, и Рим. Но Лондон вырвался вперед и стал задавать тон благодаря одному-единственному фактору: он разрастался с поистине чудовищной скоростью. В девятнадцатом веке застройка двигалась в основном на запад, ибо высший и средний классы жаждали отселиться подальше от бедняков, а бедняки – от крыс. Землевладельцы, в большинстве своем аристократы, массово отреклись от своей мистической принадлежности родовым наделам и раздраконили собственные угодья, благодаря чему появились новые жилые комплексы. В Миддлсексе возникали сразу целые районы, и для всех этих новых домов, коттеджей и особняков требовалось одно: кирпич. Много-много тонн кирпича. Но, к счастью, в болотистой сырой низине к западу от Портобелло-роуд нашли богатые залежи мелкозернистой желтой глины.

Тут же появились формовщики кирпичей, и вскоре по обеим сторонам свежепоименованной Поттери-лейн задымили печи для обжига и выросли хибарки строителей – по иронии судьбы «сапожники» пока жили без «сапог». А поскольку сэндвич с беконом – наилучший способ поддержать силы перед тяжкими трудами по обжигу кирпичей, туда же подтянулись и свиноводы. Их подопечные рылись в грязи посреди улицы и опорожняли кишечники на задворках, за печами для обжига. Но одними кирпичами и бутербродами город жив не будет. И вот возник третий двигатель его роста – сеть железных дорог. Она стала обвивать своими цепкими пальцами все окрестности. Для прокладки путей требовались целые армии рабочих. И они селились там, где жилье было дешевое, пиво варилось рядом, а полиция почти не появлялась. «Гончарни и Свинарни» – вот как прозвали этот район. Именно здесь жили Юджин Бил и его землекопы, пока не разбогатели. И было у Юджина прозвище, эдакий псевдоним, взятый в соответствии с профессией. Его прозвали Экскаватором, и теперь я крепко сомневался, что это совпадение.

В самом центре «Гончарен и Свинарен» располагался искусственный пруд, полный свиного дерьма, который называли Океаном. Но даже в Викторианскую эпоху существовали какие-то нормы, и, когда город окончательно поглотил «Гончарни и Свинарни», на месте этого бассейна не стали ставить новые дома, а разбили парк. Под ним-то, как я подозревал, и находилось поселение Тихого Народа. Аккурат на уровне залежей мелкозернистой глины.

Мы долго шли по тоннелям – узким, сводчатым, сплошь облицованным гладкой керамикой. Было похоже на исключительно грязную и неухоженную станцию метро, вот только без ламп и камер наблюдения.

Нас вели тощие белые ребята в толстовках «Адидас». Они мне кое-кого напоминали, и это ни капельки не обнадеживало. Незнакомцы то и дело указывали, куда поворачивать, пару раз в темноте мелькали длинные тонкие пальцы. Но от фонариков наши провожатые шарахались, хоть их глаза и защищали узкие темные очки.

В одном коридоре я ощутил заметный сквозняк, в другом явственно расслышал стрекот сушилки, какие ставят в прачечных. Даже пахнуло кондиционером для белья.

Одно можно было сказать наверняка: если это потомки затерянной в подземке бригады тоннельных рабочих, ударившиеся в каннибализм, то они явно симпатичнее, чем в кино.

– Похоже, они слегка успокоились, – заметила Лесли, когда один из незнакомцев жестом велел нам остановиться перед какой-то дверью.

– Это потому, что мы уже в их краях, – пояснил Зак.

– Краях? – подняла брови Рейнолдс.

– В их пенатах, – сказал я.

– Вотчине, – добавила Лесли.

– Местах? – предположил я, видя непонимающий взгляд Рейнолдс.

– На районе, – бросил Зак.

– Да дошло уже, – сказала Рейнолдс.

Парень в капюшоне шагнул к Заку, прошептал что-то ему на ухо.

– Он говорит, надо выключить фонарики, – сказал Зак. – Свет режет им глаза.

Мы не торопились выполнять просьбу – на уме у всех было одно и то же. Я ощутил, как Лесли и Рейнолдс подобрались и поменяли позы, освободив руки. Рейнолдс еще и проверила, удобно ли вынимается табельный «Глок». Мы не можем иначе. Мы служим в полиции, и умение в нужный момент включать паранойю входит в список важных профессиональных навыков. Серьезно, мы и тесты на это проходим.

– Или можем просто развернуться и уйти, – предложил Зак, – лично я очень советую.

Я глубоко вдохнул, выдохнул и погасил фонарик на каске. Лесли с Заком тоже. Последней, бормоча что-то под нос, выключила свой фонарь спецагент Рейнолдс.

Первые несколько секунд ничего не менялось. А потом я как будто снова очутился под платформой «Оксфорд-серкус». Дыхание участилось, я очень старался взять себя в руки, но все равно почувствовал, что меня начинает трясти. Чья-то твердая рука ухватила меня под локоть, скользнула вниз, к ладони, и крепко сжала пальцы. Лесли, сообразил я. И так удивился, что даже забыл про страх.

Впереди открылись высокие створчатые двери. Мы увидели зал, освещаемый тусклой зеленью. Лесли выпустила мою руку.

Зал был огромный, с высоким куполообразным потолком,

Они были разного роста и комплекции, хотя детей я не заметил. Но большинство худые, с узкими бледными лицами и большими глазами. Краем глаза я углядел даже двоих светловолосых – правда, скорее светло-русых. Они, несомненно, составляли отдельную этническую группу. И тут я сообразил, что повел себя как всякий, кто не отличает друг от друга представителей иной расы. То есть решил, что преследовал в метро того же человека, который в меня стрелял. Даже стыдно, особенно для лондонского полукровки, который по идее должен разбираться в этом лучше других. Думаю, все дело в проклятых капюшонах.

Зак сказал, что Тихий Народ захочет нас потрогать.

– Где именно потрогать? – насторожилась Лесли.

– Просто потрогать. Представь, что они слепые. И очень многое воспринимают осязанием.

– Зашибись, – сказала Лесли.

– И ты тоже их потрогай, – добавил он. – Совсем легонько прикоснись пальчиками, чисто из вежливости.

– А больше им ничего не надо? – поинтересовался я.

– Надо, – сказал Зак. – Не повышай голос. Здесь это вроде как дурной тон.

Сказав так, он развернулся и вошел в зал.

Я последовал за ним.

Трогать меня начали сразу же. Не грубо и вовсе не исподтишка. Осторожные руки ощупали плечи, легонько сжали бедро. Кто-то кончиками пальцев скользнул по нижней губе, и я чуть не чихнул.

– О боже, – выдохнула позади меня Лесли. – Как будто мне снова пятнадцать!

В ответ я касался людей, мимо которых проходил, тыльными сторонами ладоней. Этого вроде как было достаточно. Пахли они как самые обычные люди: кто-то по́том, от кого-то тянуло едой, от кого-то – пивом. И везде слегка тянуло свиным дерьмом.

В центре зала стоял дубовый стол, узкий и длинный, в викторианском стиле. То, что он сделан из настоящего дуба, не подлежало сомнению: после всей этой глины я буквально ощущал запах дерева.

У стола нас терпеливо ожидал высокий худой человек в черном, шитом на заказ костюме в стиле семидесятых. Под стать костюму был и галстук-селедка, широкий и яркий. Глаза скрывали темные очки-авиаторы. Уголки его губ чуть приподнялись в ироничной, но вежливой улыбке.

Сила, исходившая от него, шарахнула меня в солнечное сплетение, словно звуковая волна из самой мощной в мире басовой колонки. Ничего подобного я не испытывал с тех самых пор, как повстречался лицом к лицу со Стариком – самим Батюшкой Темзой. В этой силе были гордость и трудовой пот, стук кайла по камню и запах угольного дыма. Удары молота и жар печи для обжига.

Вот черт, подумал я. Если это не сам Король-под-Горой, то я тогда директор Криклвудского отделения Женского института. Нет, ну все совпадает – только он, правда, не гном. И окажется вовсе не королем, и делают они посуду, а не мечи и не магические кольца. Но уже понятно: это еще один, мать его, гений места или какая-то столь же могущественная тварь. Найтингейл будет в ярости. Даже если, по обыкновению, не выразит свою ярость ничем, кроме поджатых губ.

– Меня зовут, – донесся до нас шепот, – Мэттью Экскаватор. А это моя дочь, Элизабет.

Рядом с ним стояла девушка в солнечных очках. Ее темные волосы были заплетены во французскую косу, которая опускалась с плеча на грудь. Лицо у нее было узкое, рот небольшой, а глаза огромные. Очки еле держались на маленьком вздернутом носике. Несмотря на тускло-зеленое освещение, я заметил, какая у нее бледная кожа, почти прозрачная. Заметил и то, как Зак отвел глаза, когда она взглянула на нас.

Бедный маленький гоблин мечтает о принцессе, понял я. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Мэттью Экскаватор указал на огромную скамью, обитую кожей и отделанную медью. Скамья тянулась от входа до самого стола. Элизабет жестом пригласила Лесли и Рейнолдс сесть напротив нее. Когда мы расселись, остальные придвинулись ближе и встали у нас за спинами. Чьи-то пальцы снова сжали мне плечи, скользнули к локтям, пробежались по спине. Они словно исследовали мою одежду, снимали воображаемые ниточки со светоотражающей куртки и довольно-таки приятно массировали шею. Классический пример ритуала груминга, как позже объяснил доктор Валид. Его практикуют наши собратья-приматы для укрепления связей внутри стаи. Еще он сказал, что хомо сапиенсы для этой цели обычно используют речь – вот почему иногда приходится болтать о всякой ерунде с незнакомцами на автобусной остановке. А потом сидишь и думаешь: за каким чертом мне это понадобилось?

Как только я сел, Экскаватор взял меня за руку и потянул к себе. Я чуть не вылез на середину стола. Он долго рассматривал мои пальцы и ногти. Потом перевернул кисть и провел по ее тыльной стороне своей мозолистой ладонью. Насмешливо улыбнулся – полагаю, из-за гладкости моей кожи – и разжал пальцы. С другого края стола Элизабет проделывала то же самое с Рейнолдс и Лесли. Зака никто не трогал. Должно быть, по поводу его рук ни у кого давно не было никаких сомнений.

Экскаватор перегнулся через стол так, что его дыхание почти касалось моей щеки.

– Выпьете чашечку чая? – прошептал он.

– Нет, спасибо, – так же шепотом ответил я, – боюсь, у нас совсем нет времени.

Настоящая причина, естественно, была иной, но нельзя же попросту оскорблять отказом гостеприимного хозяина. Так что капитан Пикар меня бы сейчас одобрил.

Я глянул туда, где сидели Элизабет, Рейнолдс и Лесли. Их головы почти соприкасались, и я не мог расслышать, о чем они шепчутся. Внезапно они все повернулись и уставились на Зака. Тот аж вздрогнул.

Экскаватор поймал мой взгляд.

– Что же за срочное дело, – прошептал он, – что нельзя даже выпить чаю?

– Нельзя выпить чаю… – прошелестело у меня за спиной. Потом другой голос, чуть дальше и тише, повторил то же самое. Вскоре десятки голосов, словно эхо, разнесли его слова по залу.Нельзя выпить чаю…срочное дело…

– Я полагаю, Кевин Нолан намеревается вас убить, – прошептал я.

Кевин Нолан… Убить…– зашептали вокруг.

Губы Экскаватора дрогнули, словно он с трудом сдерживал смех.

– Вы очень сильно ошибаетесь, – тихо проговорил он. – Кевин ни разу не удостоил нас визитом. Он так боится тихих мест.

Ошибаетесь… не удостоил… мест… – отдалось у меня в ушах еле слышным шелестом.

– Не думаю, что он хочет этого намеренно, – сказал я.

Думаю… хочет… намеренно…– повторил невидимый хор. Дорого бы я дал, чтобы они замолчали.

– Его старший брат говорил, – прошептал Экскаватор, – Кевин мухи не обидит.

Зак фыркнул – вспомнил, видимо, как эти братцы Ноланы

– Полагаю, он привез вам продукты, зараженные кишечной палочкой, – ответил я.

На этот раз рефрена от толпы не последовало. Но глядя, как вытягиваются лица Экскаватора и его дочери, я осознал, что они не поняли ни слова.

– Последний раз вам привезли ядовитые продукты, – повторил я.

Ядовитые… – пронеслось по залу.

Экскаватор, похоже, был в шоке.

– Вы уверены?

У меня с собой были увеличенные фотографии, которые сделала Лесли. Те, где Кевин грузил в фургон ящики. На боках у них виднелась надпись «Коутс и сын». Это предприятие оптовой торговли в тот самый день лишилось лицензии, не пройдя проверку Агентства по пищевым стандартам. Однако не постеснялось сбыть по дешевке последнюю оставшуюся партию. Кевин ее и взял, сложил в кузов своего «Форда», и прямо у нас на глазах повез Тихому Народу.

– Слово ученика чародея, – сказал я – возможно, громче, чем следовало. – Главный вопрос: кто-нибудь из вас ел продукты, которые привезли позавчера?

Экскаватор откинулся на спинку стула, глубоко вдохнул. Раскрыл рот и принялся издавать странное прерывистое шипение. У него даже лицо порозовело. Не переставая шипеть, он слегка наклонился над столом и с размаху шлепнул по нему ладонью.

Меня передернуло. Хотелось то ли отпрянуть назад, то ли броситься к нему и реанимировать приемом Геймлиха[210]. Я уже готов был вскочить, как вдруг понял, что он так смеется.

– Мы это не едим, – прошептал он, едва отдышавшись. – Овощи мы покупаем только у иудея.

– У какого именно? – поинтересовался я.

Экскаватор протянул руку и коснулся локтя дочери.

– Как там его, этого иудея?

Элизабет закатила глаза. По крайней мере, мне так показалось. За этими темными очками ни черта не видно.

– «Теско», – прошептала она. – Он говорит о «Теско».

– Вы закупаетесь в «Теско»?! – удивился Зак, забыв о том, что надо говорить тихо.

– У них есть служба доставки, – прошелестела Элизабет.

– А что ж ты тогда меня посылала за покупками? – спросил он.

Экскаватору это явно не понравилось. Он грозно поглядел на дочь, но она словно бы и не заметила.

– Ты сам всегда предлагал сходить, – прошипела она, – услужливая крыска.

– Что такое? – шепотом возмутился Экскаватор. – Вы сговаривались у меня за спиной?

– Эй! – воскликнул я в полный голос. Мой окрик поднял в зале волну, как вертолет над высокой травой. – Не отвлекайтесь, дело серьезное. Если вы не едите эти овощи, то что вы, черт побери, с ними делаете?

Я почуял их задолго до того, как увидел. Жидкое свиное дерьмо пахнет совершенно по-особому. Ничто больше не может так вонять. И никакая другая вонь не будет держаться так долго.

Как я уже говорил, раньше этот уголок назывался «Гончарни и Свинарни». Вспомнив сей факт, я подумал: сознательно ли предки Экскаватора решили перенести сюда свои свинарни? Или они просто медленно уходили в землю, как ракетоплан «Буревестник», возвращаясь на базу на острове Трейси?[211] Скорее второе, понял я, когда Экскаватор взял меня за руку и повел мимо ряда куполообразных помещений. В каждом находились кормушка, яма-купальня и жирные свиньи-альбиносы. В корытах я и увидел весь тот набор овощей, который Кевин прямо у нас на глазах повез сюда позавчера.

Ну естественно, этих тварей тоже полагалось потрогать. Экскаватор чуть ли не силой пихнул меня к здоровенной хрюшке, блаженно погрузившейся в лужу по самую шею. Хоть мама моя и родом из маленькой деревушки посреди леса, я-то совсем не фанат сельской жизни. И мне не нравится, когда потенциальный бутерброд с беконом любопытно обнюхивает мои пальцы. Но иногда, чтобы быть вежливым, надо просто задержать дыхание и гладить свинью.

Я ощутил под пальцами тугую и теплую плоть. Гладкая кожа неприятно напоминала человеческую. Эксперимента ради я почесал ее ногтями, и свинья благодарно хрюкнула.

– Отличные свиньи, – шепнул я Экскаватору, – очень жирные.

Честное слово, иногда сам не понимаю, откуда берется вдохновение.

Передается ли кишечная палочка по цепи питания? Мне, очевидно, предстояло это выяснить. Нужно придумать, как вызвать сюда санинспектора, который, во-первых, не впадет в истерику, а во-вторых, не побежит рассказывать газетчикам или, того хуже, Матушке Темзе.

Здесь, конечно, воняло. И в замкнутом пространстве мы уже должны были задохнуться насмерть. Оглядевшись, я различил в полутьме бледные силуэты голых по пояс людей, которые лопатами грузили навоз в тачки. Стало понятно, как они справляются с вонью. Как-то раз на Трафальгарской площади Гринпис проводил акцию протеста, и я разговорился с одной симпатичной активисткой. Она рассказала, несколько более подробно, чем мне бы хотелось, что свиное дерьмо абсолютно бесполезно в качестве удобрения. Оно скорее похоже на токсичные отходы какого-нибудь производства. И уж наверняка Тихий Народ не стал бы сбрасывать его в реку, иначе Матушка Темза не замедлила бы явиться для… «беседы».

– Куда же вы деваете все это дерьмо? – спросил я.

Экскаватор легонько сжал мое предплечье – я уже начал понимать, что это означает одобрение, – и повел меня дальше по коридору, выложенному блестящей белой плиткой. Дождавшись, пока я закончу исследовать ее гладкую поверхность, он прошептал:

– Убираем, легко и просто.

Мы шли за одним из тех парней с тачками. Вскоре он свернул из коридора в помещение со сводчатым потолком и таким же плиточным полом. В полу был люк, он его открыл и одним отточенным движением вывалил туда содержимое тачки. Взял стоявшее рядом ведро с водой, оно слегка задребезжало по полу. Плеснул на тачку и на края люка, открыл кран в стене, налил ведро снова и покатил тачку назад. Очевидно, чтобы опять наполнить ее дерьмом.

Выходя из комнаты, мы встретили его коллегу с полной тачкой.

Когда Экскаватор подвел меня к следующей двери, я понял, какое зрелище меня ждет.

И ошибся.

Позднее, изучив статистику, я выяснил: на килограмм живого веса средняя свинья производит вдесятеро больше отходов, чем человек. А если учесть, что здешние свиньи отнюдь не средние, речь шла об охренительно большой куче дерьма. Мало того что в нем можно утонуть, так оно еще и самое вонючее из всех известных науке продуктов жизнедеятельности – хотя попробуй объясни это соседям. Но все это дерьмо можно взять и пропустить через агрегат, который называется «горизонтальный поршневой биореактор с пульсирующим потоком». С одного конца загружается свиное дерьмо, с другого выходит высококачественное минеральное удобрение. В остатке имеем метан. Запах при такой обработке тоже исчезает, и на некоторых фермах ее проводят исключительно с этой целью. Но загвоздка в том, что при холодном климате, как у нас, большая часть метана будет уходить на прогрев помещения, чтобы поддерживать

Словом, я ожидал чего-то столь же простого.

А увидел конструкцию из медных труб высотой метров десять. Тут и там к ней лепились циферблаты, измерительные приборы и вентили. Двое немолодых мужчин в темных очках, армейских брюках из плотного хлопка, белых рубашках и кожаных жилетах без рукавов управляли рычагами, располагающимися в два ряда. У меня такие ассоциируются со старыми сигнальными панелями на железнодорожных станциях. Где-то посередине агрегата зазвучал свисток у восходящего ряда труб. Один из рабочих тут же шагнул к приборам. Провел пальцами по циферблату без стекла. Быстро, но спокойно поднял один за другим два рычага, повернул вентиль на четверть влево. Свист прекратился.

За последние семь лет техническая химия почти совсем выветрилась из моей головы. Но основы все же как-то удержались, и благодаря им я сейчас заметил крекинговую установку, как будто сошедшую со страниц романа Жюля Верна. Тихий Народ в промышленных масштабах наладил выделение углеводородов из производимого свиньями сырья.

Вот в этот момент я и понял, что Тайберн не права.

Не можем мы допустить, чтобы мир узнал о существовании Тихого Народа. Если их не разгонит Комиссия по здравоохранению и безопасности, это обязательно сделают богатенькие жители района, под которым стоит необычное очистительное сооружение. Комиссия, конечно, в чем-то будет права, ибо здесь налицо тот же уровень безопасности труда, который снискал дурную славу викторианским фабрикам и заводам.

Это если не задумываться, что скажет о свиньях Общество защиты животных. Как Ассоциация служб водоснабжения посмотрит на близость жилья к системе коллекторов. Как Комитет по стандартам в сфере образования отнесется к обучению здешних детей – если допустить, что они где-то учатся. Как поведут себя жилищно-коммунальные службы Кенсингтона и Челси. Тихий Народ ликвидируют очень быстро и без лишнего шума, как каких-нибудь пигмеев, к несчастью для себя поселившихся на чересчур богатой ископаемыми земле.

– Это наша гордость, – прошептал Экскаватор. Он, конечно, решил, что я просто потерял от восторга дар речи.

– Еще бы, – шепнул я. И спросил, для чего они это все делают.

Конечно, чтобы обжигать керамику. Для чего же еще?

Экскаватор провел меня в мастерскую, где Стивен – мне все лучше удавалось их различать – лепил на гончарном круге какой-то сосуд. За этим процессом наблюдали Рейнолдс и Лесли – их привела Элизабет. Лесли взяла меня под руку, как здесь принято, и заставила наклониться к ней. Прошептала в самое ухо:

– Надо уходить. Найтингейл терпеливый, но дольше он ждать не станет и скоро будет здесь.

И притащит с собой столько вооруженных копов, сколько найдет.

Даже в полутьме Лесли разглядела выражение моего лица.

– Да, – кивнула она, – и ты не видел, какой они тут арсенал припрятали.

– Бери Рейнолдс, и возвращайтесь, – вполголоса сказал я.

– Оставить тебя здесь? – прошипела Лесли. – Одного?

– Если что-нибудь случится, вернетесь за мной.

Лесли развернула меня лицом к себе, посмотрела в глаза.

– Ты опять за свое? – спросила она.

– Его дочка тебе что-нибудь рассказала? – сменил я тему.

– Стивен – ее жених, – прошептала Лесли, – по крайней мере, так полагает ее отец. Но мне кажется, Стивен хочет уйти отсюда.

Я глянул на Стивена. На нем, как я давно заметил, не было солнечных очков. Яркий свет его, похоже, совсем не раздражал. Менее чувствительное зрение или более раскрепощенный ум?

По словам Лесли, возник любовный треугольник, а может, даже и прямоугольник. Так или иначе, по меркам Тихого Народа, который Лесли окрестила последним оплотом джейностиновской морали, это было страшным скандалом. Элизабет предназначалась Стивену, но, поскольку не уделял своей принцессе достаточно внимания, ее сердцем завладел веселый и обаятельный кузен, прибывший из-за моря.

– Райан Кэрролл? – поднял я бровь. – Я смотрю, она неравнодушна к искусству.

– Еще как, – кивнула Лесли, – и отнюдь не ограничивается в этом смысле Ирландией. Был еще симпатичный сын американского сенатора. В данный момент немножко мертвый.

Джеймс Галлахер.

– Они с ней?..

Элизабет особа чересчур утонченная, чтобы говорить о таких вещах вслух, но Лесли с Рейнолдс не сомневались: как минимум поцелуйчики по углам точно были. Я вспомнил, как Зак избегал смотреть ей в глаза: безответная любовь брала свое. А это еще одна клеточка на полицейской «карточке бинго». Я осторожно оглянулся – убедиться, что Зак не смылся, пока мы занимались своими делами. Но он все так же держался позади нас и не сводил глаз с Элизабет.

– Ран у него на руках не было, – задумчиво прошептал я.

Хотя мало ли, вдруг они очень быстро затянулись?

– Все будет ясно, когда придут анализы ДНК, – прошептала в ответ Лесли.

– Представь, как задерет нос наша спецагент, если выяснится, что это его рук дело.

Мы глянули на Рейнолдс – убедиться, что она не подслушивает. Но она не отрываясь смотрела, как работает Стивен, и было в ее взгляде что-то похожее на благоговение. Я взглянул на сосуд, который возникал под его пальцами. От него исходило мягкое мерцание, которое мы с Лесли просто не могли не узнать.

– Что ж, – сказала Лесли в полный голос, – это многое объясняет.

Карточка бинго в моей голове заполнилась на сто процентов.

– Возвращайтесь к Найтингейлу, сейчас же, – скомандовал я. – Зака оставьте, я за ним присмотрю.

– Опять задумал какую-нибудь глупость? – прошелестела Лесли.

Я сказал, что тревожиться не о чем и что к рождественскому ужину все разрешится.

– У тебя шестьдесят минут, – шепнула Лесли, ее дыхание щекотнуло мне ухо. – Не успеешь – я вернусь с воздушным десантом.

– Справлюсь за полчаса, – прошептал я в ответ.

В действительности мне понадобилось меньше двадцати минут. Вот что значит профессионализм!

Рождество

26. Слоун-сквер

С такими преступниками, как он, удобно работать: они вечно полагают, что вышли сухими из воды и им уже ничего не грозит. Мало того что их особо и искать не надо, у них еще бывает абсолютно потрясающее выражение лица, когда они открывают дверь и видят на пороге полицию.

Он гостил у друга в Уилсдене, и – вот так оно и бывает – сам открыл дверь.

– Райан Кэрролл, вы арестованы за убийство Джеймса Галлахера, – сообщил я.

Его взгляд заметался туда-сюда: от меня к Стефанопулос, потом к Рейнолдс, выглядывающей из-за моего плеча. Рейнолдс мы взяли в качестве наблюдателя, а Киттреджа – чтобы наблюдал за Рейнолдс. В какой-то момент мне показалось, что Кэрролл бросится

Зачитав арестованному права, я препроводил его к одной из машин. Наручники мы на него надевать не стали, и Рейнолдс это очень удивило. Киттредж пояснил, что внутренний регламент столичной полиции предписывает не использовать наручники, если преступник не оказывает сопротивления. Так надо, чтобы он не поранил себе руки, не задохнулся случайно из-за неудобного положения или не покалечился, запутавшись в собственных ногах и рухнув лицом на асфальт. А вовсе не потому, что я опять не взял с собой наручники.

Мы усадили его в кабинет для допроса, налили чаю и выдали чего-то пожевать. Дали минут пять на то, чтобы освоиться, после чего в кабинет вошел я. По словам Сивелла, до прибытия адвоката оставалось еще полчаса, так что можно было пока особо не давить.

Я представился, сел напротив и спросил, не нужно ли ему чего.

Лицо у Райана Кэрролла было бледное, осунувшееся, волосы надо лбом слиплись от пота. Но голубые глаза под стеклами очков смотрели ясно и осмысленно.

– Я ведь попросил вызвать моего адвоката, верно? – уточнил он. – Полагаю, все гражданские права ко мне по-прежнему применимы.

Я заверил его, что это так и что адвоката мы ждем с минуты на минуту.

– А пока давайте немного побеседуем. И тема нашей беседы, возможно, поможет вам избежать суда.

– Что же это может быть за тема? – полюбопытствовал Кэрролл. Он явно успел собраться с духом и успокоиться. Это меня не устраивало.

– Тихий Народ, – сказал я.

Кэрролл уставился на меня с искренним недоумением. Нехороший знак.

– У них темные очки и бледные лица, они живут в канализации, держат свиней и делают глиняные горшки. Не припоминаете?

– А, – понял он, – вы про Шепчущих?

– Вы их так называете? – спросил я. Нет, все-таки пора издать какой-то документ, который привел бы нашу чертову терминологию к одному знаменателю. Возможно, на уровне Евросоюза, благодаря чему классификация странной фигни достигнет единообразия в европейском масштабе. А может, и не достигнет – если ее напишут, к примеру, на французском.

– А вы слышали, как они шепчут? – спросил Кэрролл.

– И чувствовал их прикосновения, – кивнул я.

Он криво усмехнулся.

– Ну это они просто выделываются.

– Кажется, вас не слишком удивляет предмет нашей беседы, – заметил я.

– Раса, живущая в подземке на западе Лондона, эдакие морлоки, – кивнул он. – Самое настоящее викторианское общество, ушедшее под землю вместе со своими плоскими шляпами и паровыми механизмами. Я ирландец и поэтому не удивляюсь, что британская служба госбезопасности аж туда залезла.

– Удивлялись бы, черт возьми, если б там работали.

Кэрролл улыбнулся, не разжимая губ.

– Если вы уже знаете о Шепчущих, – сказал он, – то чего хотите от меня?

– Вы же понимаете, что так или иначе все равно сядете за убийство Джеймса Галлахера?

– Ничего подобного я не понимаю, – бросил он и как бы невзначай убрал под стол ладонь со свежей повязкой. На выставке в «Тейт Модерн» он был в перчатках без пальцев. Не ради позерства, а в целях маскировки.

– На данный момент мы имеем порезы у вас на руке, которые совпадают по размеру с орудием убийства. В течение двенадцати часов мы получим результат анализов ДНК крови, обнаруженной на осколке. И он будет идентичен анализу, который вы сдали десять минут назад.

Я умолк, чтобы дать ему время все осмыслить.

– Как только стало известно о других точках доступа в тоннели, мы собрали записи со всех камер Бейсуотера и Ноттинг-Хилла. Можете не сомневаться, рано или поздно мы опровергнем ваше алиби.

Согласно данным в ХОЛМСе, Райана Кэрролла допросили на следующий день после нашей встречи. И его алиби подтвердила некая Шивон Берк: она сообщила, что в ночь убийства он был с ней.

– Обвинят теперь мисс Берк в содействии преступлению или нет, – сказал я, – зависит от результатов нашей с вами беседы.

Тут я откровенно лгал. Стефанопулос могла бы припугнуть Шивон Берк обвинением в лжесвидетельстве, чтобы та, испугавшись, сдала Кэрролла. Но мы подумали, он расскажет больше, если сочтет, что все наше внимание приковано только к нему. Мы не гордые, мы можем использовать против вас любые средства, даже ваше собственное эго.

Довольно рискованно пытаться расколоть преступника до приезда его адвоката. И я прямо-таки слышал, как скрипит зубами Сивелл, несомненно наблюдающий за процессом через монитор камеры. Стефанопулос, как я понимал, тоже там, и Найтингейл, и, возможно, агент Рейнолдс. А раз так, значит, и Киттредж с ними, ибо он должен за ней следить. Многовато наблюдателей для неофициального допроса.

– Это слишком подло, – покачал головой Кэрролл, – даже для полиции.

– Вот что я вам скажу, Райан, – начал я, – по факту у нас есть все, чтобы упечь вас за решетку. Но мы должны знать ваш мотив. Поэтому даем вам возможность облегчить душу и заодно удовлетворить наше любопытство.

– Вам же не надо, чтобы общественность обо всем узнала, верно? – спросил он. – Может, заключим сделку?

– И не мечтайте, – отрезал я. Сивелл был очень категоричен на этот счет.

– Ну, тогда должен предупредить, что использую это в целях защиты, – сказал он, – расскажу все только на открытом слушании. Посмотрим тогда, как вы сохраните вашу тайну.

– Попробуйте, – пожал я плечами, – расскажите. Про странный низкорослый народ, который живет в канализации, разводит свиней и делает горшки. Готов спорить, вы очень скоро окажетесь в Бродмуре, под торазином.

– Торазин, – усмехнулся Кэрролл, – это прошлый век. Сейчас вливают клорозил либо сердолект. Ну, – вздохнул он, – у вас-то, конечно, все схвачено. Шепнете пару слов нужным людям, и все, история замята.

Я изо всех сил старался скрыть облегчение. Да, мы, конечно, не предавали бы ничего огласке. Но минус секретной информации в том, что она не может вечно оставаться секретной. В одном Тайберн была совершенно права, и я не мог не согласиться: нынешнее положение вещей не может длиться вечно.

– Что вас изначально привело к ним? – поинтересовался я.

– К Шепчущим? – переспросил Кэрролл. – О, это семейная традиция. Мы все могли бы быть истинными католиками и добропорядочными буржуа, стать, как заведено, юристами и врачами. Но мы храним память о моем прапрадеде Мэттью Кэрролле. Самом Скотнике-Землекопе.

Который, подобно Юджину Билу и братьям Галлахерам, прибыл в Англию, чтобы рыть каналы, прокладывать тоннели и строить железные дороги.

– Я с раннего детства слышал рассказы о шепчущем народе, – сказал Райан, – но никогда не верил.

– Вы поэтому перебрались в Лондон? – спросил я.

Райан откинулся на спинку стула и рассмеялся, чем-то напоминая Экскаватора.

– Уж извините, – сказал он. – Не обижайтесь, конечно,

– И все же вы переехали, – заметил я.

– Попытайтесь понять, каково это – оседлать «кельтского тигра», – улыбнулся он. – Над нами столько лет потешались, и внезапно вот он, прорыв! У нас, в Дублине! Тут же возникли кофейни, картинные галереи и сразу несколько сетей пабов вместо одной. Появилось много приезжих: людям захотелось жить в Ирландии, и это было понятно.

Райан пристально посмотрел на меня – и, очевидно, не уловил в моем взгляде ожидаемого сочувствия. Это его встревожило. Оперевшись локтями на стол, он сказал:

– Главный принцип международного художественного рынка в том, что собственно рынком заправляют миллиардеры – и те, кто готов им отсасывать за кусок хлеба.

Райан очень достоверно изобразил соответствующее действие, я даже хихикнул.

– Что до художественной части, то здесь на сцену выходит ваш покорный слуга и ему подобные. То есть непосредственно люди искусства, – сказал он. – А для нас главная цель – выразить… – он замялся, как-то неопределенно повел рукой, – выразить невыразимое. Зачем спрашивать, что означает то или иное произведение? Если бы это можно было объяснить словами, разве стали бы мы тратить время на расчленение коров и консервирование акул? Думаете, кто-то хочет целый долбаный день пилить корову? А потом приходят какие-нибудь дебилы и говорят: «Ой, ну это конечно клево, но разве это искусство?» Да, вашу мать, это искусство! Или вы думаете, я эту херню есть буду?

Он прихлебнул чай, раздраженно хмурясь.

– Господи, нет бы водки попросить. Может, нальете водки-то?

Я покачал головой.

– А вы тоже пилили коров?

– Только на тарелке, в виде бифштекса, – ответил Райан. – Я не брезгливый и не боюсь пачкать руки, но фекалии и трупы животных не для меня. Руки – важный инструмент, ибо нужно четко чувствовать материал, с которым работаешь. Вы в школе учились изобразительному искусству?

– Только актерскому мастерству, – ответил я.

– Но ведь наверняка что-то лепили, хотя бы из пластилина?

– Ну это совсем в детстве.

– Помните ощущение, когда сжимаете его и он скользит между пальцами? – спросил он. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Глину тоже наверняка трогали, ну хотя бы раз в жизни.

Я кивнул и сказал, что помню ее скользкую упругость под пальцами, помню, как волновался, ставя свои поделки в печь для обжига. Правда, не стал говорить, что ни одна из них не вышла обратно: обычно они взрывались прямо в печи и портили при этом работы других учеников. В конце концов мистер Стрэплосс, преподаватель изобразительного искусства, попросту запретил мне трогать глину. Отчасти поэтому я и выбрал актерское мастерство.

Райан заявил, что отношения художника и его материала – это и есть движущая сила искусства.

– Вам мои материалы могут показаться бессмысленной кучей барахла, – сказал он. – Но какое-то значение всегда присутствует. Когда мне было шестнадцать, я внезапно понял, что хочу знать, как это все сочетается, чтобы показать людям, как я вижу мир посредством той малой доли таланта, что у меня есть. Вы понимаете, о чем я?

– Понимаю, – кивнул я. И, не удержавшись, добавил: – Я сам хотел стать архитектором.

У Райана буквально отвисла челюсть.

– Архитектором?! Но что же вам помешало?

– Экзамены на А-уровень я сдал нормально, но мне сказали, что черчение сильно хромает.

– Но сейчас же есть компьютерная графика!

Я молча пожал плечами. Некоторое время назад я очень постарался вычеркнуть этот эпизод из своей жизни. И теперь вовсе не хотел о нем говорить, особенно перед полдюжиной коллег.

– Все было несколько сложнее, – сказал я. – А вы как стали тем, кем стали?

– Я-то? – улыбнулся он. – Мне улыбнулась ирландская удача. Я тот счастливчик, который оказался в нужное время в нужном месте. И появился на арт-сцене, аккурат когда она в Дублине возникла. Меня безумно привлекало японское и китаское искусство. Все необычное, странное, экзотическое. Улавливаете тенденцию?

Ну конечно же, под оглушительный рык «кельтского тигра» ирландцы оголтело наслаждались жизнью. Они перли напролом, и ничто в мире не могло их остановить.

– Ни англичане, ни католическая церковь, ни тем более мы сами, – признался Райан. – И я, местный, никому не известный парень, почти уже взял свое.

И тут все закончилось. Кредитно-финансовая система обвалилась, запустили программу спасения банков – и все, как будто ничего и не было.

– А хуже всего, – процедил он, – что многие были просто рады, когда все полетело к чертям. «Ну что ж, – говорили они, – все хорошее когда-нибудь заканчивается». Старую Ирландию снова извлекли из дальнего угла, как облезлые, стоптанные, но все еще удобные ботинки. Твари! – Он шарахнул пустой чашкой по столу. – Еще бы два года – и я стал бы известен во всем мире! Да и за год бы успел, если б знал, что будет дальше.

– Так вы приехали в Лондон с целью обогатиться?

– Вы, английские ублюдки, привыкли так думать, а? – беззлобно поинтересовался Райан. – Если честно, я хотел отправиться в Нью-Йорк, но, чтоб покорить город, который никогда не спит, надо все-таки иметь некоторый вес в творческих кругах. Поэтому я выбрал Лондон, и вот что вам скажу: вашему проклятому городу все равно, война вокруг, мир, кризис или еще что. Лондон всегда остается Лондоном.

Это все, конечно, было очень интересно. Но я ни на секунду не забывал, что адвокат Кэрролла вот-вот будет здесь. А Сивелл четко дал понять: после того как дело попадет к юристам, никакой «паранормальной херни» туда просочиться не должно. Согласно версии отдела убийств, Райана Кэрролла застали на месте преступления. Им больше ничего не нужно было, чтобы его упечь.

Но я-то должен был удостовериться в своей правоте. И сейчас оставалась последняя возможность.

– Так вы с ними контактировали через Билов? – спросил я.

– Разумеется. Через англо-ирландскую ветвь этого семейства, – с ударением на «англо» сказал Райан. – Они свели меня с Ноланами, а те познакомили со Стивеном. А уж потом я отправился в самые недра земли. Я видел, как Стивен делал из глины миску для фруктов – самую что ни на есть простецкую. Вылепил на круге из глины, просушил и отправил в печь для обжига. А вы знаете, – ухмыльнулся Райан, – что их печи работают на свином дерьме? Очень современная технология, но речь-то идет о тайном подземном народе. Поэтому я думаю, – он многозначительно поднял палец, – там дело не только в свином дерьме. И вам известно, в чем еще дело. Я это знаю. Я видел, как вы смотрели на мои работы там, в галерее. Даже толпа и та что-то почувствовала. Но вы

– Магию, – кивнул я.

– Истинную суть, – подтвердил Райан.

Как и я, увидев магию в действии, Райан захотел освоить ее. И вот Стивен принялся учить его делать небьющуюся посуду – и, как бы между прочим, напитывать еевестигиями. Они помогали любителям искусства «прикоснуться к непостижимому», как это называл сам Райан. Только он вряд ли рассчитывал, что осваивать ее придется долгие месяцы.

– А вы это знаете, верно? Готов на любую сумму спорить, – сказал он.

Как объяснял Стивен, работая с глиной, ты должен вроде как мысленно петь песню. Лепишь горшок на круге, поешь про себя – и горшок каким-то образом становится волшебным.

– Месяц за месяцем я сидел там, пил чай, мял в руках глину, пел беззвучные песни, – сказал Райан. – Но художник – он вроде акулы. Надо все время двигаться, иначе утонешь. И я попросил Стивена изваять лица, те самые, которые вы видели в галерее, согласно моему описанию. И он изваял.

– А как же вы поместили в них эмоциональную составляющую? – поинтересовался я. – И что Стивен получил взамен?

– Я просто объяснил, что он должен чувствовать при виде того или иного лица, – сказал Райан. – Представьте же мое удивление, когда они начали появляться из печи, меняясь в выражениях, как лица живых актеров. А Стивен, – Райан покачал головой, – Стивен получил свою плату.

Я спросил, не считается ли это обманом. Он нарочито тяжело вздохнул и посоветовал мне не быть занудой.

– И манекены я тоже не делал, и все остальное, что использовал в экспозиции. Истинный художник – тот, кто, соединив части, получит больше, чем целое.

Он пренебрежительно взмахнул рукой, а я подумал: никого ты, парень, не обманешь, кроме себя.

– И тогда появился Джеймс Галлахер? – спросил я.

– Да, просочился, как мерзкая вонь. Вы вот ненавидите американцев, нет? Джеймс не то чтобы был плохим. Нет, я никогда не считал его плохим. Но судите сами: вот он вдруг появляется ниоткуда, со своим тугим кошельком, со своими связями. Честно скажу: художник из него сносный, если, конечно, вам импонирует старомодный стиль. Попади он в Прекрасную эпоху, уже через неделю оказался бы у какой-нибудь парижанки под юбкой.

И надо же было так случиться, чтобы Джеймс заинтересовался керамикой, нарушил личное, доселе тайное художественное пространство Райана Кэрролла. И Райан бы это даже пережил – вот только Джеймс Галлахер, чтоб его, и петь про себя умел гораздо лучше.

– Но он тоже не прямо сразу взял и все сделал, – сказал Кэрролл. – Это я привел его в мастерскую, помог устроиться, дал инструменты. Даже показал, где уборная.

– Сколько времени у него заняло обучение?

– Около трех недель. Я чувствовал, как он вкладывает в керамику свою душу, но знаете что? Когда он пел свою песню, я делал то же самое. Мысленно. Внезапно это оказалось просто, очень просто. И вот мы уже пели вместе и пропускали сквозь пальцы влажную глину, и в тот момент я чувствовал, как моя песня вплетается в полотно Вселенной, звучит вместе с музыкой сфер.

Но это ведь как хлеб печь – не узнаешь, что получится, пока не получится. И вот на следующий день оба поспешили под землю, на торжественную церемонию открытия печи.

– Для Стивена это давно стало рутиной, – сказал Райан, – и тот день в мастерской ничем не отличался от остальных. Поэтому нам пришлось ждать, пока он достанет все свое и дойдет до поддона с нашими мисками.

Он улыбнулся своим воспоминаниям.

– И вот мы их увидели – обе две, идеально обожженные. Когда Стивен протянул мне мою миску, еще теплую, я понял, что она моя. Буквально почувствовал это всей кожей. Мы с Джеймсом поглядели друг на друга и принялись хохотать, как маленькие дети.

Райан умолк и опустил голову. Посмотрел на свои руки. Перевернул правую ладонью вверх, рассеянно потер повязку.

– Качество изделий проверяют просто – бьют ими о стену печи, – сказал Райан, не поднимая взгляда. – Мы долго препирались, кто первый будет бить: давай ты, нет, ты, нет, давай ты. А потом малыш Джимми шарахнул своей миской прямо об угол печи – об угол, заметьте! – и она зазвенела, словно колокол.

Он посмотрел мне в глаза.

– Догадываетесь, что было дальше?

Тут меня прошиб холодный пот: а вдруг я сам попался на собственную удочку? Ведь если миска разбилась у него в руках, то рану на ладони можно объяснить именно этим. Да и кровь на осколке тоже, если адвокат толковый попадется.

– Ваша разлетелась на куски?

– Нет, – покачал головой Райан, – она треснула.

Клянусь, я буквально услышал, как дружно выдохнули все, кто смотрел допрос по монитору из соседнего кабинета.

– Однако с точки зрения художника лучше бы она разбилась, – сказал Райан. – Джеймс тогда посмотрел на меня, и в его взгляде прямо читалось вот это пренебрежительное: «Не повезло тебе». Победа стала для него стократ слаще благодаря моему поражению, американцы все такие. Я поглядел на него в ответ, и, думаю, помоимглазам он понял, что будет дальше. Потому что сразу ушел, сославшись на какие-то дела.

Райан снова посмотрел на ладони.

– Он бросился бежать, я за ним, мы заплутали в тоннелях, я ударил его миской, она развалилась на части. Он попытался смыться, я пырнул его осколком в спину. Вы это хотели услышать?

Я услышал даже больше, чем хотел, но долг полицейского – докопаться до всех деталей. Этот долг заставил меня еще полчаса выпытывать у Кэрролла подробности погони и точную последовательность действий до и после того, как он пырнул Джеймса осколком миски. Его ответы, конечно, нельзя было приложить к делу, зато они могли пригодиться отделу убийств для перепроверки разных официальных заявлений.

Потом Найтингейл отправил нас с Лесли в Безумство отсыпаться. К этому времени выстывшие, покрытые снежной кашей улицы совсем опустели. Я повернул на Черинг-Кросс-роуд, и Лесли положила руку мне на плечо.

– Ты сегодня поработал, как настоящий коп, – сказала она, – с Рождеством тебя.

Поздним утром приехала одна из сестер Лесли, чтобы забрать ее домой, в Брайтлинси. Там, я знал, будет индейка, хлопушки и обычные семейные ссоры – словом, все по традиции. Найтингейл сообщил, что Рейнолдс пригласила в гости одна сильно набожная семья из посольства. Соответственно, ее ждал тот же набор, только чуть больше украшений с остролистом и, наверно, чуть меньше перепалок. Кумар с Заком все Рождество раздавали Тихому Народу рождественские подарки и брали у них анализы крови. Таким образом, в нашем гипотетическом своде неписаных соглашений появилось еще одно.

Найтингейл торжественно вручил мне небольшой сверток,

С родителями я встретился у тетушки Джо. Вообще она мне вовсе не тетушка, просто мама дружит с ней еще с тех времен, когда обе они учились в школе в Камбии. У нее большой дом на съезде с Холловей-роуд и множество детей. Все они учатся в университете, о чем она хвастливо напоминает нам каждое Рождество. Заметьте, я сказал не «каждый из них», а «все они» – пусть теперь скажут, будто я не знаю грамматики! В общем, на Рождество мы с родителями всегда ходим к ней в гости, где едим и пьем до состояния «сейчас лопну». Я позвал с собой и Найтингейла, но он сказал, что не может оставить Молли на Рождество одну. Вернувшись, я рухнул на диван, включил рождественскую серию «Доктора Кто» и подумал: а ведь он так и не сказал, почему не может ее оставить.

День Подарков и Не Только

27. Тоттенхэм-Корт-роуд

Мы отправились на операцию целой толпой: впереди Найтингейл, за ним мы с Лесли, оба в утяжеленной защитной экипировке. За нами гуськом двигалось подкрепление: несколько надежных парней из территориальной группы обеспечения вместе с Гулид и Кумаром. А за ними уже Стефанопулос, ответственная за порядок в случае, если с нами что-то произойдет. Найтингейл ничего не сказал, но было у меня подозрение, что где-то недалеко стоял фургончик «Форд» без маркировки, битком набитый десантниками. Они меня не беспокоили: если потребуется их участие, уже поздно будет о чем-то беспокоиться.

Я оказался прав: Безликий действительно перенес свою штаб-квартиру под сооружения Кроссрейла. Просто удивительно, до чего можно додуматься, когда лежишь, погребенный под грудой бетона. Хотя лично я не рекомендую этот способ для стимуляции мыслительного процесса. Кумар с Найтингейлом безжалостно вытащили из-за рождественского стола не только Грэма Била, но и еще нескольких строительных подрядчиков. И сравнивали между собой их проектные схемы до тех пор, пока не заметили следующее несоответствие: котлован в конце Дин-стрит был только на одном из представленных планов.

Кумар с Найтингейлом обнаружили это как раз в тот момент, когда моя матушка собиралась устроить традиционную рождественскую перебранку с сестрой. Папа на этом этапе праздника обычно уже клюет носом, а мы с сестрами-братьями-племянниками-племянницами кучкуемся на кухне, доедаем оставшиеся вкусняшки и делаем вид, что моем посуду. Ну, с моими-то родственниками индейка никогда не залеживается, зато на сей раз я добыл отличную копченую ветчину, которую и употребил с французской горчицей. Слава богу, операцию решили отложить на полсуток, иначе после такого застолья я просто не смог бы двигаться.

Попасть вниз можно было через цокольный этаж офиса международных денежных переводов на Дин-стрит. Мы не стали дожидаться, пока вышибут дверь. Вместо этого Найтингейл применил одно хитрое заклинание, от которого все петли и крепежные болты толстой противопожарной двери просто отвалились от косяка. Дверь медленно опрокинулась назад и с грохотом рухнула на пол. Найтингейл жестом остановил меня, не позволив сразу же броситься вперед, и спустя несколько долгих секунд велел следовать за ним.

Мы увидели колодец цилиндрической формы, шести метров в ширину и двадцати в глубину. Дверь, которую мы вынесли, была совсем рядом с ним. От колодца вниз по периметру вела металлическая лестница, достаточно новая, с добротными крепкими перилами. Не заметить его было легко: на проектных чертежах он обозначался как аварийный доступ на дальнюю часть пассажирских платформ Кроссрейла. Лично мне он напомнил вывернутую наизнанку волшебную башню, но делиться этим наблюдением я не стал. Еще там был открытый лифт, из тех, что обычно используют на стройплощадках. Первым в него никто лезть не хотел, все опасались мин-ловушек.

Рядом с этим колодцем в конце Дин-стрит находился другой, не такой глубокий. Именно там в свое время обнаружили тело брата Грэма Била.

– А полов-то нет, – заметила Лесли.

– Их еще не проложили, – отозвался я. – Видишь выемки на стенах? Туда будут вставлять несущие балки.

– Чего это он? – подняла брови Гулид.

– Да просто как-то раз арестовал архитектора, – ответила Лесли.

Внизу, точно в центре голого бетонного пола, лежал двуспальный надувной матрас, такие обычно берут с собой в походы. На нем была опрятная постель: белая простынь в голубую полоску, подушки и одеяло в соответствующих наволочках и пододеяльнике. Все чистое, свежее, тщательно разглаженное. Рядом с матрасом стояло пустое инвалидное кресло, а в постели лежал Альберт Вудвилл-Джентл. Как по мне, главный кандидат на роль Неэтичного Мага номер раз, наставника Безликого. Он лежал на спине, закрыв глаза и сложив руки на груди. По мнению Стефанопулос, он был мертв уже дня три как. Доктор Валид, примчавшись на следующий день из своего Оубэна, подтвердил ее догадку.

– Смерть от естественных причин, – сообщил он нам, получив результаты анализов, – усугубленных обширным гипермагическим некрозом.

Упомянутое состояние – следующая ступень после гипермагической деградации. Доктор настоял, чтобы Найтингейл, Лесли и я присутствовали в лаборатории при вскрытии черепа Вудвилл-Джентла. В целях сурового предупреждения, не иначе. Найтингейл сказал, доктор всегда очень воодушевляется, когда получает на растерзание свежий мозг.

Но все это было еще через несколько дней. А сейчас мы ждали криминалистов, и Лесли задала вопрос, который и мне не давал покоя:

– Почему же он не оставил капканы для демонов? Я бы на его месте уж постаралась устроить неприятный сюрприз, который мог бы со всеми нами покончить.

Найтингейл огляделся.

– Наш этически ограниченный маг слишком осторожен, чтобы сюда возвращаться, – сказал он. – Каковы бы ни были его планы насчет этого места, думаю, он изменил их после ваших выкрутасов на крыше в Сохо.

– Ну, не думаю, что он так-то уж испугался, – покачал я головой. – Презрение выказывал, да, но не страх.

– Он осторожен, как я уже сказал, – заметил Найтингейл. – Вероятно, он велел сиделке привезти старину Альберта сюда и бросить. Нам на устрашение, полагаю.

– Как думаете, нам удастся найти эту сиделку?

– Она мертва, – сказала Лесли, – если только не хуже. Он

Однако поискать все же стоило.

28. Биггин Хилл

Аэропорт Биггин Хилл расположен довольно далеко за чертой города. Особенно если учесть, что ехать туда надо по полям, лесам и заснеженным дорогам. Когда-то это была знаменитая база ВВС, теперь же – площадка для частных самолетов тех, кто, по мнению Райана Кэрролла, заправляет мировым художественным рынком. Кто-то из близких друзей одолжил сенатору свой самолет, чтобы он мог через два дня после Рождества увезти тело сына домой. Агент Рейнолдс улетала вместе с сенатором, и вот я утром поехал в Биггин Хилл, чтобы попрощаться с ней.

Я обнаружил ее в зале вылета, до крайности монохромном, с белой мебелью, светло-серым ковровым покрытием и столешницами из матового стекла. На ней был темно-синий, тщательно отглаженный костюм, да и вообще она выглядела отдохнувшей и бодрой. Сказала, что у нее осталось несколько фунтов, и предложила на них выпить. Я сказал, что буду пиво.

– Где сенатор? – спросил я, когда мы сели за столик.

– В местной часовне, – ответила Рейнолдс.

– А сын его что, тоже…

– Нет, – сказала она и пригубила виски. – Он уже на борту, в целости и сохранности.

– Как он, сенатор-то?

– Уже лучше, с тех пор как узнал, что убийцу сына поймали.

– Если вы не говорите «посадили», то и я тоже не буду.

– Думаете, с головой у него в порядке было? – спросила она.

– У Джеймса? Не думаю…

– Нет, – покачала она головой, – у Райана Кэрролла. Помните, у Джеймса нашли ту книгу? Может, он за Кэрролла переживал, а не за себя?

– Возможно, – кивнул я. – Но я бы не стал говорить об этом его отцу. Вряд ли ему станет легче от мысли, что убийство сына можно было предотвратить.

Рейнолдс вздохнула. За окном самолет оторвался от полосы и принялся плавно набирать высоту.

– Что вы собираетесь ему рассказать? – спросил я.

– Хотите знать, – уточнила Рейнолдс, – стану ли я рассказывать о… как вы это называете?

– О магии.

– Что, вот прямо так и говорите, «о магии»? – нахмурилась она. – Как будто для вас это обычное дело?

– По-вашему, лучше использовать какое-то иносказание?

– Когда вы узнали, что магия существует? – спросила Рейнолдс.

– В январе.

– В январе? – сдавленно пискнула она. Взяла себя в руки, переспросила нормальным голосом: – То есть почти двенадцать месяцев назад?

– Ну да, в общем-то.

– Значит, вы обнаружили, что магия, духи, призраки и все такое прочее существует на самом деле? И вас это устраивает? Вы просто принимаете это как данность – и все?

– Это легче принять, если у вас научный склад ума.

– И почему же легче?

– Я однажды столкнулся с призраком лицом к лицу, – сказал я. Теперь это воспринималось гораздо спокойнее, чем тогда. – Было бы глупо с моей стороны делать вид, будто его не существует.

Рейнолдс подняла стакан с виски, чуть качнула им в мою сторону.

– Вот так просто?

– Может быть, и не просто, – ответил я. – Но большинство людей так или иначе верит в сверхъестественное: в призраков, привидения, злых духов, в загробную жизнь и высший разум – да много во что. Магия, вопреки расхожему мнению, не представляет собой концептуальный прорыв.

– Концептуальный прорыв? – подняла брови Рейнолдс. – Н-да, недооценили мы ваше образование при составлении досье.

– На меня есть досье в ФБР? – удивился я. Да уж, Найтингейл будет счастлив.

– Теперь есть, – ответила Рейнолдс. И рассмеялась: – Не надо так нервничать. Оно попадет в папку благонадежных. И потом, это будет очень краткое досье, поскольку о наиболее интересных фактах, касающихся вас, я умолчу.

– Например, о моей сверхъестественной привлекательности? – уточнил я.

– Нет, об иных фактах, – улыбнулась Рейнолдс. – Почему не пьете пиво?

– Так что же будет в вашем отчете? – спросил я, прихлебывая, чтоб скрыть беспокойство.

Она холодно сощурилась:

– Вы прекрасно понимаете, что я опущу все, что знаю Тихом Народе, о Реках и прочей гаррипоттеровской фигне.

– Потому что иначе начальство вам не поверит? – спросил я.

– А вы на это и рассчитывали, верно? Потому и взяли меня с собой. Вы знали: чем более бредовым мне покажется происходящее, тем менее вероятно я включу это в отчет. Не знаю, – покачала она головой, – верит ли мое начальство в магию. А вот в психологическое освидетельствование точно верит. А я люблю свою работу и не хочу, чтобы погоня за сверхъестественным послужила поводом для проверки и последующего отстранения.

– Кстати, о погоне, – вспомнил я и достал два жучка – один со своей машины, другой с фургона Кевина. – Думаю, это ваши.

– Ничего подобного, – ответила агент Рейнолдс. – Несанкционированное использование радиоэлектронных средств для слежки за иностранным гражданином на территории дружественного государства? Да это же нарушение регламента Бюро.

Она вдруг широко улыбнулась.

– А вы-то сможете потом их использовать?

– Разумеется, – кивнул я, пряча жучки.

– Тогда пусть это будет ваш рождественский подарок.

Тут к Рейнолдс подошла женщина в летной форме и сказала, что пора в самолет. Мы допили и отправились к выходу на посадку. Я сам всегда летал только из крупных аэропортов, поэтому впервые в жизни провожал кого-то прямо до трапа.

Самолет сенатора был узким и длинным и вблизи оказался гораздо больше, чем я ожидал.

– Удачи вам, – сказал я.

– Спасибо, – улыбнулась агент Рейнолдс и поцеловала меня в щеку.

Я еще постоял: хотел удостовериться, что они взлетели. Потом повернулся и пошел к парковке.

Слава богу, одной заботой меньше, думал я. Сегодня, пожалуй, даже удастся посмотреть спортивный канал.

Мечтай, что называется, больше – аккурат в этот момент у меня зазвонил мобильный. Женский голос в трубке сообщил, что со мной говорит инспектор транспортной полиции, и поинтересовался, знаю ли я некую Эбигейл Камара. И не могу ли сделать одолжение и забрать ее из главного управления транспортной полиции в Кэмдене, где она в данный момент находится.

Я, по правде говоря, уже давно ждал чего-то подобного. Однако надеялся успеть сначала как-то подготовить Найтингейла.

Заверил инспектора, что заберу девочку сразу же, как только проясню пару вопросов со своим начальником. Инспектор поблагодарила меня и поздравила с Новым годом.

29. Морнингтон Кресент

Эбигейл я обнаружил в кабинете для допросов. Она там поглощала сэндвич из Бургер Кинга и читала журнал «Джеки» за прошлый месяц. Транспортная полиция застала ее в тоннеле под нашей школой. По-хорошему, ее следовало с позором отправить домой, а может, и пригрозить ответственностью в случае повторных приводов. Но Эбигейл упомянула мое имя, и транспортники резко преисполнились милосердия. Хотя скорее, стремились избежать бумажной волокиты.

Я сел за стол напротив, и мы молча уставились друг на друга. Эбигейл

– Я дорисовывала граффити, – сказала она, – ну ту надпись, которую писал призрак. В тоннеле, по которому ходит Хогвартс-экспресс. Он тогда ее не дописал, его, ну, ты помнишь, расплющило, и…

– Зачем?

– Я подумала, если его послание дописать, он тогда успокоится и уйдет.

Я не стал спрашивать, куда, по ее мнению, он должен уйти.

– Я решила, что в Рождество надо сделать что-то такое, доброе.

– Рождество было два дня назад.

– Мы уезжали встречать его к дяде Бобу в Уолтем Форест, – пояснила она. – И мне подарили новое пальтишко. Как тебе?

«Новое пальтишко» представляло собой синий стеганый пуховик на несколько размеров больше, чем надо.

– А у меня для тебя тоже есть рождественский подарок, – сообщил я.

– Неужели? – спросила она, недоверчиво склонив голову набок. – И что же это?

Я протянул ей сверток и стал смотреть, как она отдирает скотч и аккуратно разворачивает оберточную бумагу. Я подарил ей черный блокнот «Молескин» – настоящий, как у журналистов. Или как у копов – то есть все думают, что мы такие носим. Но Молескин для полиции слишком дорого. Мы такие блокноты закупаем в «Найсдей».

– И что мне с ним делать?

– Записывать, – сказал я, – все необычное, странное и интересное, что попадется тебе на глаза…

– Вроде того призрака?

– Вроде того призрака, – кивнул я. – Только будет несколько условий: нельзя вылезать на рельсы, нарушать границы частной собственности, болтаться на улице поздно вечером или еще как-то подвергать себя опасности.

– А школу прогуливать можно?

– Нет, и школу прогуливать тоже нельзя.

– Тогда я не уверена, что вижу положительные стороны этого соглашения.

– Каждую субботу, – сказал я, – ты будешь приходить ко мне, на Рассел-сквер. Мы будем смотреть твои записи и на их основе разрабатывать планы дальнейших действий.

– Звучит интересно, – сказала Эбигейл.

– Среди этих действий могут быть развернутые исследования и совместные полевые испытания, целью которых будет подтверждение твоей информации, – сказал я. Помолчал некоторое время, чтобы до нее дошло. – Как, теперь видишь положительные стороны?

Найтингейла привела в ужас сама эта идея, когда я озвучил ее, собираясь отправиться сюда.

– Это что же, вы общество герлскаутов хотите у нас тут основать? – спросил он.

Я ответил, что это совершенно абсурдное предположение. Не в последнюю очередь потому, что нам ни за что не соблюсти все правила техники безопасности, регулирующие деятельность скаутских движений. Найтингейл же сказал, что главная проблема вовсе не в этом.

– Нет, но представьте, что это кружок по боксу, – упорствовал я. – Мальчишки все равно будут лупить друг друга по физиономиям, так не лучше ли начать грамотно управлять этим процессом в благих целях? Эбигейл в любом случае полезет на пути высматривать необычное, так давайте она будет делать это с пользой для нас. Ну, по крайней мере, мы сможем за ней присматривать.

Против логики моих доводов Найтингейл возразить не мог. Но в одном он был абсолютно непоколебим:

– Вы не станете никого учить магии, – сказал он. – Во-первых, потому что будете слишком безответственны по отношению к выбору учеников. А во-вторых, вы просто не достигли уровня, при котором можно учить других. Любой, кто будет воспринимать от вас магию, станет воспроизводить все ваши нечеткиеформы,все ненужные украшательства, которые вас так забавляют. Поэтому я требую, чтобы вы здесь и сейчас поклялись мне как ученик мастеру, что не станете никому передавать никаких знаний без моего особого разрешения.

Я поклялся.

– Если возникнет такая необходимость, я сам обучу Эбигейл всем формам и премудростям, – сказал Найтингейл. Потом улыбнулся: – Возможно даже, она в итоге окажется более прилежной ученицей, чем вы.

И вот теперь Эбигейл вертелась на стуле, обдумывая мое предложение.

– А нашивки будешь выдавать? – спросила она.

– Чего?

– Нашивки! Ну, как в Своде скаутских правил: «Медик», «Пожарный»… «Организатор вечеринок»?

– А последняя за что выдается?

– А сам-то как думаешь?

– Так, значит, – улыбнулся я, – тебе нужны нашивки?

Эбигейл нахмурилась, закусив губу.

– Не-а, – сказала она, помолчав. – Выглядеть буду по-дурацки.

А жаль, подумал я. Нашивки – это было бы весело. Например, такие: «Профи по фаерболам», «Мастер световых шаров», «Знаток латыни». И самая крутая – «Смертельное кровоизлияние в мозг».

– Так как? Уговор?

– Уговор, – кивнула Эбигейл, мы пожали друг другу руки, и я повез ее домой.

По дороге она спросила, можно ли рассказать мне кое-что глупое. Я заверил ее, что мне можно рассказать все что угодно. И добавил:

– Обещаю не смеяться, если только это не будет смешно.

– Там, в тоннеле под школой, я видела говорящую лису, – сообщила Эбигейл.

– Говорящую лису?

– Угу.

Я немного помолчал, обдумывая услышанное. Потом спросил:

– И что, она действительно говорила человеческим языком? Прямо вот слова произносила, по-настоящему?

– По-настоящему, – кивнула Эбигейл, – можешь не сомневаться.

– Неужели? И что же она сказала?

– «Передай своим друзьям, что искать надо по другую сторону реки».

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить Боба Хантера, Камиллу Лоуренс, Иэна Лоусона и Кэролин Данн из Лондонской полиции, Рамси Аллена из Департамента транспорта Лондона, а также Джейми Рэгга из Центрального колледжа искусства и дизайна имени Св. Мартина за их помощь и терпение. Все вероятные неточности в тексте остаются, разумеется, на моей совести.

Разбитые домаРазбитые дома

Проблема дома – это проблема эпохи. От неё зависит равновесие современного общества. В эпоху обновления первостепенная задача архитектуры – осуществить переосмысление ценностей, переосмысление составляющих элементов дома. Мы должны создать дух массового производства.

Шарль-Эдуард Жаннере (Ле Корбюзье)

Идеально человеческие монстры

В двадцать три минуты двенадцатого Роберт Вайль проехал на своём Volvo V70 № 53 по мосту, соединяющему Пиз-Поттидж, английскую деревню с невероятным названием, с Пиз-Поттиджем, придорожной заправочной станцией. Мы знаем точное время, потому что камеры дорожного агентства зафиксировали его в этот момент. Несмотря на дождь и плохую видимость, улучшение изображения ключевых кадров чётко показывает, что Роберт Вайль был один в передней части автомобиля.

Оглядываясь назад, Роберт Вейл с подозрительно осторожной осторожностью повернул налево на кольцевой развязке, чтобы попасть на петлю дороги, которая огибает автозаправку и ведет в Кроули через второй мост над трассой М23. Там есть сложный перекресток, где транспорт, съезжающий с автомагистрали, пересекает транспорт, следующий по мосту — это регулируется светофорами для предотвращения аварий. Мы не знаем, почему Роберт Вейл проехал на этот светофор. Некоторые считают, что это был крик о помощи, бессознательное желание быть пойманным. Другие говорят, что он спешил домой и пошел на обдуманный риск — что не объясняет его размеренную скорость в тридцать миль в

Мы не знаем, о чём думал Аллен Фруст, выезжая на съезд с автострады, перпендикулярно Роберту Вейлу, со скоростью примерно 83 мили в час (примерно 80 км/ч) на своём пятилетнем автомобиле Vauxhall Corsa. Свет был ему на пользу, поэтому он продолжал движение влево и, проехав полпути через перекрёсток, врезался в бок Volvo Роберта Вейла прямо перед передней пассажирской дверью. Экспертно-криминалистическая группа по расследованию столкновений полиции графства Сассекс позже установила, что ни один из автомобилей не снижал скорости и не предпринимал попыток объезда перед столкновением, что позволило им сделать вывод, что в тёмное время суток и под дождём ни один из водителей не осознавал присутствия другого.

От удара Volvo вылетел на травянистую обочину и врезался в защитное ограждение, где практически сразу остановился. Vauxhall, двигавшийся почти вдвое быстрее, несколько раз перевернулся на мокрой дороге, прежде чем перевернуться и врезаться в ряд деревьев. Было установлено, что, хотя жизнь Аллена Фруста в первую очередь спасли ремень безопасности и подушка безопасности, ремень, к сожалению, не сработал, когда автомобиль перевернулся, и он ударился о крышу, сломав шею.

Первой полицейской, прибывшей на место происшествия, была констебль Морин Слатт из соседнего полицейского участка Нортгейт в Кроули. Она патрулировала в одиночку менее чем в километре к северу и, несмотря на ухудшающиеся погодные условия, прибыла на место происшествия менее чем за две минуты.

Ничто не убивает и не калечит больше полицейских, чем присутствие на месте ДТП на скоростной дороге, поэтому первым делом она припарковала свой автомобиль экстренного реагирования на инциденты в «положении для отпугивания» на перекрестке с включенными проблесковыми маячками, фарами и аварийкой. Затем, имея на месте эту скудную защиту от безумных ночных водителей, она сначала отправилась к Volvo, где обнаружила Роберта Вейла сонным, но отзывчивым, а затем к Vauxhall, где обнаружила Аллена Фруста безжизненным и практически мертвым. Быстро взглянув фонариком, чтобы убедиться, что никто из пассажиров не был выброшен в кусты вдоль обочины, она вернулась к Роберту Вейлу, чтобы узнать, может ли тот помочь. Именно в этот момент констебль Слатт, и я держу пари, что за это имя ее посадили, доказала, что она настоящий полицейский, а не просто нахлебница униформы с хорошими водительскими навыками.

Volvo V70 — большой универсал, и при ударе его задняя дверь распахнулась. История дорожных инспекторов полна жутких историй о том, как незакреплённые домашние животные, бабушки и даже дети выбрасывались через заднюю часть машины, поэтому констебль Слатт решила проверить.

Она сразу узнала пятна крови на боковых панелях, достаточно свежие, чтобы блестеть в свете фонарика. Крови было немного, но её хватило, чтобы насторожиться. Она тщательно осмотрела машину, но никого не было ни на заднем сиденье, ни в радиусе десяти метров.

К тому времени, как она закончила поиски, подъехали дорожные полицейские на своих универсалах BMW 520, напичканных ограждениями, аварийными маячками и светоотражающими знаками, которых хватило бы, чтобы организовать вторую взлётно-посадочную полосу в Гатвике. Они быстро перекрыли полосу и восстановили движение. Вскоре прибыла машина скорой помощи, и пока медики суетились вокруг Роберта Вейла, констебль Слатт залез в бардачок в поисках регистрационных документов. Прежде чем машина скорой помощи успела уехать, Слатт забрался на заднее сиденье и спросил Роберта Вейла, был ли с ним кто-нибудь ещё в машине.

«Он был просто в ужасе», — рассказала она позже детективам. «Он был не только напуган вопросом, но и ещё больше напуган тем, что я была из полиции».

Это полицейская мантра: все граждане виновны в чём-то, но некоторые из них виновнее других. Когда скорая помощь отправилась в тяжёлый путь по трассе М23 в отделение травматологии в Редхилле, констебль Слатт следовал за ней по пятам. Пока она ехала, она по рации рекомендовала дежурному инспектору в Командовании и управлении силами, чтобы отдел уголовного розыска проверил ситуацию. В два часа ночи ничего не делается быстро, поэтому уже рассветало, когда детектив-констебль из соседнего Кроули-Ника счёл нужным вызвать своего инспектора. Они топали ногами, проклинали ранних пассажиров, которые сигналили и ворчали из-за задержки, и решили, что стоит переложить эту проблему на кого-то другого. Дело передали в объединённую группу по расследованию особо тяжких преступлений полиции Сассекса и Суррея, потому что именно для этого они там и были.

Требуется нечто большее, чем просто тайна, чтобы вытащить старшего старшего инспектора из его теплой постели, поэтому, когда Дуглас Мандерли, назначенный старшим следователем, прибыл в его офис, на месте преступления уже находились несколько незадачливых детективов-следователей: детектив-следователь направлялся в больницу Западного Суррея, чтобы сменить констебля Слатта, а его офис-менеджер включил систему HOLMES и дал операции название — «Саллик».

Дуглас Мандерли и не подозревал, что как только имя Роберта Вейля будет введено в систему HOLMES, это вызовет вспышку, которую я выудил у гражданского техника из техподдержки, и тот отправил электронное письмо на мой компьютер. Затем компьютер отправил мне сообщение на телефон, и телефон запищал как раз в тот момент, когда мы с Тоби гуляли на Рассел-сквер.

Я говорю «прогулка», но на самом деле мы с мужем пробрались под моросящим зимним дождём в кафе в парке, где я выпил кофе, а Тоби съел пирожное. Я, как мог, проверил информацию по телефону, но он недостаточно безопасен для конфиденциальных данных, поэтому мы прошмыгнули обратно в «Фолли». Чтобы сэкономить время, мы обошли заднюю дверь, прошли через задний двор и поднялись по винтовой лестнице на чердак над гаражом. Там я храню компьютеры, плазменный телевизор, аудиосистему и все остальные атрибуты жизни двадцать первого века, которые по той или иной причине не решаюсь держать в самом «Фолли».

После Рождества я поручил своему кузену Обе починить главный выключатель у двери. Он отключает всё электричество на чердаке, кроме лампочек – очень экологично, но я установил его не поэтому. Дело в том, что когда творишь фокусы, любой микропроцессор в непосредственной близости выходит из строя, а поскольку в наши дни практически всё, что имеет выключатель, имеет микропроцессор, это может очень быстро стать дорогим. Немного поэкспериментировав, я выяснил, что вышеупомянутые микросхемы должны быть включены, чтобы выйти из строя – отсюда и выключатель. Я убедился, что Обе выбрал старомодный тумблер, достаточно жёсткий, чтобы предотвратить любое случайное использование. Когда я потянулся, чтобы перевернуть его тем утром, я обнаружил, что он уже включён.

Как только я вошёл внутрь, Тоби отряхнул мокрую шерсть и путался под ногами, я включил свой Dell, который служит нам терминалом AWARE, ответил на напоминание по электронной почте о том, что через две недели мне нужно пройти курс повышения квалификации офицеров безопасности, и перепроверил оповещение, которое перенаправило меня на операцию «Саллик» на ХОЛМСе, но доступа мне не давали. Я подумывал войти по удостоверению Найтингейл, которое, похоже, даёт доступ ко всему, но в последнее время начальство начало нервничать из-за несанкционированного доступа к базам данных. Поэтому я спросил себя, что бы сказала Лесли в такой ситуации?Звони в оперативный штаб, ну и ну!

Я так и сделал, и после десятиминутного телефонного разговора с менеджером офиса MCT я помчался все рассказать Найтингейл, но перед уходом я старательно выключил главный рубильник.

Час спустя мы уже ехали на юг на «Ягуаре».

Найтингел разрешил мне сесть за руль, что было хорошо, хотя он всё равно не пускает меня в одиночку за руль «Ягуара», пока я не пройду курс продвинутого вождения в полиции Лондона. Я записался, но проблема в том, что почти каждый офицер полиции хочет пройти этот курс, и приоритет отдаётся мальчикам и девочкам-гонщикам, которые водят машины оперативного реагирования для районных команд. У меня было временное место в июне. До тех пор мне приходилось довольствоваться наблюдением, пока я открывал рядный шестицилиндровый двигатель и разгонялся до сдержанных 110 км/ч по трассе М23. Она делала это без особых усилий, что неплохо для машины, которая почти такая же старая, как моя мать.

«Он был в списке, который нам дал Тайберн», — сказал я Найтингейл, как только мы, к счастью, выбрались из ужасающей транспортной ситуации в Кройдоне.

«Почему мы не поговорили с ним раньше?» — спросил Найтингел.

Мы отслеживали бывших членов студенческого клуба Оксфордского университета под названием «Маленькие крокодилы» с тех пор, как обнаружили, что бывший волшебник по имени Джеффри Уиткрофт, вопреки обычаям и традициям, обучал их магии. Он занимался этим с начала пятидесятых, так что, как вы можете себе представить, имён было много. Тайберн — это леди Тай для вас, крестьянин — гений места одного из затерянных притоков Темзы, и сама выпускница Оксфорда во время своего пребывания там заметила некоторых членов этой группировки. Она утверждала, и я ей поверил, что может буквально учуять мага. Поэтому мы отдали её список приоритетным.

И в нем был наш погибший водитель Volvo.

«Роберт Вайль», — сказал я. «Над буквой W. Мы работали по списку в алфавитном порядке».

«Это лишь доказывает, что можно быть слишком методичным», — сказал Найтингейл. «Полагаю, вы просматривали компьютерные записи. Что вам удалось выяснить?»

На самом деле офис-менеджер, с которым я разговаривал, прислал мне по электронной почте результаты своего расследования, но я не собирался сообщать об этом Найтингейл.

«Ему сорок два года, родился в Танбридж-Уэллсе, отец был адвокатом, мама жила дома. Получил частное образование в Бичвудской школе Святого Сердца», — сказал я.

«Дневной пансионер или пансионер?» — спросил Найтингейл.

Я немного разбираюсь в роскоши, работая с Найтингейл, так что, по крайней мере, я понял вопрос.

«Школа находится в Танбридж-Уэллсе, так что, думаю, это будет дневной приём», — сказал я. «Если только его родители не очень хотели, чтобы он ушёл из дома».

«А оттуда, предположительно, в Оксфорд», — сказал Найтингейл.

«Где он изучал биологию...» — начал я.

«Читай», — сказал Найтингел. «Ты же читаешь предметы в университете».

«Он там изучал биологию и получил второй диплом», — сказал я. «Так что он не самый умный в округе».

«Биология, — сказал Найтингел. — Ты думаешь о том же, о чём и я?»

Я думал о химерах Безликого, о выдуманных девушках-кошках и мальчиках-тиграх, появившихся в результате того, что мы стали называть Стрип-клубом доктора Моро. И о Бледной Даме, которая убивала людей, откусывая им члены своей зубастой вагиной. И о других вещах в клубе, которые Найтингел сочла слишком ужасными, чтобы я мог их видеть.

«Я очень надеюсь, что нет», — сказал я, но я знал, что я действительнодумало том же, о чем и он.

«А после того, как его выслали?» — спросил Найтингел.

Он проработал десять лет в ICI, прежде чем перейти в развивающуюся сферу оценки воздействия на окружающую среду. Он работал в Британском управлении аэропортов специалистом по контролю за окружающей средой, пока его, как и весь аэропорт Гатвик, не продали в 2009 году.

«В прошлом году его сократили», — сказал я. «Он был руководителем, поэтому получил хорошую зарплату, и сейчас он числится консультантом».

Комната расследований была создана в Сассекс-Хаусе на окраине Брайтона, в здании, которое выглядело как завод легкого машиностроения 1930-х годов, переоборудованный под офисы. В какой-то момент за последние тридцать лет на этом месте выросли складские помещения, Matalan и AS DA размером с атомный авианосец. Это был тот тип загородной застройки, который заставляет трезвомыслящих мужчин и женщин, заботящихся об окружающей среде, пускать пену у рта от возмущения и кусать обод руля своего Prius, но я не мог отделаться от мысли, что с точки зрения полицейского это было бы чертовски удобно для похода по магазинам после работы. На самом деле, учитывая, что Брайтонский центр заключения находился прямо за ним, это было удобно и для подозреваемых. А по соседству находился склад самообслуживания Big-Box, который был бы полезен, если бы камеры когда-нибудь переполнились.

Старший инспектор Дуглас Мандерли был полицейским в современном стиле: сдержанный костюм в тонкую полоску, короткая стрижка в каштановых волосах, голубые глаза, современный мобильный телефон в кармане. Трезвый, работает допоздна, пьёт пиво по полстакана и умеет менять подгузники. Он, пожалуй, скоро станет детективом-суперинтендантом, но только ради дополнительной зарплаты и пенсии. Хорошо справляется со своей работой, как я понял, но, вероятно, не в своей тарелке с тем, что выходит за рамки его комфорта.

Он полюбит нас.

Он встретил нас в своём кабинете, чтобы продемонстрировать свой авторитет, но встал и пожал нам руки по очереди, чтобы создать атмосферу коллегиальности. Мы сели на предложенные места, приняли предложенный

Мы не сказали ему, что занимаемся охотой на ведьм, поскольку подобные вещи обычно вызывают тревогу.

«Роберт Вайль, возможно, связан с другим расследованием, — сказал Найтингейл. — Серия убийств, произошедших этим летом».

«Будет ли это дело Джейсона Данлопа?» — спросил он.

Я подумал, что он не просто хорошо справляется со своей работой.

«Да», — сказал Найтингел. «Но не имеет прямого отношения».

Мандерли выглядел разочарованным. Люди неправильно понимают территориальность полиции — полномасштабное расследование убийства обойдётся минимум в четверть миллиона фунтов. Если бы Мандерли мог свалить всё это на столичную полицию, это было бы нашей проблемой, не говоря уже о том, что это улучшило бы его показатели преступности к концу года. Он, конечно, не хотел назначать одного из своих драгоценных детективов-констеблей сопровождать нас, но он был не особенно рад, когда Найтингейл попросила позвать констебля Морин Слатт.

«Это вопрос ее непосредственного руководителя», — сказал Мандерли.

Затем он спросил, следует ли ему, учитывая наш интерес, искать что-то конкретное.

«Вы могли бы сообщить нам, если бы обнаружили что-то необычное», — сказал Найтингейл.

«А тело сюда входит?» — спросил он.

Технически, для признания виновным в убийстве не обязательно иметь труп, но детективы всегда чувствуют себя лучше, когда находят настоящую жертву — они ведь суеверны. К тому же, никто не хочет думать, что, возможно, потратил четверть миллиона, а жертва оказывается живущей в Абердине со страховым агентом по имени Дугал.

«Мы уверены, что в Volvo было тело?» — спросил я.

«Мы всё ещё ждём результаты анализа ДНК, но лаборатория подтвердила, что кровь принадлежит человеку, — сказал Мандерли. — И что она принадлежит телу, находящемуся на ранней стадии окоченения».

«Значит, это не похищение», — сказал Найтингейл.

«Нет», сказал Мандерли.

«Где сейчас мистер Вайль?» — спросил Найтингел.

Мандерли прищурился. «Он уже едет сюда», — сказал он. «Но если у вас нет ничего существенного, чтобы добавить к его интервью, я бы предпочёл, чтобы вы предоставили это нам».

Теперь, когда стало ясно, что мы не избавим его от этого неприятного дела, он не собирался подпускать нас к главному подозреваемому, пока не завяжет это дело аккуратным бантом.

«Сначала я хотел бы поговорить с констеблем Слаттом», — сказал Найтингейл. «Полагаю, в доме Вейля уже прошёл обыск?»

«У нас там есть команда», — сказал Мандерли. «Есть что-то конкретное, что вы ищете?»

«Книги, — сказал Найтингел. — И, возможно, другие вещи».

«Атрибутика», — сказал Мандерли.

«Я узнаю это, когда увижу», — сказал Найтингел.

Насколько я мог судить, главное различие между работой полиции в городе и сельской местности заключалось в расстоянии. До Кроули, где жил Роберт Вейл, было тридцать километров по трассе A23, что было больше, чем я проезжал за рабочую неделю в Лондоне. Кстати, если не считать Лондона, мы добрались меньше чем за полчаса. По дороге мы проехали место аварии. Я спросил Найтингейла, не хочет ли он остановиться, но, поскольку «Вольво» Вейла уже отбуксировали, мы двинулись дальше, в Кроули.

В 1950-х и 1960-х годах власть имущие предприняли скоординированные усилия по избавлению Лондона от рабочего класса. Город стремительно терял промышленность, а огромное количество прислуги, столь необходимой для эдвардианского дома, вытеснялось технологическими чудесами эпохи белой техники. Лондону больше не требовалось столько бедняков. Кроули, который до того был небольшим средневековым рыночным городком, переселился на шестьдесят тысяч жителей. Я говорю «переселился», но на самом деле они превратились в тысячи добротных трёхкомнатных домов, в которых мои мама и папа с удовольствием жили бы, если бы только могли привезти с собой лондонскую джазовую сцену, рынок Пекхэма и эмигрантов из Сьерра-Леоне, или хотя бы ту половину, с которой моя мама всё ещё общалась.

Кроули удалось избежать упадка загородных торговых центров, просто разместив один в самом центре города. За ним располагались здания городского совета, колледж и полицейский участок, сгруппированные так же аккуратно, как в игре SimCity.

Мы нашли констебля Слатт в столовой, которая, как и её лондонские аналоги, была столь же успокаивающе лишена воображения. Это была невысокая рыжеволосая женщина с жилетом, растянутым до размеров трёхкомнатной квартиры, и умными серыми глазами. Она сказала, что инспектор уже проинструктировал её. Не знаю, что ей сказали, но она смотрела на Найтингейла так, словно ожидала, что у него вырастет ещё одна голова.

Найтингел отправила меня к стойке, а когда я вернулся с чаем и печеньем, констебль Слатт описывала свои действия на месте аварии. Проведите какое-нибудь время рядом с местами дорожно-транспортных происшествий, и вы без труда распознаете кровь, когда её увидите.

«Он блестит, когда на него светишь фонариком, правда?» — сказала она. «Я подумала, что в машине мог быть ещё один пострадавший».

Люди, попавшие в автомобильные аварии, часто выбегают из своих машин и убегают в случайном направлении, даже получив серьёзные травмы. «Только я не смог найти следов крови, а водитель отрицал, что в машине кто-то ещё был».

«Когда вы впервые заглянули в кузов автомобиля, вы заметили что-нибудь странное?» — спросил Найтингейл.

«Странно?» — спросила она.

«Вы почувствовали что-нибудь необычное, когда заглянули внутрь?» — спросил Найтингел.

«Необычно?» — спросил Слатт.

«Странно», — сказал я. «Жутковато». Магия, особенно сильная, может оставлять после себя своего рода эхо. Лучше всего это работает с камнем, хуже с бетоном и металлом, и ещё хуже с органическими материалами, но, как ни странно, хорошо с некоторыми видами пластика. Эхо легко заметить, если знаешь, что ищешь, или если источник очень сильный. Кстати, именно оттуда берутся призраки. И объяснять это свидетелям — та ещё морока.

Слэтт откинулась на спинку стула, отвернувшись от нас. Найтингел бросила на меня суровый взгляд.

«Шел дождь», — наконец сказал Слатт.

«Чем он тебя ударил?» — спросил Найтингел. «Водитель?»

«Сначала, как и все жертвы автокатастроф, которых я встречала, — сказала она. — Ошеломлённый, растерянный, знаете, как это бывает — они либо бормочут, либо впадают в ступор. Он был болтуном».

«Он что-нибудь конкретное пробормотал?» — спросил Найтингел.

«Кажется, он что-то сказал о лае собак, но он не только лепетал, но и бормотал».

Слэтт закончила есть, Найтингел допил чай, а я закончил свои записи.

Я ехал, следуя указаниям констебля Слатта, мимо вокзала, через пути и, насколько я мог судить, через викторианскую часть Кроули. Дом Роберта Вейля, конечно же, представлял собой приземистую отдельно стоящую кирпичную виллу в викторианском стиле с квадратными эркерами, крутой крышей и

Констебль Слатт знал дежурного констебля, который зарегистрировал нас без комментариев. Дом был достаточно большим, чтобы его владельцы не сочли нужным сносить все стены между ними и, как мне показалось, недавно отреставрировали декоративную лепнину. Столовая была заброшена и заполонена детьми, семи и девяти лет, судя по моим записям, и была полна игрушек, сломанных ксилофонов и DVD-дисков, выпавших из чемоданов. Дети жили у друзей, но жена осталась. Её звали Линда, с буквой Y, у неё были выцветшие светлые волосы и тонкий рот. Она сидела на диване в гостиной и сердито смотрела на нас, пока мы обыскивали её дом — местные искали тела, мы — книги. Найтингейл заняла кабинет. Я занялась спальнями.

Сначала я обустроил детские комнаты, на всякий случай, вдруг среди наклеек Lego Star Wars, дорожной крысы и немного липких раскрасок спрятано что-нибудь интересное. У старшего уже был свой ноутбук в комнате, хотя, судя по возрасту, он выглядел как поношенный. Некоторым детям везёт.

В родительской спальне стоял затхлый, непроветренный запах, и меня там мало что интересовало. Настоящие практики никогда не оставляют своиважныекниги где попало, но подсказки всё же находят. Секрет в необычных сочетаниях. Многие читают книги об оккультизме, но если находишь их рядом с книгами Исаака Ньютона или о нём, особенно длинными и скучными, то волосы встают дыбом, флаги поднимаются, и, что ещё важнее, я делаю пометки в блокноте.

Все, что я нашел в спальне, — это потрепанный экземпляр «Открытия ведьм» под кроватью, а также «Жизнь Пи» и «Бог мелочей».

«Он ничего не сделал», — раздался голос позади меня.

Я встал и обернулся. В дверях стояла Линда Вейл.

«Не знаю, что, по-вашему, он сделал», — сказала она. «Но он этого не делал. Почему вы не можете сказать мне, что он якобы сделал?»

Полицейская служба считает правильным, когда занимаешься другими делами, избегать общения со свидетелями или подозреваемыми, особенно с теми, кто может подпадать под обе категории. К тому же, я тоже не знал, что сделал её муж.

«Прошу прощения, мэм», — сказал я. «Мы закончим, как только сможем».

Мы закончили даже раньше, потому что через минуту Найтингел позвал меня вниз и сказал, что команда по расследованию особо тяжких преступлений обнаружила тело.

Они проделали это, причём с изрядной долей полицейского вмешательства. Я был серьёзно впечатлён. У полиции были записи с камер видеонаблюдения, на которых Роберт Вейл выезжает через кольцевую развязку у Пиз-Поттиджа и сворачивает на Лесную дорогу с угрожающим названием, названную так потому, что она проходила по центральной оси леса Святого Леонарда, лоскутного леса, покрывающего гребень возвышенности, тянущийся от Пиз-Поттиджа до Хоршема.

По словам констебля Слатта, это место, идеально подходящее для захоронения тел, легкодоступно по пешеходным тропам и лесным дорогам и не оборудовано камерами контроля скорости. Куда бы он ни отправился, Роберт Вейл не возвращался в Пиз-Поттидж более пяти часов, так что он легко мог быть где угодно в лесу. Но им удалось оторваться, потому что Линда Вейл позвонила мужу в девять сорок пять, предположительно, чтобы спросить, где он, чёрт возьми, находится. Это позволило полиции Сассекса триангулировать местоположение его телефона, указав его на сотовый недалеко от деревни Колгейт. После этого оставалось лишь проверить нужный участок дороги, пока они не заметили что-нибудь — в данном случае следы шин Volvo V70.

Когда мы прибыли на место убийства, серые тучи уже сгущались, превращаясь в сельскую черноту. Съезда с дороги не было, поэтому мне пришлось припарковать «Ягуар» дальше по дороге и вернуться пешком.

Констебль Слатт объяснил, что владелец участка лишь недавно перекрыл въезд на подъездную дорогу через лес.

«Вайль, вероятно, помнил поворот с прогулки в этом районе», — сказала она. «Он не планировал, что этого места больше не будет».

Важный совет по безопасности для серийных убийц: всегда проверяйте места захоронения перед использованием. Нам пришлось карабкаться через искусственный холм из липкой жёлтой грязи и выброшенных веток деревьев, потому что едва заметная тропинка всё ещё проверялась криминалистами.

«Ему пришлось тащить тело волоком, — сказал констебль Слатт. — Оно оставило след».

«Похоже, он не очень-то подготовлен», — сказал я. Дождь отбрасывал серебряные полосы в луче моего фонарика, когда я посветил им, чтобы указать Найтингейлу дорогу.

«Возможно, это было его первое убийство», — сказал он.

«Боже, я надеюсь на это», — сказал констебль Слатт.

Тропа дальше была грязной, но я шёл с уверенностью человека, который позаботился о том, чтобы пара ботинок DM попала в его дорожную сумку. Город или деревня, неважно, но на месте преступления лучше не появляться в лучших ботинках. Если только вы не Найтингел, у которого, похоже, был неограниченный запас качественной обуви ручной работы, которую чистил и полировал кто-то другой. Я подозревал, что это, вероятно, Молли, но, насколько я знал, это могли быть гномы или какой-то другой неустановленный домашний дух.

По обе стороны тропы росли стройные деревья с бледными стволами, которые Найтингел опознала как берёзы повислые. Мрачная роща тёмных остроконечных деревьев впереди, по-видимому, была пихтами Дугласа, перемежаемыми редкими лиственницами. Найтингел была в ужасе от моего невежества в древесной культуре.

«Я не понимаю, как вы можете знать пять типов кирпичной кладки, но не можете определить наиболее распространенное дерево», — сказал он.

На самом деле я знал около двадцати трех видов кирпичной кладки, если считать тюдоровскую и другие ранние современные стили, но я держал это в секрете.

Кто-то разумный натянул светоотражающую ленту от дерева к дереву, чтобы отметить наш путь вниз по склону, где я мог слышать гул переносного генератора и видеть сине-белые вспышки фотокамер, желтые светоотражающие жилеты и призрачные фигуры людей в одноразовых бумажных костюмах.

В далёком и смутном прошлом вашу жертву упаковывали, маркировали и увозили в морг, как только делали первые фотографии. В наши дни судебные патологоанатомы накрывают тело палаткой и устраиваются на долгий путь. К счастью, в цивилизации это не занимает много времени. Но за городом трупом пируют всевозможные интересные насекомые и споры. Они, как нам говорят, раскрывают так много информации о времени смерти и состоянии тела, когда оно упало на землю. Каталогизация

Как и старший инспектор Мандерли, прибывший туда раньше нас. Тем не менее, он, должно быть, решил, что чем раньше мы начнём, тем скорее уйдём, потому что тут же подозвал нас и представил патологоанатому.

С тех пор, как я вступил в «Фолли», у меня накопилось немало трупов. И после брошенного младенца и Хари Кришны с оторванной головой я считал себя закалённым. Но, как я слышал от опытных офицеров, закалённым никогда не бывает. Это было женское тело, обнажённое и облепленное грязью. Патологоанатом объяснил, что её похоронили в неглубокой могиле.

«Всего двенадцать сантиметров глубиной», — сказала она. «Лисы бы её в мгновение ока сожрали».

Никаких признаков постановки не было. Значит, Роберт Вайль, если это был он, просто бросил её в яму и засыпал сверху. В резком искусственном свете она выглядела такой же серой и бесцветной, как фотографии Холокоста, которые я помню со школы. Я не мог разглядеть ничего, кроме того, что она была белой, женского пола, не подростком и не настолько взрослой, чтобы носить обвисшую кожу.

«Несмотря на неряшливое захоронение, — сказал патологоанатом, — имеются доказательства принятия судебно-медицинских мер пресечения: все пальцы удалены до второй фаланги, и, конечно же, сохранилось лицо».

Или его отсутствие. От подбородка и выше не было ничего, кроме размокшей красной массы с вкраплениями белой кости. Найтингейл присел и на мгновение приблизил своё лицо достаточно близко, чтобы поцеловать то место, где только что были её губы. Я отвёл взгляд.

«Ничего», — сказал мне Найтингейл, выпрямляясь. «И это не былопритворством».

Я глубоко вздохнула. Значит, это не заклинание, изуродовавшее лицо Лесли.

«Как вы думаете, что послужило причиной этого?» — спросил Найтингел патологоанатома.

Патологоанатом указал на место на верхней части черепа, где были видны крошечные красные борозды. «Я никогда не видел этого во плоти, так сказать, но подозреваю, что это был выстрел из дробовика в лицо с близкого расстояния».

Слова «Возможно, кто-то принял ее за зомби» пытались вырваться из моего горла с такой силой, что мне пришлось ударить рукой по маске, чтобы не дать им вырваться.

Найтингел и патологоанатом с любопытством посмотрели на меня, прежде чем снова повернуться к трупу. Я выбежал из палатки, всё ещё прикрывая рот рукой, и не останавливался, пока не вышел за пределы внутреннего периметра, где можно было прислониться к дереву и снять маску. Я не обращал внимания на сочувствующие взгляды некоторых полицейских постарше снаружи — пусть лучше они думают, что меня тошнит, чем я пытаюсь сдержать смех.

Констебль Слатт подошел ко мне и протянул бутылку воды.

«Тебе нужно было тело», — сказала она, пока я полоскал рот. «Это твой случай?»

«Нет, я не думаю, что это мы», — сказал я. «Слава богу».

Найтингел тоже, поэтому мы поехали обратно в Лондон, как только сняли костюмы и поблагодарили старшего инспектора Мэндерли за сотрудничество (поездом занялась Найтингел).

«Никаких следовне было , и мне это определённо показалось огнестрельным ранением», — сказал он. «Но я собираюсь спросить доктора Валида, не захочет ли он спуститься и осмотреть всё сам. Просто на всякий случай».

По мере того, как мы ехали на север, проливной дождь стих, и я мог видеть огни Лондона, отражающиеся в облаках прямо за Норт-Даунс.

«Значит, это просто обычный серийный убийца», — сказал я.

«Вы делаете поспешные выводы», — сказал Найтингейл. «Жертва только одна».

«Нам это известно», — сказал я. «В любом случае, для нас это всё равно пустая трата времени».

«Нам нужно было убедиться», — сказал Найтингел. «И тебе полезно выбираться за город».

«О да», — сказал я. «Нет ничего лучше однодневной поездки на место преступления. Не может быть, чтобы ты впервые расследовал дело серийного убийцы».

«Если это так», — сказал Найтингел.

«Если это так, то он не мог быть твоим первым», — сказал я.

«К сожалению, это правда», — сказал Найтингейл. «Хотя я никогда не был главным».

«Были ли среди знаменитостей люди, обладающие сверхъестественными способностями?» — спросил я, думая, что это многое объяснит.

«Если бы они были сверхъестественными, — сказал Найтингейл, — мы бы позаботились о том, чтобы они не стали знаменитыми».

«А как насчет Джека-потрошителя?» — спросил я.

«Нет», — сказал Найтингел. «И поверьте, было бы легче, если бы он оказался демоном или кем-то вроде того. Я знал одного волшебника, который помогал полиции в расследовании, и он сказал, что они бы спали гораздо спокойнее, зная, что это не человек, делающий такие ужасные вещи».

«Питер Сатклифф?»

«Я сам его опрашивал, — сказал Найтингейл. — Ничего. И он точно не был практикующим или находился под влиянием злого духа». Он поднял руку, останавливая меня от следующего вопроса. «Как и Деннис Нильсен, насколько я могу судить, или Фред Уэст, или Майкл Лупо, или любой другой из целого ряда ужасных личностей, которых мне пришлось проверить за последние пятьдесят лет. Каждый из них — совершеннейшее чудовище».

Сыновья Вейланда

Если он был нашим идеальным человеческим монстром, то Роберт Вайль молчал об этом. Я следил за стенограммами допросов через HOLMES, и в первом раунде допросов всё было примерно так, как и ожидалось. Он отрицает наличие тела на заднем сиденье своей машины, утверждает, что выезжал прокатиться и прогуляться, не знает, как туда попала кровь, и уж точно не знает о мёртвых женщинах с отстреленными лицами. Когда становится ясно, что криминалистических доказательств предостаточно, учитывая кровь на одежде и грязь под ногтями, он перестаёт отвечать на вопросы. После того, как ему официально предъявили обвинение и заключили под стражу, он перестал разговаривать ни с кем — даже с теми, кто затем рекомендовал ему пройти психологическую экспертизу. Даже просто просматривая список действий, я чувствовал разочарование MCT, когда они погрузились в долгую и тяжелую работу, перемалывая каждую зацепку в мелкий порошок, а затем просеивая её в поисках улик. Жертва упорно оставалась неопознанной, и вскрытие не выявило ничего, кроме того, что она была белой женщиной в возрасте около тридцати пяти лет и не принимала пищу как минимум сорок восемь часов до смерти. Причиной смерти, скорее всего, стал выстрел из дробовика в лицо с расстояния,

Итак, мы пили чай и ходили на патологоанатомические сеансы, сидя в мягких кожаных креслах внизу, в атриуме. В последний раз «Фолли» ремонтировали в 1930-х годах, когда британский истеблишмент твёрдо верил, что центральное отопление – дело рук если не самого дьявола, то, по крайней мере, злых иностранцев, стремящихся ослабить стойкий британский дух. Как ни странно, несмотря на размеры и стеклянный купол, в атриуме часто было теплее, чем в небольшой столовой или в любой из библиотек.

«Как видите», — сказал доктор Валид, раскладывая на столе снимки тонких срезов мозга, — «нет никаких признаков гипертауматургической деградации». Срезы были окрашены в различные яркие цвета для улучшения контрастности, но доктор Валид жаловался, что они упорно оставались нормальными — я поверил ему на слово.

«Ни в одном из образцов тканей не было обнаружено никаких признаков химерной модификации», — сказал он, отпивая кофе. «Но я отправил пару из них на секвенирование».

Найтингел вежливо кивнул, но я точно знал, что у него было лишь смутное представление о том, что такое ДНК, поскольку он был достаточно стар, чтобы быть отцом Крика и Уотсона.

«Думаю, мы можем считать это дело закрытым, — сказал он. — Во всяком случае, с нашей точки зрения».

«Я бы хотел продолжить наблюдение», — сказал я. «По крайней мере, пока мы не установим личность жертвы».

Найтингел постучал по столу кончиками пальцев. «Ты уверен, что у тебя есть на это время?» — спросил он.

«Пока рассматривается дело, Центральная полицейская комиссия Сассекса и Суррея будет еженедельно подготавливать отчёт, — сказал я. — Это займёт у меня десять минут».

«Мне кажется, он не воспринимает меня так серьёзно, как следовало бы», — сказала Найтингейл доктору Валиду. «Он всё ещё ускользает, чтобы проводить незаконные эксперименты, когда думает, что я не смотрю». Он посмотрел на меня. «Что вас интересует в последнее время?»

«Я изучал, как долго различные материалы сохраняютследы», — сказал я.

«Как вы измеряете интенсивность вестигиев?» — спросил доктор Валид.

«Он использует собаку», — сказал Найтингейл.

«Я кладу Тоби в коробку вместе с вещами, а затем измеряю громкость и частоту его лая, — сказал я. — Это ничем не отличается от использования служебной собаки».

«Как вы можете быть уверены в постоянстве результатов?» — спросил доктор Валид.

«Я провёл серию контрольных экспериментов, чтобы исключить переменные», — сказал я. Тоби один в коробке в девять утра, а затем с часовыми интервалами для получения базового объёма. А затем Тоби в коробке с различными гарантированно инертными материалами для получения базового объёма. На третий день Тоби спрятался под столом на кухне Молли, и его пришлось выманивать сосисками.

Доктор Валид наклонился вперёд, пока я говорил — он, по крайней мере, оценил немного эмпиризма. Я объяснил, что подверг каждый образец материала одинаковому количеству магии, назвав «оборотень» — самое простое и контролируемое заклинание, известное мне, — а затем положил его в коробку к Тоби, чтобы посмотреть, что произойдёт.

«Были ли сделаны какие-либо существенные выводы?» — спросил он.

«Тоби не очень разборчив, так что погрешность весьма велика», — сказал я. «Но я примерно так и ожидал. И это соответствует моим расчётам. Камень лучше всего сохраняетвестигии, за ним идёт бетон. Металлы слишком похожи, чтобы их различать. Следующим было дерево, а хуже всего — мясо». В виде свиной ноги, которую Тоби впоследствии съел, прежде чем я успел его остановить.

«Единственным сюрпризом», - сказал я, - «стали некоторые виды пластика, которые набрали по шкале визга почти столько же очков, сколько и камень».

«Пластик?» — спросил Найтингел. «Это очень неожиданно. Я всегда считал, что именно природные материалы способны сохранять сверхъестественное».

«Можете ли вы прислать мне результаты по электронной почте?» — спросил доктор Валид.

'Конечно.'

«Вы рассматривали возможность тестирования других собак?» — спросил доктор Валид. «Возможно, у разных пород разная чувствительность».

«Абдул, пожалуйста, — сказал Найтингейл. — Не подавай ему никаких идей».

«Он делает успехи в этом искусстве», — сказал доктор Валид.

«Едва ли», — сказал Найтингейл. «И я полагаю, что он просто повторяет уже проделанную работу».

«Кто?» — спросил я.

Найтингел отпил чаю и улыбнулся.

«Я заключу с тобой сделку, Питер, — сказал он. — Если ты добьёшься больших успехов в учёбе, я скажу тебе, где найти записи последнего умника, который наполнил лабораторию... Вообще-то, это были в основном крысы, но я, кажется, помню пару собак в его зверинце».

«Насколько улучшился прогресс?» — спросил я.

«Лучше, чем у тебя сейчас», — сказал он.

«Я был бы не прочь увидеть эти данные», — сказал доктор Валид.

«Тогда вам следует поощрять Питера учиться усерднее», — сказал Найтингейл.

«Он злой человек», — сказал я.

«И хитрый», — сказал доктор Валид.

Найтингел спокойно смотрел на нас поверх края своей чашки.

«Злой и хитрый», — сказал я.

На следующее утро я поехал в Хендон на первую часть обязательного инструктажа по технике безопасности для офицеров. Предполагается, что вы будете проходить один из этих курсов каждые полгода, пока не достигнете звания главного инспектора, но я сомневаюсь, что Найтингейл когда-нибудь это сделает. У нас была увлекательная лекция о возбужденном бреду, или о том, что делать с людьми, которые находятся в состоянии алкогольного опьянения. А потом мы играли в ролевые игры в спортзале, где мы практиковались, как обращаться с подозреваемыми, не давая им упасть с лестницы. Несколько офицеров были в Хендоне вместе со мной и Лесли, и мы провели время вместе за обедом. Они спросили, как мы с Лесли изложили им официальную версию: она подверглась физическому насилию во время беспорядков в Ковент-Гардене, и что нападавший впоследствии покончил с собой, прежде чем я успел его арестовать.

Днем мы по очереди прятать оружие, пока коллеги нас обыскивали, и я выиграл это состязание, в котором то появлялся, то исчезал, потому что я знаю, как спрятать лезвие бритвы за поясом джинсов, и не боюсь пройтись по внутренней стороне ноги подозреваемого. Выполнение всех этих физических действий оставило во мне странный прилив энергии, поэтому, когда один из офицеров предложил пойти в клуб, я пошел с ним. Мы оказались в залитом ультрафиолетом хлеву в Ромфорде, где я, возможно, и замутил с богиней реки Ром. Не всерьез, понимаете,

Мой верный Ford Asbo был надежно припаркован в гараже, поэтому после завтрака и купания я снова отправился в Хендон. Как только я сел за руль, меня охватило мощноечувство. Я ощутил вкус водки, запах машинного масла и скользящую подушечку бальзама для губ. Раздавались крики, вопли возбуждения и неконтролируемое ускорение, от которых тебя вдавливало в сиденье, а двигатель рычал, словно что-то огромное и угрожающее.

На приборной панели лежала открытая помада — шокирующе розового цвета.

Я не знала о «Богине реки Ром», но я определённо столкнулась с чем-то сверхъестественным. Возможно, дело было не в водке.

Вот и всё, подумал я. Больше никаких тусовок без сопровождения.

Я увеличил обороты Asbo, но, несмотря на все настройки двигателя, он не ревел, как пантера.

Это позволило мне вовремя вернуться в Хендон к началу второго дня, посвященного технике безопасности при использовании полицейского снаряжения. Утренняя лекция была посвящена остановке и досмотру с точки зрения выявления подозрительного поведения. Лектор, гордо носивший полное имя Дуглас Дуглас, проиллюстрировал странное напряжение конечностей, которое демонстрируют магазинные воры, известные как «роботы», или преувеличенно пантомимное поведение действительно виновных, когда они неожиданно сталкиваются с полицией. «Вы не ошибетесь, — сказал он, — если будете обыскивать любого, кто заговорит с вами». Исходя из того, что никто добровольно не заговорит с полицией, если только не попытается отвлечь внимание от чего-то. Но он предупредил нас сделать исключение для туристов, потому что Лондону нужна иностранная валюта.

После этого мы вернулись в спортзал, где нам напоминали, как правильно пользоваться наручниками. Мы используем те, у которых жёсткая середина, за которую можно ухватиться и повернуть, чтобы надавить на руки подозреваемого и добиться того, что наш инструктор называл «послушанием и сотрудничеством». Днём один из инструкторов надел защитный костюм, принял вид сумасшедшего и предложил нам усмирить его с помощью наших телескопических дубинок. Раньше это называлось «психической» тренировкой, но теперь официально называется «человек с отличием». Полезная штука. Никогда не знаешь, когда придётся добиваться послушания и сотрудничества от людей с отличием, будь они в состоянии возбужденного бреда или нет.

Когда мы закончили, меня снова пригласили куда-нибудь, но я отказался и вместо этого медленно и осторожно поехал домой.

Лесли выписалась из больницы и неожиданно появилась, когда я пытался усовершенствоватьформупод названием«аква», которая, для тех, у кого нет классического образования, является базовойформойдля работы с водой. Она использовалась для формированияэмпедоклиананаряду слюксом, воздухомитеррой— двумя из которых, вышедших из моды, когда четырёхэлементная теория материи не пережила эпоху Просвещения.

Это очень похоже нароскошь: вы формируетеформув уме, раскрываете ладонь и, возможно, обнаруживаете внутри себя водяной шар размером с шарик для пинг-понга. Найтингел утверждал, что не знает, откуда берётся вода, но я предположил, что она черпается из окружающего воздуха. Либо её высасывало из параллельного измерения, либо из гиперпространства, либо из чего-то ещё более странного. Я надеялся, что это не гиперпространство, потому что не был готов к таким последствиям.

В моём случае, пока что, мне удалось изобразить небольшое облако, замёрзшую каплю дождя и лужу. И это после того, как мне потребовалось четыре недели, чтобы хоть что-то получить. Найтингейл руководила мной в учебной лаборатории на первом этаже, когда облачко пара над моей ладонью сжалось до шаткого шара. Проблема этого этапа освоенияформыв том, что практически невозможно понять, почему то, что ты делаешь сейчас, работает лучше, чем то, что ты делал две секунды назад. Вот почему в итоге приходится много практиковаться и вот почему так непросто поддерживать новуюформу, особенно когда кто-то за дверью решает громко и на четверть тона ниже запеть припев «Rehab».

Шар взорвался, словно водяной шар, обрызгав меня, скамейку и пол вокруг. Найтингел, уже заметивший мою необычную способность к взрывающимсяформам, стоял в стороне, одетый в плащ.

Я злобно взглянул на Лесли, которая застыла в дверях.

«Ко мне вернулся голос», — сказала она. «Вроде того». Она перестала носить маску в «Фолли», и, хотя её лицо всё ещё было изуродовано, я, по крайней мере, мог видеть, когда она улыбается.

«Нет», — сказал я. «Ты всегда пел бемольно».

Найтингел помахал Лесли.

«Хорошо, — сказал он. — Я рад, что вы здесь. У меня есть демонстрация, и я ждал, когда смогу показать её вам обоим одновременно».

«Могу ли я сначала выбросить свои вещи?» — спросила Лесли.

«Конечно, — сказал Найтингейл. — Пока ты этим занимаешься, Питер может прибраться в лаборатории».

«Хорошо, что это была вода», — сказала Лесли. «Даже Питер не может взорвать воду».

«Не будем испытывать судьбу», — сказал Найтингел.

Мы снова собрались через полчаса, и Найтингел повёл нас в одну из заброшенных лабораторий в конце коридора. Он сдернул пылевые чехлы, открыв вид на потрескавшиеся верстаки, токарные станки и тиски. Я узнал в них мастерскую дизайна и технологий, похожую на ту, что я использовал в школе, только застрявшую во времени, во времена паровой энергетики и детского труда. Он сдернул последний чехол, под которым лежала чёрная железная наковальня, какую я видел только падающей на головы персонажей мультфильмов.

«Ты думаешь о том же, о чем и я, Лесли?» — спросил я.

«Думаю, да, Питер», — сказала она. «Но как мы доставим сюда пони?»

«Подковывать лошадь — очень полезный навык», — сказал Найтингел. «А когда я был мальчиком, внизу, во дворе, была кузница. А здесь мы превращаем мальчиков в мужчин». Он остановился, чтобы взглянуть на Лесли. «И, полагаю, молодых женщин — в женщин».

«Мы что, куем Единое Кольцо?» — спросил я.

Найтингел поднял трость. «Вы это узнаёте?» — спросил он.

Да, я так и сделал. Это была джентльменская трость с серебряным набалдашником, набалдашник которой выглядел немного потускневшим.

«Это твоя трость», — сказал я.

«И что еще?» — спросил Найтингел.

«Это посох твоего волшебника», — сказала Лесли.

«Молодец», — сказал Найтингел.

«Па́лка для избиения хамов», — сказал я, а когда Лесли приподняла то, что осталось от ее брови, я добавил: «Па́лка для избиения хамов».

«И источник силы волшебника», — сказал Найтингел.

Использование магии имеет весьма определённые ограничения. Если переусердствовать, мозг превращается в швейцарский сыр. Доктор Валид называет это гипертауматургической деградацией, и у него есть мозги в ящике, которые он выхватывает при малейшем

Не спрашивайте меня, что это за сила, потому что единственное, что у меня есть, способное её обнаружить, — это пёс Тоби. Я бы с удовольствием поместил немного материала с высоким содержаниемвестигиив масс-спектрометр, но сначала мне нужно будет раздобыть масс-спектрометр, а потом изучить физику, чтобы интерпретировать эти чёртовы результаты.

Найтингел поднёс свою трость к одному из верстаков, открутил верхнюю часть и зажал её в тиски. Затем, взяв молоток и зубило, он расколол её вдоль, обнажив тусклую, цвета оружейного металла, сердцевину толщиной с карандаш.

«Это сердце посоха», — сказал он и вытащил из ближайшего ящика увеличительное стекло. «Посмотри повнимательнее».

Мы делали это по очереди. На поверхности ядра была слабая, но отчётливая рябь тени, которая, казалось, тянулась по всей длине по спирали.

«Из чего это сделано?» — спросила Лесли, посмотрев.

«Сталь», — сказал Найтингейл.

«Сложенная сталь», — сказал я. «Как самурайский меч».

«Это называется узорчатой сваркой», — сказал Найтингел. «Различные стальные сплавы, сваренные ковкой по заданному узору. При правильном выполнении получается матрица, сохраняющая магию, которую мастер может использовать позже».

Я подумал, что это значительно сэкономит изнашивание мозга.

«Как вам удаётся впустить в себя магию?» — спросила Лесли.

«Пока ты его куешь», — сказал Найтингел и изобразил молот. «Ты используешь заклинание третьего порядка, чтобы поднять температуру кузницы, и ещё одно, чтобы поддерживать её горячей, пока ты куёшь».

«А как же магия?» — спросил я.

«Это происходит, или так меня учили, от заклинаний, которые вы используете во время ковки», — сказал он.

Лесли потёрла лицо. «Сколько времени это займёт?» — спросила она.

«На этот посох уйдёт больше трёх месяцев, — он увидел наши лица. — Работать, скажем, час-два в день. Нужно избегать переусердствования с магией, иначе смысл посоха теряет смысл».

«И каждый из нас сделает посох?» — спросила она.

«В конце концов, да», — сказал Найтингел. «Но сначала ты будешь наблюдать и учиться».

Мы услышали вдалеке тихий телефонный звонок и все обернулись к двери, ожидая появления Молли. Когда она появилась, она кивнула Найтингейлу, показывая, что звонок был ему.

Мы следовали за ними на почтительном расстоянии, надеясь подслушать разговор.

«Я знала, что мне следовало уделять больше внимания D & T», — сказала Лесли.

Мы уже были на лестничной площадке, когда Найтингел позвал нас вниз. Он стоял с телефоном в руке, и на его лице было написано полное изумление.

«У нас есть сообщение о нелегальном фокуснике», — сказал он.

Мы с этим бродягой-фокусником непонимающе переглянулись. Он недоумевал, какого чёрта у его кровати сидит полицейский, а я недоумевал, откуда, чёрт возьми, взялся этот парень.

Его звали Джордж Нолфи, и он был обычным белым мужчиной лет шестидесяти с небольшим – по моим записям, шестидесяти семи. Волосы у него поредели, но всё ещё были преимущественно каштановыми, глаза у него были голубые, а лицо, очевидно, скорее старческое, чем отвисшие щеки. Руки его были забинтованы от запястий вниз, так что видны были только кончики пальцев – иногда он поднимал их и рассматривал с выражением крайнего удивления на лице. В моих записях говорилось, что во время «инцидента» он получил ожоги рук второй степени, но никто больше не пострадал, хотя нескольким маленьким детям была оказана помощь в связи с шоком.

«Почему бы тебе не рассказать мне, что случилось?» — спросил я.

«Вы мне не поверите», — сказал он.

«Ты создал огненный шар из воздуха, — сказал я. — Видишь, я тебе верю — такое случается постоянно».

Он тупо на меня уставился. Мы часто слышим это, даже от людей, имеющих некоторый опыт в сверхъестественном — чёрт возьми, мы слышим это от людей, которыеобладаютсверхъестественными способностями.

Он был родом из Уимблдона и был дипломированным геодезистом на пенсии. Его не было в нашем списке «Маленьких крокодилов». Более того, он получил образование в Университете Лидса, а имя Нолфи не значилось ни в списках выпускников школы Найтингейл, ни в списке «Фолли». И всё же он сотворил огненный шар в гостиной дома своей дочери — всё это было заснято на видеокамеру.

«Вы когда-нибудь делали это раньше?» — спросил я.

«Да», — сказал он. «Но не с тех пор, как я был мальчишкой».

Я сделал пометку. Найтингел и Лесли как раз в это время рылись в его доме в поисках книг по магии,очагамочагов,лакунам, домашним богам и злым духам. Найтингел ясно обозначила мою задачу: сначала установить, что сделал мистер Нолфи, затем, почему он это сделал, и, наконец, откуда он знал, как это сделать.

«Это был день рождения Габриэллы, — сказал он. — Она моя внучка. Прелестный ребёнок, но в свои шесть лет она немного хлопотная. У вас есть дети?»

«Еще нет», — сказал я.

«Встреча в комнате, полной шестилетних девочек, может быть пугающей, поэтому я, возможно, подкрепился чуть большим количеством хереса, чем планировал», — сказал он. «С тортом возникла проблема».

Хуже того, в ожидании его появления свет уже был выключен, а свечи зажжены под аккомпанемент припева «С днем рождения тебя (Раздавленные помидоры и рагу)».

И поэтому мистеру Нолфи, дедушке, было поручено развлекать детей, пока решалась проблема.

«И я вспомнил один фокус, который проделывал в детстве», — сказал он. «Тогда это показалось мне хорошей идеей. Я привлёк их внимание, что, согласитесь, было не так-то просто: закатал рукава и произнёс волшебное слово».

«Какое было волшебное слово?» — спросил я.

«Люкс!» — сказал он. «Это латинское слово, означающее свет».

Но, конечно, я это уже знал. Это также перваяформа, которую осваивает ученик-волшебник, прошедший классическую подготовку. Я спросил мистера Нолфи, чего он ожидал.

«Раньше я умел делать гирлянды, — сказал он. — Это забавляло мою сестру».

После недолгих раздумий выяснилось, что он знал только одно заклинание и перестал его применять, как только его отправили в школу.

«У меня была католическая школа, — сказал он. — Они скептически относились к оккультизму — или даже к простому оккультизму, если честно. Директор считал, что если уж что-то

Он рассказал мне подробности о школе, но предупредил, что она закрылась из-за скандала в конце 1960-х годов. «Директор заложил руку в кассу», — сказал он.

«Так у кого же ты научился этому фокусу?» — спросил я.

«Конечно, от моей матери», — сказал г-н Нолфи.

«От матери», — сказал Найтингел.

«Он так говорит», — сказал я.

Мы были в так называемой частной столовой, где все вместе ели. Честно говоря, мы не знали, что это такое, Молли снова экспериментировала. Бараньи голени, по словам Лесли, запекались с чем-то рыбным, возможно, с анчоусами, возможно, сардинами, и двумя порциями пюре… Я сказал брюкву, но Найтингел настаивала, что по крайней мере один из них был пастернаком.

«Я не уверена, что нам следует есть то, что мы не знаем, что это такое», — сказала Лесли.

«Это не я купил ей на Рождество книгу Джейми Оливера», — сказал я.

«Нет», — сказала Лесли. «Это ты хотел, чтобы ей подарили Хестона Блюменталя».

Найтингел, приученный, как он сам заметил, с раннего детства есть всё, что ему ставили, с энтузиазмом уплетал еду. Учитывая, что Молли маячила в дверях, нам с Лесли ничего не оставалось, как последовать его примеру.

Мне показалось, что на вкус это блюдо очень напоминает баранину в соусе из сардин.

Подождав достаточно долго, чтобы убедиться, что мы не отравились, мы продолжили обсуждение г-на Нолфи.

«Мне это кажется маловероятным», — сказал Найтингел. «Или, по крайней мере, я раньше с таким не сталкивался».

«Мы ничего не нашли у него дома», — сказала Лесли.

«Даже в ваше время наверняка были женщины-практикующие», — сказал я.

«Были ведьмы, живущие по соседству», — сказала Найтингел. «Особенно в сельской местности, они всегда есть. Но я не знала ни одного человека с формальным образованием».

«В Хогвартсе были только мужчины», — сказал я.

«Питер, — сказал Найтингел. — Если ты хочешь провести следующие три дня, убирая лабораторию, то, пожалуйста, продолжай называть мою старую школу Хогвартсом».

«Кастербрук», — сказал я.

«Вот так-то лучше», — сказал Найтингел и доел остатки брюквы, если это была брюква.

«Но там были только мальчики», — сказал я.

«Несомненно, — сказал Найтингейл. — Иначе я бы наверняка заметил».

«И эти мальчики были из старых волшебных семей?»

«У вас такое восхитительно странное представление о том, как всё было раньше», — сказала Найтингейл. «Было несколько семей, которые обычно отправляли одного или нескольких своих сыновей в школу. Вот и всё».

Традиционно помещики оставляли первого сына дома, чтобы тот наследовал поместье, второй шёл в солдаты, третий – в духовенство или юриспруденцию. Я спросил Найтингейл, какое место в этом списке занимает профессия мага.

«„Folly“ никогда не пользовался особой популярностью среди аристократии, — сказал Найтингейл. — Мы все были гораздо более гордыми буржуа. Лучше всего считать нас профессионалами — вроде врачей или юристов. Сыновья часто шли по стопам отца».

«Но не его дочь?»

Найтингел пожал плечами. «Это было в другой эпохе», — сказал он.

«Твой отец был волшебником?» — спросил я.

«Господи, нет», — сказал Найтингейл. «Это мой дядя Стэнли продолжил эту традицию в том поколении — именно он посоветовал мне поступить в Косгроув-холл».

«У него не было своих сыновей?» — спросил я.

«Он так и не женился», — сказала Найтингел. «У меня было четыре брата и две сестры, поэтому, думаю, отец считал, что может обойтись без меня. Мама всегда говорила, что я был любопытным ребёнком, задающим слишком много вопросов в самое неподходящее время. Уверена, они были рады, что кто-то другой взял на себя ответственность за ответы на них».

Он заметил, как мы с Лесли обменялись взглядами.

«Я удивлен, что вы вообще находите это интересным», — сказал он.

«Ты никогда раньше не рассказывал о своей семье», — сказал я.

«Я уверен, что так оно и было», — сказал он.

«Нет», — сказала Лесли.

«О», — сказал Найтингел и тут же сменил тему. «Завтра я хочу, чтобы вы оба потренировались на стрельбище утром, — сказал он. — «А потом после обеда — латынь».

«Пристрелите меня сейчас же», — сказал я.

«Разве нам не следует заняться какой-то полицейской работой?» — спросила Лесли.

Принесли пудинг – пудинг с джемом и салом, красный и дымящийся. Молли поставила его перед нами с гораздо большей уверенностью, чем подавала бараньи голени.

«Все сами делали себе посох?» — спросила Лесли.

«Кто все?» — спросил Найтингел.

«В прежние времена», — сказала она и обвела рукой столовую. «Все, кто был членом этого заведения?»

«Нет», — сказал Найтингел. «Во-первых, мало кому из нас они были нужны для повседневного использования. Так сказать. А во-вторых, их изготовление стало чем-то вроде специальности. Группа волшебников из Манчестера, как ни странно, именовавших себя Сынами Вейланда, изготавливала их на заказ. К счастью для тебя, я считал себя современным человеком эпохи Возрождения — готовым приложить руку к любому искусству и науке».

Найтингел отправился в Манчестер, где познал странности Сынов Вейланда, или, по крайней мере, те её составляющие, которые подобают джентльмену. Когда я спросил, что случилось с теми, кто его учил, лицо Найтингела потемнело, и я знал ответ. Эттерсберг. Все сливки британского волшебства отправились в Эттерсберг. И лишь немногие вернулись.

«Джеффри Уиткрофт узнал странный обычай Вейландов?» — спросила Лесли.

Найтингел задумчиво посмотрел на неё. «О чём ты думаешь?» — спросил он.

«Я думаю, сэр», - сказала она, - «что если Джеффри Уиткрофт не научился делать посох, то он не мог передать эти знания Маленьким Крокодилам или Безликому Человеку».

«Мы знаем, что его протеже умеют делать ловушки для демонов, — сказал я. — И даже хуже».

«Лесли права, — сказал Найтингел. — Ловушку для демона может сделать кто угодно, если только это мерзкий тип чистейшей воды. Но в изготовлении посоха были свои секреты, и я серьёзно сомневаюсь, что старый Джеффри когда-либо их узнал. Не уверен, как это нам поможет».

Я так и сделал. «Это значит, что у нас есть то, что Безликий действительно захочет для себя», — сказал я.

«Другими словами, сэр, — сказал Лесли, — приманка».

Тот, кто ниже

Как раз перед Рождеством я помогал расследовать убийство на станции метро «Бейкер-стрит». Именно во время этого расследования я познакомился с сержантом Джагетом Кумаром, городским исследователем, экспертом по спелеологии и аналогом Малдера и Скалли в британской транспортной полиции. Вместе

Несмотря на то, что к концу января транспортное сообщение вернулось в норму, я не пользовался особой популярностью у Лондонского транспортного управления, которое управляет метрополитеном, и у Бюро по охране общественного порядка (BTP), которое должно его контролировать. Возможно, поэтому, когда Джагет сказал, что у него есть для меня информация, мы встретились не в штаб-квартире BTP в Камден-тауне, а в кафе неподалеку.

Мы сели выпить кофе, и Джагет достал свой Samsung и открыл некоторые файлы.

«На прошлой неделе в Паддингтоне у нас был одиночный инцидент, — сказал он. — И он попал в ваш список». В «Фолли» есть список потенциально интересных людей, среди которых — сокращающееся число выживших практикующих времён Второй мировой войны, предполагаемые «маленькие крокодилы» и люди, общающиеся с феями, что вызывает тревогу, если кто-то проведёт проверку Интегрированной разведывательной платформы.

Джагет повернул планшет, чтобы показать мне фотографию белого мужчины средних лет с редеющими светлыми волосами и тонкими бескровными губами. Судя по его бледности и стеклянному взгляду, фотография была сделана посмертно — из тех, что показывают родственникам и потенциальным свидетелям, не пугая их до смерти. Вполне логично, ведь «ван-андер»— это выражение на сленге метро, обозначающее человека, бросившегося под поезд. Двести сорок тонн локомотива могут испортить вам весь день.

«Ричард Льюис, — сказал Джагет. — Сорок шесть лет».

Я нашёл его в своей маленькой чёрной книжке — там были все потенциальные Крокодилы, перечисленные по дате рождения. Джагет улыбнулся, увидев это.

«Рад видеть, что ты осваиваешь потенциал современных технологий», — сказал он, но я проигнорировал его. Ричард Льюис действительно учился в Оксфорде с 1985 по 1987 год, но не входил в основной список подтверждённых «Маленьких Крокодилов» — он был во второстепенном списке тех, кого лично обучал Джеффри Уиткрофт, бывший официальный волшебник и человек, достаточно глупый, чтобы начать преподавать магию неофициально. Найтингел нечасто ругается, но когда он говорит о Джеффри Уиткрофте, видно, что ему чертовски хочется этого.

«Дело только в том, что он в списке?» — спросил я.

«В этом самоубийстве было что-то неладное», — сказал он.

«Его толкнули?»

«Посмотрите сами», — сказал Джагет и включил запись с камер видеонаблюдения на планшете. Поскольку станции лондонского метро часто становятся объектом самых разных событий — от случайного мочеиспускания в общественных местах до массовых убийств, камеры видеонаблюдения буквально покрывают всю стену.

«Вот он и идет», — сказал Джагет.

Ягету, очевидно, пришлось потратить немало времени на монтаж отснятого материала, потому что история была рассказана с изрядной долей ненужного пафоса. Можно было бы наложить на неё музыку, что-нибудь мрачное и немецкое, например, и продать в художественную галерею.

«Насколько скучно вам было, когда вы это делали?» — спросил я.

«Не у всех карьера полна тайн и волшебства», — сказал Джагет. «Видите ли, он поднимается на эскалаторе до самого верха, но, не дойдя до турникета, разворачивается и спускается обратно».

Я наблюдал, как Ричард Льюис терпеливо пробирался по коридору вместе с остальной толпой, спускался по лестнице и выходил на платформу. Он пробирался вперёд, пока не оказался на жёлтой линии, отмечавшей край платформы. Там он ждал, глядя прямо перед собой, следующего поезда. Когда тот прибыл, Ричард Льюис повернул голову, чтобы посмотреть на его приближение, а затем, в самый подходящий, по словам Джагета, момент, прыгнул перед ним.

Я предполагал, что существуют и другие кадры столкновения, но, к счастью, Джагет не посчитал нужным навязывать мне их.

«Откуда он приехал?» — спросил я.

«Лондонский мост», — сказал Джагет. «Он работал в совете Саутуарка».

«Зачем ему было ездить с одной станции на другую, прежде чем покончить с собой?» — спросил я.

«О, в этом нет ничего необычного», — сказал Джагет. «У нас была одна женщина, которая остановилась, чтобы доесть чипсы, прежде чем сойти, и один парень в Южном Кене, который не хотел уходить, пока рядом были дети, которые могли его увидеть». Джагет описал, как мужчина, одетый в респектабельный костюм в тонкую полоску и держащий зонтик, заметно нервничал с каждой упущенной возможностью. Наконец, когда платформа оказалась в его полном распоряжении, на записи с камер видеонаблюдения было видно, как он поправляет манжеты и галстук.

«Как будто он хотел произвести хорошее впечатление, когда приедет туда», — сказал Джагет.

Где бы это «там» ни было.

А когда до следующего поезда оставалась всего минута, на платформу высадилась целая школьная группа, только что из музеев. Дети и измученные учителя толпились от начала до конца.

«Вы бы видели его лицо, — сказал Джагет. — Он был так расстроен».

«В конце концов ему это удалось?» — спросил я.

«Нет», — сказал Джагет. «К тому времени кто-то в диспетчерской станции заметил это и сбежал вниз, чтобы вмешаться». И менее чем через шесть часов человека в полосатом костюме задержали, поместили в отделение и отправили в психиатрическое отделение для короткой беседы с дежурным психологом.

«Интересно, попробовал ли он еще раз?»

«Только бы он не сделал этого в наше время», — сказал Джагет.

«Так что же вызывает подозрения у нашего мистера Льюиса?»

«Именно оттуда он и прыгнул», — сказал Джагет. Игроки, уступающие в один мяч, обычно довольно предсказуемы в выборе точки отправления в небытие.

«Если они просто зовут на помощь, — сказал он, — то они идут с дальнего конца платформы — так, чтобы поезд почти остановился, прежде чем доберётся туда. Если же они серьёзно, то они идут с другого конца, где у машиниста нет возможности отреагировать, а поезд несётся на полной скорости. Чёрт, если сделать это там, то даже прыгать не придётся — просто высунься, и поезд снесёт тебе голову».

«А если они прыгнут с середины?»

«Значит, они не уверены», — сказал Джагет. «Это постепенное явление, немного сомнений, и они выбирают один путь, а если уверены, то выбирают другой».

«Мистер Льюис двинулся из середины, — сказал я. — Значит, он был в раздумьях».

«Мистер Льюис, — сказал Джагет, перематывая запись прямо перед прыжком, — вышел из положения прямо напротив пассажирского входа. Если бы поезд пришёл немедленно, я бы понял. Но ему пришлось ждать. Как будто его положение

Я пожал плечами. «Ну и что?»

«Ваша позиция всегда важна», — сказал Джагет. «Это последнее, что вы когда-либо сделаете — посмотрите на него. Он просто бросает взгляд на поезд, чтобы рассчитать момент, и — бац! — его уже нет. Посмотрите на уверенность в этом прыжке, ни капли неуверенности».

«Преклоняюсь перед вашими превосходными познаниями в области самоубийств в поездах», — сказал я. «Что именно, по-вашему, могло произойти?»

Джагет на мгновение задумался о своем кофе, а затем спросил: «Можно ли заставить людей делать что-то против их воли?»

«Вы имеете в виду что-то вроде гипноза?»

«Это больше, чем гипноз, — сказал он. — Это как мгновенное промывание мозгов».

Я вспомнил свою первую встречу с Безликим и то, как небрежно он приказал мне спрыгнуть с крыши. Я бы тоже так сделал, если бы не выработал иммунитет к подобным вещам.

«Это называется гламур», — сказал я.

Джагет пристально посмотрел на меня — не думаю, что он ожидал, что я скажу «да».

«Тысможешь это сделать?» — спросил он.

«Сделай мне одолжение», — сказал я. Я спрашивал Найтингейла о чарах, и он сказал, что даже самый простой из них — это заклинание седьмого порядка, и результаты не назовёшь надёжными. «Особенно если учесть, что защищаться от него не так уж и сложно», — сказал он.

«А как насчет твоего начальника?»

«Он говорит, что изучил теорию, но на самом деле никогда этого не делал», — сказал я. «У меня сложилось впечатление, что он считал это неприличным поступком».

«Ты знаешь, как это работает?»

«Вы активируетеформу, а затем говорите цели, что делать», — сказал я. «Доктор Валид считает, что она меняет химию вашего мозга, делая вас необычайно внушаемым, но это всего лишь теория».

Не в последнюю очередь потому, что предполагаемый экспериментальный протокол, разработанный мной и доктором Валидом, включающий в себя облучение нескольких добровольцев и проверку их биохимических показателей крови до и после, был лишь в самом конце длинного списка других вещей, которые мы хотели проверить. И это при условии, что нам удастся получить одобрение от Nightingale и Медицинского исследовательского совета.

«Вы считаете, что нашего мистера Льюиса довели до самоубийства?» — спросил я. «На каком основании? Откуда он спрыгнул?»

«Не только это», — сказал Джагет и включил на планшете ещё один MPEG-файл. «Смотри».

Это видео было смонтировано из крупных планов головы и плеч Ричарда Льюиса, поднимающегося на эскалаторе в вестибюль. Разрешение камер видеонаблюдения стремительно улучшается, и лондонское метро, ставшее объектом террористических атак ещё до появления этого термина, располагает одним из лучших доступных устройств. Однако изображение всё ещё страдало от зернистости и резких перепадов освещения, что намекало на дешёвую и безвкусную обработку.

«Что я ищу?» — спросил я.

«Посмотри на его лицо», — сказал Джагет. Я так и сделал.

Это было лицо обычного пассажира, усталое, смирившееся, с редкими проблесками, когда он замечал что-то или кого-то, привлекавшее его внимание. Он как минимум дважды взглянул на часы, поднимаясь на эскалаторе, с нетерпением ожидая раннего поезда в Суиндон.

«Он живет на окраине», — сказал Джагет, и мы разделили момент взаимного непонимания необъяснимого жизненного выбора пассажиров.

Изображение было достаточно хорошим, чтобы запечатлеть момент предвкушения, когда он сошел с эскалатора наверху и осмотрел наименее загруженный турникет. Он снова взглянул на часы и целенаправленно направился к выбранному выходу. Затем он остановился и на мгновение замешкался, прежде чем развернуться. Направляясь к эскалатору, ведущему вниз, к своему свиданию с рабочим концом подвижного состава Mark II 1972 года.

Похоже, он только что вспомнил, что что-то забыл.

«Слишком быстро», — сказал Джагет. «Что-то забываешь, останавливаешься, думаешь: «Боже, мне придётся спускаться обратно по эскалатору, неужели мне это так нужно?» Апотомповорачиваешься».

Он был прав. Ричард Льюис остановился и развернулся так же ловко, словно находился на плацу и получил приказ. Когда он ехал обратно, его лицо было рассеянным и сосредоточенным — словно он думал о чём-то важном.

«Не знаю, гламур ли это, — сказала я. — Но это определённо что-то. Думаю, мне нужно второе мнение».

Но я уже думал, что это Безликий.

«Сложно», — сказал Найтингейл после того, как я заманил его в техническую пещеру и показал отснятый материал. «Это очень ограниченный метод, и станция метро в час пик — вряд ли подходящее место для его отработки. У вас есть какой-нибудь фильм, где показан общий вид на зал ожидания?»

Мне потребовалась пара минут, чтобы отыскать файлы, которые мне прислал Джагет, не в последнюю очередь из-за его эксцентричной системы маркировки. Найтингел пробормотал что-то, впечатлённый лёгкостью и скоростью манипуляций с «плёнкой». «Или это называется плёнкой?» — спросил он.

Я не сказал ему, что всеэтохранится в виде двоичной информации на быстро вращающихся блестящих дисках, отчасти потому, что мне пришлось бы искать подробности самому, но в основном потому, что к тому времени, как он поймет технологию, ее уже заменит что-то другое.

Он провёл около часа, просматривая записи в зале ожидания, пытаясь разглядеть практикующего среди толп пассажиров. Сосредоточенность Найтингейла может пугать, но даже ему не удалось выделить никого подозрительного.

«Он, возможно, шёл на два шага позади него», — сказал Найтингейл. «Мы же не знаем, как он выглядит».

Лесли, когда мы позже её проинформировали, поинтересовалась, почему мы вообще решили, что это был Безликий. «Это могла быть одна из подружек Питера, чья жизнь была похожа на воду», — сказала она. «Или что-то ещё столь же странное, с чем мы ещё не сталкивались».

Я указал ей, что Ричард Льюис был в списке потенциальных «Маленьких крокодилов», и она согласилась, что это возможная наводка, которую следует проверить.

«Вам нужно пойти к нему домой и всё разнюхать», — сказала она. «Если вы что-нибудь найдёте, мы поймём, что стоит расследовать самоубийство».

«Хочешь поехать с нами?» — спросил я, но Лесли сказала, что, хотя перспектива однодневной поездки в Суиндон и привлекательна, от этого удовольствия ей придется отказаться.

«Мне нужно закончить отчёт о Нолфи Великолепном», — сказала она. Будет два отчёта: один для архива «Фолли», а другой, отредактированный, для всей столичной полиции. Лесли особенно хорошо справилась с последним.

«Я собираюсь списать всё на его попытку провернуть фокус с зажигательной жидкостью, но с бренди», — сказала она. «Таким образом, его официальное заявление о том, что он проделывал фокус, который пошёл не так, будет соответствовать доказательствам».

Само собой разумеется, мы не собирались предъявлять ему обвинение. Вместо этого

Вот так я сел в Asbo и направился по трассе М4 в дикие края долины Темзы.

Большую часть пути шел дождь, а по радио передавали угрозу наводнения.

Ричард Льюис жил в коттедже с соломенной крышей, являющимся памятником архитектуры II категории, с собственной подъездной дорогой и, судя по дождю, собственным фруктовым садом. Это было безумно живописное место, которое покупают люди с сельскими фантазиями и сараем, полным денег. Глядя на него, я искренне жалел, что не успел разобраться с финансами мистера Льюиса, потому что на свои зарплаты в совете Саутуарка он никак не мог позволить себе такое жилье. Я подумал, не протянул ли он руку под столом. Может быть, он пожадничал и попросил немного больше не у того человека.

Или его зарегистрированный гражданский партнер, мистер Филипп Оранте, мог быть богатым.

Я припарковался на улице рядом с зелёным Range Rover марки Sloane, которому было меньше года и, судя по колёсным аркам, он ни разу не съезжал с дороги, и поехал по мокрой гравийной подъездной дорожке к входной двери. Хотя было ещё только начало дня, из-за низких облаков и моросящего дождя было достаточно пасмурно, и жильцам пришлось включить свет внизу. Увидеть, что кто-то дома, было облегчением, ведь я решил не звонить заранее.

Не стоит звонить заранее, если есть возможность, ведь всегда лучше появиться на пороге дома в качестве неприятного сюрприза. Обычно всё проходит гораздо спокойнее, если у собеседников нет возможности отрепетировать своё алиби, обдумать свои слова, спрятать улики, закопать части тела и так далее.

На дубовой входной двери красовался настоящий колокольчик, а на другом конце было что-то похожее на коровий колокольчик. Соломенная крыша, нависающая над крыльцом, капала мне на спину, поэтому я отошёл в сторону и подождал. Территория вокруг дома – слишком большая, чтобы назвать её садом – была влажной и тихой под лёгким дождём. Где-то за углом я чувствовал запах мокрого розового куста.

Дверь открыла женщина средних лет с круглым загорелым лицом, чёрными глазами и короткими тёмными волосами — филиппинка, если можно так выразиться. На ней был белый пластиковый фартук поверх синей полиэстеровой туники и жёлтые перчатки для мытья посуды. Казалось, она не очень-то обрадовалась моему появлению.

«Могу ли я вам помочь?» У нее был акцент, которого я не узнал.

Я представился и попросил позвать господина Оранте.

«Это из-за бедного Ричарда?» — спросила она.

Я сказала, что это так, и она сказала мне, что сердце Филиппа разбито.

«Какой стыд», — сказала она, пригласила меня войти и велела подождать в гостиной, пока она сходит за Оранте.

Интерьер коттеджа был, к моему разочарованию, обставлен в скучном дизайнерском стиле: кремовые диваны, редкая мебель из стальных труб и стены, окрашенные в оттенки белого, привычные для риелторов. Только картины на стенах, в основном чёрно-белые фотоотпечатки, имели хоть какой-то характер. Я разглядывал настоящий портрет пары джазменов из Нового Орлеана, когда женщина в фартуке вернулась с Филиппом Оранте.

Это был невысокий, худощавый мужчина лет сорока. Несмотря на худобу лица, черты его лица были достаточно похожи на черты лица пожилой женщины, чтобы выдать в ней родственницу. Я подумал, что это его мать, или, по крайней мере, старшая сестра или тётя. Она казалась немного моложе, чем его мать.

Однако прелесть работы в полиции в том, что вы можете удовлетворять свое любопытство, не беспокоясь о том, что будете чувствовать себя неловко в обществе.

«Вы родственник?» — спросил я.

«Филипп — мой сын, — сказала она. — Мой старший».

«Она пришла, чтобы… э-э… помочь, понимаешь», — сказал Филипп. «После».

Он жестом пригласил меня сесть. Я машинально подождал, пока он выберет диван, прежде чем устроиться на стуле — так было удобнее сохранять преимущество в росте. Мы перешли к обычным диалогам: я выразил ему соболезнования, он выразил сожаления, мне очень жаль, и спросил, не хочу ли я кофе.

Ты всегда отбираешь кофе у скорбящих родственников, как и всегда начинаешь с банального выражения соболезнований. Банальность разговора помогает успокоить свидетеля. Люди, чья жизнь была нарушена, ищут порядка и предсказуемости, пусть даже в мелочах. Именно тогда роль констебля Плода оказывается наиболее полезной: держи невозмутимый вид, говори медленно, и в девяноста процентах случаев они расскажут тебе всё, что ты хочешь знать.

У Филлипа был акцент, который я принял за канадский, но, когда я спросил, он оказался калифорнийским. Если быть точнее, сан-францисканским. Его мама была филиппинкой, но переехала в Калифорнию в возрасте двадцати с небольшим лет и познакомилась с отцом Филлипа, чьи родители тоже были филиппинцами, но сам он родился в Сиэтле, когда оба гостили у родственников в Калукане. Так что мы немного сблизились, обсуждая радости взросления в большой семье диаспоры и матерей, которые безосновательно считали, что приоритетами молодого человека должны быть учёба, домашние дела и семейные обязательства. После окончания университета, женитьбы и воспитания внуков времени на светскую жизнь достаточно. Это очевидное противоречие, похоже, их никогда не смущает.

«Мы работали над внуками», — сказал Филипп.

Я задавалась вопросом: усыновление или суррогатное материнство? Казалось, сейчас не время спрашивать.

Его мама принесла нам кофе на эмалированном подносе с нарисованными котятами. Я подождал, пока она не вернулась, и спросил, как он переехал в Великобританию и познакомился с Ричардом Льюисом.

«Я был миллионером, заработавшим на доткомах», — просто сказал он. «Соучредителем компании, о которой вы никогда не слышали, которую выкупила более крупная компания, с которой я подписал соглашение о неразглашении. Они предоставили мне огромный опцион на акции, который я реализовал как раз перед падением рынка».

Он слегка улыбнулся мне. Очевидно, это была его обычная болтовня с подобающими паузами для горького смеха и самоуничижительных усмешек, — только он впервые рассказывал её после смерти партнёра.

«Я всегда волнуюсь, когда хорошего становится слишком много», — сказал он.

Заработав миллионы, он направился в Лондон — ради культуры, ночной жизни и, прежде всего, потому, что, насколько ему было известно, никто из его ближайших родственников там не жил.

«Я люблю свою семью, — сказал он, взглянув вслед матери. — Но ты же знаешь, как это бывает».

Он познакомился с Ричардом Льюисом в Королевском оперном театре во время представления «Бала-маскарада»Верди . Он поддался импульсу и находился в

«Он сказал, что может назвать как минимум пять дел, которыми бы с удовольствием занялся», — рассказал Филлип. «Я спросил его, что в начале списка, и он ответил: «Ну, крепкий напиток был бы неплохим началом, как думаешь?» Мы пошли выпить, и всё, стрела Купидона попала мне прямо между глаз».

Но это была не совсем любовь с первого взгляда. Филлип не мчался за океан с огромным состоянием, чтобы поддаться первому же мало-мальски приличному предложению. «Он работал над этим», — сказал Филлип. «Он был методичен и терпелив, и…» Филлип отвёл взгляд и на мгновение уставился в пустой кусок стены, прежде чем вздохнуть. «Это чертовски смешно».

Три месяца спустя они поженились, или, точнее, вступили в гражданское партнерство, с должной церемонией, торжеством и надлежащим брачным контрактом.

«Это была идея Ричарда», — сказал Филлип.

Я решил, что сейчас самое подходящее время, чтобы развернуть анкету. Доктор Валид и Найтингейл составили её, чтобы выявить свидетельства реальной магической практики, а не интереса к оккультизму, историям о привидениях, фэнтези и этой старой религии. Доктор Валид добавил несколько вопросов из известных психометрических и социологических исследований, чтобы всё звучало более кошерно. Я назвал её тестом Фойгта-Кампфа, хотя шутка была понятна только доктору Валиду, и ему пришлось искать её в Википедии.

«Это нужно для того, чтобы предоставить предысторию этих... трагических инцидентов, — сказал я. — Чтобы посмотреть, что можно сделать, чтобы предотвратить их в будущем».

До сих пор я в основном рассказывала о потенциальных «крокодилах», которых я, как будто, опрашивала совершенно случайным образом. Глядя на лицо Филлипа, я решила, что нам придётся придумать совершенно новую стратегию общения с скорбящими родственниками. Либо доктор Валид придёт и проведёт свои собственные чёртовы анализы.

Филипп кивнул, как будто все это было совершенно разумно — возможно, он просто был рад нашему интересу.

Тест начался с пары психологических вопросов для разминки, и я чуть не пропустил пятый: «Выражал ли испытуемый недовольство каким-либо аспектом своей жизни?» Но доктор Валид подчеркнул важность последовательности в применении теста.

«Я так не думал», — сказал Филлип. «Пока не увидел запись аварии».

«Они позволили тебе это увидеть?» — спросил я.

«О, я настоял», — сказал Филлип. «Я думал, Ричард ни за что не покончит с собой. Какая у него была причина? Но трудно спорить с тем, что вы видите своими глазами».

Я перешёл к «духовным» вопросам, которые показали, что Ричард чуть не стал англиканином, так же как Филлип чуть не стал католиком. Филлип с гордостью рассказал мне, что его мама перестала быть практикующей католичкой на следующий день после его каминг-аута.

«Она говорит, что вернется в церковь в тот день, когда она извинится», — сказал он.

У Льюиса не было никакого интереса к оккультизму, за исключением того, что было необходимо для того, чтобы оценить Вагнера или «Волшебную флейту», и у него не было ни одной книги о магии, да и вообще не было большого количества книг.

«Он раздал большую часть своих старых книг, когда мы переехали сюда», — сказал Филлип. «И сказал, что его Kindle гораздо удобнее для поездок в Лондон. Теперь я сожалею о всех часах, которые он провёл в этом поезде. Но он любил свой дом и не собирался бросать работу».

Хотя Филипп не понимал, почему. «Я знаю, что он не получал никакого удовлетворения от работы», — сказал он. Филипп, безусловно, мог бы использовать его в своей компании, которая занималась финансированием высокотехнологичных стартапов. «Он ненавидел работать в Лондоне, говорил, что ненавидит этот город, и я умолял его уйти лет пять, но он не согласился».

«Он сказал почему?» — спросил я.

«Нет», — сказал Филлип. «Он всегда менял тему».

До этого я просто рисовал каракули, но теперь начал делать заметки. Сохранение тайны всегда вызывает подозрения у полиции. И хотя мы готовы поверить в возможность совершенно невинного объяснения, мы никогда не думаем, что это правильный способ делать ставки.

Я спросил, был ли какой-то аспект работы Ричарда как градостроителя, о котором он говорил чаще других, но Филлип этого не заметил. Ричард также не жаловался на случаи коррупции или на давление с целью повлиять на решение о планировке.

«И что бы его там ни держало, — сказал Филипп, — он, очевидно, уже это пережил, потому что сказал мне, что уходит». Он отвернулся от меня и потянулся за чашкой чая, чтобы скрыть слёзы.

Мать вбежала обратно, увидела слёзы и бросила на меня ядовитый взгляд. Я быстро дочитала последнюю часть анкеты, ещё раз выразила соболезнования и ушла.

С Ричардом Льюисом случилось что-то подозрительное и, возможно, сверхъестественное, но, поскольку он, очевидно, не был практиком, я не мог понять, как он мог быть связан с захватывающим и неизбежным миром современной магии. Вернувшись в «Фолли», я составил протокол и подал два необходимых заявления. В работе с подобными неуликами полицейские считают, что либо совершенно другая версия расследования неожиданно окажется связанной, либо вы никогда не узнаете, что, чёрт возьми, происходило.

Моя интуиция подсказывала мне, что мы никогда не узнаем, почему Ричард Льюис бросился под поезд, — и это лишний раз доказывает, что никогда не стоит доверять своей интуиции.

Сложные и неспецифические вопросы

После автомобильных происшествий кражи со взломом и воровство — самые распространённые преступления, с которыми сталкиваются сотрудники полиции, то есть обычные граждане. Именно на это они чаще всего жалуются, главным образом потому, что знают, что раскрываемость краж со взломом низкая.

«Не понимаю, зачем вы это записываете», — говорят они, преувеличивая стоимость своих вещей для страховки. «Вы же их всё равно не поймаете, правда?» На это у нас нет ответа, потому что они правы. Мы не поймаем их за эту конкретную кражу со взломом, но мы часто ловим их позже и потом возвращаем часть ваших вещей — вещи, которые теперь заменены более качественными по страховке. Большая часть найденных вещей — хлам, но некоторые из них привлекают зоркий глаз Отдела по делам искусства и антиквариата, который их выхватывает, фотографирует и помещает в базу данных, которая, благодаря безошибочному слуху Метрополитен-музея, называется LSAD — Лондонский каталог украденных произведений искусства.

Они всё твердят, что собираются сделать его доступным для публичного поиска, но я бы не стал слишком уж на это надеяться. Полицейскийвполнеможет его обыскать, если ему удастся убедить

Представьте себе, как я был рад, когда одним холодным, тёмным утром, через две недели после поездки в Суиндон, я обнаружил свою первую находку. Я всегда начинаю с редких книг и чуть не пропустил её, потому что она была на немецком: «Uber Die Grundlagen Dass Die Praxis Der Magie Zugrunde Leigen»(«Обосновах, которые,вероятно, лежат в справочнике по магии»). На фронтисписе была фотография книги, где автором был указан Рейнхард Маллер, изданной в 1799 году в Веймаре. Я поискал Маллера в картотеке обычной библиотеки, но ничего не нашёл.

Я записал номер дела, распечатал описание и показал его Найтингейлу тем же утром во время практики. Он перевёл название как «Об основах, лежащих в основе практики магии».

«Покрасуйся», — сказал я.

«Думаю, вам лучше это спрятать», — сказал он. «И постарайтесь отследить, откуда оно взялось».

«Это как-то связано с Эттерсбергом?» — спросил я.

«Господи, нет», — сказал он. «Не всё немецкое связано с нацистами».

«Это перевод «Principia Artis Magicae»?» — спросил я.

«Я не могу сказать, не взглянув».

«Я займусь искусством и антиквариатом», — сказал я.

«Позже», — сказал Найтингел. «После тренировки».

Отдел искусств и антиквариата, который в остальной части полиции Метрополитен определённо не называют отделом искусств и ремёсел, иногда находит настолько ценные предметы, что даже хранилище улик в самом сердце Нового Скотланд-Ярда не обеспечивает достаточной безопасности. Для таких предметов они арендуют помещение в аукционном доме «Кристи», где смеются над грабителями, дергают за нос международных похитителей произведений искусства и применяют одни из самых серьёзных и, по слухам, незаконных мер безопасности в мире. Именно поэтому следующим утром я оказался на Кинг-стрит в Сент-Джеймсском районе, где даже ужасный ледяной дождь не мог смыть запах денег.

То же самое можно сказать и о пачке зажигательных бомб в апреле 1941 года, когда она уничтожила все, кроме фасада дома 8 по Кинг-стрит, где с 1823 года располагался лондонский аукционный дом Christie's. В 1950-х годах здание было перестроено, и поэтому фойе оказалось разочаровывающе бесформенным и с низким потолком, хотя и с дорогим кондиционером и мраморным полом.

«Фолли» не генерирует гигабайты бумажной работы, как остальная часть столичной полиции, но то, что мы производим, как правило, слишком эзотерично, чтобы отдать на аутсорсинг IT-компании в Инвернессе. Вместо этого у нас есть один пожилой парень в подвале в Оксфорде, хотя, надо признать, подвал находится под Бодлианской библиотекой, и он — доктор философии и член Королевского общества.

Я нашёл профессора Гарольда Постмартина, доктора философии, члена Королевского совета по богословию, склонившегося над книгой в комнате для просмотра наверху. Как я узнал позже, комната была задумана как намеренно нейтральная и не отвлекала от того, что вы должны были смотреть: бежевый ковёр, белые стены и стулья из алюминия и чёрного холста в стиле «Баухаус». Постмартин изучал свой труд на простой кафедре. Он был в белых перчатках и переворачивал страницы пластиковой лопаточкой.

«Питер, — сказал он, когда я вошёл. — На этот раз ты превзошёл самого себя. Действительно превзошёл самого себя».

«Это кошерно?» — спросил я.

«Должен сказать, что да», — сказал Постмартин. «Настоящий немецкий гримуар. Я не видел ни одного с 1991 года».

«Я подумал, что это может быть копия «Начал».

Постмартин взглянул на меня поверх очков для чтения и ухмыльнулся. «Она, конечно, основана на ньютоновских принципах, но я думаю, что это больше, чем просто копия. Мой немецкий немного подзабыл, но, думаю, я прав, когда говорю, что она выглядит так, будто её издали вБелой библиотекев Кёльне».

Мой немецкий хуже латыни, но даже я думал, что смогу это перевести.

«Белая библиотека?» — спросил я.

«Также известный какBibliotheca Albaи центр немецкой магической практики до 1798 года, когда французы, владевшие в то время этой частью Германии, закрыли университет».

«Значит, французы не любили магию?»

«Вряд ли», — сказал Постмартин. «Они закрыли все университеты. Это был один из печальных побочных эффектов Французской революции».

Подробности дальнейшей судьбы содержимого библиотеки отрывочны, но, согласно записям Постмартина, всяБелая библиотекабыла тайно вывезена из Кельна в Веймар.

«Где, несомненно, поддержанная растущей волной немецкого национализма, — сказал Постмартин, — она сталаНемецкой Академией дер Хохерен Айнсихтен цу Веймарили , для краткости,Веймарской Академией дер Хохерен Айнсихтен».

«Потому что так гораздо короче», — сказал я.

«Веймарская академия высших знаний», — сказал Постмартин.

«Высшее понимание?» — спросил я.

«Hoheren Einsichtenможно перевести как «высшее понимание», — сказал Постмартин. — «И то, и другое. Немецкий язык действительно прекрасный для обсуждения эзотерических тем».

Это была не совсем немецкая версия «Фолли». «Гораздо более строгая, гораздо менее самодовольная», — сказал Постмартин, считавший, что «Академия», вероятно, опережала «Фолли» на протяжении большей части XIX века.

«Хотя хотелось бы думать, что к 1920-м годам они были на равных», — сказал Постмартин. В 1930-х годах её поглотила гиммлеровская«Аненербе»— организация, призванная обеспечивать как интеллектуальную основу для нацизма, так и Индианы Джонса, с бесконечным запасом одноразовых злодеев.

И вот мы снова возвращаемся в Эттерсберг, подумал я. И что там делали Найтингейл и его обречённые дружки в 1945 году?

Я спросил, есть ли у немцев современный эквивалент «Безумия».

«В Меккенхайме базируется подразделение Федеральной полиции (Bundeskriminalamt ), которое называется Abteilung KDA,что расшифровывается какKomplexe und Diffuse Angelegenheiten, что переводится как Отдел по сложным и неспецифическим делам».

Не говоря уже о замечательном названии, федеральное правительство сохраняло совершенно не свойственную Германии неопределённость в отношении обязанностей своего ведомства. «Позиция, поразительно похожая на ту, которую занимали их коллеги в Уайтхолле в отношении «Безумия», — сказал Постмартин. — Это само по себе весьма характерно».

«Я полагал, что тебе никогда не приходило в голову просто позвонить им и спросить», — сказал я.

«Это оперативный вопрос, так что, боюсь, он ко мне не имеет никакого отношения», — сказал Постмартин. «К тому же, мы не сочли это необходимым».

Среди тех, кто пережил послевоенное время, британское волшебство было символом веры, что магия уходит из мира.

«И кроме того, Питер, — сказал Постмартин, — если эта книга действительно попала в Белую библиотеку, то есть большая вероятность, что немцы захотят вернуть её, а я, например, не собираюсь выпускать её из рук». Он мягко положил руку в белой перчатке на обложку, чтобы подчеркнуть свои слова. «Каким образом она вообще попала в «Искусства и антиквариат»?»

«Его передал мне уважаемый книготорговец», — сказал я.

«Насколько респектабельный?»

«Разумеется», — сказал я, — «достаточно уважаемые. Колин и Лич в Сесил-Корт».

«Вор, должно быть, пребывал в блаженном неведении относительно того, что у него есть», — сказал Постмартин. «Это всё равно что пытатьсявысечь, — он раскатал слово, явно наслаждаясь его звучанием, — картину Пикассо на Портобелло. Как же они у него отобрали книгу?»

Я сказал ему, что не знаю подробностей и что я уточню это, как только мы закончим.

«Почему этого ещё не сделали?» — спросил Постмартин. «Не говоря уже о его более эзотерических свойствах, это всё равно очень ценный предмет. Разве расследование уже не началось?»

«Книгу не крали», — сказал я. «Что касается Департамента искусств и антиквариата, то здесь нет состава преступления, требующего расследования». А учитывая, что в настоящее время Метрополитен-музей серьёзно озабочен сокращением расходов, никто не спешил искать повод для дополнительной работы.

«Любопытно, — сказал Постмартин. — Возможно, владелец не понимает, что его украли».

«Возможно, владелец — тот, кто пытался его продать, — сказал я. — Возможно, он захочет вернуть его обратно».

Постмартин с ужасом посмотрел на меня. «Невозможно», — сказал он. «Ко мне прибудет охранный фургон, чтобы увезти меня и эту книгу в Оксфорд, в безопасное место. К тому же, если он владелец, он не заслуживает того, что имеет. Каждому по способностям и всё такое».

«Вы наняли фургон охраны?»

«За это?» — спросил Постмартин, с нежностью глядя на книгу. «Конечно. Я даже подумывал выскочить с револьвером». Он убедился, что я достаточно напуган. «Не волнуйся. В своё время я был метким стрелком».

«Какой это был день?»

«Корея, — сказал он. — Национальная служба. У меня до сих пор есть табельный револьвер».

«Я думал, армия к тому времени уже перешла на браунинги», — сказал я. Зачистка арсенала «Фолли» годом ранее стала для меня уроком по противопехотному оружию двадцатого века и по тому, сколько десятилетий можно оставить его ржаветь, прежде чем он станет опасно нестабильным.

Постмартин покачал головой. «Мой верный Enfield Type Two».

«Но ты этого не сделал? Принеси».

«В конце концов, нет. Я не смог найти запасные патроны».

'Хороший.'

«Я искал повсюду».

«Какое облегчение».

«Кажется, я оставил его где-то в сарае», — сказал Постмартин.

Чаринг-Кросс-роуд когда-то была центром книжной торговли Лондона и пользовалась достаточно дурной репутацией, чтобы избегать международных сетей, которые неустанно стремятся превратить каждую улицу каждого города в копию любой другой. Сесил-Корт был пешеходной аллеей, соединявшей Чаринг-Кросс с Сент-Мартинс-лейн. Если не обращать внимания на фешенебельный бургерный ресторан на одном конце и мексиканскую сеть на другом, можно было увидеть, как всё было раньше. Хотя, по словам моего старика, сейчас здесь гораздо чище, чем когда-то.

Среди специализированных книжных магазинов и галерей находился магазин Colin & Leech, основанный в 1897 году, нынешний владелец которого – Гэвин Хедли. Он оказался невысоким крепким белым мужчиной с самодовольным средиземноморским загаром, который появляется, когда у тебя есть второй дом в солнечном месте, и средиземноморские гены, которые не дают коже потемнеть. Внутри было достаточно тепло, чтобы росли гранаты, и пахло новыми книгами.

«Мы специализируемся на подписанных первых изданиях», — сказал Хедли и объяснил, что авторов убеждали «подписывать и разграничивать» свои свежеопубликованные книги — «Они писали строчку из своей книги в верхней части титульного листа», — сказал он, — а его клиенты затем покупали эти книги и раскладывали их, как хорошее вино.

Магазин был высоким, узким и уставленным современными книгами в твердом переплете на дорогих лакированных полках из твердой древесины.

«В качестве инвестиции?» — спросил я. Мне это показалось немного подозрительным.

Хедли нашел это забавным. «Вы не разбогатеете, вкладываясь в новые книги в твердом переплете», — сказал он. «Возможно, ваши дети — да, но не вы».

«Как вы зарабатываете деньги?»

«Мы книжный магазин, — пожал плечами Хедли. — Мы продаём книги».

Постмартин был прав. Вор должен был быть невероятно глупым, чтобы попытаться продать действительно ценный антиквариат на Сесил-Корт, особенно в районе Колин-энд-Лич. Хедли это не впечатлило.

«Он завернул его в мусорный мешок, во-первых», — сказал он. «Как только он его развернул, я подумал: „Чёрт меня побери!“ То есть, я, может быть, и работаю только с современными вещами, но я узнаю настоящую вещь, когда её кладут передо мной. «Как думаешь, она ценная?» — спрашивает он. Она ценная? Как он мог быть кошерным и не знать? Ладно, полагаю, он мог найти её на чердаке у деда, но разве это возможно, если она была в таком хорошем состоянии?»

Я согласился, что это маловероятный сценарий, и спросил, как ему удалось отделить книгу от упомянутого джентльмена.

«Я же сказал ему, что хочу оставить его на ночь, да? Чтобы кто-нибудь мог пригласить и провести точную оценку».

«И он на это купился?»

Хедли пожал плечами. «Я дал ему квитанцию и попросил контактные данные, но он сказал, что только что вспомнил, что припарковался на двойной жёлтой разметке, и сейчас вернётся».

И он ушел, оставив книгу.

«Думаю, он понял, что облажался, — сказал Хедли. — И запаниковал».

Я спросил, может ли он дать мне описание.

«Я могу сделать лучше», — сказал он и поднял USB-накопитель. «Я сохранил отснятый материал».

Проблема так называемого чёртового государства видеонаблюдения заключается в том, что отслеживать чьи-то перемещения с помощью камер видеонаблюдения — задача не из лёгких, особенно если человек идёт пешком. Отчасти проблема в том, что все камеры принадлежат разным людям и по разным причинам. У Вестминстерского совета есть сеть для отслеживания нарушений правил дорожного движения, у Оксфордской торговой ассоциации — огромная сеть, нацеленная на магазинных воров и карманников, у каждого магазина есть свои собственные системы, как и у пабов, клубов и автобусов. Прогуливаясь по Лондону, важно помнить, что Большой Брат может следить за вами, или он может отлить, или читать газету, или помогать перенаправлять движение в объезд места аварии, или, может быть, он просто забыл включить эту чёртову

В настоящей следственной группе по расследованию крупных преступлений есть детектив-констебль или детектив-сержант, чья задача — прибыть на место преступления, найти все потенциальные камеры, собрать все отснятые материалы и затем просмотреть все тысячи часов отснятого материала в поисках чего-либо важного. У него или неё есть команда из шести детективов, которые помогают ему в работе — конечно же, у Маггинса были он сам, Тоби и его упорная решимость добиться справедливости.

Книгу передали в отдел «Искусства и антиквариат» в конце января, и в большинстве частных домов хранится меньше сорока восьми часов видеозаписи, но мне удалось выковырять кое-что с камеры дорожного движения и паба, где недавно установили систему и ещё не разобрались, как удалить старые записи. Раньше, когда гигабайт был огромным объёмом памяти, я бы таскал с собой большую сумку VHS-кассет, но теперь всё это уместилось на USB-флешке, предоставленной Хедли.

С учётом остановки на судейство в «Гэби», солонины и маринованных огурцов, мне потребовалось добрых три часа, и я вернулся в «Фолли» только ближе к вечеру. Я хотел сразу же отправиться в техническую пещеру, чтобы посмотреть запись, но Найтингел настоял, чтобы мы с Лесли потренировались перебрасывать теннисный мяч туда-сюда через атриум, используя толькоимпелло. Найтингел утверждал, что это была популярная игра в дождливые дни, когда он учился в школе, и называл её «Теннис в помещении». Мы с Лесли, к его большому раздражению, называли это «Карманным квиддичем».

Правила были простыми и вполне соответствовали правилам, которые можно было бы ожидать от компании подростков в агрессивной мужской атмосфере. Игроки стояли по обе стороны атриума и должны были оставаться в пределах двухметрового круга, нарисованного мелом на полу. Судья, в данном случае Найтингел, ставил теннисный мяч в центр поля, и игроки пытались использовать«Импелло»и другие подобные заклинания, чтобы забросить мяч в противника. Очки начислялись за удары по корпусу между шеей и поясом и снимались за потерю мяча на своей половине площадки. Как только доктор Валид узнал об этом виде спорта, он настоял на том, чтобы мы играли в крикетных шлемах и защитных масках.

Найтингел ворчал, что в его время им и в голову не пришло бы носить защиту – даже в шестом классе, когда они играли крикетными мячами, – и, кроме того, это снижало стимул игрока поддерживать хорошую форму и избегать ударов. Лесли, которая никогда не любила носить шлем, возражала вплоть до того момента, когда обнаружила, что может получить забавный звук«боинг», отбивая мяч от моего. Я бы раздражался сильнее, если бы не: 1) шлем; 2) Лесли отказывалась от лёгких ударов по корпусу, чтобы бить мне в голову, что облегчало победу.

В те времена в Кастербруке мальчики делали ставки на эту игру. Они ставили на «дни дурака», когда младший мальчик прислуживал старшему, и это говорит само за себя, когда речь заходит о престижных школах. Мы с Лесли, оба амбициозные представители рабочего класса, вместо этого ставили в пабе. Тот факт, что у меня было семь месяцев форы в качестве подмастерья перед Лесли, вероятно, был единственной причиной, по которой ей приходилось платить за выпивку самой.

В итоге была ничья: один удар по корпусу в мою пользу, одинударв сторону Лесли и дисквалификация за то, что Тоби подпрыгнул и поймал мяч в воздухе. Мы прервались на то, что мы с Лесли называли ужином, Найтингел называла ужином, а Молли, как мы начали подозревать, считала полевой тренировкой своих кулинарных экспериментов.

«У этой картошки немного другой вкус», — сказала Лесли, тыкая в аккуратную коническую кучку пюре, которая уравновешивала одну сторону тарелки, напротив того, что Найтингел определила как обжаренный стейк из тунца.

«Это потому, что это ямс», — сказала Найтингел, удивив меня. В традиционном английском меню ямс не занимает почётного места. Хотя, если бы он был, его, вероятно, размялибыи полили луковым соусом. Моя мама варит его, как маниоку, нарезает ломтиками с маслом и супом, таким острым, что можно обжечь кончик языка.

Я взглянул на Молли, которая наблюдала за нами, пока мы ели, она подняла подбородок и встретилась со мной взглядом.

«Очень мило», — сказал я.

Мы услышали далёкий звон, который смутил всех, пока мы не узнали дверной звонок «Фолли». Мы все переглянулись, пока не выяснилось, что, поскольку я не обладаю сверхъестественными способностями, не являюсь главным инспектором и не обязан надевать маску перед публикой, я назначен главным открывателем дверей.

Оказалось, что это был велокурьер, который передал мне посылку в обмен на мою подпись. Это был конверт формата А4, обтянутый картоном и адресованный Томасу Найтингейлу, эсквайру.

Найтингел вскрыл конверт с обратной стороны зазубренным ножом для стейков (так, по его словам, лучше избежать неприятных сюрпризов), и извлёк лист дорогой бумаги. Он показал его мне и Лесли — текст был написан от руки на латыни. Найтингел перевёл.

«Лорд и Леди Реки уведомляют вас, что они проведут свой весенний суд вместе в саду Бернадетты Испанской», — он сделал паузу и перечитал последний отрывок. «В саду Берни Спейн, и что вам настоящим поручается, как будто бы по древнему обычаю, охранять и охранять ярмарку от всех врагов». Документ скреплен подписями Повешенного из Тайберна и Водяного колеса из Оксли.

Он показал нам печати.

«Кто-то слишком много смотрел«Игру престолов», — сказала Лесли. — А что такое Весенний суд?» Найтингейл объяснила, что когда-то существовала традиция, согласно которой Старик Темзы проводил Весенний суд выше по течению, обычно недалеко от Лечлейда, куда его подданные могли прийти и отдать дань уважения. Обычно это происходило в день весеннего равноденствия или около него, но официального суда не было с тех пор, как Старик покинул приливную зону в 1850-х годах.

«Если я правильно помню историю, Безумие тоже не играло никакой роли», — сказал Найтингейл. «За исключением того, что он отправил посланника и передал наше почтение».

«Я заметил, что здесь сказано «как будто по древнему обычаю», — сказал я.

«Да, — сказал Найтингейл. — Полагаю, и Тайберну, и Оксли понравилась двусмысленность этого заявления».

«Возможно, они не воспринимают это всерьез», — сказал я.

«Если бы это было правдой», — сказал Найтингел.

После ужина я отправился в техно-кабинет выпить пива и посмотреть, что можно найти по кабельному. Я думал, что Лесли присоединится ко мне, но она сказала, что устала и идёт спать. Я достал из холодильника «Red Stripe» и минут пять безуспешно переключал каналы, прежде чем решил, что заодно обработаю записи с камер видеонаблюдения за тот день.

Я начал

Он был белым, бледным, с тонким носом, лет сорока пяти, на мой взгляд, с тёмными, седеющими волосами и мешками под тёмно-синими глазами. На нём была светло-коричневая куртка на молнии поверх светлой рубашки и брюки-чинос цвета хаки.

Я наблюдал, как всё происходило именно так, как описал Хедли, и момент, когда вор понял, что совершил ошибку, был совершенно очевиден. Он невольно взглянул на камеру видеонаблюдения, осознал, что натворил, и менее чем через минуту выскочил за дверь.

Ровно тридцать шесть секунд — судя по тайм-коду в углу экрана.

Камера видеонаблюдения из магазина была последней. Я включил её и заснял его лицо, когда он посмотрел на камеру. Снимок получился отлично, просто в Paint Shop Pro — я распечатал пару копий для дальнейшего использования. Несмотря на неудачный ракурс, я был почти уверен, что книжный вор, выходя из магазина, повернул направо, направляясь к Сент-Мартинс-лейн, но на всякий случай проверил запись из отделения Barclays на Чаринг-Кросс-роуд. В банках в центре Лондона установлены самые современные системы видеонаблюдения, и одна из пятнадцати камер отделения только что зафиксировала вход в здание Сесил-Корт. Я просмотрел записи за двадцать минут до и после его ухода и убедился, что он точно не выходил на Чаринг-Кросс-роуд.

В самом Сесил-Корт было несколько хороших позиций для камер, но отснятый материал не сохранился. Поэтому лучшее, что у меня было со стороны Сент-Мартинс-лейн, было от «Ангела и Короны», которые, слава богу, ещё не разобрались, как это удалить. Впрочем, это была слабая система, делавшая десять кадров в секунду, и ореолов на ней было больше, чем должно быть у камеры, работающей днём. Несмотря на это, его было легко заметить: светло-коричневый свитер на молнии и брюки цвета хаки, он выехал на Сент-Мартинс-лейн, повернул налево и сел в «Мондео» цвета «универсал» кремового цвета – насколько я мог судить, это была модель Mark 2.

Это вселило в меня надежду. Если это была его собственная машина, то оставалось лишь получить ещё одну проверку IIP, которая включала бы базу данных DVLA, и у меня были бы его имя, дата рождения и зарегистрированный адрес из базы данных Национального страхования. Это доказывало, что Большой Брат всё-таки может быть полезен.

Чёрт, я не мог разглядеть индекс. Даже когда машина выехала, «Мондео» стоял под слишком большим углом, а качество изображения было слишком низким, чтобы я мог разобрать номер. Я пару раз прокрутил его туда-сюда, но чётче не стало. Мне нужно было убедить Вестминстерский городской совет опубликовать часть записей с камер дорожного движения, чтобы посмотреть, смогу ли я засечь «Мондео», когда он свернёт на Чаринг-Кросс-роуд.

И я не собирался этого делать сейчас, после шести часов вечера, потому что еще одна проблема так называемого штата наблюдения заключается в том, что он работает в основном в офисные часы.

Я выпил еще одну бутылку Red Stripe и пошёл спать.

После завтрака и прогулки с Тоби я вернулся в техническую пещеру, где продолжил поиски чёткого кадра с номером машины книжной воришки. Я уже собирался сделать глубокий вдох и пробираться сквозь болотистую глубинку бюрократического интерфейса Вестминстерского совета, как вдруг мне пришло в голову, что я упустил более простой вариант. Включив запись с Сент-Мартинс-лейн, я перемотал назад, чтобы увидеть, как паркуется «Мондео». Мой книжный вор оказался не очень хорошим парковщиком, и когда он во второй раз сменил ракурс, мне удалось хорошо разглядеть его номер.

Один запрос IIP спустя, и я узнал его имя — Патрик Малкерн. Его лицо совпадало с записью с камер видеонаблюдения, а его полицейское досье соответствовало профилю профессионального взломщика сейфов. Хорошего и осторожного, судя по отсутствию судимостей во второй половине его карьеры. Куча интересующих, как в случае с «лицом, представляющим интерес», и несколько арестов, но ни одной судимости. Согласно приложенным записям разведки, Малкерн был специалистом, нанимаемым отдельными лицами или бригадами для взлома любых проблемных сейфов, с которыми они могли столкнуться в ходе работы. У него даже был законный слесарный бизнес, адрес которого я отметил в Бромли, что несколько усложняло его обвинение в «выходе на охоту», поскольку он использовал одни и те же инструменты для обеих работ. В записях также говорилось, что он недавно «ушёл на пенсию» если не со взлома сейфов, то хотя бы со слесарного дела.

Его последний известный домашний адрес совпадал и с адресом в водительских правах, и с адресом его зарегистрированной компании — я решил его потрогать.

Слесарь

Снова шёл дождь, и мне потребовалось примерно столько же времени, чтобы пересечь реку и добраться до лондонского района Бромли, сколько месяцем ранее до Брайтона. Значительную часть времени я потратил на то, чтобы проехать по развязке Элефант-энд-Касл и медленно ползти по Олд-Кент-роуд.

Как только вы доберётесь к югу от Гроув-парка, викторианский костяк города сходит на нет, и вы окажетесь в малоэтажной псевдотюдоровской застройке последнего крупного пригородного района Лондона. Такие места, как Бромли, не совсем соответствуют представлениям о Лондоне, но окраины — как родня, нравится вам это или нет, но вы застрянете в них.

Дом Патрика Малкерна представлял собой странный гибрид-мутант, выглядевший так, будто застройщику наскучило строить дома в стиле Тюдоров, и он сбил два дома вместе, создав мини-террасу из четырёх. Как и у большинства домов на этой улице, его просторный палисадник был заасфальтирован, чтобы увеличить парковочное место и снизить риск затопления.

На улице стоял припаркованный под дождём не совсем белый Ford Mondeo. Я проверил номерной знак — он совпадал с данными с камер видеонаблюдения. Это был не только Mark 2, но и хилый двигатель Zetec объёмом 1,6 л. Какими бы ни были доходы от преступной деятельности, Малкерн точно не тратил их на свои автомобили.

Я пять минут просидел на улице с выключенным двигателем, наблюдая за домом. День был пасмурный, но в окнах не горел свет, и никто не дёргал тюлевые занавески, чтобы посмотреть на меня. Я вышел из машины и со всех ног пошёл к навесу на крыльце. В какой-то момент дом покрылся толстым слоем едкой кремневой гальки, которая чуть не сдирала кожу с моей ладони, когда я положил на неё руку.

Сквозь матовые стёкла по обе стороны двери я видела на полу коридора скопление прямоугольных белых и коричневых пятен — забытый мусор. Судя по количеству, он пролежал два, может, три дня. Я позвонила и держала палец на звонке, как обычно, из вежливости, но всё равно ничего.

Я подумывал вернуться к машине и подождать. Мне нужно было достать«Георгики»Вергилия и пополнить запасы в сумке для наблюдения, в которой, я был почти уверен, не было никаких пугающих кулинарных сюрпризов Молли, но, отворачиваясь, я кончиками пальцев задел замок и что-то почувствовал.

Найтингел однажды описала мневестигиюкак остаточное изображение, остающееся в глазах после яркого света. То, что я снял с замка, было похоже на послесвечение фотовспышки. А в нём было что-то твёрдое, острое и опасное, словно лезвие бритвы на точильном камне.

Найтингел, благодаря своему богатому опыту, утверждает, что может определить заклинателя по егоподписи— то есть по подписи, как говорится, на правильном английском. Я думал, он меня разыгрывает, но совсем недавно мне начало казаться, что я его чувствую. И этавывескана двери перенесла меня обратно на крышу Сохо, к мудаку с шикарным акцентом, без лица и с острым, неакадемическим интересом к криминальной социопатии.

Я проверил окна гостиной — там никого не было. Сквозь тюлевые занавески виднелась призрачная, но старомодная, но опрятная мебель, а телевизор выглядел двадцатилетним.

Поскольку о краже книги официально не сообщалось, я не мог получить ордер на обыск. Если бы я вломился, мне пришлось бы полагаться на старый добрый раздел 17(1)(e) Закона о полиции и доказательствах по уголовным делам (1984), в котором чётко сказано, что сотрудник полиции может войти в помещение для спасения «жизни и здоровья», причём, по сути, даже не требуется, чтобы вы услышали что-то подозрительное. Ведь даже самый закоренелый член «Либерти» не хочет, чтобы полиция бродила у его двери, пока его душат внутри.

А если я вломлюсь, а Безликий все еще там?

Я не так опытен, как Найтингейл, но я был почти полностью уверен, чтоследына замке отложились более двадцати четырех часов назад, а Безликий давно исчез.

Почти полностью уверен.

Я выжил в нашей последней схватке только потому, что он меня недооценил, а кавалерия подоспела в самый последний момент. Я не думал, что он снова меня недооценит, к тому же кавалерия сейчас находилась на другом берегу реки.

Не то чтобы фургон «Спринтер», полный TSG, сильно изменил бы ситуацию. Найтингел был уверен, что только он сможет одолеть Безликого в честном бою. «Не то чтобы я собирался предлагать ему что-то подобное», — сказал Найтингел.

Но я не мог же вытаскивать Найтингейла каждый раз, когда хотел войти в подозрительный дом, иначе какой во мне смысл? И я не мог торчать снаружи, пока кто-нибудь из соседей не заподозрит неладное и не наберет 999.

Поэтому я решил проникнуть туда силой. Но на всякий случай я позвоню Лесли и сообщу ей, где я и чем занимаюсь.

Это то, что мы на работе называем «оценкой рисков».

Её телефон сразу переключился на голосовую почту, поэтому я оставил сообщение. Затем я выключил телефон, убедился, что никто не смотрит, и вышвырнул Чабба за дверь огненным шаром. У Найтингейл есть заклинание, которое выбивает замки гораздо аккуратнее, но мне придётся довольствоваться тем, что есть.

Я подождал немного в дверях, прислушиваясь.

Впереди меня наверх шла лестница, справа открытые двери вели в гостиную, еще одна дверь находилась в задней части дома, а за занавеской из бус в дальнем конце, как я предположил, находилась кухня.

«Полиция!» — крикнул я. «Есть кто-нибудь в доме?»

Я снова подождал. Когда идёшь толпой, нужно действовать быстро, чтобы подавить любое сопротивление прежде, чем оно начнётся. Когда идёшь один, нужно действовать медленно, одним глазом следя за путём отступления.

Еще одинслед— запах горелого мяса, ржавого барбекю, наложенный на еще один скрежет лезвия точильного камня и вспышку тепла.

Как бы мне ни хотелось, я не мог весь день торчать в дверях. Я метнулся через коридор и проверил, пуста ли гостиная. Затем, стараясь действовать как можно тише, выскользнул обратно в заднюю комнату.

То, что, очевидно, когда-то было столовой, фактически превратилось в рабочий кабинет. Здесь стоял старинный откидной стол, за которым скрывался копировально-фрезерный станок, коробки с заготовками и французские окна, выходящие на патио и мокрую лужайку. Над ним висел старомодный буфет из красного дерева с имитацией Стаббса в рамке – лошади на фоне хрупкого пейзажа XVIII века.

В комнате пахло металлической пылью, но я не мог понять, были ли этоследы от рудиментовили следы от изготовления ключей. Тишина в коридоре за моей спиной напрягала меня, поэтому я быстро направился на кухню.

Чистые, старомодные, пара кружек и одна голубая фарфоровая тарелка на желтой пластиковой сушилке.

Здесь запах горелого мяса был менее заметен, а когда я проверил шкафы и холодильник, то увидел, что они были хорошо заполнены, но ничего не испортилось.

Я начал понимать, что это за дом. Одинокий мужчина, слоняющийся по дому, в котором жила вся семья – его родители? Или жена и дети, живущие отдельно? Моя мама, будь это её дом, заселила бы его родственниками или сдавала бы комнаты в аренду, а может, и то, и другое.

Я вернулся в холл и остановился у подножия лестницы.

Запах ржавого барбекю стал сильнее, и я понял, что это вовсе неследы от огня— это был настоящий запах.

«Мистер Малкерн», — позвал я, потому что когда-нибудь в далёком будущем адвокат защиты мог бы спросить меня, сделал ли я это. «Это полиция. Вам нужна помощь?»

Боже, я надеялся, что он навестил свою больную мать, или пошёл по магазинам, или съел карри.

Наверху лестницы я увидел верхнюю часть полуоткрытой двери, которая, если не будет радикального отступления от типичного дизайна, вела бы в ванную комнату.

Я поставил ногу на ступеньки и вытянул свою телескопическую дубинку во всю длину. Не то чтобы я не доверял своим способностям, особенно симпелло, но ничто так не говорит одлинной руке закона,как подпружиненная дубинка.

Я медленно поднимался по лестнице, и по мере того, как я поднимался, запах становился всё сильнее: медные нотки смешивались с чем-то, напоминающим запах горелой печени. У меня было ужасное предчувствие, что я знаю, что это за запах.

Я была на полпути к лестнице, когда увидела его, лежащего на спине в ванной. Его ноги были направлены в мою сторону. На ногах были чёрные кожаные туфли,

Поднявшись по последней лестнице, я увидел, что он смотрит прямо вверх. Обнажённая кожа на его лице, шее и руках была ужасного розовато-коричневого цвета, как хорошо прожаренная свинина. Рот был широко раскрыт и покрыт чёрным, как сажа, налётом, а глаза – отвратительно-белыми. Но даже так близко вонь оставалась терпимой – он, должно быть, был мёртв уже давно. Может быть, несколько дней. Я не стал проверять ему пульс.

Хорошо обученному полицейскому при обнаружении тела необходимо сделать две вещи: вызвать полицию и обезопасить место происшествия.

Я сделал оба этих действия, стоя на улице под дождем.

Убийство — серьёзное дело в полиции Лондона. А это значит, что расследование убийств стоит чертовски дорого, так что не хочется начать расследование, а потом обнаружить, что жертва просто напилась и отлёживается. Такое действительно однажды случилось, хотя, по правде говоря, парень был в коме из-за алкогольного отравления, но это было не убийство, вот в чём суть. Чтобы старшие офицеры отделов расследования убийств не отвлекались от важнейшей бумажной работы, Лондон патрулируют машины HAT (группы по оценке убийств), готовые прилететь и убедиться, что любой погибший стоит потраченного времени и денег.

Должно быть, они были близки, потому что команда подъехала менее чем через пять минут — как ни странно, на кирпично-красной «Шкоде», сидеть на заднем сиденье которой, должно быть, было невыносимо.

Инспектор, управлявший машиной, был полным сикхом с бирманским акцентом и аккуратной бородкой, которая уже начинала седеть. Он поднялся наверх, но спустился меньше чем через пять минут.

«Темнее не бывает», — сказал он и отправил детективов-констеблей оцепить место происшествия и подготовиться к обходу домов. Затем он долго разговаривал по телефону, отчитываясь, как я понял, а потом подозвал меня.

«Вы действительно из SCD 9?» — спросил он.

«Да», — сказал я. «Но теперь нас должны называть САУ — Подразделение специальной оценки».

«С каких пор?» — спросил инспектор.

«С ноября», — сказал я.

«Но вы все еще представляете оккультное подразделение?»

«Это мы», — сказал я, хотя выражение «оккультное подразделение» было для меня новинкой.

Инспектор передал это по телефону, выслушал, странно на меня посмотрел и повесил трубку.

«Вы останетесь здесь, — сказал он. — Мой губернатор хочет поговорить с вами».

Поэтому я ждал на крыльце и делал записи. У меня их два: один для моего Moleskine, а другой, слегка отредактированный, для официального выпуска журнала Metro. Это очень плохая процедура, но она разрешена, потому что есть вещи, о которых Metro официально не хочет знать. На случай, если это может их расстроить.

Старший инспектор Морин Даффи, как я узнал, подъехала на кабриолете Mercedes E-класса с мягким верхом, который показался мне немного похожим на зрелую женщину в чёрном габардиновом тренче, вышедшую из машины. У неё было узкое бледное лицо, длинный нос и, как мне показалось, акцент из Глазго, но позже выяснилось, что это был акцент из Файфа. Она заметила меня в дверях, но прежде чем я успел что-либо сказать, подняла руку, призывая меня замолчать.

«Через минуту», — сказала она и вошла внутрь.

Пока я ждал, когда мой номер станет приоритетным, я позвонил Лесли во второй раз и снова попал на её голосовое сообщение. Я не стал звонить Найтингейлу на телефон, который подарил ему на Рождество, потому что он включает его только тогда, когда хочет кому-то позвонить — новые технологии созданы исключительно для его удобства, а не для чьего-либо ещё.

К тому времени, как меня позвали обратно наверх, прибыли криминалисты, и бригада, обходящая дома, уже стучалась в двери.

Старший инспектор Даффи встретил меня наверху лестницы, достаточно высоко, чтобы видеть тело, но и достаточно низко, чтобы не мешать паре криминалистов в синих бумажных костюмах, которые работали на месте преступления.

«Вы знаете, что его убило?» — спросила она.

«Нет, мэм», — сказал я.

«Но, по вашему мнению, причиной смерти является что-то «необычное»?»

Я взглянул на вареное лицо Патрика Малкерна, хотел сказать что-нибудь дерзкое, но передумал.

«Да, мэм», — сказал я. «Определенно необычно».

Даффи кивнул. Я, очевидно, прошёл важнейший тест на умение держать рот закрытым.

«Я слышала, что у вас есть специалист-патологоанатом, который занимается такими случаями», — сказала она.

«Да, мэм», — сказал я.

«Тогда лучше дайте ему знать, что у нас есть для него работа», — сказала она. «И я бы хотела, чтобы ваш начальник тоже присутствовал».

«Он немного занят».

«Не пойми меня неправильно, Питер, но мне неинтересно разговаривать с обезьяной — только с шарманщиком».

Но я воспринял это неправильно, хотя и старался этого не показывать.

«Могу ли я осмотреть его вещи внизу?» — спросил я.

Даффи пристально посмотрел на меня. «Почему?»

«Просто посмотреть, нет ли чего-нибудь... странного», — сказал я, и Даффи нахмурился. «Мой губернатор захочет, чтобы это было сделано до его приезда».

'Это так?'

«Да, мэм», — сказал я.

«Хорошо», — сказала она. «Но держи руки при себе, а всё, что найдёшь, сначала приходи ко мне».

«Да, мэм», — покорно ответила я и спустилась вниз, чтобы позвонить доктору Валиду, который, в отличие от некоторых других, поднял трубку после первого гудка. Он был, как и следовало ожидать, рад осмотреть новое тело и пообещал спуститься как можно скорее. Я оставила Лесли ещё одно сообщение на автоответчике, засунула руки в карманы и принялась за работу.

Мой отец утверждает, что может отличить одного трубача от другого, прослушав три ноты. И я говорю не только о том, чтобы отличить Диззи Гиллеспи от Луи Армстронга. Он может отличить раннего Фредди Хаббарда от позднего Клиффорда Брауна. И это нелегко, скажу я вам. Мой отец может это делать не только потому, что годами слушал этих ребят соло, но и потому, что считает своим долгом понимать разницу.

Большинство людей не видят и половины того, что находится перед ними. Ваша зрительная кора проделывает огромную работу по обработке изображений ещё до того, как сигнал доберётся до мозга, чьи приоритеты всё ещё сосредоточены на проверке древней саванны на наличие опасных хищников, съедобных ягод и деревьев, на которые можно залезть. Вот почему внезапный крик кошки ночью может заставить вас вздрогнуть, а некоторые люди, отвлекшись, могут выйти прямо под автобус. Ваш мозг просто не интересуют эти огромные движущиеся куски металла или статические кучи яркого материала, которые скапливаются вокруг нас. Не обращайте

Если вы действительно хотите увидеть то, что смотрит вам в лицо, если вы хотите стать хоть сколько-нибудь приличным полицейским, то вы должны взять за правило смотреть на вещи как следует. Только так вы сможете обнаружить подсказку, которая даст следующую зацепку. Особенно когда вы понятия не имеете, какой именно она будет.

Я решил, что на этот раз что бы это ни было, оно, вероятно, будет находиться в импровизированной столовой, оборудованной мастерской. Тем не менее, я сначала проверил гостиную и кухню, потому что нет ничего хуже, чем потом обнаружить, что прошёл мимо серьёзной наводки. Или, а я проработал на работе всего неделю, когда это случилось, мимо подозреваемого.

Если вам интересно, его достала Лесли.

Кем бы ни был недавно умерший Питер Малкерн, он не был неряхой. И кухня, и гостиная были чистыми и убраны на должном, пусть и непрофессиональном уровне. Поэтому, надев перчатки и отодвинув диван от стены, я обнаружил там набор ручек, клочки бумаги, пух, леденец и тридцать шесть пенсов мелочью.

Это был один из клочков бумаги, но я лишь позже осознал его значение.

Задняя комната была единственной частью дома, где были книги: две отдельно стоящие книжные полки MFI 1970-х годов, забитые чем-то, похожим на технические руководства и отраслевые журналы с названиями вроде «Независимый журнал слесаря»и«Слесарь». С тех пор, как я присоединился к Folly, мне пришлось изучить множество подозрительных книжных полок, и трюк в том, чтобы не смотреть на них. Вы методично пробираетесь вдоль каждой полки, начиная с верхней и продвигаясь вниз. Это принесло два выпуска журналаLoadedза 2010 год, рождественский каталог Argos, копию «Место назначения Тинтина — Луна»в мягкой обложке , папку, полную счетов-фактур, датированных 1990-ми годами, и буклет Национального фонда о чудесах Вест-Хилл-хауса в Хайгейте. Я оставил буклет наполовину на полке, чтобы его было легко найти, и заскочил обратно в гостиную, чтобы еще раз проверить один из клочков бумаги.

Он всё ещё там был – старомодный бумажный талон «ВПУСК ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА», вроде тех, что отрывают от рулона, скажем, волонтёры-экскурсоводы в одном из небольших объектов Национального фонда. Например, в здании Вест-Хилл-Хаус в Хайгейте. Я сделал пометки, но оставил талон там, где его нашёл. Столичная полиция довольно фундаменталистски относится к цепочке доказательств в делах об убийствах – это не только помогает предотвратить любые аномалии, которыми может воспользоваться адвокат защиты, но и устраняет соблазн «улучшить» дело у следователей. Или, по крайней мере, делает это гораздо сложнее, чем раньше.

Я выделил время, чтобы проверить серванты в рабочей комнате, и, с разрешения главного инспектора Даффи, проверил комнаты наверху — на всякий случай, вдруг Питер Малкерн с энтузиазмом посещал дома Национального фонда и припрятал у кровати стопку путеводителей. Ничего. Хотя я заметил экземпляр «Облачного атласа»на тумбочке.

Убедившись, что не собираюсь выставлять себя дураком, я убедил одного из банды Даффи провести поиск по программе IIP в поисках преступлений на объектах Национального фонда в Лондоне. Ответ пришел практически мгновенно — ограбление дома в Вест-Хилл-Хаусе на Хайгейтском холме — необычное дело, поскольку сторожа не знали, что именно украдено. Я как раз записывал номер преступления, когда подъехал Найтингейл на своем «Ягуаре». Я вышел ему навстречу, и по дороге к дому я рассказал ему, как сюда попал.

Он остановился, чтобы осмотреть прожженную дыру во входной двери.

«Это твоя работа, Питер?» — спросил он.

«Да, сэр», — сказал я.

«Ну, по крайней мере, на этот раз ты не поджёг дверь», — сказал он. Но его улыбка померкла, когда он вышел в коридор. Он шмыгнул носом, и я заметил на его лице проблеск воспоминаний, но быстро подавленный.

«Я знаю этот запах», — сказал он и поднялся по лестнице.

Наладить взаимодействие между «Фолли» и остальной полицией всегда непросто, особенно когда речь идёт об отделе по расследованию убийств. Старшим следователем не стать, если у тебя нет диплома по скептицизму, степени магистра по недоверию и в резюме не указано подозрительное лицо в разделе «увлечения». Найтингейл говорит, что в старые добрые времена, которые для него довоенные, «Фолли» получал немедленное и беспрекословное сотрудничество. Несомненно, с частыми подергиваниями за челку и сниманием фетровых шляп. Даже после войны, по его словам, дел было не так уж много, и старшие детективы в то время гораздо спокойнее относились к бумажной волоките, процедурам и, если уж на то пошло, к доказательствам. Но в наше время, когда от старшего следователя по расследованию ожидается, что он будет сопоставлять конкретных злодеев с конкретными преступлениями, а в противном случае ему придётся столкнуться с внешней оценкой дела, приходится проявлять определённую долю такта и обаяния. Главный инспектор, по определению, обаятельнее констебля. Вот почему Найтингел поднялся по лестнице поговорить с Даффи. Он отсутствовал недолго — думаю, всё дело в его аристократическом акценте.

Я спросил его, действительно ли это один из наших.

«Я никогда ничего подобного не видел», — сказал Найтингел. «Судя по запаху, я бы сказал, что он поджарился».

«Ты сможешь это сделать? Я имею в виду, ты знаешь как?»

Найтингел оглянулся наверх. «Я мог бы тебя поджечь», — сказал он. «Но тогда бы сгорела и его одежда».

«Это было волшебство?»

«Мы не узнаем, пока доктор Валид не осмотрит его», — сказала Найтингейл. «Я не обнаружила никакихследовна теле».

«Как еще это могло произойти?» — спросил я.

Найтингел мрачно улыбнулся мне. «Питер, — сказал он. — Ты, как никто другой, должен знать, что опасно рассуждать, не полагаясь на доказательства. Ты говоришь, что почувствовалследыу двери?»

Я описал то, что я чувствовал — леденящий душу ужас.

«И вы уверены, что узнали его?»

«Вы же эксперт, — сказал я. — Скажите мне. Насколько это вероятно?»

«Возможно, — сказал Найтингел. — На вашем этапе ученичества я бы этого не заметил. Но мне тогда было всего двенадцать, и я легко отвлекался».

«Легко отвлекаюсь на что?»

«Питер!»

«Извините», — сказал я и рассказал ему о взломе дома в Уэст-Хилл-Хаусе в Хайгейте.

«Довольно тонкая нить», — сказал Найтингейл.

«Да», — сказал я. «А что, если я скажу вам, что Вест-Хилл-Хаус — это дом Эрика Штромберга, знаменитого архитектора и немецкого эмигранта?»

Найтингел прищурился. «Вы думаете, эта книга могла принадлежать Штромбергу?»

«Он вышел до прихода Гитлера к власти, — сказал я. — А что, если он принёс с собой какие-то секреты? А что, если он

«В преддверии войны Лондон был полон эмигрантов, — сказал Найтингейл. — Немцы и другие. Вы удивитесь, как мало из них оказались практикующими специалистами».

«Эта книга должна была откуда-то взяться», — сказал я.

«Верно, — сказал Найтингел. — Но Уайтхолл был в ярости из-за немецкого проникновения, и поэтому значительная часть наших сил была брошена на их обнаружение и задержание».

«Их интернировали?»

«Им дали выбор, — сказал Найтингел, пожимая плечами. — Они могли присоединиться к военным или быть отправлены на время в Канаду. Удивительно много из них остались. Большинство евреев и цыган, конечно».

«Но вы могли что-то пропустить?»

«Это возможно, если бы они молчали».

«Возможно, именно там мать мистера Нолфи научилась своим трюкам с вечеринками», — сказал я. «Возможно, она была эмигранткой. Я не догадался спросить об этом в больнице». Выяснение происхождения дедушки-взрывника — ещё одна задача, которая всё ещё лежала в списке низкоприоритетных дел. Возможно, её придётся перенести на более высокий уровень.

«В самом деле, — сказал Найтингел. — Я бы хотел, чтобы вы посмотрели дом».

'Сегодня?'

«Если возможно», — сказала Найтингел, что означало «да, конечно, сегодня же». «Я свяжусь с главным инспектором и доктором Валидом, когда он прибудет. После этого вы с Лесли сможете присоединиться к нам на вскрытии — которое, я подозреваю, будет весьма поучительным».

«О, радость», — сказал я.

Международный стиль

По дороге на север я чувствовал себя немного странно и вынужден был остановиться на Олд-Кент-роуд, чтобы перевести дух.

Я немного посидел в машине, слушая, как дождь стучит по крыше «Асбо», и глядя на красные металлические двери пожарной части.

Когда ты молодой полицейский, старые полицейские любят пугать тебя ужасами работы. Выпотрошенные автомобилисты, раздувшиеся мушки и старушки, отслужившие свой век в качестве протеиновой добавки для домашних кошек, были обычными темами, как и запах горелой человеческой плоти.

«Вонючку из ноздрей не выведешь никогда», — говорили старые бывалые, а потом непременно добавляли, что без ужина было ещё хуже. «Потому что тогда рот начинает слюноотделяться, и ты вспоминаешь, какой именно запах ты чувствуешь».

Как ни странно, ячувствоваллёгкий голод, и воспоминание о запахе определённо отбивало аппетит. Впрочем, я плохо работаю натощак, поэтому я сбежал из Bricklayers Arms и нашёл место, где продавали овощные самосы промышленного качества – такие острые, что от них аж мурлычет – и съел пару штук. Пока я ел, я нашёл в телефоне информацию о Национальном фонде и провёл забавные десять минут, слоняясь вокруг их коммутатора – они хотели помочь, но никто не знал, что делать со звонком от случайного полицейского. Я сказал им, что буду в Вест-Хилл-Хаус в течение часа, и оставил их разбираться. Если сомневаешься, пусть это будет чья-нибудь другая проблема.

С набитым ртом, оставшимся после самосы, я выехал на дорогу, вливаясь в мокрый поток машин. Остановившись и начав движение через «Элефант энд Касл», я понял, что нахожусь прямо рядом с одним из шедевров Эрика Штромберга — поместьем «Скайгарден». Бетонный штырь, который доминировал над районом, пока по соседству не построили здание «Страта». «Скайгарден» собирались снести ещё в 1980-х, но по непонятной причине он попал в список охраняемых объектов. Я где-то читал, что городской совет Саутуарка пытался добиться отмены решения, чтобы наконец-то взорвать этот гадюшник.

Скайгарден славился своей пиратской радиостанцией, запретной зоной, куда полиция отваживалась только в толпе, и считался излюбленным местом для самоубийств. Это был настоящий район свалок ещё до того, как СМИ начали вешать этот ярлык на любой район, где было меньше двух сырных лавок. Об архитекторе ходили всевозможные слухи, в том числе и о том, что он сошёл с ума от чувства вины за содеянное и сбросился с вершины. Всё это, конечно же, чушь. Эрик Стромберг жил в роскоши на вилле, построенной по индивидуальному заказу в международном стиле на вершине Хайгейт-Хилл, пока не решился на очередной пир.

И по крайней мере, по данным Google Earth, в километре от ближайших многоэтажных домов.

Я поднялся по крутому склону холма Хайгейт-Уэст, где дома выглядывали из подъездных путей и огороженных аллей, добавляя примерно четверть миллиона фунтов стерлингов на каждые двадцать метров высоты. Я повернул направо, на вершину холма Хайгейт, где большинство зданий относилось к тем временам, когда деревня Хайгейт была сельской общиной, которая с безопасного расстояния наблюдала за вонью и шумом Лондона.

Въезд на подъездную дорожку был отмечен ужасно скромным логотипом Национального фонда, а за ним – открытое пространство с надписью «СТОЯНКА СТРОГО ЗАПРЕЩЕНА», где я и оставил мусор. Я выбрался из машины и впервые взглянул на дом, построенный Штромбергом.

Он возвышался над георгианскими коттеджами, словно мостикSS Corbusier, и, несомненно, под ярким средиземноморским солнцем белая штукатурка блестела бы, но под холодным дождём выглядела просто грязной и серой. Верхний этаж окаймляли зелёные полосы — вот что получается, когда избавляешься от таких буржуазных излишеств, как горгульи, декоративные карнизы и нависающие карнизы.

Как истинный приверженец интернационального стиля, Штромберг, вероятно, хотел возвести весь дом на колоннах, чтобы мы могли лучше оценить его кубистскую простоту. Но земля в Лондоне никогда не была такой уж дешёвой, поэтому он ограничился поднятием лишь передней трети. Крытое пространство было слишком неглубоким для удобного гаража и напоминало мне автобусную остановку, но, судя по табличкам на стенах, Национальный фонд посчитал его полезным местом для размещения приезжих групп.

Над входом находилось обязательное окно Crittal-Strip, такое длинное и узкое, что я почти ожидал, что красный огонек начнет сканировать пространство из стороны в сторону, издавая звук «вуууууу».

У входа меня встретила худощавая белая женщина с короткими седыми волосами и очками-полумесяцами. Она была одета в лиловые оттенки в стиле твидовых хиппи, который переняли многие, кто прошёл через контркультуру 70-х благодаря дорогому образованию и семейному гнезду в сельской местности. Увидев меня, она замешкалась.

«Констебль Грант?» — спросила она.

Я представился и показал ей свое удостоверение — мне кажется, некоторых это успокаивает.

Она с облегчением улыбнулась и пожала мне руку.

«Маргарет Шапиро, — сказала она. — Я управляющая недвижимостью в Вест-Хилл-Хаусе. Насколько я понимаю, вас интересует наше проникновение».

Я сказал ей, что, по моему мнению, это может быть связано с похожим делом.

«Мы обнаружили книгу, которая, по нашему мнению, могла быть украдена из этого дома», — сказал я. «Насколько я понимаю, ваши данные о том, что именно было украдено, неполны».

«Неполный?» — спросил Шапиро. «Это

Она провела меня через парадную дверь в коридор с белыми оштукатуренными стенами и светлым деревянным полом. Слева и справа были две двери, обе были странно меньше стандартных — словно съежились после стирки.

«Комнаты для прислуги», — сказал Шапиро. «И то, что должно было быть главной кухней».

Но после Второй мировой войны полная занятость положила конец культуре обслуживания, и семье Штромберг пришлось довольствоваться женщиной, которая приходила и «убиралась» за них три раза в неделю. Помещения для прислуги превратились в квартиры, и миссис Штромберг была вынуждена готовить сама.

Доступ в главный дом осуществлялся по красивой железной винтовой лестнице со ступенями из красного дерева.

«Тусковато, не правда ли?» — сказала Шапиро, которая, очевидно, в своё время проводила здесь пару экскурсий. «Штромберг обнаружил, что для того, чтобы внести в дом большую часть мебели жены, ему пришлось придумать хитроумную систему блоков на первом этаже, чтобы поднять её наверх».

Мне бы определенно не хотелось нести шкаф по этой лестнице — даже если он упакован.

Наверху было удивительно похоже на квартиру в муниципальном доме, только больше и с более дорогой мебелью. Те же низкие потолки и комнаты странных пропорций — длинная и хорошо освещённая, но такая узкая, что в ней едва хватало места, чтобы поставить неудобные стулья Марселя Брейера вокруг обеденного стола, крошечная кухня и узкие бежевые коридоры. Кабинет Штромберга, как я заметил, был гораздо более пропорциональным. Госпожа Шапиро рассказала мне, что он сохранился в том же виде, в каком Штромберг оставил его утром 1981 года, когда лег в больницу на плановую операцию и больше не вернулся.

«Рак кишечника», — сказала она. «Потом осложнения, потом пневмония».

Стена за большим тиковым столом была уставлена простыми металлическими кронштейнами и сосновыми книжными полками. На ней стояли коробки с папками с маркировкой RIBA, фотоальбомы в переплётах из кожзаменителя, стопки экземпляров журнала«The Architectural Review»и удивительное количество чего-то похожего на учебники по материаловедению. Большие толстые книги формата А4 в синих и фиолетовых обложках с академическими логотипами на потрескавшихся корешках. Я показал их мисс Шапиро.

«Он был известен своим новаторским использованием материалов», — сказала она.

Его эмалированный стол для рисования из стали и дуба имел элегантные линии 1950-х годов и был расположен так, чтобы на него падал свет из окна, выходящего на юг. Картина на стене над ним привлекла мое внимание – акварель и карандашный набросок обнажённой чернокожей женщины. Женщина была изображена согнутой, руки на коленях, её тяжёлая грудь свисала между руками. Лицо было грубоватое, с огромными глазами и пухлыми губами, и она была повёрнута так, что смотрела за пределы картины. Мне показалось, что это почётное место напротив стола выглядит немного грубо и схематично.

«Это оригинал Ле Корбюзье, — сказала миссис Шапиро. — Жозефины Бейкер — знаменитой танцовщицы».

Мне она не очень-то напоминала Жозефину Бейкер, особенно с этими огромными мультяшными губами, плоским носом и вытянутой головой. Что ж, это был быстрый набросок, и, возможно, старик Корбюзье слишком увлекся её грудью. Ступни, правда, были сделаны хорошо — пропорциональные и детальные — возможно, он просто не очень хорошо рисовал лица.

«Это ценно?» — спросил я.

«Стоимостью около трех тысяч фунтов», — сказала она.

Рядом с картиной Жозефины Бейкер висела знакомая мне картина — архитектурный эскиз стеклянного павильона Бруно Таута в рамке. Как и все архитекторы его поколения, Таут верил, что с помощью архитектуры можно морально возвысить массы. Но в отличие от большинства своих современников он не хотел делать это, вставляя их в бетонные блоки. Главной темой Таута было стекло, которое, по его мнению, обладало духовными качествами. Он хотел построитьStadtkrones, буквально «городские короны», светские соборы, которые притягивали бы духовную энергию города вверх. Его стеклянный павильон на Кельнской выставке 1914 года представлял собой вытянутый купол из стеклянных панелей со ступенчатым фонтаном внутри — «Огурец» в церкви Святой Марии Экс — это увеличенная версия, но с множеством офисов. Как произведение архитектуры, он был таким же красивым и нефункциональным, как велосипед в стиле модерн, и странная картина для такого убежденного бруталиста, как Штромберг.

«Это Бруно Таут», — сказала госпожа Шапиро. «Современник Штромберга, бунтарь по всем параметрам. Можете ли вы сказать, на какое знаменитое лондонское здание он повлиял?»

«А оно тоже ценное?» — спросил я.

«Конечно», — сказала она, явно разочарованная тем, что я не хочу играть. «Большинство работ здесь — оригинальные, пусть и не очень качественные, работы довольно известных авторов. Страховая стоимость только произведений искусства превышает два миллиона фунтов. Отсюда и дорогая система безопасности».

«После взлома всё стало ещё дороже», – подумал я. И всё же ни одно произведение искусства не было украдено. «Если ничего не украли, – спросил я, – как вы узнали, что был взлом?»

«Потому что мы нашли дыру», — сказала она с ноткой торжества.

На самом деле, я всё знал о дыре из отчёта, но всегда полезно предупредить потенциального свидетеля о чём-то, что можно проверить. Так можно понять, насколько он плохой лжец. Ничего личного, понимаешь — просто хорошая полицейская работа.

Госпожа Шапиро грациозно наклонилась и откинула уродливый чёрно-белый полосатый коврик, открыв место, где аккуратный прямоугольный участок паркета недавно был заменён на простую доску из твёрдой древесины. Она зацепила пальцем за кольцо на одном конце коврика и подняла его, открыв сейф.

Изготовлен по индивидуальному заказу, возможно, компанией Chubb в 1950-х годах, хотя Национальный фонд еще не смог проверить производителя.

«Это делает его интересным экспонатом сам по себе», — сказала г-жа Шапиро. «Мы думаем, что, возможно, оставим его открытым, чтобы публика могла его увидеть».

Малкерн не оставил следов инструментов на корпусе, так что либо он не был заперт (что вполне возможно), либо он взломал его старомодным способом.

«Как вы думаете, он был частью первоначальной конструкции?» — спросил я. Сейф был достаточно неглубоким, чтобы поместиться в бетонный пол, не выступая сквозь потолок, но определённо достаточно глубоким, чтобы вместить «Die Praxis Der Magie»и ещё несколько книг — может быть, три-четыре.

Г-жа Шапиро покачала головой. «Это отличный вопрос, на который я хотела бы знать ответ».

Я опустился на пол и засунул лицо в сейф. От него пахло чистым металлом и чем-то, что могло быть старой бумагой – никакихследовя не обнаружил. Найтингейл предупредил, что гримуар не оставил бы и следа – «Книги магии, – сказал он, – не обязательно магические книги». И всё же

Но ничего не было. Малкерн, предполагая, что именно он проник на виллу, действовал либо в одиночку, либо с гипотетическими неизвестными лицами, не прибегавшими к магии. Кроме барбекю в Бромли, у нас не было никаких улик, связывающих Безликого сDie Praxis Der Magieили кражей со взломом. В этом и проблема с доказательствами: они либо есть, либо их нет.

В отчёте говорилось, что страховая компания обнаружила доказательства того, что дверь на крыше была взломана в недавнем прошлом. Я спросил госпожу Шапиро о замке и о том, сможет ли она показать мне замок.

«Мы точно не знаем, когда это произошло», — сказала она, подводя меня обратно к винтовой лестнице. «Честно говоря, страховая компания просто пыталась произвести на нас впечатление своей целеустремлённостью».

«Они повысили ваши страховые премии?»

«Что ты думаешь?» — спросила она.

На площадке второго этажа висела фотография башни «Скайгарден» размером с постер. Она была сделана ночью, когда основание башни было освещено цветными прожекторами, а окна горели. Я спросил, не сам ли Штромберг повесил её там.

«Нет», — сказала госпожа Шапиро. «Но он считал «Скайгарден» своей лучшей работой, поэтому мы решили, что будет уместно это отметить. Фотография была сделана в 1969 году, как раз перед въездом первых жильцов».

Это объясняло, почему это место не было похоже на заброшенный район — оно было похоже на будущее.

Единственное преимущество плоской крыши в том, что по ней можно ходить — с точки зрения конструкции это, пожалуй, единственное преимущество. Или, если вы сумасшедший архитектор-модернист, можете устроить на крыше сад, возвышающийся над всей этой грязной природной грязью, где ваши растения будут помещены в аккуратные квадратные кадки с острыми углами, и никто не сможет украсть вашу садовую мебель.

Винтовая лестница вела к стеклянному ограждению. В отчёте страховой компании говорилось, что, по некоторым данным, дверь могла быть взломана снаружи.

«Штромберг всегда оставлял ключ в замке», — сказала госпожа Шапиро. «Мы тоже, но когда эксперт попытался вытащить его из замка, он обнаружил, что тот застрял».

Ключ частично прикипел к замку. Но было ли это следствием внешнего вмешательства или просто следствием возраста, они не смогли определить.

«Ты сменил замок?» — спросил я.

«Конечно, нет», — сказала она. «Мы его отремонтировали».

«Поэтому стоит попробовать», — подумал я и наклонился, словно разглядывая его.

Я точно это почувствовал, хотя это был самый слабыйслед из всех, что я когда-либо чувствовал — Безликий использовал магию на замке. Но когда именно? И почему? Я спросил, можно ли мне выйти.

«Угощайтесь», — сказала она с широкой улыбкой.

Я понял почему, когда вышел на крышу сада и увидел потрясающий вид. Небо всё ещё было серым, но на юго-западе просвет в облаках обрамлял солнце над горизонтом, так что солнечный свет освещал город внизу.

Холм Хайгейт возвышается на 130 метров над уровнем лондонской поймы. Прямо подо мной, по южному склону холма, тянулись особняки поместья Холи-Лодж, построенные для респектабельных старых дев, оставшихся без присмотра после Первой мировой войны. Дальше простиралось серо-зелёное болото Северного Лондона, изрезанное железнодорожными путями, которые сходились к краснокирпичным и чугунным зданиям Кингс-Кросс и Сент-Панкрас, а за ними – Холборн, Сити, собор Святого Павла и Шард – серебристо-золотой лоскут в угасающем свете солнца.

У парапета стоял строгий, простой белый садовый стол, покрытый эмалью, а вокруг него — несколько столь же строгих складных стульев. Я представил себе, как герр Штромберг сидит здесь, пьёт кофе, наслаждается видом и воображает себя королём города.

«Жаль, что мы больше не можем держать телескоп здесь», — сказала г-жа Шапиро.

'Телескоп?'

Она показала мне фотографию в глянцевом путеводителе по вилле – цветной снимок Штромберга, высокого худощавого мужчины в свободной красной рубашке и светло-коричневых брюках, сидящего именно так, как я его себе и представлял. Только, помимо кофе, у него был телескоп с латунной оправой, установленный на штативе на удобной высоте для наблюдения сидя.

«Эксперт чуть не устроил истерику прямо передо мной, когда я сказала ему, что мы обычно оставляем его на виду в погожие дни», — сказала г-жа Шапиро. «В итоге мы сняли его и отдали в Музей науки».

«Интересно, на что он смотрел?» Я ткнул пальцем в фотографию Штромберга в брошюре.

«Мы задавались тем же вопросом», — сказала она. «Итак, если хотите, присядьте…»

Я сел на складной стул и, забыв, что недавно шёл дождь, промочил задницу. Мисс Шапиро попросила меня немного сместиться влево, объяснив, что они использовали несколько фотографий в качестве ориентира.

«Он всегда направлял его примерно на юго-восток, — сказала она. — В сторону Саутуорка или, возможно, Биггин-Хилла ещё дальше. У нас, конечно же, нет никаких записей о том, что он использовал его для наблюдения за звёздами».

«Не могли бы вы оказать мне огромную услугу?» — спросил я.

«Если смогу», — сказала г-жа Шапиро.

«У вас есть список всех книг Штромберга?» — спросил я. «Тех, которые ему принадлежали».

«Кажется, мы составили один только в прошлом месяце, — сказала она. — Для страховки».

Я думал, им придется это сделать.

«Не могли бы вы распечатать для меня копию?» — спросил я. «Я бы попросил вас отправить её мне по электронной почте, но так мне не придётся сначала возвращаться в участок». Я встал и осторожно подтолкнул её к лестнице.

«Не понимаю, почему бы и нет», — сказала она. «Хотя мне интересно, зачем он вам может понадобиться».

«Я бы хотел проверить это по паре списков Интерпола, — солгал я. — Посмотрим, есть ли какая-нибудь закономерность».

Когда мы достигли лестницы, я сделал вид, что что-то вспомнил, и сказал мисс Шапиро, что хочу быстро осмотреть крышу по периметру.

«Возможная точка доступа», — сказал я.

Мисс Шапиро предложила подождать, но я сказал ей, что займу всего пару минут и встречу её внизу, в кабинете. Казалось, она не хотела оставлять меня одного, и я скрежетал зубами, стараясь не столкнуть её с лестницы, когда она вдруг согласилась и ушла.

Я бросился назад, сел обратно на мокрое сиденье, снова посмотрел на Лондон и сделал глубокий вдох.

Вы творите магию, изучаяформы, которые подобны формам в вашем сознании и оказывают влияние на физическую вселенную. По мере изучения каждой формы вы связываете её со словом на латыни, потому что именно так учёный джентльмен времён сэра Исаака Ньютона записывал свои сочинения. Вы делаете так, чтобы слово иформастали единым целым в вашем сознании.

В январе Найтингел научил меня моему первому заклинанию четвёртого порядка, созданному самим Исааком Ньютоном. Он сказал, что делает это только потому, что его уже заставили научить меня старому заклинанию щита, и две изформбыли одинаковыми. Теперь я несколько раз проверил все компоненты и убедился, что мисс Шапиро благополучно ушла, прежде чем накладывать заклинание.

В прежние времена, думаю, можно было спокойно читать заклинания на латыни и размахивать руками, но современные, современные маги, заботящиеся о своём имидже, предпочитают быть немного сдержаннее. Теперь мы бормочем их себе под нос, что делает нас похожими на сумасшедших. Лесли носит Bluetooth-наушник и делает вид, что говорит по-итальянски, но Найтингел не одобряет — это наследственное.

Заклинание Ньютона использовалоаэроформу, чтобы захватывать воздух перед вашим лицом и затем создавать из него две линзы, действующие подобно телескопу. Великий человек называл это«телескопиум», что говорит вам всё, что нужно знать о его подходе к брендингу. Помимо обычных недостатков — например, риска превращения мозга в больную цветную капусту — если линзы неправильной формы, ваше лицо будет усеяно радугами. А если вы настолько глупы, что посмотрите на солнце, то можете ослепнуть навсегда.

Это может объяснить, почему Ньютон изобрел рефлекторный телескоп для своих повседневных нужд по наблюдению за звездами.

Лондон подскочил ко мне: Кингс-Кросс, зеленый прямоугольник Линкольнс-Инна, река, а за рекой — нарочитая унылость башни Кингс-Рич, а еще дальше, прямо в центре моего поля зрения — мрачный, брутальный палец башни Скайгарден.

Был ли Штромберг не только архитектором, но и практиком? Он называл башню «Скайгарден» своей величайшей работой.

Облака закрыли заходящее солнце, и город окрасился в грязно-серый цвет.

«Когда в твоем районе происходит что-то странное...» — произнес я вслух.

Когда вас убивают при подозрительных обстоятельствах, закон требует, чтобы назначенный Министерством внутренних дел патологоанатом вскрыл вас и хорошенько обшарил все внутри, чтобы определить, что в вас попало. Именно патологоанатом решает, где будет проводиться вскрытие, и поскольку старший инспектор Даффи по глупости согласился на то, чтобы доктор Валид сделал эту работу, она не могла жаловаться, что он тащил ее всю дорогу через реку в Вестминстерский морг на Хорсферри-роуд. Но потеря Даффи была моей, а Лесли — выгодой, поскольку это было знаменитое судебно-медицинское учреждение имени Иэна Уэста, которое могло похвастаться самым современным оборудованием, включая комнату удаленного просмотра. Здесь ваши разумные младшие офицеры могли пить кофе и наблюдать за процедурой через систему видеонаблюдения, в то время как их старшие и вышестоящие могли приблизиться к трупу лично. Кроме того, если только указанные младшие офицеры не были настолько глупы, чтобы щелкнуть переключателем на своем конце переговорного устройства, их старшие не могли их услышать.

«Зачем, черт возьми, он это сделал?» — спросила Лесли, как только я высказал ей свои подозрения, что Эрик Стромберг объединил магию и архитектуру.

Я сказал ей, что архитекторы в те дни искренне верили, что с помощью архитектуры можно сделать людей лучше.

«Сделать людей лучше — что?»

«Лучшие люди, — сказал я. — Лучшие граждане».

«Они не очень-то хорошо справились, не правда ли?» — сказала Лесли, которая, как и я, в детстве прожила немало времени в муниципальном жилье.

На экране телевизора старший инспектор Даффи в зеленом фартуке, маске и защитных очках наклонился над телом Патрика Малкерна, чтобы внимательнее рассмотреть те ужасные детали, которые доктор Валид посчитал важными.

«Сгорела изнутри», — сказала Даффи. Лесли решила, что её голос звучал странно гнусаво из-за того, что она разумно нанесла мазь «Викс ВапоРаб» под ноздри. Она повернулась, чтобы посмотреть за кадр. «А ты сможешь?»

Найтингел вышла в поле зрения камеры.

«Я не могу ответить на этот вопрос, пока мы не узнаем, что именно было сделано», — прозвучал его голос так, словно он вообще избегал дышать носом. «Но, скорее всего, нет».

«Но вы не думаете, что это было естественно?» — спросил Даффи.

«Конечно», — сказала Лесли.

Мы слышали, как доктор Валид выразил серьёзные сомнения в естественности этого. Даффи кивнула. Казалось, она легче воспринимала слова, исходившие от соотечественника-шотландца, чем от Найтингейл, поэтому он благоразумно позволил доктору Валиду говорить в основном.

«Следите за дверью», — сказала Лесли и сняла маску.

На шее у неё виднелись свежие следы от швов, и кожа вокруг них выглядела воспалённой. Она достала из сумки небольшой тюбик мази и начала наносить её на шею и челюсть.

Её лицо всё ещё было для меня шоком. Мне удалось приучить себя не вздрагивать, но я боялась, что никогда к этому не привыкну.

«Патрик Малкерн крадёт волшебную книгу из дома известного безумного архитектора Эрика Штромберга, чьим величайшим творением были башни Скайгарден в Саутуарке», — сказал я. «В том же районе работал Ричард Льюис, отдел планирования. Вы уже видели отредактированные лучшие моменты Jaget?»

«У него слишком много свободного времени», — сказала она и втерла крем в скрученный розовый обрывок, который остался от ее носа.

«Итак, наш организатор, который внезапно и без причины бросается под поезд, оказывается в списке Маленького Крокодила», — сказал я. «А потом волшебным образом появляется Патрик Малкерн, зажаренный на гриле».

«Ты не знаешь, что это было за волшебство», — сказала Лесли и снова надела маску.

«Сделай мне одолжение», — сказал я. «Волшебный, жестокий и очень неприятный способ умереть — это Безликий. Это практически его коронная мелодия».

«Это не тонкость, — сказала Лесли. — Теперь, когда он знает, что мы за ним гонимся, можно было бы ожидать, что он будет действовать ещё тоньше».

«Он построил себе человека-тигра», — сказал я. «Как ты думаешь, насколько он хитер? Может быть, он не так умен, как ты думаешь».

«Либо он не считает нас реальной угрозой», — сказала Лесли.

«Это ошибка», — сказал я. «Не так ли?»

Лесли снова взглянула на экран, где доктор Валид извлекал длинную почерневшую кость из бедра Патрика Малкерна.

«Судя по обугливанию, — сказал он, — видно, что сама кость, по-видимому, загорелась».

«О да», — сказала Лесли, оглядываясь на меня. «Он совершает большую

Имперский желтый

Есть руководство размером со старомодный телефонный справочник о поддержании порядка на крупных публичных мероприятиях, но Найтингел велел мне его убрать. Он сказал, что, учитывая особый характер участников, чем меньше полицейских на месте, тем лучше.

«Вам не нужно беспокоиться о нарушениях общественного порядка в стенах суда», — сказал Найтингейл.

«Тогда ты не думаешь, что возникнут какие-то проблемы?»

«Представьте себе, что это футбольный матч», — сказал он. «Нам нужно беспокоиться только о зрителях, а не об игроках. То, что происходит на поле, нас не касается». Что лишний раз доказывает, как давно «Соловей» не обеспечивал охрану футбольных матчей.

Он позволил мне организовать размещение TSG в этом районе в режиме ожидания, даже несмотря на то, что он был против того, что это отнимало большую часть нашего оперативного бюджета.

«Зачем нужно иметь целых три фургона?» — спросил он.

Я объяснил, что группа тактической поддержки всегда развёртывается в полном составе, а это равноценно трём авианосцам. В общем, в этом и есть фишка тактической поддержки: она нужна только тогда, когда с неё слетают колёса. Это значит, что они вам понадобятся в большом количестве или не понадобятся вовсе,иждать их прибытия тоже не захочется.

Поблизости нужно было припарковать TSG, как и раздражающе размытое количество грузовиков, фургонов и, как я подозревал, аттракционов — желательно как можно дальше от TSG. Парковка на Южном берегу — это клубок юрисдикций, в который вовлечены все: от организации Coin Street Community Builders до GLA и боро Саутуарк. Организовать всё это было бы настоящим кошмаром, который я бы не стал сваливать на своего злейшего врага, поэтому, в лучших традициях полиции, мы переложили проблему на богиню реки Тайберн.

Она была не в восторге, но что она могла сказать? Будучи самопровозглашённой главной помощницей матери, она должна была доказать своё превосходство.

«Предоставь это мне, Питер», — сказала она, когда я ей позвонил. «И позволь мне сказать, с каким нетерпением я жду выступления группы твоего отца».

«Мы знали, что ты не будешь против», — сказала мама, когда я позвонил ей и подождал положенные полтора часа, пока она закончит болтать с кем-то в Сьерра-Леоне, с кем бы она ни разговаривала, и перезвонит мне. «И это стоило кучу денег».

Что я мог сказать? Конечно, это огромные деньги. Их платят бог и богиня реки Темзы, не родственники, которые торговали влиянием и мягкой силой так же, как дышали, и, предположительно, регулировали уровень воды в реке. И вполне вероятно, что они просто использовали папу, чтобы хоть как-то меня подбодрить.

«Хорошо», — сказал я. «Только не говори Эбигейл, куда ты идёшь».

«Почему ты не хочешь, чтобы Эбигейл приезжала?» — спросила мама тоном, который я помнил по таким разговорам, как«Но я думал, тебе не понравилась эта куртка»и«Ну, я уже оплатил стоимость доставки». «Я думал, она была в вашем полицейском клубе?»

Я добавилапункт «Предупредить Эбигейл вести себя хорошо»в свой список дел. Список получился длинным.

Единственным человеком, о котором мне не пришлось беспокоиться, была Молли, которая отказалась покидать «Фолли».

«Почему бы тебе не присоединиться к нам?» — спросил её Найтингел, пока она была занята чисткой его костюма. «Тебе было бы полезно выбраться».

Молли замерла, а затем отпрыгнула назад, словно желая убедиться, что она надежно вырвалась из его рук.

«Там вы будете в полной безопасности», — сказал он. «Реки провозгласили свойpax deorum, и ни одна сила на земле не будет настолько глупа, чтобы бросить им вызов, когда они во всем своем величии выстроятся на берегах Темзы».

Молли помедлила, затем решительно покачала головой и исчезла в направлении задней лестницы. Она пряталась до тех пор, пока мы не уехали на Южный берег и нам не пришлось самим варить себе кофе этим утром.

«Чего она так боится?» — спросила Лесли.

«Хотел бы я знать», — сказал Найтингел.

В 1666 году, после несчастного случая на рабочем месте, Лондон сгорел дотла. Сразу же после этого Джон Эвелин, Кристофер Рен и все остальные слуги короля с ликованием обрушились на разрушенный город. У них были такие большие надежды, такие планы снести извилистые ослиные тропы, из которых состояли лондонские улицы, и заменить их бульварами и дорожными сетями, столь же строгими и контролируемыми, как сад в загородном поместье. Город должен был стать подходящим местом для джентльменов просвещения, тех торговцев, которые им требовались для содержания, и слуг, необходимых для их обслуживания. Все остальные должны были разбрестись и делать то, что нежеланно беднякам полагалось делать в семнадцатом веке, – предположительно, умереть.

Но, увы, этому не суждено было сбыться. Ещё до того, как пепел остыл, жители города вернулись и обозначили границы своих старых владений. Лондон превратился в город-призрак, размеченный бечёвками, хижинами и импровизированными заборами. Здания, возможно, и сгорели, но люди выжили и не собирались отказываться от своих прав без боя. Или, по крайней мере, от солидной суммы денег. Поскольку Карл II, несмотря на свою роскошь, был известен нехваткой людей и уже вёл войну с голландцами, Лондон был отстроен заново, сохранив свои ослиные тропы. А Рену пришлось довольствоваться редкими церквушками, разбросанными по городу.

В 1970-х годах у группы застройщиков были похожие грандиозные планы для полосы Южного берега между London Studios и Oxo Tower. Хотя, в отличие от Рена и его веселой компании социальных энтузиастов в париках, их планы были амбициозными только в денежном выражении. С архитектурной точки зрения, лучшее, что они смогли придумать, это пара стеклянных коробок, поставленных среди продуваемых ветром бетонных площадей. Это было неотличимо от сотен подобных схем, которые были навязаны жителям Лондона после окончания войны. Но на этот раз местные жители не приняли это, и вы действительно не видели агрессии, пока не разозлите рабочее сообщество южного Лондона. Они боролись с планами годами, пока, наконец, не измотали застройщиков с помощью организованного протеста, подкованных навыков работы со СМИ и рифмованного сленга кокни. Так родилось сообщество Coin Street Community Builders, неофициальным девизом которого было «Строим дома, в которых люди действительно захотят жить». Это было революционно.

Ещё одной радикальной идеей была идея, что люди, живущие у реки, могут захотеть прогуляться вдоль неё. Поэтому они создали прямоугольный парк, который тянулся от Стэнфорд-стрит до Темзской тропы. Именно в этом парке, названном в честь местного активиста Берни Спейна, бог и богиня реки Темзы планировали провести свой Весенний суд.

«Но почему именно там?» — спросила Лесли.

Найтингел, даже проведя

Мы набрали несколько полицейских из местной команды по обеспечению безопасности района, и они уже перекрывали улицу Аппер-Граунд, когда мы приехали поздно утром. Накануне лил как из ведра. Но ночью дождь стих, уступив место одному из тех ярких, жемчужных дней, которые были бы почти красивыми, если бы не постоянный моросящий дождь, стекающий за воротник. Мы подумывали надеть форму, но Лесли сказала, что в маске и со всем остальным она будет похожа на пластикового полицейского монстра из«Доктора Кто». Мне удалось сдержаться и не назвать ей их настоящее имя.

Как самый высокопоставленный непластиковый полицейский, Найтингел отправился организовывать полицейских и их кураторов, пока мы с Лесли разбирались с торговцами, которые начали прибывать вдоль Верхней Граунд-площадки. Рядом с парком находился Габриэлс-Уорф – своего рода постоянная торговая ярмарка с кафе, пиццериями и парой дорогих ресторанов. Лесли занималась этим, а я следил за тем, чтобы палатки были установлены на правильно отведённых местах, отмечая их в своём слегка влажном блокноте.

Я только что добрался до Темз-Троп, когда заметил белого скинхеда, приближавшегося с тяжёлым электроинструментом на плече. Я быстро пошёл ему наперерез, но, подойдя ближе, обнаружил, что это всего лишь дядя Бейлифф — подсобный рабочий у матушки Темз, с угловой шлифовальной машиной.

«Вот это да!» — сказал он. Он был коренастым, средних лет, но крепким, как камень. На шее у него была татуировка в виде паутины, и, по слухам, он пришёл в дом Мамы Темзы, чтобы забрать непогашенный банковский долг, и так и не ушёл. Лесли даже устроила проверку пропавших без вести. Но кем бы он ни был до того, как попал к Маме Темзы, она так и не смогла узнать.

«Хорошо», — сказал я и кивнул в сторону угловой шлифовальной машины. «А это зачем?»

«Доступ, не так ли? — сказал он. — Для грандиозной высадки».

В этом месте в реку торчал деревянный пирс, оставшийся с тех времён, когда эта часть Южного берега ещё могла похвастаться складами и промышленностью. Он был построен настолько прочно, что даже мои ботинки одиннадцатого размера не дребезжали, когда я следовал за дядей Бейлифом по нему к концу. Был отлив, и я взглянул через перила на блестящую грязь. Годом ранее я вылез на берег метрах в пятидесяти ниже по течению. Я заметил, что на пирсе установили металлическое ограждение, вероятно, чтобы туристы и маленькие дети не ныряли. Я также заметил, что в нём нет щелей, чтобы пассажиры могли сесть в лодку или выйти из неё.

«Эй, — сказал я дяде-приставу. — Что ты имеешь в виду под словом «доступ»?»

«Не волнуйтесь», — сказал он, наклоняясь, чтобы потянуть за шнур стартера, — угловая шлифовальная машина с рычанием ожила. «Это всего лишь небольшая регулировка».

К концу дня прилив изменился. А вместе с ним с востока накатился речной туман. Все палатки были на своих местах, но брезент всё ещё был спущен, а их владельцы стояли вокруг, болтая и обмениваясь самокрутками, или, по крайней мере, тем, что я решил классифицировать как самокрутки на время. Вот вам и знаменитая «оперативная свобода действий» в действии. Шоумены прибыли, пока дядюшка Бейлиф приводилв порядокпирс. Парк не подходил для полноценного парка развлечений, так что это было лишь символическое присутствие — единственная старинная паровая карусель и палатка, которая приглашает вас проиграть три обруча за раз. Там тоже было тихо и запертыми ставнями, их владельцы пили кофе из картонных стаканчиков, болтали и писали сообщения.

Мы с Лесли встретились с Найтингейл у киоска, который мы установили в том месте, где Аппер-Граунд-стрит пересекала парк, чтобы он служил командным пунктом и местом сбора потерявшихся детей. У нас даже был сине-белый плакат с гербом столичной полиции и надписью«Работать вместе ради безопасного Лондона»под ним. Неподалёку я заметил несколько знакомых лиц, устанавливающих инструменты в джазовой палатке. Я подумал, что это будет популярное место, если погода не подведёт. Барабанщик поднял глаза и помахал мне рукой. Это был невысокий шотландский стереотип по имени Джеймс Локрейн.

«Питер, — сказал он и сжал мою руку. — Твой отец ждёт тебя в кафе BFI вместе с твоей мамой».

Я пожал руки Максу Харвуду, басисту, и Дэниелу Хоссаку, гитаристу. Втроём, плюс мой отец, они составляли группу Lord Grant's Irregulars. Мой отец делал свою славную третью, или, может быть, четвёртую, попытку начать карьеру джазмена. Дэниел познакомил меня с худым, нервным молодым белым парнем в дорогом пальто – Джоном, которого я не замечал – его основная работа была связана с рекламой. Я гадал, не является ли он очередной попыткой группы набрать духовую секцию, пока Джеймс не прошептал за спиной Дэниела слово «бойфренд», и всё стало ясно.

«Где Эбигейл?» — спросил я.

«Позади тебя», — сказала Эбигейл.

Из-за серии досадных ошибок, в основном моих, мне пришлось создать младшее кадетское отделение «Фолли», состоящее только из одной Эбигейл Камары, чтобы уберечь её от неприятностей. Найтингейл отнёсся ко всему этому гораздо более оптимистично, чем я ожидал, что лишь усилило мои подозрения. Учитывая его поведение, я отвёл Эбигейл в нашу маленькую полицейскую будку и сделал её своей проблемой.

Она была худенькой девушкой смешанной расы, у которой был целый спектр подозрительных взглядов, один из которых она с радостью направляла на Найтингейл.

«Ты собираешься творить чудеса?» — спросила она.

«Это, юная леди, — сказал он, — всецело зависит от того, как вы поведете себя в ближайшие часы».

Эбигейл бросила на него взгляд, но лишь на мгновение — ровно настолько, чтобы он понял: она не испугалась.

«Это справедливо», — сказала она.

Сквозь туман солнце, словно колеблющийся диск, целовало тенистые арки моста Ватерлоо. Я заметил, что среди тёмных прилавков бродило довольно много людей, в основном туристов и сотрудников близлежащих офисов. Всё это было частью нашего плана действий на случай непредвиденных обстоятельств, и пока их не прибыло в том количестве, которое я ожидал. Лесли отметила, что многие из них остановились в районе Габриэлс-Уорф, где кафе и магазины всё ещё были открыты.

Когда солнце скрылось, туман стал гуще, и я начал задаваться вопросом, когда же артисты включат свои огни.

«Ты считаешь это естественным?» — спросила Лесли Найтингейл.

— Сомневаюсь, — Найтингел взглянул на часы. — И закат, и прилив должны начаться около шести тридцати — я ожидаю, что наши руководители прибудут тогда же.

Поэтому мы отправили Эбигейл за кофе и стали ждать.

И тут из темноты донесся настоящий звук. Мощные морские дизели резко взвыли, и из тумана показались тупые носы двух больших речных круизеров, по одному с каждой стороны пирса. Они одновременно коснулись набережной и остановились. Позади них надстройки казались более тёмными тенями во мраке.

Затем Бог и Богиня реки Темзы дали о себе знать.

Их сила накатилась, словно волна, и смешение образов и запахов. Угольный дым и кирпичная пыль, кардамон и имбирь, влажная солома и тёплый хмель, пабное пианино, мокрый хлопок и терновый джин, тоник и лепестки роз, пот и кровь. Ожидающие зрители опускались на колени вокруг нас: шоумены медленно, с уважением, туристы с выражением крайнего удивления на лицах. Даже Эбигейл упала, пока не поняла, что Найтингейл, Лесли и я всё ещё стоим. Я видела, как её лицо приняло выражение, которое шёпотом обсуждают везде, где собираются учителя и социальные работники, и она с трудом поднялась на ноги. Она посмотрела на меня так, словно это была моя вина.

Дизельные двигатели замолчали, и наступила тишина — даже Эбигейл не произнесла ни слова. Неудивительно, что шоумены преклонили колени в знак уважения. Филип Барнум дважды стукнулся бы головой о землю от восхищения.

Первой из тумана появилась леди Тай. Рядом с ней стоял жилистый мужчина с худым лицом и копной каштановых волос — Оксли, хитрая правая рука Старца Речного.

Они остановились в том месте, где пирс встречался с набережной, и Оксли запрокинул голову и крикнул что-то похожее на валлийский, но, вероятно, гораздо более древнее.

«Королева и Король Реки стоят у ваших ворот», — проревела леди Тай своим лучшим запугивающим голосомиз «Логова Дракона» .

Оксли прокричал или пропел (трудно сказать, учитывая кельтские языки), еще одну фразу, и леди Тай снова перевела.

«Королева и Король Реки стоят у ваших ворот — выходите, чтобы встретить их».

Я почувствовала тепло на затылке, словно неожиданный солнечный луч, и, обернувшись, увидела маленькую девочку лет девяти, в старинной шелковой куртке ярко-желтого цвета — «императорского желтого», как она с гордостью сообщила мне позже, — и из настоящего китайского шелка. Волосы были закручены в фонтан серебряных и золотых нитей над круглым смуглым лицом с большим ртом, расплывшимся в улыбке Чеширского кота.

Она шла, подпрыгивая, по центральной дорожке, принося с собой тепло солнца. Жёлтый шёлк сиял, разгоняя туман, а вместе с ней доносился запах соли, звон пороха и треск натянутой парусины.

«Кто это?» — прошептала Лесли.

«Некингер», — сказал Найтингел.

И я представляла себе, как изучаюформы, латынь и методичку Блэкстоуна... и все это время среди нас были такие сильные личности, как эта молодая девушка, способная принести весну в мир одним лишь своим присутствием.

С другой стороны, эффект был немного смягчен тем фактом, что я заметил, что на ней были черные хлопковые леггинсы и пара ботинок Kicker.

Она подошла к Оксли и леди Тай, раскинула руки и низко поклонилась. Затем она снова вскочила и нетерпеливо заёрзала с ноги на ногу, как обычный ребёнок, играющий главную роль в своём первом рождественском спектакле.

«Мы приветствуем Короля и Королеву реки», — провозгласила она, встала между двумя взрослыми и, схватив их за руки, вытащила на набережную. Даже леди Тай, которая всё это время пыталась сохранить самодовольное достоинство, невольно улыбнулась.

«Питер, Лесли», — настойчиво прошептал Найтингейл. «Проверьте периметр. И возьмите с собой Эбигейл».

Найтингел настояла на этом осмотре периметра ещё на этапе планирования, но я поняла, что не хочу пропускать саму высадку. Учитывая, что ваши настоящие боги будут ходить среди нас, казалось неуважительным не остаться и не отдать им дань уважения. И, может быть, немного поаплодировать и, знаете ли, немного преклонить колени, просто чтобы продемонстрировать свою готовность…

«Проверка периметра», — скомандовал Найтингейл своим лучшим командным голосом. «Все трое, немедленно!»

«Я хотела посмотреть шоу», — прошипела Эбигейл, когда мы её оттаскивали, но за её обычной агрессивностью скрывался страх. Я быстрым шагом направилась к башне «Оксо», решив, что Найтингейл явно встревожена, а всё, что тревожит Найтингейл, нежелательно, чтобы тревожило и тебя.

Мы прошли метров десять, когда позади нас раздался оглушительный рёв, как будто хозяева поля забивают гол в компенсированное время, и болельщики понимают, что всё кончено. Сквозь туман за нашими спинами прорвался свет, и, хотя, наверное, зря, мы все обернулись.

Это было похоже на поздний рок-концерт или ранний Спилберг — золотистые лучи света, пробивающиеся сквозь деревья и просветы между прилавками. Взрыв ликования, новый рёв толпы и сокрушительное разочарование от того, что мы не смогли этого увидеть. Невозможно было отделить реальность от гламура. Я услышал фанфарный звук, который довёл бы моего отца до слёз, а затем увидел белые вспышки и услышал свист старинных фотовспышек. Толпа взревела в последний раз, и по меняющемуся положению фонарей я понял, что процессия покинула набережную и направлялась в парк.

Золото постепенно просачивалось из ламп над прилавками, пока они не превратились в обычные вольфрамовые лампы. Слева от нас закашлялся дизель, засмеялась женщина, и загорелась пропановая горелка. Если прислушаться, то снова можно было услышать успокаивающее гудение машин на Блэкфрайарс-роуд.

Лесли тихонько рассмеялась.

«Я больше никогда никого не назову манипулятором эмоций», — сказала она. «Это было просто потрясающе».

«Ха», — сказала Эбигейл. «Это ещё ничего. Тебе стоит познакомиться с моим братом».

«Каждый раз, когда я думаю, что знаю, с чем имею дело...», — сказал я.

«Ты ещё больший дурак», — сказала Лесли. «Да ладно, этот периметр сам себя не проверит».

Раз уж мы всё равно были там, мы потратили пару минут, чтобы проверить, есть ли еда и вода в трёх наших фургонах «Спринтер», где дежурят сотрудники TSG, готовые к любым ситуациям, включая электрошокеры. Потому что хуже, чем терпеть скучающую и раздражительную компанию TSG, может быть только то, что они все отправятся на поиски еды, когда у них отвалятся колёса.

На Стэмфорд-стрит, которая обозначала южную границу нашей зоны деятельности, царила странная тишина из-за перекрытого движения. Грузовики торговцев и торговцев казались размытыми силуэтами в тумане. Мы убедились, что у инспекторов дорожного патруля смена прошла гладко, и что

«Самые лёгкие сверхурочные в моей жизни», — сказал один из сотрудников полиции. Он казался странно спокойным, что меня немного тревожило.

Туман был заметно гуще по ту сторону красной кирпичной стены, отмечавшей конец парка. Глядя через вход, я едва различал цветной вихрь, возможно, карусель, и слышал приглушённое механическое урчание её органа.

Я как раз собирался спросить Лесли, считает ли она, что нам следует вернуться, когда мимо нас прошла белая европейская семья — явные туристы, судя по синим рюкзакам Swiss Air, — и, прежде чем мы успели их остановить, скрылась в парке.

«Чёрт, — удивлённо сказала Лесли. — Нам лучше вернуться туда, пока с ними не случилось что-нибудь странное».

«Возможно, уже слишком поздно», — сказал я, но мы все равно последовали за ними.

Конкурс писающих

Парк Берни Спейн аккуратно пересекала Аппер Граунд Роуд. К югу от этой линии шоумены установили свою карусель. Туман был настолько густым, что, чтобы разглядеть выражения морд лошадей, приходилось практически ехать верхом. Но разноцветные огни пульсировали и освещали лица детей, ожидавших своей очереди. Я специально наблюдал за аттракционом хотя бы десять минут, просто чтобы убедиться, что никто не стареет в обратном направлении.

Неподалеку находился киоск, где я купил для Эбигейл карамельное яблоко в надежде, что оно хоть на время склеит ее зубы, и мы пробирались сквозь узкие темные проходы между киосками, пока не добрались до джазовой палатки и киоска столичной полиции, где меня поджидала Найтингейл.

«И что же это было?» — спросила Лесли.

«Это было первое заседание объединённого суда Темзы с 1857 года», — сказал Найтингейл. «Боюсь, они немного переусердствовали в своём энтузиазме».

Я посмотрел на северную часть парка, где располагался корт. В тумане он был лишь тенями и светом и выглядел точно так же, как южный конец. Но я чувствовал, как он зовёт меня. Маленькое, ноющее искушение, словно дурная привычка в долгий, унылый день. Я оглянулся на Лесли, которая подмигнула, заметив мой взгляд.

«Мы могли бы объединиться вместе, как альпинисты», — сказала она.

Оперативный план заключался в том, что один из нас останется с Эбигейл у полицейского поста, пока двое других будут ходить по ярмарке и, облачившись в грозное величие закона, пресекать любые проявления буйства чувств, прежде чем они выйдут из-под контроля.

Мы с Лесли решили начать с джазового шатра, поскольку, будучи джазменами, «Иррегуляры» могли бы выпить пива. У меня возникла теория, что алкоголь, будучи депрессантом, может нейтрализовать весь гламур, окружавший нас. И даже если бы это не так, он всё равно мог бы опьянить. Лесли отнеслась к этому скептически, но, похоже, была готова к практическим экспериментам в этой области. Когда мы нырнули в шатер, то обнаружили, что он уже наполовину заполнен посетителями, а моя мама – полностью.

В честь того, что мой отец играл, она надела свой дорогой битниковский наряд: узкие джинсы, чёрный водолазку и серебристые украшения – всё это сейчас снова в моде среди знатоков, как и мой дорогой папа. Я заметил, что берета нет. Некоторые события шестидесятых остаются в шестидесятых, даже если у моей мамы большинство из них произошли в конце семидесятых. Увидев меня, она подбежала ко мне, обняла, поздоровалась с Лесли и спросила, как у неё дела.

«Намного лучше», — сказала Лесли.

Мама с сомнением посмотрела на меня и повернулась ко мне за подтверждением.

«Как дела?» — спросила она на крио.

«E betta small small», — сказал я ей.

Мама кивнула и огляделась. «Ты девушка-дневная веб-камера?» — спросила она.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, о ком она говорит. О девушке? Я никогда так далеко не заходил с Беверли-Брук, пока она не переехала вверх по течению в рамках обмена заложниками. Это была моя идея, часть, если можно так выразиться, очень умного способа не допустить войны между двумя частями Темзы. Беверли, по многим причинам, был очевидным выбором для обмена, хотя Лесли сказала, что всё дело в моём подсознательном желании прервать серьёзные отношения до их начала. Лесли говорит, что могла бы написать книгу о моих проблемах в отношениях, только она была бы длинной, скучной и очень похожей на все остальные книги на рынке.

«Она не моя девушка», — сказала я, но мама проигнорировала меня.

«Это не семейный бизнес?» — спросила она.

«Это своего рода семейный бизнес», — сказал я.

«Эти люди очень странные и необычные», — сказала она. Лесли фыркнула.

«Я это заметил», — сказал я.

«А эта не ведьма?» — спросила моя мама, которая, кстати, нападала на мою предыдущую девушку за то же самое. «Еёхорошо тренируют».

«Как папа?» — спросил я. Это всегда надёжный способ отвлечь маму.

«Он сегодня хорошо справляется. Сегодня он много работает».

Так мне рассказывали Irregulars: много концертов и слухов об эксклюзивном релизе только на виниле, тщательно разработанном для поклонников «настоящего» джаза — чем бы это ни называлось в наши дни.

Она оглянулась на моего отца, выглаженного в отглаженных брюках чинос и зелёном кашемировом джемпере с V-образным вырезом поверх белой хлопковой рубашки с воротником на пуговицах. Он обсуждал технические моменты с остальными музыкантами группы. Он много жестикулировал, указывая, где в сете должны быть соло, потому что, как всегда говорит мой отец, импровизация и спонтанность, возможно, и являются отличительными чертами настоящего джаза, но отличительная черта настоящего музыканта — это умение добиться того, чтобы остальные музыканты спонтанно импровизировали так, как нужно тебе.

«Мы хотим поговорить с тобой наедине», — сказала мама.

'Сейчас?'

«Сейчас, сейчас».

Я помахал Лесли и последовал за мамой в туман.

«Знаю, что папа умеет играть на пианино, — сказала она. —Но на трубе он играет ещё лучше. Труба не сделает меня знаменитым».

Несмотря на все усилия мамы, героин разрушил зубы моего отца, и он «потерял губу», амбушюр, если выражаться пафосно, и, если вы не Чет Бейкер, это, по сути, все, что она написала для мужчины с рогом.

«Если я когда-нибудь сыграю на трубе, я смогу продать больше пластинок», — сказала мама вкрадчивым тоном, который намекал, что со мной вот-вот произойдет что-то дорогостоящее.

«Сколько ты ищешь?» — спросил я, потому что моя мама, если ей позволить, будет ходить вокруг да около получаса, отвечая на подобный запрос.

«Я не вижу ни одного стоматолога, который вылечил бы тебе, папочка, зубы», — сказала она. «Четыре тысячи фунтов».

«У меня этого нет», — сказал

«Ячувствую, что за один день ты сэкономишь деньги», — сказала мама.

Я был там, но всё спустил на барахолку, полную выпивки, чтобы умилостивить некую богиню Темзы — ту, которая даже в этот момент вершила суд менее чем в десяти метрах от нас. Мама нахмурилась, глядя на меня.

«На что ты тратишь свои деньги?» — спросила она.

«Знаешь, мама, — сказал я. — Вино, женщины и песни».

Казалось, она хотела спросить меня, о каких именно женщинах идет речь и какие песни она поет, но, хотя я никогда не собирался становиться слишком большим, чтобы меня превзойти, я больше не жил дома, поэтому меня нельзя было утомлять.

«Ну,мы соберем часть денег, продавая записи, но и вы тоже получите часть денег за спасение», — сказала она.

Я чуть не спросил, пробовала ли она собирать средства на Kickstarter, но, зная маму, она, вероятно, так бы и поступила. Вместо этого я выдал обычные смущённые оправдания и обещания взрослого мужчины, столкнувшегося с поразительной способностью своей матери по собственному желанию сбросить десять лет.

«Посмотрим, что можно сделать», — сказал я, и мы вернулись в палатку. Там оказалось, что Лесли действительно раздобыла пинту пива, причем в неразбавленном стакане, и с удовольствием пила его через соломинку, которую носит с собой как раз для таких экстренных случаев.

«Откуда ты это взял?» — спросил я.

Лесли хитро посмотрела на меня. «Кажется, ты читала мне лекцию о научном методе», — сказала она. «А чтобы этот эксперимент был достоверным, один из нас должен воздержаться от алкоголя — для контроля. Верно?»

Я глубокомысленно кивнул. «Ты прав, — сказал я. — Нам нужен контроль».

«Серьезно?» — спросила она.

«Иначе как вы узнаете, что именно измененная вами переменная оказывает влияние?» — спросил я.

Лесли достала ещё одну пинту из-под одного из усилителей позади неё. «То есть ты не понимаешь?»

«Нет-нет», — сказал я. «На самом деле вам следует выпить оба, потому что нам нужно, чтобы уровень алкоголя в вашей крови был достаточно высоким, чтобы получить измеримый результат».

Лесли уставилась на меня. Её маска ужасного розового оттенка, едва ли подходящего под цвет кожи даже по меркам белых, практически скрывает выражение её лица. Но я уже научился читать форму её глаз и движение челюсти под гипоаллергенным пластиком. На мгновение она полностью поверила. Потом расслабилась и передала мне пинту.

«Забавно», — сказала она.

«Я так и думал», — сказал я.

«Пей свою чертову пинту».

Я так и сделал, и поговорил с отцом, хотя сейчас, когда концерт уже близко, он никогда не понимает, что ты говоришь. Но он, похоже, был очень рад меня видеть и спросил, пойду ли я смотреть выступление.

«Насколько смогу», — ответил я.

Допив пиво, мы вышли из палатки. Там становилось многолюдно: заглядывали, как мне показалось, туристы и любопытные местные жители. За пару лет патрулирования Вест-Энда и Сохо к толпам привыкаешь, но туман приглушал голоса, и казалось неестественно тихо. Тихая толпа – своего рода беспокойство для полицейского, ведь шумная толпа всегда даёт понять, что собирается делать дальше. Тихая толпа означает, что люди наблюдают и думают. А это всегда опасно, на случай, если они думают: «Интересно, что будет, если я запущу этим половинным кирпичом вон того особенно красивого молодого полицейского».

«Возможно, нам стоит это прекратить», — сказала Лесли, кивнув в сторону полицейской будки.

Там Эбигейл загнал в угол худощавый белый парень в красной охотничьей куртке, камуфляжных брюках и ботинках Dr. Marten. Он нависал над ней в классической школьной дискотечной манере, и, хотя она скрестила руки и отвернулась от него, выражение лица Эбигейл было терпимым и хитроумно сдержанным. Она заметила меня раньше него, и её улыбка стала ещё более самодовольной.

«Эй, ты», — сказал я. «Закидывай свой крюк».

Мужчина так быстро обернулся, что я автоматически отступила назад и осмотрелась. Он был невысокого роста, всего на десять сантиметров выше Эбигейл, но определённо лет на десять старше. Его лицо под густыми рыжеватыми волосами было треугольным, карие глаза с золотистыми крапинками, а когда он улыбался, зубы обнажали белые и острые.

«О, вы меня напугали, офицер», — сказал он тем аристократическим голосом, которым аристократы пародируют кого-то с аристократическим голосом. «Что-то не так?»

Под расстёгнутой курткой он носил белую футболку с чем-то, похожим на средневековую гравюру на дереве, изображающую человека, разрываемого гончими. Над картинкой современным шрифтом была напечатана надпись: «Но они почти не страдают». Я серьёзно сомневался, что его имя будет похоже на «Мистер Барсук».

«Да», — сказал я. «Это называется Закон о сексуальных преступлениях 2003 года. Что в данном случае означало бы для тебя пожизненное заключение, но только если её отец тебя раньше не поймает».

«Уверяю вас, офицер, — сказал мужчина. — Мои намерения были совершенно честными».

«За углом припаркован фургон, полный очень скучающих офицеров», — сказал я. «Которые, проведя большую часть своей карьеры в морально неоднозначном мире современной полиции, наверняка были бы рады познакомиться с чем-то столь же очевидным и отвратительным, как старомодное ругательство».

«Вы раните меня, офицер», — сказал мужчина, но я заметил, что он неосознанно отступает от Эбигейл и кабинки.

«Ничего такого, за что Департамент профессиональных стандартов не оправдал бы меня», — сказал я.

«Хорошо», — неуверенно сказал мужчина. «Приятно было познакомиться, Эбигейл, господа офицеры». Он повернулся и поспешил прочь.

«Что смешного?» — спросил я Лесли, которая изо всех сил старалась не смеяться.

«Питер, — сказала она. — Когда угрожаешь людям, обычно эффективнее, если им не приходится тратить пять минут на то, чтобы сначала осмыслить то, что ты только что сказал».

Эбигейл сложила руки на груди и бросила на меня недобрый взгляд.

«Привет», — сказала она. «У меня там был разговор».

«Это то, что было?» — спросила Лесли.

«Вы сможете поговорить с ним через пять лет», — сказал я.

«Если ты все еще этого хочешь», — сказала Лесли.

Эбигейл уже собиралась ответить, когда кто-то позвал Лесли. Она едва успела обернуться, как из тумана выскочила молодая женщина с гривой дредов и обняла Лесли. Я узнала её — это была Беверли Брук.

Она отстранила Лесли от себя и уставилась на нее — в маске и во всем остальном.

«Они сказали, что ты гуляешь», — сказала она. «Но они не сказали, что ты в форме. Я беспокоилась о тебе, но застряла вверх по реке с жителями графства и студентами». Лесли была слишком ошеломлена,

Беверли взглянула на меня. Её глаза были такими же чёрными, как я помнил, и по форме напоминали кошачьи. Нос у неё был гладкий и плоский, рот широкий, губы пухлые, а кожа, несмотря на зиму, была гладкой, безупречной и смуглой.

«Привет, Питер», — сказала она и повернулась к Лесли.

Питер Грант в «Саут-Бэнк», подумал я.Глаза у него широко раскрыты, яички горят.

Беверли наклонилась и, к большому неудовольствию Лесли, понюхала ее шею.

«Это правда», — сказала Беверли. «Ты скатилась в скверную колею, как этот Мистер Никогда Не Пишет». Она сердито посмотрела на меня. «Ни одного за девять месяцев, ни одного звонка, даже электронного письма». Я знала, что лучше не оправдываться. «Есть люди у реки, которые до сих пор ждут страховку из-за тебя, и я не шучу». Она повернулась к Лесли. «Вы двое, пожалуй, загляните и отдайте дань уважения маме и старику, пока они не начали думать, что ты принимаешь их как должное».

Маленькая фигурка в шелковом жакете цвета императорского желтого ворса ворвалась в нашу среду, словно маленькая солнечная граната.

«Бев, Бев, Бев!» — крикнула девушка. «Ты должна пойти со мной, ты же обещала».

«Подожди, Ники», — сказала Беверли. «Я говорю здесь».

Ники – это, как я догадался, сокращение от Некингер, ещё одной затерянной реки, протекающей через верхнюю часть Саутуарка. Девушка, временно сбитая с толку, повернулась ко мне и одарила широкой лучезарной улыбкой.

«Волшебники». Она указала пальцем и рассмеялась, словно это было что-то уморительное.

Глубокий голос, который я узнал, позвал Ники по имени.

«Ой-ой», — сказала она и скорчила мне рожицу.

Из тумана к нам вышел Оберон. Высокий мужчина с красивым квадратным лицом, он был одет в архаичный военный мундир, когда-то выкрашенный в красный цвет, но теперь выцветший до грязно-коричневого, чёрные боевые брюки и ботинки. На поясе у него висело нечто, похожее на настоящий старинный британский армейский меч, и не церемониальный, а одна рука свободно лежала на рукояти, чтобы он не цеплялся за мундир. Он вежливо кивнул мне и Лесли.

«Констебли, — сказал он. — Надеюсь, всё идёт так, как и должно быть».

«Насколько это возможно», — сказал я, но, несмотря на искушение, не стал добавлять.

Он протянул руку Ники, который театрально вздохнул, прежде чем подскочить и схватить ее.

«Ты приедешь ко мне», — сказала она мне, когда Оберон увозил её прочь. «Обязательно захвати подарки».

«Это ее отец?» — спросила Лесли.

Беверли покачала головой. «Оберон — мужчина Эффры, но их обоих заставили нянчиться с Ники. Кстати, мне пора. Но нам нужно устроить девичник. Так что напиши мне, ладно?»

Я кашлянул и спросил Беверли, можно ли поговорить с ней позже.

Она хитро улыбнулась мне. «Конечно», — сказала она. «Позже».

Лесли ударила меня кулаком в плечо.

«Пойдем к ее маме», — сказала она. «Пока твой мозг еще работает».

Для многих неожиданно, что у лондонских рек есть свои богини. Даже люди, которых официально воспитывали в вере в речных духов, а это, кстати, около трети населения мира, не могут поверить, что у Темзы может быть божество. Нигер — определённо. Амазонка — конечно. Миссисипи — конечно. Но Темза?

На самом деле их двое. Старец реки – на пару тысяч лет старше. Возможно, это был романо-британец по имени Тиберий Клавдий Верика, который правил Темзой от истока до устья до 1858 года, пока сам факт превращения реки в открытую канализацию не заставил его в ярости перебраться вверх по течению. Так Лондон обходился без его помощи до конца пятидесятых, когда убитая горем стажёрка-медсестра из Нигерии бросилась с Лондонского моста и обнаружила, что место богини вакантно. Ну, по крайней мере, так она это описывает.

Старик считает, что его владения, как первоисточника, пусть даже и номинальные, должны быть признаны. А она, в свою очередь, говорит, что раз он не удосужился явиться на Фестиваль Британии, не говоря уже о Блице, он не может просто так явиться и потребовать место во главе стола. Именно такой захватывающий межпоколенческий и этнический конфликт делает жизнь в большом городе стоящей. Тот факт, что мы — полиция, и наша работа — вмешиваться в подобные потенциальные конфликты, объясняет, почему мы с Лесли старались быть вежливыми и уважительными в общении с ними.

Итак, мы подошли к ним, блистающим в своих лучших воскресных нарядах. Отец Темз был в чёрном двубортном костюме в тонкую полоску, жилете с узорами пейсли и в такой же шляпе-«пирожке», которая изо всех сил пыталась удержать его спутанные седые волосы. В честь такого случая он был чисто выбрит, что ещё больше подчеркивало его тонкие губы, крючковатый нос и мрачные серые глаза.

Рядом с его унылым «я» блистала Мама Темза в блузке и лапе золотого, серебряного и чёрного цветов. Её лицо было таким же гладким и смуглым, как у её дочери Беверли, но круглее, хотя глаза были так же приподняты. Её волосы были заплетены в замысловатую птичью клетку, пронизанную золотыми нитями, – такой стиль, должно быть, занимал её подруг часами, если не днями.

Следуя инструкциям Найтингел, мы постарались войти и выйти как можно незаметнее, получив в ответ что-то вроде: «А вы давно работаете в полиции?» Просто отлично. Леди Тай, стоявшая у правого плеча матери, одарила меня опасной, но весёлой улыбкой, от которой у меня зачесалось между лопаток, когда я уходил.

Затем мы вернулись в джазовый шатер на папино выступление, где мы застали Найтингейла, обсуждающего эволюцию биг-бэнда Теда Хита из оркестра Джеральдо с парнем, который сказал, что специально приехал из Ноттингема на концерт. Я задержался достаточно долго, чтобы отец заметил моё присутствие, а затем вернулся. В конце концов, мы не могли держать все силы правопорядка в одном месте — кто знает, что кто-то может вытворить, пока мы все веселимся весенним вечером? Когда я подошел к Эбигейл, стоявшей безутешно под баннером«Работаем вместе ради безопасного Лондона», я услышал, как «Нерегулярные войска» лорда Гранта заиграли эксцентричную аранжировку «Misty» моего отца. Я сказал, что она может осмотреть ярмарку, если только не будет разговаривать с незнакомцами.

«Хорошо», — сказала она.

«Или странные вещи», — сказал я.

«Как скажешь», — сказала она и убежала.

«Или странные вещи, которые также являются людьми», — крикнул я ей вслед.

Ни одна из категорий, похоже, не была заинтересована в остановке у полицейского поста для беседы, хотя несколько бразильских студентов хотели узнать, на какие цели направлена ярмарка.

Они оглядели голые, окутанные туманом деревья и вздрогнули, прежде чем музыка потянула их к джазовому шатру. Они прошли мимо Лесли, которая шла им навстречу, и с любопытством уставились на её маску, осознав, что делают, только когда Лесли остановилась и спросила, не нужно ли им чего-нибудь. Они покачали головами и поспешили прочь.

Лесли принесла мне еще одну пинту пива, когда подошла к прилавку.

«Спасибо от Оберона», — сказала она. «Он говорит, что он тебе понадобится до конца дня».

«Он сказал почему?» — спросил я.

Лесли сказала «нет», но я всё равно выпил пиво. Я заметил, что это было настоящее пиво, а не шипучий лагер из бочки — вероятно, с одного из ларьков, как я думал.

Я услышал, как где-то в тумане смеётся Эбигейл — очень характерный смех. Я подумал, не пойти ли мне за ней.

«Привет, красотка», — раздался голос позади нас.

«Привет, Зак», — сказала Лесли. «Я думала, ты персона нон грата».

«Я был», — ответил Зак. Это был худой белый парень с влажными каштановыми волосами и большим ртом на худом лице. Он был одет в совершенно не стираные выцветшие джинсы и серую толстовку с капюшоном, которая торчала по локтям. Он театрально поклонился.

«Но это же Весенний Двор», — сказал он. «Времена года сменились, и суровая зима осталась позади. Ягнята резвятся, птицы вьют гнёзда, а закалённые банкиры получают свои премии. Это время прощения и вторых шансов».

«Ага», — сказала Лесли, вытащила из куртки десятку и помахала ею Заку. «Тогда иди и приготовь нам ужин».

Зак выхватил десятку у нее из руки.

«Ваш строжайший приказ», — сказал он и пошёл.

«У него действительно нет никакого самоуважения», — сказал я.

«Абсолютно ничего», — сказала Лесли.

Пока мы ждали, я предложил провести проверку периметра.

«Таким образом, ты сможешь заодно присмотреть за Эбигейл», — сказала она.

Отец начал играть то, что недавно стало его коронным произведением – аранжировку «Любовной темы из «Спартака». Остальные музыканты постепенно затихали, пока отец изо всех сил пародировал Билла Эванса – надеюсь, только без невылеченного гепатита. Его фортепиано следовало за мной в тумане, то появляясь, то исчезая за уличным торговцем и механическим органом на карусели. Это раздражало так же, как всегда раздражает меня музыка отца – он сбивался с мелодии именно тогда, когда я ею наслаждался, и заходил в места, за которыми я не мог уследить.

Я нашла Эбигейл перед высоким узким прилавком, похожим на огромный павильончик «Панч и Джуди». Края арки авансцены были украшены резными совами, четвертями лун и оккультными символами, и, должно быть, когда-то она была очень красивой. Теперь же золотисто-синяя краска облупилась, а жёлтый занавес, скрывавший интерьер, стал тонким и тусклым. Резная табличка наверху арки гласила: «Артемис Вэнс: Поставщик подлинных амулетов, колдовства, волшебных приманок и заклинаний». Чуть ниже была приколота на карточке маркером: «Возврата нет!»

«Одолжи нам пятерку», — сказала Эбигейл.

Мне было достаточно любопытно узнать, что это за будка, чтобы отдать деньги.

Эбигейл постучала по стенке кабинки, которая тревожно содрогнулась. Занавеска распахнулась, и на пороге появился молодой человек с крючковатым носом и седыми, словно панковская сахарная вата, волосами. На нём был тёмно-бордовый бархатный пиджак с высоким воротником поверх сиреневой рубашки с рюшами.

Он подозрительно посмотрел на меня, а затем еще более подозрительно на Эбигейл — по крайней мере, он правильно расставил приоритеты.

«Чего ты хочешь?» — спросил он.

«Я хочу купить приманку для фей», — сказала она.

«Извините», — сказал мужчина. «Мы больше не занимаемся приманками для фей».

«Почему бы и нет?» — спросила Эбигейл, склонив голову набок. «Потому что охота на фей считается незаконной согласно Европейской конвенции о правах человека», — сказал он. «Никакой охоты на фей, никаких приманок для фей. Заметьте, технически я мог бы продать вам приманку для фей, если бы вы сами не использовали её для приманивания фей. Конечно, если бы я всё ещё мог их делать».

«Почему вы не можете их сделать?»

«Потому что нужно использовать настоящую фею», — сказал мужчина. «Иначе ничего не получится».

«Но если я не собираюсь использовать его для охоты на фей, почему бы тебе не сделать такой же, без феи?» — спросила Эбигейл. «Поддельную приманку для фей».

«Не говорите глупостей, юная леди», — сказал мужчина. «Только шарлатан мог подумать о волшебной приманке, которая не оправдала самого главного. Даже предположение об этом доходит до абсурда, граничащего с наглостью».

«Тогда как насчет заклинания?» — спросил я.

«Увы, — сказал человек. — Я не осмелюсь опозорить себя, предлагая жалкие излияния моего собственного мастерства такому человеку, как вы, джентльмену, если я не ошибаюсь (хотя я им никогда не был), уже обученному высоким и могущественным искусствам ньютоновского практика».

«А как же тогда я?» — спросила Эбигейл.

«Несовершеннолетний», — сказал мужчина.

«А как насчет колдовства?» — спросила Эбигейл.

«Увы, колдовство — всего лишь синоним слова «чары», и поэтому моего предыдущего ответа должно быть достаточно», — сказал мужчина и взглянул на свою вывеску. «Его включение туда сделано лишь для того, чтобы придать нашей рекламе более привлекательный ритм и тем самым привлечь пресыщенное внимание толпы».

«Вы вообще что-нибудь продаете?» — спросила Эбигейл.

«Я могу оказать вам услугу», — сказал он.

«Могу ли я использовать чары против учителей географии?»

«Увы, дитя моё, — сказал мужчина. — Как, без сомнения, объяснит тебе твой большой и ужасный брат, чары не выбирают — чары выбирают тебя. Всё это — часть великого и утомительного космического цикла вселенной».

«Хорошо», — сказала Эбигейл. «Какое очарование я могу получить?»

«Пойду поищу», — сказал мужчина и нырнул в землю, скрывшись из виду.

Мы с Эбигейл переглянулись. Я уже собирался предложить пойти, но не успел я открыть рот, как мужчина подскочил и показал нам небольшой кулон. Маленький жёлтый полудрагоценный камень грубой огранки в серебряной корзинке на длинном кожаном шнурке. Эбигейл с сомнением посмотрела на него.

«Для чего этот амулет?» — спросила она.

Мужчина на мгновение задумался.

«Это ваш основной всеохватывающий защитный амулет», — сказал он, нарисовав в воздухе чашеобразный круг. «Для защиты от…»

«Конверты?» — спросила Эбигейл.

«Нечто сверхъестественное», — сказал он, а затем серьёзным тоном добавил: «Таинственное и зловещее».

«Сколько же тогда?» — спросила Эбигейл.

«Пятёрка».

«Готово», — сказала она и протянула мне деньги. Когда она потянулась за амулетом, я взял его первым. Я сжал его

Эбигейл вопросительно посмотрела на меня, натягивая амулет через голову. Последовала короткая, но неловкая борьба: амулет зацепился за огромный пушистый афро, который она носила на затылке, прежде чем она успела заправить его под свитер. Затем я подождал, пока она сняла резинки, вернула волосы на место и закрепила их парой отточенных оборотов.

«Тебе лучше вернуться к нашему прилавку», — сказал я.

Эбигейл кивнула и побежала прочь.

«А ты мне пятерку должна», — крикнул я ей вслед.

Я оглянулся на мужчину в кабинке, который кивнул мне в знак одобрения.

Я прошёл вдоль ряда прилавков и свернул направо, где стоял киоск с традиционными сырами, пивом и крысоловками. Скрывшись из виду, я остановился, сосчитал до шестидесяти, а затем быстро вернулся за угол, пока не увидел, где раньше стоял киоск Артемиса Вэнса.

Он всё ещё был там, и мужчина всё ещё был виден, опираясь локтями на стойку и глядя прямо на меня. Он помахал рукой. Я не помахал в ответ. Я решил, что это, вероятно, всё-таки не какая-то таинственная волшебная будка, и отправился дальше проверять периметр.

Беверли ждала меня напротив входа в Габриэлс-Уорф, подпирая садовую стену террасы, имитирующей регентский стиль, который, как ни странно, оказался излюбленным стилем местных жителей. На ней была чёрная вельветовая куртка поверх джинсовой куртки-халтера, оставляющей полоску голой кожи над её красными узкими джинсами до пояса. Капли тумана окутывали её локоны и плечи куртки, и я гадал, как долго она так стоит.

«Ты хотела поговорить», — сказала она, когда я подошел.

От неё пахло какао-маслом и дождевой водой, поцелуями на диване с выключенныминовостями в десятьвечера и Трейси Чепмен, поющей «Fast Car» на родительской стереосистеме. Воскресными ремонтными работами, пахнущими краской, и нагретыми солнцем автомобильными сиденьями, вечеринками за фунт, когда мебель загромождена в спальнях, а динамики из шкафа в гостиной гудят в груди, пока чья-то мать устраивает пир на кухне, разливая ром с колой. Мне так хотелось обнять её за талию и почувствовать тёплую кожу под пальцами, что это было словно воспоминание о чём-то, что я уже сделал. Моя рука дёрнулась.

Я глубоко вздохнула. «Мне нужно спросить тебя о чём-то важном».

'Да?'

«Пока вы были выше по реке...» — сказал я.

«Так далеко», — сказала она, теребя рукой отворот моего пиджака. «Целый час на машине — сорок минут на поезде. От Паддингтона. Они отправляются каждые пятнадцать минут».

«Пока тебя не было», — сказал я, — «Эш ударился железным прутом».

«Вы бы слышали крики на нашей стороне», — сказала она.

«Да, но я поместил его в реку, и он исцелился», — сказал я. «Как это сработало?»

Беверли прикусила губу. Сквозь туман и вокруг нас разносились звуки эксцентричной аранжировки песни «The Way You Look Tonight» моего отца.

«Это то, о чем вы хотели меня спросить?» — спросила Беверли.

«Я думал о лице Лесли, — сказал я. — Можем ли мы сделать то же самое?»

Беверли посмотрела на меня с явным изумлением, а затем сказала, что не знает.

«Это сработало для Эша», — сказал я.

«Но Темза — его река», — сказала она.

«Я думал, эта часть принадлежит твоей маме».

«Да», — сказал Беверли. «Но это также и его отец».

«Не может быть и того, и другого одновременно», — сказал я.

«Да, Питер, — сердито сказала она. — Это может быть двумя вещами одновременно, даже тремя. Мы не такие, как ты. Для нас мир устроен по-другому. Мне жаль, что у Лесли лицо, но если ты окунёшь её в реку, она получит только заражение крови». Она отступила на шаг. «И тебе должно быть всё равно, есть у неё лицо или нет», — сказала она.

«Ей не все равно», — сказал я. «А тебе бы не понравилось?»

«Я ничем не могу тебе помочь, Питер», — сказала она. «Если бы могла, то помогла бы, честно».

Мой запасной телефон, которым я не против рисковать из-за потенциальной магии, издал сигнал о новом сообщении.

«Мне нужно возвращаться», — сказал я. «Ты идёшь?»

Беверли посмотрела на меня так, будто я сошёл с ума.

«Нет», — сказала она. «Я пойду затоплю Ротерхайт или что-нибудь в этом роде».

«Увидимся позже», — сказал я.

«Конечно», — сказала она. Затем она повернулась и ушла. Она не оглянулась.

Знаю, о чём вы думаете. Но оглядываться назад — прекрасная вещь: это было всего лишь небольшое наводнение, а ущерб имуществу составил не больше пары миллионов фунтов. К тому же, страховые компании покрыли большую часть ущерба.

Я вернулся в джаз-шатер как раз вовремя, чтобы попрощаться с родителями, которые, как только концерт закончился, возвращались домой, и с Эбигейл, которая должна была подвезти их обратно.

После их ухода произошла ощутимая перемена. И не только потому, что звуковая система у набережной Темзы, молчавшая в знак уважения к моему отцу, включилась со звуком, похожим на прочищающий горло Airbus A380. Туристические семьи с детьми постепенно расходились, а промежутки между прилавками внезапно заполнились молодыми мужчинами и женщинами, которые пили из банок и пластиковых стаканов или открыто передавали друг другу косяки. Мы с Лесли знали эту толпу понаслышке, или, по крайней мере, её версию «Вест-Энд субботний вечер». Нам было пора вернуться в Асбо и облачиться в защищённое от ножевых ранений и хорошо заметное облачение современного констебля. Не говоря уже о рыцарском снаряжении: телескопической дубинке, перцовом баллончике и наручниках. Я включил радиоволну и убедился, что разорительно дорогая вторая смена TSG бодрствует и готова к дежурству.

Когда включилась звуковая система, звучал плейлист BBC IXtra. Достаточно жёсткий для публики, живущей выше по течению, но при этом достаточно подходящий, чтобы утихомирить лондонцев. Лесли нравилось, и я справлялся, но пару раз мы сталкивались с Найтингейлом, и было видно, что он страдает. Мы по очереди тусовались на импровизированной танцплощадке у реки, в конце парка, хотя из-за тепловых свойств Метвеста это не лучший вариант для клуба.

В какой-то момент я оказался один у реки, наблюдая за трёхчетвертной луной, касающейся крыши вокзала Чаринг-Кросс. Сквозь туман гудел транспорт, небо было настолько ясным, что можно было почти разглядеть звёзды, и мне показалось, что я услышал возмущенный крик, доносившийся со стороны Лондонского моста. Он был долгим, низким и тонким, но всё же пронизанным каким-то безумным ликованием, и я, возможно,

Соревнование по писанию состоялось в три или четыре утра. Я уже сбился со счёта, когда даже сверхъестественное среди нас начало ослабевать. Впервые я узнал об этом, когда Оберон схватил меня за руку и потащил к восточной стороне парка.

«Это конкурс», — сказал он, когда я спросил, что происходит. «И нам нужно, чтобы вы выступили и представляли интересы».

«Представлять что?» — спросил я.

«Честь столицы», — сказал он.

«Пусть этим займётся леди Тай», — сказал я. «Она достаточно умна».

«Она не для этого», — сказал Оберон.

Мы собрали группу поддержки, в которую вошли Олимпия и Челси, богини Counters Creek и Westbourne и победительницы лондонского этапа конкурсаI'm A Posh Teenager. . Get Me an Entitlementпять лет подряд.

«Сделайте это ради Лондона», — призвала Челси.

«Целься прямо», — крикнула Олимпия.

«Какого хрена мы должны делать?» — снова спросил я Оберона.

Он мне рассказал, а я ответил, что он, должно быть, шутит.

Итак, мы выстроились: я и Оксли посередине, отец Темз справа, Эш и ещё пара его последователей за ним. Рядом со мной слева стояли Оберон, дядя Бейлиф и несколько парней, которых я не знал.

Женщины (слава богу, все девочки спали, укутавшись одеялом) выстроились в трех-четырех метрах позади нас, тем самым спасая нас от смущения.

«Ладно, ребята, доставайте оружие!» — крикнул Оксли, и послышался звук застёгивающихся молний и ругань, словно кто-то возился с пуговицами. «По моей команде! Ждите! Ждите!» — крикнул Оксли под стоны и свист.

«Отпускаем!» — крикнул Оксли, и мы отпустили.

Не буду рассказывать, какое место я занял в этой группе, лишь отмечу, что было неловко. Но, очевидно, у меня не было возможности допить пинты, как у некоторых моих соперников. К счастью, большую часть составило пиво, потому что перед нами поднялась стена пара, и оно могло быть гораздо крепче. Всё досталось Оксли, Оберону и самому Старику. Двое молодых мужчин выбежали одновременно с криками и стонами.

Отец Темз, невозмутимый, как джентльмен в писсуаре в пабе, взглянул налево и направо вдоль очереди, чтобы убедиться, что он полностью завладел нашим вниманием, прежде чем прерваться на полуслове и спокойно взять себя в руки.

«Ну, а чего вы ожидали, ребята?» — спросил он в тишине. «В конце концов, я — хозяин источника».

Я проснулся на заднем сиденье «Асбо» и, несмотря на это, чувствовал себя на удивление хорошо. Просто великолепно, честно говоря. Я вышел из машины и шагнул на тёплый утренний солнечный свет. Сразу же заподозрив неладное, я включил телефон и, привыкнув к нему, проверил дату — он показал то, что я и ожидал — я не провёл пятьдесят лет в волшебном волшебном веселье. Но в моей работе лишняя осторожность не помешает.

Однако ярмарка фей исчезла с утренним солнцем, оставив после себя кучи мусора и грязные прямоугольные следы на лужайках. Словно большая грязная река, вышедшая из берегов и оставившая свой след на сухой земле. Она была в плачевном состоянии, но, к счастью, я мужчина, у которого есть мама, которая знает женщину, управляющую компанией, специализирующейся на уборке после рок-фестивалей. Женщина, которая управляла компанией, сказала, что если вы когда-либо убирали в Гластонбери, то вас больше ничего, кроме высокоактивных радиоактивных отходов, не напугает.

Её люди прибыли и разместились на территориях, недавно оставленных временным правительством. Большинство из них были молодыми сомалийцами, выходцами из Центральной Африки, албанцами и румынами, а также немногочисленными поляками, турками и курдами. Они были одеты в комбинезоны, ботинки со стальными носками и вооружены лопатами, граблями и другими орудиями разрушения.

Лесли, свернувшись калачиком на переднем сиденье, выглядела бодро и равнодушно, поэтому я оставил её одну и отправился на поиски кофе и бутербродов с беконом. Когда я вернулся, она уже встала и махала мне рукой с восточной окраины парка, где мы устроили конкурс по писанию.

«Что, черт возьми, здесь произошло?» — спросила она.

Перед тем местом, где стоял Речной Старик, расцвели цветы. Найтингел, подъехав к нам, назвал их: дикий дудник, красный клевер, жёлтый донник, дикая резеда, чесночная горчица, скабиоза, голубая шаровидная чёртова мята и высокие кусты красной валерианы. Он, казалось, был в восторге и сказал, что вернётся, чтобы собрать букет для Молли.

«Но сначала нам нужно разобраться с этими перилами», — сказал он.

Несмотря на солнце, ветер, дувший с реки с востока, был резким. Дядя Бейлиф, по крайней мере, аккуратно сложил отрезанные секции поручней и закрепил их пластиковыми стяжками. Мы с Найтингейлом взялись за концы первой секции и подняли её в проём. Найтингейл обхватил рукой место соединения и произнёс довольно длинное заклинание, пятого или шестого порядка, как мне показалось. Я почувствовал вибрацию, словно по трубчатому колоколу аккуратно ударили молотком, и покалывание в руках, державших конец поручня, а затем тепло.

«Я давно этого не делал», — сказал он.

«Это часть странного пути Вейландов?» — спросил я. Конечно, это было не совсем создание волшебного посоха, но работа была из той же области. Металл становился всё теплее, и я уже пожалел, что у меня нет пары рабочих перчаток, когда Найтингейл отпустил свой конец. Я переместил свою руку, чтобы он мог взять мой конец, и внимательно наблюдал, как он повторяет заклинание. Там былЛюкс , но также были формыи модификаторы, которых я не знал.

«Кстати, — сказал Найтингел. — Нам нужно продолжать кузнечное дело». Он отпустил рукоять, и на шершавом металле от его пальцев остался оранжевый отблеск, который со временем погас, не оставив и следа от соединения.

«У нас есть время?» — спросил я, когда мы подошли к следующим перилам. «А как насчёт дела Малкерна и Безликого?»

«Я слишком долго провёл в стране лотофагов, — сказал он. — Мне не принесёт никакой пользы поиск этого безликого ублюдка». Перила засияли белизной под его руками, а затем погасли. — «Не тогда, когда вы с Лесли не готовы приступить к своим обязанностям».

Порыв ветра охладил меня, когда я понял, что Найтингейл рассчитывает на то, что он не переживет эту встречу.

«И физические упражнения пойдут мне на пользу», — сказал он.

Закончив, мы подошли к Лесли, которая упаковывала наш прилавок. Я заметил, что его демонтировали последним.

«Замечаете что-нибудь странное?» — спросила она.

Я огляделся. Уборщики почти закончили, и вдоль дорожек стояли прозрачные пластиковые мешки с мусором, ожидая своего часа. Мужчина выгуливал собаку, а пара любопытных подростков в толстовках наблюдала за

«Не совсем», — сказал я.

Лесли похлопала меня по плечу и указала на нашу официальную эмблему столичной полиции с ободряющим слоганом, написанным на ней. Кто-то, должно быть, изменил её, пока мы спали. Кто-то с определёнными навыками, потому что если бы я не знала, что она изменилась, я бы решила, что там всегда было написано: «Столичная полиция:работаем вместе ради незнакомого Лондона».

Ночная Ведьма

Только Лондон не стал ещё более странным. В течение следующей недели или около того всё оставалось совершенно нормально — по крайней мере, на первый взгляд.

Операцию «Тинкер» – расследование убийства Патрика Малкерна – возглавила группа по расследованию убийств в Бромли под руководством старшего инспектора Даффи, хотя Найтингейл старалась присутствовать на каждом утреннем инструктаже на случай, если случится что-то необычное. Моё присутствие, как и присутствие Лесли, видимо, не требовалось.

«У вас есть связи с командой Белгравии», — пояснил Найтингейл. «А в Вестминстере есть традиция разбираться с необычными делами, которых Бромли не разделяет. Инспектор Даффи хочет, чтобы кто-то достаточно высокопоставленный взял на себя вину, если дела пойдут совсем плохо».

Тем не менее, работы для бездельников в полиции никогда не бывает, особенно для тех, кто по совместительству является стажёром, поэтому мы с Лесли продолжили бумажную работу, отслеживая бумажный след, оставленный нашими подозреваемыми «Маленькими Крокодилами», и готовясь к экзаменам на детектива, которые мы надеялись сдать к концу года. По крайней мере, я надеялся сдать их к концу года. Лесли была в полупостоянном больничном, и это её огорчало.

Профессор Постмартин написал мне письмо, в котором поблагодарил за список книг на вилле Штромберга в Хайгейте и сообщил, что он добавляет список текстов на английском, немецком и латыни, связанных с 1920-ми годами. Я послушно передал его в Массачусетский технологический институт в Бромли, чтобы добавить его в их базу данных запросов с метками, чтобы связаться со мной, если что-то обнаружится.

Несмотря на все усилия Весеннего Двора, в те выходные шёл снег, хотя и не закрепился в лондонском тепловом острове. Это, конечно, не остановило Эбигейл, которая пришла в воскресенье утром на, как настаивала Лесли,«Младшую ученицу». Затем, как я делала каждую неделю, я пыталась найти новые способы занять Эбигейл и уберечь её от неприятностей. Часто это заключалось в том, чтобы мы следовали её записям в блокноте, продирались через книги по обнаружению привидений, играли в то, что Найтингейл называла «Игрой в драгоценности», или, если мы были совсем отчаянны, учили её латыни. Кульминацией обычно было чаепитие внизу в атриуме, особенно с тех пор, как Молли добралась до отдела пирожных в книге Джейми Оливера.

«Что такое Оберон?» — спросила она в то воскресенье.

«Не знаю», — сказал я и посмотрел на Найтингейл.

«Полагаю, это какая-то разновидность фейри», — сказал он, помешивая чай.

«Да», — сказала Эбигейл. «Но ведь «фейри» просто означает «другой», не так ли?»

Найтингел кивнул.

«Он король фей?» — спросила она.

«Королевская власть среди фейри — понятие весьма изменчивое», — сказал Найтингейл. «Почему вы спрашиваете?»

«Там был один азиатский мальчик, который потерялся, и Оберон поспорил с Эффрой о том, кому его оставить», — сказала она и показала мне его фотографию на телефоне.

Он был очень красивым смуглым мальчиком с чёрными локонами и глазами цвета красного дерева. Из тех мальчиков, которых до подросткового возраста принимали за девочку, и которые оставляли после себя шлейф разбитых сердец.

«Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что Эффра хотела его оставить?» — с подозрением спросила Лесли.

«У неё никогда не было такого милого подменыша», – подумал я. Мы играли «Сон в летнюю ночь»в школе, когда мне было двенадцать – я был третьим волшебным деревом слева. Мне хотелось играть Боттома, но и все остальные тоже.

«Не волнуйся», — сказала Эбигейл. «Я выпытала у него его имя, а потом попросила Рейнарда разузнать о его родителях».

«Кто такой Рэймонд?» — спросил я.

«Рейнард», — сказала Эбигейл. «Просто этот парень. Ну, ты знаешь…»

«Нет, мы не знаем», — сказал я.

«Ты встречалась с ним, — сказала она. — Знаешь, раньше».

«Ты имеешь в виду лису?» — спросила Лесли. «Тот, который пытался с тобой заигрывать?»

«Подожди», — сказал я. «Это та самая лиса, которая разговаривала с тобой на Рождество?»

«Нет, если только он не сбросит много шерсти», — сказала Эбигейл, — «не начнет ходить прямо, ну и, давай посмотрим, не наберет килограммов пятьдесят... Если только вы не считаете это возможным».

Я не знал, что сказать. В библиотеке «Фолли» были сообщения об оборотнях и меняющих облик существах, но после девятнадцатого века ничего. Найтингел учил меня быть осторожным с ранними источниками. «Многое из этого верно, — сказал он. — И многое — не совсем. К сожалению, бывает трудно определить, что есть что».

«Маловероятно, — сказала Найтингейл Эбигейл. — Но должна сказать, что в последнее время я потеряла веру в слово «невозможно».

Но «невозможно» всё ещё, похоже, относилось к прорыву в любом из наших случаев. Найтингейл вернулась с утреннего брифинга в понедельник и сообщила, что настроение было не слишком оптимистичным.

«При таком положении дел, — сказала Лесли, — никто не захочет с нами работать. Мы — отрава для тех, кто не может разобраться с ситуацией».

Найтингел, пришедший из той эпохи, когда уборщицы получали плату за уборку, решил, как и грозился после Весеннего суда, научить нас магическому кузнечному делу. Мы вошли в класс с горном — Найтингел настоял, чтобы мы называли его кузницей — и надели тяжёлые кожаные фартуки и защитные очки.

Сама кузница выглядела собранной из разрозненных листов почерневшей стали. Над вытяжным колпаком красовалось нечто, похожее на двигатель газонокосилки, а на уровне паха стояла полка, заполненная коксом, который, как мне показалось, подавался по подозрительно самодельному газопроводу.

«Сыны Вейланда утверждают, — сказал Найтингейл, открывая газ, — что кузнецы были первыми настоящими магами». Он зажег кузницу отточенным движением пальца и заклинанием«Люкс».

Для суровых людей Севера алхимики и астрологи, предшествовавшие ньютоновской революции, были сборищем мошенников и аферистов. «Как наверху, так и внизу» — полная чушь. Не то чтобы Найтингел употреблял слово «чушь». Мастерство, самоотверженность, упорный труд и сильная постукивание молотком по металлу — вот истинный путь к мудрости.

«И это правда, — сказал Найтингел. — По оставленным после себяследамвсегда можно определить, где стояла

«А как насчёт больниц?» — спросила Лесли. « В старых больницах кучаостатков ».

«Но не новые», — сказал Найтингел. «Вы заметили?»

Я этого не делал, пока он не указал мне на это.

«Внезапная смерть, похоже, наделяет местность определённой силой», — сказал он. «Люди уже не умирают в больницах в таком количестве, как раньше». Он помолчал и нахмурился. «Или, возможно, технологии смягчают эффект. В любом случае, это совершенно иное качество, чемsensus illicкузницы».

«На кладбищах многого не увидишь», — сказал я.

«Магия высвобождается в момент смерти, — сказал Найтингел. — Несмотря на привязанность духов к своим телам, меня учили, что с их бренными останками остаётся лишь малая часть магии».

«А как насчёт мест массовых убийств?» — спросил я. «Ну, знаете, когда жертвам выкапывают яму, а потом...»

«Чрезвычайно магическое и крайне неприятное место», — сказал Найтингел. «Советую вам постараться избегать подобных мест, если хотите снова спать спокойно. Хотя, думаю, привыкнуть к ним было бы ещё хуже».

Из коробки, стоявшей на рабочей поверхности, он вытащил стальной стержень длиной десять сантиметров.

«Это будет наше сырьё», — сказал он. «Один пруток рессорной стали, шесть — мягкой».

Но сначала их нужно было очистить проволочной ватой, что может оказаться на удивление болезненным занятием, если не соблюдать осторожность. К тому времени, как мы закончили, кузница была уже хорошо прогрета — две тысячи градусов по Фаренгейту, по словам Найтингейл, что на самом деле составляло чуть больше тысячи.

«Вам нужно научиться определять цвет пламени», — сказал он.

Он связал семь прутьев вместе проволокой и просунул один конец в пылающий центр кузницы.

«А теперь будьте внимательны», — сказал он и протянул руку над горном. Он тихо произнёс заклинание, и я уловил тот странный отголосок, который возникает, когда в вашем присутствии кто-то творит серьёзную магию. От горна исходил жар, настоящий жар, а неостатки, от которого волосы на моём предплечье встали дыбом, и мы с Лесли резко отступили назад. Найтингел так же резко отдёрнул руку и, используя щипцы, пару раз провернул связку прутьев, прежде чем вытащить их из горна.

На мгновение раскалённый конец засиял, словно магниевая вспышка, и я добавил сварочную маску в список вещей, которые нужно приобрести перед следующим уроком. Свет померк до еле заметного, когда Найтингел повернулась и положила свёрток на наковальню.

«Что теперь?» — спросила Лесли.

«Сейчас?» — спросил Найтингел. «А теперь ударим молотком».

На следующее утро за завтраком Лесли изложила свой план использования странного метода Сыновей Вейланда и посохов, которые они изготовили, чтобы выманить Безликого.

«Потому что он наверняка захочет узнать, как это делается», — сказала она.

Найтингел доела яичницу-болтунью, прежде чем заговорить.

«Я понимаю принцип, — сказал он. — Я просто не уверен в его практической реализации».

«Например?» — спросила Лесли.

«Куда мы забрасываем нашу приманку?»

«Я подумала, что мы начнем с Ярмарки гоблинов», — сказала она.

Найтингел кивнул.

«В любом случае нам следует стремиться поддерживать присутствие на ярмарках», — сказал я. «Нам нужно, чтобы всё сообщество привыкло видеть нас на улицах».

«Община?» — спросил Найтингел.

«Это, — я пытался подобрать слово, но не смог найти другого подходящего термина, — магическое сообщество. Нам нужно открыть каналы коммуникации». Это был базовыйконтроль с согласия, который сейчас называютвзаимодействием с заинтересованными сторонами, и мы прочитали по крайней мере одну лекцию на эту тему в Хендоне — хотя, судя по насмешливому фырканью Лесли, я, возможно, был единственным, кто не спал.

Она обменялась взглядами с Найтингейл, которая пожала плечами.

«Возможно, нам стоит немного поработать в этом направлении», — сказал он. Но прежде чем я успел спросить, чтоэтозначит, он попросил Лесли рассказать подробнее.

«Мы идём туда так, словно хотим скупить посохи, продающиеся на открытом рынке», — сказала она и объяснила, что, заявив о своём интересе, мы затем подразумеваем, что ищем материалы для изготовления новых. «Мы хотим, — она кивнула мне, — чтобысообществосвязало наше присутствие с посохами. Этого может быть достаточно, чтобы выманить Безликого, хотя, думаю, это может быть довольно долгосрочная стратегия».

Найтингел отпил кофе и задумался.

«Стоит попробовать», — сказал он. «И кто знает? Может быть, нам удастся раздобыть несколько настоящих посохов. Известно ли нам, когда будет следующая ярмарка?»

«Мы знаем человека, который это делает», — сказал я.

«Полагаю, это наш мистер Зак Тейлор?» — спросил Найтингейл.

«Ну, если ты хочешь знать, где гоблины...» — сказала Лесли.

Насколько мы могли судить, Ярмарка гоблинов представляла собой нечто среднее между передвижным клубом, шабином и распродажей из багажников автомобилей для лондонского сообщества сверхъестественного. Я даже покопался в обычной библиотеке и нашёл упоминания оЯрмарке гоблинови о тайном рынке, который былскрыт от глаз празднества Святого Варфоломея, как блоха прячется на собаке. Самое раннее упоминание относится к 1534 году, то есть это учреждение существовало ещё до Исаака Ньютона и основания «Безумия».

Найтингел говорил, что на окраинах больших конных ярмарок и традиционных рынков всегда присутствовала некая сверхъестественная сущность полусвета, но он никогда не имел с ними ничего общего.

«Это не по моей части», — сказал он.

Не то чтобы в «Фолли» были отделения, понимаете ли, это было дитя эпохи, когда джентльмен мог служить своей стране любыми способами, независимо от предыдущего опыта, честности или таланта. А если при этом он мог бы накопить некоторое влияние, статус и огромное поместье в Уорикшире — тем лучше. Тем не менее, Найтингел работал за границей по поручению Министерства иностранных дел и Министерства по делам колоний, в то время как другие сотрудничали с Министерством внутренних дел, оказывая помощь полиции и другим гражданским властям. Некоторые занимались тем, что я считал научными исследованиями, а другие продолжали изучать классику или собирать фольклор. Многие просто использовали «Фолли» как свой лондонский клуб, когда приезжали в город из своих приходских домов, поместий или университетских должностей — «волшебники из живой изгороди», как называла их Найтингел.

По крайней мере, пара из них, вероятно, заинтересовалась ярмарками гоблинов и, возможно, написала полезную книгу на эту тему. Вполне возможно, что однажды я наткнусь на неё в библиотеке или в благотворительном фонде «Оксфам» в Туикенхеме — кто знает.

Однако, как сказала Лесли, зачем идти таким трудным путем, если можно просто позвонить Заку.

По словам Зака, следующая ярмарка должна была состояться на следующий день и проходила на севере Лондона. На Атлон-стрит, недалеко от Графтон-роуд, в Кентиш-тауне — моём поместье, как ни странно. Одна из моих первых девушек жила на другом конце

«Ты что-нибудь поймал?» — спросила Лесли, когда мы припарковали «Асбо». На улице моросил обычный серый лондонский дождь, из тех, что ясно дают понять, что он может продолжаться весь день, если понадобится.

«Мне было двенадцать», — сказал я.

«Хотя, я уверена, ты была развита не по годам», — сказала Лесли. «Она ведь была старше, да?»

«Почему ты так сказала?» — спросил я. Это была правда. Её звали Кэтрин, и она училась на год старше меня.

«Это были твои большие карие глаза, не так ли?»

Я не знала, что сказать. В двенадцать лет самоанализ не был моей главной чертой.

«Мы вместе занимались плаванием», — сказал я.

Адрес представлял собой странное клиновидное здание в викторианском стиле, примыкавшее к железнодорожному виадуку. Первый этаж был отдан типографии, и, по сведениям Лесли, там должна была быть вывеска, оповещающая об этом. Эту информацию нам сообщил Зак Палмер, который был наполовину человеком, наполовину — мы не были уверены, кем именно, включая вероятность, что и другая половина тоже могла быть человеком. Но, как бы то ни было, он был связан с тем, что Найтингейл упорно называла полусветом.

Кстати говоря...

«Ты же знаешь, что здесь проходит флот», — сказал я.

Лесли застонала: «Как думаешь, она там?»

«Поверьте», — сказал я.

«По крайней мере, здесь не будет дождя», — сказала она.

Там была табличка — жалкий кусок влажного картона, вырезанный в форме стрелки, с написанным от руки словом «ВЕНЕРА», указывающим на боковую дверь. Лесли постучала.

«Какой пароль?» — крикнул кто-то изнутри.

«Это скользкая дорожка», — крикнул я в ответ.

«Что?» — крикнул голос.

«Это скользкая дорожка», — крикнул я громче.

«Какой уклон?» — крикнул голос.

«Чертовски скользкая дверь!» — закричала Лесли. «А теперь открывай эту чёртову дверь, пока мы её не выбили!»

Дверь открылась, и мы увидели крошечный коридор и лестницу, ведущую наверх. Из-за двери осторожно выглянул маленький белый мальчик лет десяти в чёрно-белой шапочке с помпоном, перчатках без пальцев и в лаймовом шерстяном кардигане, накинутом на голову, словно плащ от дождя.

«Вы Айзеки, — сказал он. — Что вы здесь делаете?»

«Почему ты не в школе?» — спросила Лесли.

«Я занимаюсь репетиторством дома», — сказал он.

«Правда?» — сказала Лесли. «Чему ты сейчас учишься?»

«Никогда не разговаривайте с мерзостью», — сказал он.

Я сказала ему, что мы не хотим, чтобы он с нами разговаривал.

«Наоборот, — сказала Лесли. — Мы просто хотим укрыться от дождя».

«Тебя ничто не остановит», — сказал мальчик.

Мы вошли внутрь, но прежде чем мы успели подняться по лестнице, мальчик похлопал Лесли по руке.

«Мисс, — сказал он. — Вы не можете...»

«Я знаю», — сказала она и сняла маску.

«О», — сказал мальчик, глядя на неё снизу вверх. «Ты та самая».

«Да, это я», — сказала она, а затем подождала, пока мы благополучно поднимемся по лестнице, и прошептала: «Это что?»

Я сказал, что не имею ни малейшего представления.

Наверху унылой лестницы находился коридор без окон, освещённый сорокаваттной лампочкой в красном китайском бумажном абажуре, от которого он казался ещё темнее. У нас был выбор: подняться ещё на один пролёт или выйти через дверь, но прежде чем мы успели выразить нерешительность, дверь распахнулась, и перед нами предстала молодая белая женщина в розовом спортивном костюме с логотипом Adidas. Я узнал в ней одну из официанток с ярмарки гоблинов, которую мы посещали в декабре.

«Чем я могу вам помочь?» — спросила она.

«Мы здесь, чтобы кое-что купить», — сказала Лесли.

«Да? Что именно?»

«Вещи из далекой страны, где не нужно лезть в чужие дела», — сказала Лесли.

«Металлолом», — сказал я. «Такая штука, которая немного… ну, вы понимаете». Я пошевелил пальцами.

Лесли театрально посмотрела на меня. «Ты уже закончила рассказывать всем и каждому о наших делах?» — спросила она.

Девушка сочувственно посмотрела на меня. «Наверх», — сказала она. «Ты хочешь поговорить с дворянами».

«Спасибо», — сказал я и задумался, кто, чёрт возьми, такие эти дворяне, и похожи ли они на Тихих Людей или на Бледную Даму. Что за проблема с этим общим отсутствием личных местоимений? Я вспомнил, что слышал, как Найтингейла называли «Соловьём», и понял, что лишь предположил, что это его настоящее имя.

Я последовал за Лесли, которая с трудом сдерживала смех, вверх по узкой лестнице.

«В той далекой стране, где можно не лезть не в свое дело?» — прошептал я.

«Я не хотела показаться слишком очевидной», — прошептала она в ответ.

«Нет, это было совсем не очевидно», — сказал я.

Мы прошли две трети пути по лестнице, когда дверь наверху открылась, и на лестничную площадку вышла женщина. Она была белой, средних лет, с грязно-русыми волосами, подстриженными в аккуратный деловой боб. На ней был дорогой угольно-серый костюм консервативного покроя с юбкой, а в руке – узкий бордовый кейс. Глаза у неё были блекло-голубые.

Распознавание лиц — ключевой навык полицейского, и хотя она выглядела моложе и счастливее, чем в последний раз, я сразу же ее вспомнила — Варенька Деброслова, вероятно, псевдоним — бывшая медсестра, работавшая по совместительству с неким Джеффри Уиткрофтом, также известным как Безликий, версия 1.

Она узнала нас одновременно — ну, Лесли очень узнаваема — и автоматически отступила назад. Лесли не колебалась. Она сделала последние пару шагов, и я последовала за ней.

Нормальным решением на месте Вареньки было бы вскочить и выскочить за дверь. Но вместо этого она схватила свой портфель обеими руками и ткнула им Лесли в лицо. Лесли отшатнулась ко мне, а Варенька практически полетела головой вперед с лестницы к нам. Лесли отбросило назад, на меня, и мне ничего не оставалось, как поймать ее и попытаться оттолкнуть нас обеих, когда Варенька приземлилась на нас. Она явно планировала скатиться по лестнице на нас, но я не собирался играть в эту игру. Я пригнулся через Лесли и позволил другой женщине перекатиться через мою спину, жестко приземлившись.

По крайней мере, таков был план. К сожалению, лестница была слишком узкой и слишком крутой, поэтому мы все вместе скатились по ней. Лестницы – это убийственно, и мы все могли бы отделаться сломанными рёбрами и ногами, если бы нас не зажало так плотно, что мы медленно падали вниз. И всё же я врезался плечом в подступёнок с такой силой, что у меня щёлкнули

Лесли яростно закричала, когда мы вывалились на лестничную площадку. В драке, если хочешь остаться последним выжившим, важно первым встать на ноги. Поэтому я оттолкнулся от спины Вареньки и попытался схватить её за руку. Но у неё были другие планы. Она вскочила на ноги и, используя мою же руку, сбила меня с ног и швырнула к стене. Мне пришлось бы гораздо хуже, если бы Лесли не схватила кусок дорогого пиджака и не забралась на спину Вареньки.

«Эй!» — крикнула девушка в розовом спортивном костюме. «Ничего подобного. Здесь Pax, чёрт возьми, Domus!» Я заметил, что она ставит ударение не на тот слог. «Pax-blud-eee DO-mus», — подумал я, и мог бы продолжить, если бы Варенька не ткнула меня локтем в живот, отчего мне совсем не захотелось обсуждать тонкости латинского произношения.

Я увернулся от удара, который мог сломать мне колено, и почувствовал, будто вместо этого сломал бедренную кость. И тут я понял, что Варенька не произнесла ни слова с тех пор, как встретила нас на лестнице. Было что-то пугающее в её ярости и молчании. Я вдруг понял, что эта женщина действительно сражалась, с теми, кто пытался её убить. Мы просто пытались её удержать, но она пыталась нас искалечить — если мы быстро её не остановим, она разорвёт нас на куски.

Варенька резко развернулась и швырнула Лесли, пошатываясь, через коридор, прямо на девушку в розовом спортивном костюме, которая, ругаясь, упала. Затем Варенька резко повернулась ко мне, но Лесли была уже наготове, и это был мой шанс применить комбинацию «импелло-пальма», которую я считаю своим личным вкладом в развитие правоохранительных органов.

Варенька отреагировала ещё до того, как я закончил заклинание, и взмахнула рукой, чтобы защитить лицо, когда оно врезалось в неё, словно невидимый щит, блокирующий её тело. Она откинулась назад, и я вовремя осознал последствия её ранней реакции, почувствовав, как она готовит контрзаклинание. В тесноте лестничной площадки некуда было идти, кроме как вверх по лестнице, поэтому я скользнул к двери на лестничную площадку и рванул вверх по ступенькам.

Я почувствовал укус холодного металла и запах алкоголя и мокрой псины. Что-то пронеслось мимо меня с мгновенной силой, словно седельный тягач, проносящийся по обочине, дерево разлетелось в щепки, кто-то закричал, и лестничную площадку заполнил поток удушающей белой гипсовой пыли. Метровый кусок дверного косяка и стены рядом с ним разлетелся вдребезги. Сквозь дыру я видел стулья, столы и испуганные бледные лица.

«Всё», — закричала девушка. «Вам троим вход запрещён!»

Но там были только мы, Варенька куда-то сбежала.

«Смотрите!» — крикнул я, когда Лесли осторожно выглянула с лестницы в сторону выхода. «Она практикующая».

«Ни хрена себе», — сказала Лесли и исчезла внизу лестницы.

Я последовал за ней вниз, опираясь на обе руки для равновесия, преодолевая ступеньки по три за раз. Когда я добрался до низа, мальчика, который нас впустил, нигде не было видно, и я надеялся, что он был достаточно сообразителен, чтобы убежать.

Лесли была слишком хорошим полицейским, чтобы просто так выломать дверь. Она остановилась, чтобы убедиться, что Варенька не поджидает её в засаде, прежде чем выскользнуть. Она резко свернула налево, поэтому я свернул направо. Варенька была на другой стороне Графтон-роуд, распахивая водительскую дверь серебристого «Ауди». Увидев нас, она сердито зарычала и выбросила руку в мою сторону. Я нырнул за ближайшую машину и шлёпнулся об асфальт как раз вовремя, чтобы что-то врезалось в бок машины со звоном бьющегося стекла. Сработала сигнализация, но за бесконечным электронным гудением я услышал, как «Ауди» отъезжает. Я нажал на самодельный выключатель аккумулятора на мобильном и рискнул выглянуть через капот как раз вовремя, чтобы прочитать индекс на задней части «Ауди», когда она ускорялась на юг по Графтон-роуд.

Другая сторона машины, за которой я прятался, красного VW Golf, была разбита и покрылась чем-то белым, похожим на иней. Я сдержался и не потрогал её, на всякий случай. Обернувшись, я увидел, что Лесли цела и невредима и идёт ко мне.

Мой телефон зазвонил, давая знать, что всё наконец готово. Я позвонил в Метколл, назвал свою должность и имя и попросил соединить меня с руководителем EK, то есть с Камденом. Пока я ждал соединения, я написал номер на руке шариковой ручкой, которую мне дала Лесли. Когда руководитель взял трубку, я попросил срочно разослать машину и назвал номер.

«Если увидите, его нельзя останавливать без помощи «Сокола», повторяйте помощь «Сокола», — сказал я. «Сокол» был нашим новым позывным, и я повторил его дважды, потому что он используется нечасто, и я не хотел, чтобы какой-нибудь бедняга в кабине ИРВ попал в беду, схватившись с такой очевидно опасной фигурой, как Варенька. Я сослался на авторитет Найтингейл, чтобы подтвердить свои слова, ведь главный инспектор очень помогает сглаживать любые бюрократические неурядицы. Я оглянулся, чтобы убедиться, что у Лесли есть «Соловей», и она кивнула, увидев меня, и подала сигнал «десять минут». Убедившись, что Метколл собирается опубликовать отчёт, я повесил трубку и побежал в Асбо за нашими радиопередатчиками.

«Знаешь, если бы ты сначала захватил эфир, ты бы мог распространить репортаж по местному каналу», — сказала Лесли, когда я передал ей аппарат. «Просто говорю».

Я заметил, что моя рука дрожит. Не дрожала, понимаешь, но это была определённо реакция. Лесли взглянула на мою руку, а потом искоса посмотрела на меня. Мы оба снова посмотрели на красный «Фольксваген Гольф». Дверь со стороны водителя была разбита, словно её ударило концом балки. Сквозь содранную краску виднелись порезы серебристого металла.

«Тебе ведь не хотелось бы стоять перед этим, не правда ли?» — спросила Лесли.

Публика начала прибывать, и Лесли шагнула вперёд, чтобы растолкать их. В толпе раздались вздохи и визг.

Что теперь? Я подумал и огляделся, нет ли новой угрозы, трупа или чего-то столь же неприятного. Я снова подумал о мальчике у двери, но увидел, что он вернулся на свой пост. Я оглянулся на толпу, чтобы увидеть, на что они смотрят, и понял, что это Лесли.

Она вышла с ярмарки без маски. Она посмотрела на меня, и по её выражению лица я понял, что она тоже только что это поняла. Две белые девочки-подростка держали телефоны наготове и направляли их на Лесли. Третья девушка была настолько заворожена происходящим, что лишь прикрыла рот рукой.

«Чёрт», — тихо сказала

«Эй, — я повернулся к собравшейся толпе. — Назад, вы все насмотрелись телевизора, чтобы знать, что нам нужно держать территорию свободной».

Лесли позади меня быстрым шагом направилась обратно к Ярмарке гоблинов.

«Назад!» — крикнул я. «Здесь не на что смотреть».

Game Relish

Варенка бросила «Ауди» в пяти минутах езды на Чок-Фарм-роуд и, по-видимому, юркнула прямо в Камден-Лок, где могла затеряться в толпе и покинуть это место как минимум на пяти видах транспорта, включая речную лодку. Мы могли бы снять все записи с камер видеонаблюдения, но у нас не было ни сил, ни бюджета, ни сил, чтобы просмотреть столько записей. К тому же, как заметила Лесли, именно в Камден-Лок она могла бы переодеться, покрасить волосы, выпить свежего латте и сделать красивую татуировку хной, прежде чем уйти.

Это не помешало Найтингелу с визгом остановиться снаружи, в истинном стиле Суини, и ворваться на рынок, вышибая двери и пугая местных лаконичными латинскими ругательствами. По крайней мере, мне хотелось бы думать, что он так и сделал. Но меня там не было, потому что нам с Лесли было дано строгое указание оцепить место преступления вокруг Ярмарки гоблинов и поискать свидетелей. Только все, включая парня у двери и девушку в розовом спортивном костюме, исчезли – все, кроме Закари Палмера.

«Они все вышли через аварийный выход», — сказал Зак.

Я нашёл его на крыше, сидящим за круглым столиком кафе, накрытым красно-белой клетчатой скатертью и накрытым для ужина на двоих. В центре стояла рифлёная стеклянная ваза с единственной жёлтой розой, а на отдельной подставке у его локтя стояла бутылка шампанского в матовом латунном ведерке для льда.

Крыша была треугольной формы и была усеяна обломками пластика, брошенными белыми пластиковыми стаканчиками, катающимися на ветру, и бесплатными экземплярами газеты«Метро». Они забрали с собой все свои запасы, так что паники вряд ли было много.

«Знаешь, — сказал Зак, — до твоего появления я был местной тусовщицей. А теперь меня начали предупреждать об опасности общения с тобой».

Мимо нас прогрохотал поезд лондонского метро. Рельсы находились меньше чем в метре от края крыши, а окна вагона были на уровне наших коленных чашечек.

Я указал на ожидающее меня шампанское.

«Мы ведь не прервали ваш ужин, правда?»

«Нет», — сказал Зак и постучал ногой по плетёной корзине с трафаретной надписью «F & M» на боку. «Я просто жду твою коллегу. Это было частью сделки».

Я спустился вниз, где Лесли обыскивала комнату в самом низу лестничной площадки — ту, которую Варенька продырявила. Там было полно мягкой мебели, ситца и белой штукатурки. Я связался с Найтингейлом по радио, чтобы узнать, нужны ли мы, но он сказал «нет».

«Она давно ушла», — сказал он. «Я распоряжусь, чтобы её машину эвакуировали, и буду у вас через час. Как успехи?»

Я сказал ему, что кроме Зака никого не осталось.

«По крайней мере, разговорить его будет не так уж и сложно», — сказал Найтингейл и отключился.

«Это Питер О’Тул?» — спросила Лесли, указывая на ряд фотографий в рамках на стене. Похоже, это был рекламный кадр из«Лоуренса Аравийского», и фотографии были подписаны. На других фотографиях тоже были черно-белые портреты старых актеров, большинство из которых я узнал с той самой знакомой фразочкой, которая обычно встречается у людей, прославившихся еще до твоего рождения.

«Если у тебя есть время на судей», — сказал я, — «тогда твой парень Зак наверху и ждет».

«Я обещала», — сказала Лесли.

«Оставь немного для меня», — крикнула я ей вслед, когда она поднималась по лестнице, а затем задалась вопросом, что именно продается в корзине Fortnum and Mason — помимо «шикарных вещей».

Она всё ещё была там, когда приехал Найтингел, поэтому я оставил их одних и встретил его у «Фольксвагена-Гольфа». Он удобно устроился на корточках, разглядывая вмятины на боковинах и поглаживая подбородок.

«Она вся покрылась инеем», — сказала я, присоединившись к нему. «Сразу же после этого. Как будто её замёрзли».

«Это тревожное развитие событий», — сказал он.

Я постучал по искорежённому металлу. «Я так и думал», — сказал я. «Особенно тогда. Есть идеи, кто её тренировал?»

«Это точно не наш человек в маске, — он кивнул на машину. — Не с этим заклинанием».

Лесли вышла из дома и присоединилась к нам, снова надев маску. Найтингел выпрямился, увидев её.

«Сказал ли мистер Палмер что-нибудь полезное?» — спросил он.

«Не заметно», — сказала Лесли. «Он сказал мне, что видел Вареньку на ярмарке только недавно, и что она, похоже, пришла туда по тем же причинам, что и все остальные — немного по магазинам, выпить бокал и посплетничать».

«Она сплетничала с кем-нибудь конкретным?»

«Он этого не заметил», — сказала она.

«Я полагаю, вы попросили его присматривать», — сказал Найтингейл.

«Ага», — сказала она и подняла большую банку со старомодной оранжевой этикеткой. «А это для тебя».

Найтингел взяла банку, прочитала этикетку и улыбнулась.

«Наслаждение игрой», — сказал он. «Отлично — посмотрим, что Молли сможет с этим сделать».

Банка исчезла в кармане его пальто, а лицо его помрачнело.

«Когда она произнесла заклинание, вы почувствовали ееподпись?»

«Как ни странно, да», — сказал я. «Хлеб, зерно, что-то дрожжевое».

«Голодная собака», — сказала Лесли.

«Собака или волк?» — спросил Найтингел.

Лесли пожала плечами: «Честно говоря, я не думаю, что замечу разницу».

—Ночные Колдуны, — сказал Найтингейл. «Ночная ведьма».

«Это похоже на человека или на что-то другое?» — спросила Лесли. «Как Бледная Дама Питера?»

«Это своего рода русский практик, — сказал Найтингел. — Их набирали во время войны, и подготовка была очень узконаправленной. Она была почти полностью сосредоточена на боевых действиях. До нас доходили слухи, что целые полки женщин проходили обучение таким образом. Отсюда и прозвище».

«Мне это кажется хорошей идеей», — сказал я.

«Мы сами попробовали нечто очень похожее в 1939 году, — сказал Найтингейл. — К сожалению, ничего хорошего из этого не вышло, и от всего проекта пришлось отказаться».

«Почему?» — спросила Лесли.

«Половина всего, чему я вас учу, направлена на то, чтобы уберечь вас от самоубийств», — сказал Найтингейл. «Если вы упустите этот аспект обучения, погибнет гораздо больше ваших учеников. Мы посчитали, что уровень потерь при Новом обучении слишком высок — подозреваю, русские были готовы пойти на большие жертвы. Наша война была довольно отчаянной, но их

«Подожди», — сказала Лесли. «Это было семьдесят лет назад — она была бы уже старухой». Она помолчала и, прищурившись, посмотрела на Найтингейл. «Если только она не стареет в обратном направлении, как ты».

«Или её, возможно, обучала мать», — сказал я. «Или, возможно, у русских до сих пор есть программа военной магии».

«Может быть, она неуполномоченный агент, — сказала Лесли. — Может быть, нам стоит рассказать русским».

«Ну, прежде чем это произойдет, — сказал Найтингел, — нам нужно решить, кому из русских рассказать. Лучше посоветуемся об этом с профессором».

«Если бы нам удалось оторвать его от его нового немецкого гримуара», — сказал я.

«Тем не менее, — сказала Найтингейл. — Независимо от её происхождения, факт в том, что теперь в Лондоне на свободе два подтверждённых полностью подготовленных специалиста. Вам двоим придётся быть ещё осторожнее, работая без меня. На самом деле, я не хочу, чтобы кто-то из вас работал в одиночку или не сообщал мне, где вы находитесь — можете считать это приказом».

«Нам нужно начать постоянно носить электрошокеры», — сказала Лесли. «Это был бы лучший вариант — уничтожить их до того, как они поймут, что мы рядом. Хотелось бы посмотреть, как кто-нибудь сосредоточится наформе, через которую проходит пятьдесят тысяч вольт».

«Без предупреждения», — сказал я. «Мне нравится».

Лесли пристально посмотрела на меня, и я понял, что она говорит серьезно.

Найтингел кивнула. «Сначала мне нужно будет согласовать это с комиссаром. И мне нужно, чтобы вы оба продемонстрировали, что попадёте в цель, к которой стремитесь».

«Тем временем?» — спросил я.

«А пока давайте посмотрим, удастся ли нам сбить Вареньку с ног, прежде чем она успеет затаиться», — сказал Найтингейл.

Преступники, даже профессиональные, не шпионы. Они могут быть осторожными, но не практикуют то, что профессиональные агенты называют «профессиональными хитростями», особенно в свободное время. Например, Audi Вареньки, зарегистрированный на некую Варвару Тамонину шестидесяти двух лет – Лесли презрительно фыркнула, – но фотография совпадала с лицом, которое мы видели мельком утром, когда он пытался нас убить. В водительских правах был указан адрес в Уимблдоне, но когда Найтингел и Лесли постучали в дверь с ордером, никаких следов того, что Варенька, или Варвара Тамонина, проживала там годами, не нашли. Затем они начали ходить по домам и ходить по соседям, ведь никогда не знаешь, что найдешь.

Тем временем я застрял на составлении разведывательного отчёта, который заключался в том, что я продирался сквозь кучу ответов IIP и пытался выяснить, не всплывала ли машина Варвары Тамониной в связи с другим расследованием. Это привело меня к DAFT, команде по борьбе с наркотиками и огнестрельным оружием Саутуарка, которая три года подряд получала награду за самый неудачно придуманный акроним. Они заметили машину, наблюдая за наркоторговцами в Элефант-энд-Касл. Я связался с ними, чтобы узнать, обратились ли они в суд, и обнаружил, что расследование вскоре свернулось.

«Главный подозреваемый упал замертво», — сообщил услужливый детектив-констебль.

«Подозрительно?»

«Нет», — сказал детектив-констебль. «Умер от сердечного приступа».

Ему было двадцать шесть лет, вероятнее всего, у него был врожденный порок сердца, который оставался незамеченным, пока однажды он не упал лицом в кашу на завтрак.

«Это не могло случиться с более приятным парнем», — сказал детектив-констебль.

Его звали Ричард Дьюсбери, и он активно участвовал в наркоторговле в районе Элефант-энд-Касл с пятнадцатилетия. Подозревалось, что он управлял большей частью этого бизнеса не менее пяти лет, прежде чем скончаться за кухонным столом своей матери.

«А где, как вы думаете, стоял кухонный стол его мамы?» — спросил я.

«Скайгарден», — сказала Лесли.

Я проводил брифинг для Найтингел и Лесли за кофе в атриуме — всё ещё, пожалуй, самом тёплом месте в Фолли. Через пару дней после Весеннего Суда выпал снег, и, несмотря на один солнечный день, погода оставалась непривычно холодной.

«То самое», — сказал я.

Лесли сняла маску, и я увидел, что участки кожи на её лице настолько побелели от холода, что стали почти синими. Доктор Валид предупредил, что нарушение кровообращения в повреждённой коже вокруг рта и щёк может сделать их подверженными обморожениям и/или некрозу тканей — что так же ужасно, как звучит.

«Если объединить это с архитектором и неудачливым планировщиком, то окажется, что все дороги ведут в Элефант и Касл», — сказал Найтингейл.

«Косвенно», — сказала Лесли.

Молли подошла со сложенным полотенцем на подносе и протянула его Лесли. Полотенце было небесно-голубым, пушистым и от него шёл лёгкий пар. Лесли поблагодарила Молли, проверила температуру тыльной стороной ладони и с довольным вздохом прикрыла лицо полотенцем.

Молли посмотрела на Найтингейл и наклонила голову.

«Это всё», — сказал он. «Спасибо».

Молли молча побрела к задней лестнице.

«Боже, как приятно», — сказала Лесли, и ее голос звучал приглушенно под толстым полотенцем.

«Это косвенные сведения, но их достаточно, чтобы я посчитал, что нам следует рассмотреть их поближе», — сказал Найтингел, возвращаясь к Элефанту и Замку.

«Мы могли бы поговорить с местной командой Safer Neighbourhood», — сказал я.

Лесли что-то пробормотала под полотенцем.

«Что?» — спросил я.

Она подняла полотенце ото рта ровно настолько, чтобы сказать: «Это команда Ист-Уолворта. Они работают в Уолворте, Ник».

«Питер может съездить к ним завтра», — сказал Найтингейл. «Лесли, ты можешь остаться в тепле и проверить, не появился ли где-нибудь ещё наш русский друг. А я тем временем посмотрю, живы ли ещё мои знакомые в Министерстве иностранных дел».

С задней лестницы послышался шорох, и Тоби ворвался в атриум и помчался к нам, цокая когтями по мраморному полу. Добравшись до нашего столика, он обнюхал наши стулья, остановился возле стула Лесли и дважды гавкнул. Затем он сел на корточки и выжидающе посмотрел вверх. Когда она предложила ему печенье, он проигнорировал его и вместо этого покрутил мордой, указывая туда, куда она положила выброшенное полотенце.

«Ты этого хочешь?» — спросила Лесли и помахала перед ним полотенцем.

Тоби гавкнул, схватил полотенце зубами и помчался прочь, виляя своим коротким хвостиком. Мы все смотрели ему вслед.

«Как ты думаешь, Молли научила его...?» — спросил я.

«Я не уверена, что мы хотим поощрять такой альянс», — сказала Найтингейл.

«Надо попросить доктора Валида взглянуть на отчёт Ричарда Дьюсбери о премьер-министре», — сказал я, внезапно вспомнив свой визит в DAFT. «На всякий случай, вдруг это что-то другое, а не сердечный приступ».

«Не слишком ли

«Есть смысл в двух способах нападения», — сказал Найтингел. «Если вы известны тем, что поджигаете врагов, вы вполне можете избежать подозрений, отравив одного из них».

«А если Варенька...»

«Варвара», — сказала Лесли.

«А если Варвара Сидоровна Тамонина, — медленно проговорил я, — совершила это преступление, то, может быть, инфаркты — её специальность. Неужели так сложно вызвать у кого-то инфаркт?»

«С помощью магии?» — спросил Найтингел.

'Да.'

«Сам по себе это не сложно, — сказал он. — Но сложно и трудоёмко. Думаю, мне придётся находиться в одной комнате с жертвой, чтобы сделать это. Гораздо лучше отравить её или использовать чары, чтобы она отравила себя сама».

«Что же так усложняет ситуацию?» — спросила Лесли, внезапно наклонившись вперед и не сводя глаз с Найтингейл.

«Человеческое тело сопротивляется магии, — сказал он. — Особенно если вы пытаетесь произвести серьёзные физические изменения».

Лесли неосознанно поднесла руку к лицу.

«Остановка чьего-либо сердца с помощью магии — это заклинание пятого или шестого порядка, в зависимости от того, как его применить, и даже в этом случае результат будет менее надежен, чем если поджечь кости жертвы».

Я вспомнил тушеный труп Патрика Малкерна и очень пожалел, что Найтингел не привела другой пример.

«У Абдула есть теория на этот счёт», — сказал Найтингел. «Спроси его, когда увидишь в следующий раз».

Лесли убрала руку от лица и медленно кивнула.

«Думаю, я так и поступлю», — сказала она.

«Ричард Дьюсбери, — сказал сержант Дэверк. — Он был одним на миллион — слава богу».

Сержанту Уильяму Даверку было чуть за пятьдесят, и у него был настоящий лондонский акцент, соответствующий его настоящей гугенотской фамилии, которая правильно произносилась как Д’Аверк. Он патрулировал Саутуарк с момента своего испытательного срока тридцать лет назад и был известным пионером общественной полиции ещё в те времена, когда это называлось просто «полицейской деятельностью».

«В молодости Рики, — сказал Дэверк, который встретил меня в офисе своей команды в Уолворте. — У мистера Дьюсбери, как только он стал менеджером среднего звена, не было ни малейшего прозвища, и это должно было выдать его с самого начала».

«Насильственный?» — спросил я.

«Не особенно», — сказал Даверк. «Целеустремлённый. Он был башенным парнем, понимаешь».

Имелось в виду, что он родился и вырос в центральной башне Скайгардена, а не в соседних кварталах. Местный фольклор гласит, что люди из башни никогда ничего не делали наполовину, никогда не соглашались на посредственность или среднее звено — даже в наркоторговле. Башня воспитала футболиста, двух поп-звезд, стендап-комика, судью Верховного суда, полуфиналиста шоу «Britain's Got Talent»и самого безжалостно эффективного наркобарона южного Лондона.

«Когда он выходил из себя, можно было слышать, как дилеры с облегчением вздыхают от Ротерхайта до Уимблдона», — сказал Дэверк. «Без него всё было как обычно: его организация развалилась, начались войны за сферы влияния — обычная агрессия. Но вам-то плевать на наркотики. А вам?»

Я сказал ему, что у нас есть основания полагать, что внутри башни могут происходить действия, способные привести к нарушениям спокойствия более эзотерического характера.

«Например?» — спросил Даверк, который слишком долго был оперативным полицейским, чтобы отмахиваться от общих слов. Я постарался быть честным.

«Мы понятия не имеем, чёрт возьми», — сказал я. «У нас есть взлом и убийство, связанные с первоначальным архитектором, есть, по всей видимости, самоубийство планировщика Саутуарка, который частично отвечал за поместье, и есть связь с Ричардом Дьюсбери, местным жителем и фармацевтическим предпринимателем. Мы как раз надеялись, что у вас что-нибудь найдётся».

'Как что?'

«Что-нибудь странное», — сказал я.

«Эта башня всегда была странной, — сказал он. — Тем более теперь, когда закрыли прилегающие кварталы».

«Я слышал об этом», — сказал я. «Они его снесут или нет?»

«Я уже не пытаюсь понять, что городской совет делает в Скайгардене», — сказал Дэверк. «Я знаю, что они хотят сравнять его с землей и передать застройщикам в обмен на новое строительство — они показали все планы, и мы даже проводили предварительные исследования воздействия, а потом всё это, похоже, сошло на нет».

«У тебя есть какие-нибудь связи в вышке?» — спросил я.

«Я регулярно туда хожу, — сказал он. — У меня есть общественные посредники, которые докладывают мне, что дети воруют вещи, а люди писают в лифтах». Он помолчал и прищурился. «Если хочешь знать, что происходит в башне, парень вроде тебя, лучше всего самому туда переехать».

«Не знаю», — сказал я. «Я слышал, что квартиру не так-то просто получить».

«У меня есть доступ к одному из них», — сказал Дэверк. «Я организовал это для DAFT, чтобы они могли заполучить кого-то из своих — они собирались поделиться со мной своими разведданными, — но Ричард Дьюсбери сдался, и DAFT потерял к нему интерес. Скажи только слово, и я смогу доставить тебя туда меньше чем за двадцать четыре часа». Он сделал паузу и снова проницательно посмотрел на меня.

«Если вам интересно».

Существует два подхода к работе с крупными бюрократическими структурами. Технически, их три, но последний доступен только офицерам ранга ACPO и тем, кто окончил нужную школу. С одной стороны, можно позвонить заранее, объясниться, что вы из полиции, кратко и, в основном, неточно изложить ход расследования и записаться на приём к соответствующему руководителю. Или, если вы спешите, можно показать охранникам своё удостоверение, быстро проскочить мимо стойки регистрации и посмотреть, как высоко вас поднимет классическая кокни-бредня.

В данном случае она провела меня через строго прямоугольный и отделанный мрамором атриум в здании муниципалитета Саутуарка через Грейс на стойке регистрации (оказалось, что, хотя мы и не были родственниками, у нас определенно была семья в одной части Фритауна), к лифтам и, прежде чем кто-либо успел спросить: «Эй, ты что здесь делаешь?», в рабочую зону некой Луизы Талакр, которая работала в том же офисе, что и покойный Ричард Льюис.

Это была невероятно жизнерадостная молодая женщина с итальянской внешностью и акцентом из Мидлендса, которая была рада помочь полиции любым возможным способом. Вы удивитесь, как много людей готовы помочь.

Она была знакома с реконструкцией Skygarden и знала, что Ричард принимал особое участие в попытках снять поместье с торгов.

«Он сказал, что его вообще не следовало включать в список», — сказала она, но кто-то — Луиза всегда думала, что Ричард знает, кто, хотя он никогда не говорил об этом — присвоил ему статус II категории,

«Они установили систему консьержей и всё такое», — сказала Луиза с ужасом в голосе. «Но мы всё равно слышим истории о том, что происходило в той башне».

«Правда?» — спросил я.

«Я слышала, что в одном из кварталов обосновалась группа друидов из секты Нью-Эйдж и поклонялась деревьям», — рассказала она.

«Друиды», — подумал я. Я же просил об этом.

«Но он так и не снял башню с учета?»

«Он был этим недоволен», — сказала она. «Но он вообще ничему не радовался ближе к концу. Я же вам всем это сказала, когда они в первый раз пришли». Это, должно быть, было расследование BTP. Люди Джагета. «Не то чтобы я думала, что он будет рад... ну, вы понимаете...»

Конечно, Лесли может утверждать, что я порой не справляюсь с работой полиции, но даже я могу заметить наводку, когда свидетель размахивает ею перед моим лицом.

«Казалось ли, что он находился под давлением?» — спросил я.

«Ну, мы все под давлением, не так ли?» — сказала Луиза. «Из-за сокращений и всего такого».

Я объяснил, что имею в виду давление извне — скажем, со стороны недобросовестных застройщиков и тому подобное.

«Не глупи», — сказала она. «Они никогда не связываются с такими, как мы. Они всегда выбирают генеральных директоров или советников». Она скривилась. «Мы никогда не получаем никакого бакшиша. И всё же, знаешь, теперь, когда ты об этом заговорил… нет, это звучит глупо».

«Что делает?»

«Примерно год назад, когда мы думали, что башню снимут с продажи, или выведут из листинга, или как там это называется, — сказала Луиза. — Он пришёл весь счастливый и улыбающийся, и, конечно же, я спросила его, чему он так радуется, и он ответил, что скоро навсегда уедет из этого ужасного города. А потом, когда объявили, что её всё ещё будут ставить на торги, он выглядел так, будто вот-вот расплачется. Я так говорю, но, возможно, это была сенная лихорадка — он никогда не был таким уж демонстративным. Он сказал, что не сможет уйти, пока башня не снесётся».

«Я хочу, чтобы вы очень внимательно подумали, — сказал я. — Каковы были его точные слова?»

«Подожди-ка», — Луиза прижала пальцы к вискам и пошевелила ими. «Он сказал: „Он не отпустит меня, пока башня не рухнет“».

«Он сказал, кем был «он»?»

«Возможно, это был не он», — сказала Луиза. «Возможно, это были «они».»

«Понятно», — сказал я.

«Я бы пригласила его, знаешь ли, но он был не слишком общительным», — сказала Луиза. «Я даже не знала, что он женат. Я слышала, он невеста по почте — из Таиланда или откуда-то ещё».

Ладно, умираю от желания помочь. Но на самом деле не особо помог, разве что снова указать пальцем на Скайгарден. О чём я и сообщил в «Фолли» во время ежедневного брифинга в семь тридцать, также известного как ужин. Найтингел, следуя какому-то сложному внутреннему календарю майя, объявил этот вечер парадным ужином. Поэтому мы с Лесли нарядились в максимально приближенные к этому костюмы, пока Найтингел небрежно щеголял в изысканном тёмно-синем вечернем мундире и кроваво-красном полковом галстуке.

Молли всегда надевала на такие случаи наряд своей служанки в эдвардианском стиле и так бесшумно ходила по столовой, что даже Найтингейл встревожился, когда она внезапно возникла рядом с ним со следующим блюдом.

К счастью, следующим блюдом стали шпинатные тортеллини с рикоттой, травами и пармезаном, что означало, что Молли добралась до раздела пасты в«Голом поваре»и, судя по отсутствию этих экзотических животных обрезков, которые так радуют традиционалистов, начала лучше интерпретировать современные кулинарные книги. Лесли и Найтингел подумывали добавить нигеллу, но, должен признаться, я начал скучать по пудингам на сале.

«Я подумал, что идея сержанта Д’Аверка имеет смысл, — сказал Найтингейл. — Даже если бы мы пробыли там недолго, это облегчило бы нам доступ ко всему зданию».

Я замерла, не донеся вилку с зеленой пастой до рта.

«Нас, сэр?» — спросил я.

«Если башня действительно является центром этого дела, — сказал Найтингейл, — то из этого следует, что Безликий будет проявлять к ней не меньший интерес. Теперь, когда мы знаем, что он работает с обученной Ночной Ведьмой, было бы крайне неразумно, если бы мы не действовали как взаимодополняющая группа».

Я объяснил это так:мне нужно быть достаточно близко, чтобы вмешаться, прежде чем вы погибнете.

Мы с Лесли обменялись взглядами.

«Ты думаешь, я не смогу вписаться?» — спросил он.

«Молли очень ловко управляется с пармезаном», — вежливо сказала Лесли.

«Да, возможно, вы правы», — сказал Найтингейл, задумавшись. «Однако я планирую расположиться неподалёку на случай, если вам понадобится подкрепление».

Лесли взглянула туда, где Тоби, решив, что ужин будет в основном без сосисок, свернулся калачиком и уснул.

«Мы возьмем собаку с собой?» — спросила она.

«Конечно», — сказал я. «И повод выйти погулять в неурочное время, и детектор магии».

Лесли кивнула и снова посмотрела на Найтингейл.

«Как вы узнаете, что нам нужно подкрепление?» — спросила она.

«Думаю, вы убедитесь, что я прекрасно умею пользоваться радио, — сказал Найтингейл. — А если и это не сработает, Питер, я уверен, что он что-нибудь взорвёт».

Машина для жизни

Мы отправились туда рано утром, словно на рассвете, рассчитывая, что если мы уже будем на месте, когда местные проснутся, они примут нас так же, как барсуки принимают в своей норе камеру натуралиста, установленную в темноте. Другая причина, по которой мы приехали рано утром, заключалась в том, что мы брали фургон у одного из моих родственников, и ему нужно было вернуть его первым делом. Мы не могли нанять фургон для переезда, потому что у нас было недостаточно вещей, чтобы это было правдоподобно, а вещей было больше, чем мы могли унести сами, иначе мы выглядели бы как сквоттеры или, что ещё хуже, как полицейские под прикрытием.

Не то чтобы мы были настоящими полицейскими под прикрытием, поскольку операции Калифорнийского университета подчиняются строгим инструкциям и находятся под оперативным контролем старших офицеров. То, что мы делали, было, по сути, крайне скрытой формой охраны общественного порядка. Настолько скрытой, что, если нам повезет, сообщество сможет продолжать действовать, блаженно не подозревая о том, что за ним вообще следят. На всякий случай Лесли надела

Добравшись по дороге, вы не получите хорошего вида на Скайгарден. Штромберг окружил центральную башню пятью длинными узкими блоками, каждый высотой в девять этажей, – весьма стандартный проект, который, как жаловался один архитектурный критик,заслонял изобилие центральной концепции Штромберга. Они были построены в обычной небрежной манере, которая, безусловно, заслоняла изобилие большинства людей, которые там жили, и которые также составляли большую часть населения поместья. Подъезжая со стороны Элефант-энд-Касл, вы выходили из-под железнодорожного моста, чтобы мельком увидеть башню, прежде чем свернуть в поместье и спуститься мимо к тому времени изолированных гаражных зон блоков в узкую водопропускную трубу, углубленную на шесть метров под землю. Она была достаточно широкой, чтобы разъехаться VW Beetle и Mini, а тротуары были лишь немного шире бордюров, поскольку пешеходный поток теоретически направлялся на подвешенную над ними пешеходную дорожку. Во время беспорядков 1981 года жители построили баррикаду поперёк водопропускной трубы и ждали с зажигательными бомбами и камнями, но полиция отказалась явиться — я их не виню. В те времена Скайгарден был практически настоящим запретным местом, какое только могло представиться в воспалённом воображении журналиста, но сержант Дэверк заявил, что дни его расцвета давно прошли, и теперь там так же безопасно, как в Чиппинг-Нортоне. Конечно, профессиональных преступников там было меньше.

Подъездная дорога выходила на углублённую асфальтированную площадку, окружавшую основание башни. По внешнему периметру тянулись гаражные ворота. Сами гаражи, чуть слишком маленькие для современных автомобилей, были врыты в почву окружающего ландшафта. Над воротами возвышалось ещё полтора метра бетонной облицовки, увенчанной сетчатым забором, за которым я, фактически стоя на дне широкой ямы, едва мог видеть пучки травы и верхушки далёких деревьев. Я был готов поспорить на большие деньги, что забора не было в первоначальном проекте, и задавался вопросом, сколько детей получили травмы, прыгая с парковой доски до того, как городской совет его установил.

Мы попросили Фрэнка Кэффри вести наш фургон, потому что, несмотря на форму лондонской пожарной бригады, он больше походил на Белого фургонщика. Он, безусловно, вжился в образ, когда решил остаться в кабине и почитать газету «Сан», пока мы с Лесли разгружали вещи.

Как и его кумир Корбюзье, и многие его современники, Штромберг испытывал странную фобию к квартирам на первом этаже. В «Скайгардене» цокольный этаж предназначался исключительно для погрузки и разгрузки, и на чертежах его всегда называли «фабрикой». «Первый этаж», где сходились надземные переходы, служил для входа пешеходов, общественных зон и складских помещений. Таким образом, независимо от того, как далеко в квартале муниципалитет припарковал вашу бабушку, она всё равно могла получить столь необходимую ей прогулку, когда лифты сломаются.

Когда мы вытащили диван-кровать из фургона и немного передохнули, я поднял взгляд и увидел белого парня в тёмно-синей толстовке, который смотрел на нас с ближайшей дорожки. Я знаю, что проблемы возникают, когда человек младше возраста уголовной ответственности, и хотя моим первым побуждением было арестовать его родителей из общих соображений, я вместо этого радостно помахал ему рукой. Он бросил на меня недоверчивый взгляд и резко скрылся из виду.

«Туземцы знают, что мы здесь», — сказал я.

Двери в атриум были сделаны из тяжёлого металла и стекла, армированного проволочной сеткой. Мы подперли их одним из наших тяжёлых ящиков, пока тащили диван-кровать к лифту.

«Ты там в порядке, Фрэнк?» — крикнула Лесли, пытаясь поднять свой конец.

Вернувшись в фургон, Фрэнк радостно показал ей большой палец вверх.

В атриуме был бетонный пол и, судя по всему, недавно перекрашенные стены из шлакоблоков, покрытые штукатуркой. Лестница находилась слева, двери, ведущие в «растение», — справа, а прямо перед нами — две успокаивающе знакомые лифтовые двери с ямочками, устойчивые к граффити. Я нажал кнопку вызова. Над дверью в стене виднелся красный квадрат пластика, который оставался решительно тёмным.

«Разве нам не следует хотя бы перенести сюда остальное?» — спросила Лесли.

«Сначала я хочу проверить состояние лифта», — сказал я.

Я приложил ухо к холодному металлу двери и прислушался — сверху доносились какие-то успокаивающие грохот и лязг. Я отступил назад, и двери открылись.

В лифте не было ни мочи, ни граффити, что всегда хороший знак для лифта, но он был небольшим — свидетельство веры архитектора в то, что пролетариат не обременён такими буржуазными изысками, как добротная мебель. Нам с Лесли пришлось с трудом сдвинуть диван-кровать в неудобное положение по диагонали, чтобы попасть внутрь. Оставив остальные вещи на попечение Фрэнка, мы поднялись в наш новый дом.

Квартиры в башне были двух основных типов: двухкомнатные и четырёхкомнатные. Четырёхкомнатные квартиры располагались на двух этажах, соединённых внутренней лестницей, а двухкомнатные располагались друг над другом, и на самый верхний этаж вела внешняя лестница. Таким образом, лифты ходили только через этаж, и Штромбергу удалось искусно объединить некоторые недостатки террасной улицы со всеми недостатками многоквартирного дома.

Добравшись до двадцать первого этажа, нам удалось вытащить диван-кровать, лишь слегка поцарапав подлокотники и слегка повредив двери лифта.

По какой-то причине Штромберг спроектировал шестиугольную центральную шахту, проходящую по центру башни, чтобы в первые несколько лет можно было наклониться и смотреть вниз, до самого подвала. Поскольку она не функционировала как световой колодец и была в десять раз шире, чем требовалось для настроенного инерционного демпфера здания, это было странным архитектурным излишеством даже для конца 1960-х годов. Вскоре жильцы нашли ей применение в качестве мусоропровода и аварийного писсуара, а после двух самоубийств и громкого убийства городской совет установил прочную проволочную сетку, чтобы отгородить её от пешеходных дорожек.

Наша квартира, конечно же, находилась прямо по другую сторону шахты. Пока мы тащили по проходу наш всё более тяжёлый диван-кровать, я заметил, что половина квартир на нашем этаже заперта стальными бронированными дверями. На уровне глаз аккуратно было написано «ОКРУЖНАЯ СТРАЖА», а под ним – официальное предупреждение всем сквоттерам о том, что это преступление, караемое шестью месяцами тюрьмы или штрафом в 5000 фунтов.

«Или и то, и другое», — с удовлетворением сказала Лесли.

Входная дверь в нашу новую квартиру имела простой современный дизайн, в ней не было традиционных панелей из матового стекла, которые пропускали свет и давали вашим более предприимчивым соседям возможность определить, занято ли жилье или нет — на случай, если у вас завалялись какие-то дорогостоящие и ненужные вещи.

Внутри квартира была покрашена преимущественно в белый

Надо сказать, что Штромберг был последователен в своих архитектурных принципах. Коридоры были узкими, комнаты слишком длинными, а потолки низкими. Кроме того, в квартире были раздвижные двери, ведущие на огромный балкон размером с небольшой городской сад. Можно было бы пристроить к квартире ещё одну спальню, и всё равно бы осталось достаточно места на балконе, чтобы кормить голубей, развешивать бельё и сбрасывать всё то, что не хотелось тащить с лестницы.

«Ладно», — сказала Лесли. «Нам лучше спуститься вниз, пока Фрэнк не уехал искать что-нибудь перекусить».

К счастью, он всё ещё был там, когда мы добрались до него: его заперла в такси грозная белая женщина, которая тянула его ухо. В блузке размера M и S и бюджетных брюках Peacock она была из тех крупных белых женщин, которые с поздней юности готовились к роли дерзкой бабули. Судя по всему, эта выпускница должна была попасть в два верхних процентиля.

Она сказала, что ее зовут Бетси.

«Ты только что переехала?» — спросила она и, казалось, обрадовалась. Она представила младшего Худи, которого я заметила ранее, своим сыном Сашей и отправила его за Кевином — старшим, который был немного более полезен в переноске тяжёлых предметов.

«Что с вашим лицом?» — спросила женщина. «Если вы не против, если я спрошу? Конечно, не возражаете. Но я любопытная. Это была атака кислотой? Я слышала, что в Бромли было пару таких случаев, но это было дело чести. Знаете, как убийство чести, только кислотой. Вы мусульманин? Вы не похожи на мусульман, но как тогда выглядит мусульманин?»

«Сковорода для чипсов», — быстро сказала Лесли. «Несчастный случай с сковородой для чипсов».

Женщина так недружелюбно на меня посмотрела, что я отступил назад.

«Это ведь не он сделал, правда?» — спросила она. «Только мы здесь не одобряем подобных вещей».

Лесли заверила Бетси, что это был несчастный случай на производстве, а не домашнее насилие, но я всё равно была рада, когда пришёл Кевин и я смогла заняться тем, что внезапно стало называться «мужской работой». Сам Кевин был крупным мужчиной с рыжеватыми волосами и слоями мышц под складками жира. Он с лёгкостью поднял свой конец кровати Лесли, пока Саша несла один из ящиков поменьше.

«А чем же ты тогда занимаешься?» — спросил Кевин.

«Все, что смогу достать», — сказал я.

Кевин глубокомысленно кивнул. Он был опытным мастером запихивать вещи в лифт, так что нам пришлось сделать всего две поездки. Это был добрососедский жест, который либо демонстрировал, что дух общности не умер, либо позволял Кевину выяснить, есть ли у нас что-нибудь стоящее. Или, возможно, и то, и другое.

Лесли отплатила той же монетой, проведя проверку на наличие ИПФ у всей семьи, как только наша входная дверь была надёжно закрыта. Пока она этим занималась, я надела поводок на Тоби и отправилась за покупками.

Из трёх надземных пешеходных дорожек, ведущих от первого этажа, две шли к Олд Кент Роуд и Хейгейт Стрит соответственно, пронзая кварталы перед ними точно так же, как это делают монорельсы в старомодных изображениях будущего. Обе они были перекрыты в конце квартала Советом Саутуарка, чтобы ограничить доступ и предотвратить вандализм. Последняя оставшаяся пешеходная дорожка была построена на столбах над подъездной дорогой и заканчивалась в промежутке между двумя кварталами на углу Элефант Роуд. Я задавался вопросом о водопропускной трубе. Но когда я отошел от башни, я понял, оглядевшись, что не вижу вообще никаких дорог или следов машин. Я решил, что Штромберг, если бы ему дали бюджет, пошел бы до конца и закопал бы дорогу под землю. Добравшись до пандуса в дальнем конце, я обернулся и увидел, что блоки служили гигантскими садовыми стенами, обрамляющими зелёную чашу, в которой росли одни из самых больших платанов, которые я когда-либо видел. Некоторые из них достигали тридцати метров в высоту, настолько высокие, что нависали над дорожкой. Несмотря на укрытие, они всё же были покрыты пышной весенней листвой. А в центре возвышался пыльно-коричневый зубчатый шпиль башни «Скайгарден».

«Чёрт меня побери», — сказал я Тоби. «Мы живём в Изенгарде».

Дождь начался сразу же, как только я покинул территорию поместья. Но одним из преимуществ Скайгардена было то, что оттуда было удобно добираться до магазинов. На обратном пути я спустил Тоби с поводка, но он не рванулся вперёд, чтобы исследовать окрестности, а, наоборот, шёл за мной по пятам и, казалось, был рад добраться до подъёмников.

Пока я жонглировала сумками с покупками в поисках ключей, я заметила нервную белую женщину, которая смотрела на меня из квартиры справа. Она была невысокой, худенькой, с длинными гладкими каштановыми волосами, в выцветшей красной толстовке и выцветших джинсах, которые, вероятно, были гораздо теснее до того, как она похудела. Я узнала на её лице смесь надежды и тревоги и поняла, что это наша местная падшая принцесса.

В каждом районе есть как минимум одна такая девушка на квартал. Девушки из среднего или высшего среднего класса, сумевшие преодолеть преимущества своего происхождения и оказавшиеся в муниципальном жилье с ребенком, или с зависимостью, или и тем, и другим. Их легко заметить по постоянному выражению растерянности, словно они не могут понять, почему мир перестал им благоволить. В районе они не вызывают особого сочувствия — уверен, не нужно объяснять почему.

«Привет», — сказал я.

«Привет», — сказала она. «Вы только что переехали?»

Она прошла по дорожке, пока не оказалась на полпути ко мне, но затем замерла. Ноги её были босыми, и она ставила их, как балерина.

«Только сегодня утром», — сказал я. «Есть какие-нибудь советы?»

«Не совсем», — сказала она и снова пошла вперед.

Я поставил сумки и протянул руку. «Меня зовут Питер Грант», — сказал я полным именем, надеясь, что она ответит взаимностью. Она вяло пожала мне руку.

«Эмма Уолл, — сказала она, — гораздо проще провести кого-то через систему, если у тебя есть его полное имя».

Вблизи от неё пахло сигаретным дымом, и она дёргалась, как наркоманка, но если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что она идёт на поправку. Хотя, конечно, это не так заметно, но я-то знаю.

«Как долго вы здесь живете?» —

'Почему ты спрашиваешь?'

«Просто ищу местного гида», — сказал я.

Эмма прикусила губу, а затем, после долгой паузы, издала фальшивый смешок.

«Конечно», — сказала она. «Не могли бы вы...»

Я так и не узнал, что я мог сделать, потому что дверь открылась, и Лесли высунула лицо.

«Привет», — весело сказала она. «Есть ли шанс, что покупки прибудут?»

Я вздохнул, поднял сумки и сказал Эмме, что увижусь с ней позже.

«Конечно», — сказала она и убежала обратно в свою квартиру.

«Кто это был?» — спросила Лесли, пока я распаковывала продукты на кухне. Судя по стилю и степени износа кухонной мебели, я могла предположить, что ремонт был сделан в начале 2000-х. Верхние края были помяты и обесцвечены, а когда я открыла настенный шкаф, дверцы оказались шаткими. Стиль мог меняться, но снизу всегда лежала ламинированная ДСП.

Я дала ей полное имя Эммы и номер квартиры, чтобы она могла позже проверить, и это напомнило мне, что нужно спросить, не случилось ли чего-нибудь с Бетси и ее семьей.

«Нарушения общественного порядка», — сказала она. «Угрожающее поведение, нападение, нанесение телесных повреждений, нахождение в нетрезвом виде и нарушение общественного порядка».

«Кевин?»

«Бетси, — сказала она. — Вернее, Элизабет Танкеридж, урождённая Таттл. Большая часть этой информации постепенно накапливалась в течение последних двадцати лет, за исключением угрожающего поведения на прошлой неделе».

«Об этом надо спросить сержанта Даверка», — сказал я.

«С другой стороны, сыну Кевину никогда не предъявляли никаких обвинений, хотя его имя фигурирует в тридцати шести отдельных расследованиях, в основном связанных с кражами со взломом и сбытом наркотиков. Зачем тебе столько «Уитабикса»?»

«Это был БОГОФ», — сказал я.

Дверца почтового ящика дребезжала, и мы оба высунулись из кухонной двери, чтобы узнать причину. Дверца дребезжала снова, и невозможно было понять, пытался ли кто-то что-то туда просунуть или использовал её как дверной молоток.

Я тихо подошел к двери и, убедившись, что Лесли заняла безопасное место в дверном проеме гостиной, вне поля зрения, повернул ручку Chubb и открыл дверь.

Перед нашим почтовым ящиком склонился мужчина, застигнутый врасплох за тем, что он то ли подглядывал, то ли просовывал туда листовку.

«Здравствуйте», — сказал я. «Могу ли я вам помочь?»

Мужчина остался сидеть, согнувшись, но повернул голову так, чтобы видеть меня краем глаза.

«Как это ни странно», — сказал он и протянул руку. «Не могли бы вы?»

Я взял его за руку. Кожа у него была мягкая, морщинистая, но рукопожатие было очень крепким. Он глубоко вздохнул, а затем, перенеся на меня часть своего веса, с трудом выпрямился. Это был белый мужчина среднего роста с суровым, честным лицом, которое могло бы стать его состоянием, если бы он торговал подержанными автомобилями. Волосы у него были седые, но густые, длинные и собраны в конский хвост.

«О, спина рабочего человека», — сказал он и пожал руку, которую уже держал. «Джейк Филлипс, местный активист, сплетник и заноза для позднего капитализма».

«Питер Грант, — сказал я. — Недавно прибыл, бездельник и человек, не пользующийся большой известностью».

Джейк Филлипс сунул мне в руку листовку. «Что ж, я предлагаю возможность раз в месяц посещать собрание TRA в Skygarden. Добро пожаловать всем».

«Увидимся там», — сказал я.

Это заставило Джейка остановиться.

«Правда?» — спросил он.

«Да, почему бы и нет?»

«О», — сказал он. «Хорошо. Кстати, я председатель».

Ну конечно, подумал я.

Мы еще пару раз попрощались, прежде чем Джейк направился к лестнице, а я закрыла за собой дверь.

«Человек с очень небольшой известностью?» — спросила Лесли.

«Первое, что пришло мне в голову», — сказал я.

Мы вернулись на кухню, где обнаружили, что Тоби всё ещё сидит и пристально смотрит в пакеты с покупками. Я вытащила жестяную банку и показала ему.

«Смотри», — сказал я. «Мясистые куски».

Тоби залаял.

«Мы ведь принесли консервный нож, да?» — спросила Лесли.

Ну, нам с Тоби, наверное, прогулка пошла на пользу. И, как я уже сказал, магазины были рядом и приятные.

Каждый, кто когда-либо рос в поместье и имел заботливых родителей, устраивавших вечеринки по случаю дня рождения, знал об этой общественной комнате. Это была комната, отведённая для чего-то, что, по мнению молодых идеалистичных архитекторов, могло понадобиться рабочему классу – полагаю, для рабочих советов. На самом деле они используются для собраний ассоциаций жильцов и арендаторов, поддержания физической формы для тех, кому за пятьдесят, и дней рождения. Обычно это большие комнаты с низким потолком на первом этаже, к которым, если повезёт, примыкают кухня и туалеты. Обычно они такие же неприметные и гостеприимные, как центр занятости, но у меня остались хорошие воспоминания о той, что была в поместье моих родителей. Особенно о моём тринадцатом дне рождения, когда мне удалось впервые по-настоящему поцеловаться с Самантой Пил, которая была на год старше меня и была на удивление увлечённой. Кто знает, чем бы всё это обернулось, если бы моя мама не снизошла, словно гнев Божий, и не прервала всё это. Вскоре после ссоры с моей последней девушкой мама многозначительно сообщила мне, что Саманта теперь дипломированная стоматологическая медсестра, замужем, у неё двое детей и она живёт в доме на террасе в Палмерс-Грин. Не знаю, как она ожидала, что я буду использовать эту информацию.

Встреча TRA в Скайгардене прошла так же волнительно, как и ожидалось, хотя и гораздо более многолюдно, чем я ожидал. Как минимум двадцать-тридцать человек сидели на пластиковых стульях, образовав большой неровный круг. Там были Бетси и Кевин, что меня удивило, а Джейк Филлипс председательствовал, что, конечно, не очень. Он тоже хорошо вел заседание, энергично работая над повесткой дня. Нас представили как новых жильцов, радушно встретили и с любопытством разглядывали, особенно Лесли. Один нервный сомалиец сообщил, что жилищная служба Саутуорка честно обещала, что подрядчики по ремонту лифтов осмотрят сломанный лифт на следующей неделе. В зале раздались стоны и свист.

«Помните, что важно регистрировать все эти проблемы», — сказал Джейк. «Так вы сможете дать им отпор, когда они попытаются вас остановить».

Несколько человек кивнули — это был явно знакомый совет. Были какие-то отчёты о вывозе мусора, но ничего о главном вопросе сохранения самой башни. Мы с Лесли внимательно слушали и записывали имена и лица, чтобы потом лучше отправить их на перевоспитание. Во время планирования этой операции, или, точнее, того, что мы обсуждали после ужина в «Фолли», мы рассматривали возможность того, что

«Мы с Лесли не такие уж и незаметные», — сказал я.

Найтингел, как всегда, поморщился от моего неправильного использования винительного падежа, но, кажется, я начинаю его утомлять.

«На самом деле, мы ничего не скрываем», — сказала Лесли. «Если они нас заметят и отреагируют, у нас будет больше шансов обнаружить их в ответ. Если они не запаникуют, им всё равно придётся менять свои планы на ходу, и это также упростит их обнаружение. Тем временем мы будем совать свой нос в их дела, и они ничего не смогут с этим поделать».

Я не мог не вспомнить Патрика Малкерна, который готовился изнутри, когда его кости загорелись.

«А если они придут за нами?» — спросил я.

«Тогда мы с Фрэнком с ними разберемся», — сказала Найтингейл.

Если Безликийдействительнорасставил людей, то, как мне показалось, им придётся присутствовать на собраниях TRA на случай, если жильцы пригрозят случайно нарушить их планы. Но они не хотели быть на виду. Поэтому я сосредоточил своё внимание на тех, кто не спал во время собрания, но сам не внёс никакого вклада.

Я мысленно отметил несколько кандидатов, но первыми в моём списке были бледный молодой человек с небрежной стрижкой, похожий на гота, который не работает, и второй белый мужчина средних лет с короткими каштановыми волосами, одетый в твидовый пиджак с кожаной отделкой, с видом, будто он коллекционирует марки или строит соборы из спичек. Я подумал, что вряд ли гот, который не работает, придёт на встречу без задней мысли, а филателист просидел всю встречу, не высказав своего мнения.

Последним пунктом повестки дня была резолюция о том, сможем ли мы, то есть TRA, привлечь внимание СМИ к тому факту, что Совет платит графству Гард больше за сохранение пустующих квартир, чем будет стоить их ремонт для новых арендаторов.

Решение было принято единогласно, и собрание было закрыто.

Поскольку у нас был только один удобный предмет мебели, мы оба устроились на диване, пили пиво Special Brew и смотрели телевизор. Ну, я говорю «телевизор». На самом деле, это был наш ноутбук, установленный на кухонном стуле, с проигрывателем BBC iPlayer, и он работал довольно хорошо, если не считать частых остановок на буферизацию, вызванных тем, что мы подключались к Wi-Fi через чей-то роутер, который не установил пароль, и сигнал был слабым.

«Может, я и из маленького городка, — сказала Лесли. — Но не показалось ли вам, что это слишком общительно для центра города?»

Я знал большинство жителей своего поместья. Хотя, надо признать, моё было немного меньше, чем сам «Скайгарден».

«Это не обычный жилой комплекс, — сказал я. — Совет, вероятно, предложил переселить всех, кто хотел уехать. Это люди, которым здесь либо нравилось, либо они слишком упрямы, чтобы меняться».

«Я слышал, что в Америке привозят торт», — сказала Лесли.

«Держу пари, в Нью-Йорке этого не делают», — сказал я.

Порывы дождя обрушились на оконные стекла.

«Как вы думаете, что сказал бы Джейк, если бы узнал, что мы записываем имена?»

«Ему бы это очень понравилось», — сказал я. «После всех этих лет тайная полиция наконец-то проявила интерес».

Тоби, который, похоже, быстро свыкся с мыслью, что мы не вернемся домой, запрыгнул в щель между нами и устроился поудобнее.

«И что мы будем делать завтра?» — спросила Лесли.

«Завтра», сказал я, почесав Тоби затылок, «мы хорошенько все разнюхаем».

Небесный сад

Я проснулся рано от яркого солнца, льющегося сквозь двери патио. Я заварил себе чашку растворимого кофе и вышел на балкон выпить. Наш этаж был достаточно высоким, чтобы видеть кварталы и серо-зелёные размытые участки юго-восточного Лондона до самого зелёного пояса за Кройдоном. Балкон действительно был до смешного огромным, с излишне толстыми парапетами, у которых сверху были загадочные корытообразные углубления — в конце концов, я решил, что это встроенные оконные рамы. Воздух был настолько свежим, насколько это вообще возможно в Лондоне, движение транспорта приглушённо гудело вдали, а где-то рядом пела птица.

Несмотря на солнце, ветер был слишком холодным, чтобы стоять на улице в нижнем белье, поэтому я вернулся в дом и с трудом выбрался из крошечного душа, переоборудованного под ванную. Я заглянул в дверь Лесли и спросил, не хочет ли она пойти со мной в сад, но она запустила мне в голову подушкой.

Я сказала Тоби, что пора на прогулку, но он уже ждал у входной двери.

Ландшафтный дизайн — величайший смертный грех современной архитектуры. Это не ваш сад, не парк, а бесформенный участок травы, кустарников и редких деревьев, существующий лишь для того, чтобы первоначальные планы застройщика не выглядели как воющая бетонная пустыня. Кроме того, в случае со Skygarden к нему было странно трудно добраться.

Сначала мы с Тоби спустились на цокольный этаж, где накануне распаковали фургон, и обошли весь фундамент башни, прежде чем поняли, что оттуда нет доступа. Весь периметр был окружен гаражами, обнесёнными забором, но не было даже лестницы, чтобы подняться к зелёной зоне. Половина гаражей была запечатана блестящими стальными воротами окружной охраны — нежелание совета Саутуарка передать запертые гаражи жильцам стало главной претензией на заседании TRA.

Я вспомнил, как мы въезжали через водопропускную трубу, и решил, что придётся пройти почти весь путь до Уолворт-роуд, прежде чем окажешься на земле. Вместо того, чтобы идти туда с трудом, мы с Тоби поднялись по первому пролёту лестницы на первый этаж и проверили надземные переходы. На трети пути по лестнице, ведущей к Хейгейт-роуд, был пандус, спиралью спускающийся в зелёную зону. Я чуть не пропустил его, потому что его заслонял один из больших платанов. Чтобы спуститься, приходилось практически пригибаться под веткой.

Тоби осторожно держался рядом со мной, пока мы спускались. Гравийная дорожка петляла среди кочек и склонов, которыми так любят украшать свои проекты ландшафтные дизайнеры. Тропа была в плохом состоянии, гравий рассыпался и истончился. Пару раз мне приходилось перешагивать через места, где гигантские корни смяли её до основания. Солнце уже стояло высоко над жилыми кварталами, его свет, отливающий зеленоватым оттенком, падал на вторичную поросль высоких, тонких деревьев с серебристой корой и кустарников, которые, я уверен, Найтингел смог бы мне различить – в конце концов – если бы он был там.

Но даже я могу узнать цветущие вишневые деревья, когда они белые и розовые, как сахарная вата.

Конечно, если только это не были цветы персика.

Вероятно,

Тоби зарычал, и я остановился, чтобы посмотреть, куда он смотрит.

С другой стороны заброшенной детской площадки за нами наблюдала белая девочка. На ней было старомодное платье от Мэри Куант в зелёно-жёлтых тонах, а светлые волосы, подстриженные под пикси-боб, прятались под потрёпанной соломенной шляпой от солнца. Её лицо и конечности были длинными и худыми, и казалось, будто они несоразмерны её торсу. Она стояла в тени одного из невысоких платанов, настолько неподвижно, что я сомневался, не стояла ли она там всё время, пока я шёл, и просто не заметил её.

Я услышала детское хихиканье из-за ближайшего дерева, и девочка одарила меня улыбкой, словно солнце, выглянувшее из-за тучи. Затем она резко развернулась и убежала так быстро, что я едва успела уследить за её движением. Мгновение спустя маленькая смуглая девочка выскочила из-за дерева и бросилась вслед за старшей. Её я узнала — это была Ники, которую я в последний раз видела в одежде цвета «Империал Жёлтый» в Весеннем Дворе. Её река, Некингер, протекала практически прямо под поместьем.

Тоби бросился за мной в погоню, непрерывно тявкая и виляя коротким хвостом, пока не скрылся в тени. Я пошёл в своём темпе, подслушав лай Тоби и указав мне верное направление. Я прошёл метров десять, когда Ники выскочил из-за дерева и крикнул: «Бу!»

Я притворился, что прыгаю, и это прошло хорошо — у меня целый игровой центр младших кузенов, так что я знаю, как играть в эту игру.

«Позади тебя», — крикнул Ники.

Я театрально обернулся и не обнаружил позади себя ничего.

«Позади меня ничего нет», — сказал я, что вызвало еще больший смех.

Я повернулся к Ники и на этот раз подпрыгнул — точнее, вздрогнул.

Девушка в зелёном платье стояла прямо передо мной, её лицо было всего в нескольких сантиметрах от моего. Глаза у неё были большие, карие, с золотистыми крапинками вокруг радужки. Вблизи от неё пахло грубой корой и мятыми листьями. Я также видел, что она взрослая женщина, ей было лет двадцать, и что её язык тела ввёл меня в заблуждение, заставив думать, что она моложе.

«Бу!» — закричала она и рассмеялась, когда я отшатнулся.

«Старик», — крикнул Ники.

Я обернулся, чтобы посмотреть, а когда вернулся, женщина в зеленом платье исчезла, как и Ники.

Тоби подбежал ко мне, зарылся носом в траву у моих ног и понюхал. Очевидно, ничего не найдя, он поднял на меня глаза и раздраженно тявкнул.

Я сказал ему замолчать — я видел, что кто-то ещё приближается. Джейк Филлипс, активист на свободе.

«Вижу, вы раскрыли истинную тайну Скайгардена», — сказал он, и на мгновение я подумал, что он, возможно, очередной сверхъестественный персонаж, но он продолжил, сказав, что эти деревья — одни из лучших образцов Лондона.

«Они — настоящая причина, по которой совет не смог исключить башню из листинга», — сказал он.

Позади него я увидел две озорные рожицы, выглядывающие из-за ствола дерева и хихикающие.

«Но здесь никого нет», — сказал я. «Если бы люди до сих пор жили в этих домах, всё было бы иначе».

«Как ты думаешь?»

«Знаю», — сказал я. «Днём здесь будет собачье дерьмо, а ночью — стоянка для барахла».

Он прищурился, глядя на меня. «Ты работаешь в совете?»

«Случайность — это хорошо», — сказал я.

«Или СМИ, или окружная полиция?» — спросил он.

«Кто такой окружной гард?» — спросил я, потому что самый простой способ отвести подозрения — это увести собеседника на тему, о которойонлюбит говорить. И действительно, Джейк Филлипс пустился в длинную тираду, которую я прервал, потому что не мог уследить за разговором без записей — а это было бы подозрительно.

«Послушай», — сказал я. — «Мне нужно закончить гулять с собакой, но мне интересно услышать больше».

«Не говорите мне этого», — сказал он.

«Нет, серьёзно», — сказал я. «Я не верю в то, что нужно уклоняться от драки. К тому же, я только что приехал и не хочу больше никуда двигаться».

Возможно, я показался вам слишком уж увлеченным, но такие персонажи, как Джейк Филлипс, слишком долго боролись с затянувшимся поражением, чтобы отказываться от любой помощи, которую они могут получить.

«Вот что я тебе скажу. Почему бы вам с партнёром не зайти ко мне на чай?» — сказал он и дал мне номер своей квартиры.

Я сказал, что приду, и мы расстались — Тоби нигде не было видно.

Я нашёл Тоби дальше по исчезающей тропинке, на поляне, залитой солнечным светом и сверкающими пылинками. На траве было расстелено шерстяное одеяло алого и зелёного цветов, а на нём, в излюбленной французской импрессионистской манере, разлеглись Оберон, Эффра и Беверли Брук. Однако, к моему разочарованию, Беверли была полностью одета.

Тоби сидел на краю одеяла и изо всех сил изображал из себя маленькую собачку, находящуюся на грани голодной смерти, пока Эффра дразнила его пиццей в тесте с колбасой в тесте. Увидев меня, она улыбнулась и бросила булочку Тоби, который поймал её в воздухе.

Оберон величественным жестом указал на свободное место на одеяле, и я присоединился к ним.

Эффра предложила мне бокал белого вина. Её ногти, украшавшие пальцы, добавляли им как минимум два сантиметра длины и были расписаны замысловатыми узорами чёрного, золотого и красного цветов. Я согласился на вино – для меня было ещё рановато, но я не поэтому колебался перед тем, как выпить.

«Прими это как щедрый дар, — сказала Эффра. — Пей без обязательств».

Я пил. Но если вино было хорошего урожая, то оно было совершенно напрасным.

«И что привело вас к югу от реки?» — спросила Беверли. На ней был ярко-синий джемпер с достаточно свободным воротом, открывающим голое загорелое плечо. «По делам или ради удовольствия?»

«Просто работай», — сказал я.

«Мы можем чем-нибудь помочь?» — спросил Оберон.

Краем глаза я уловил вспышку зелёного и жёлтого. Но когда я повернул голову, всё, что я увидел, был Ники, смеющийся и преследующий исчезнувшую молодую женщину.

«Ты можешь сказать мне, кто это», — сказал я.

«Можно называть ее Скай», — сказала Эффра, отчего Беверли поперхнулась вином.

«Нет?» — спросил я Беверли.

«Небо, если коротко», — сказала она. «Может быть».

«А кто она такая?» — спросил

«Полагаю, её можно назвать дриадой», — сказала Эффра и взглянула на Оберона, ожидая подтверждения. «Да?»

« На самом деле,слово «Drys»относится к дубу», — сказал Оберон, заставив Беверли закатить глаза. «Точнее было бы сказать «древесная нимфа», хотя я сомневаюсь, что древние имели в виду лондонский платан, когда называли их».

«Разве ты не делал этого в университете?» — спросил я Эффру, у которой было высшее образование по истории искусств.

«Я избегала прерафаэлитов, — сказала она. — Все эти девственницы в воде. Это было слишком похоже на мою домашнюю жизнь».

«Могу ли я поговорить с ней?» — спросил я.

Эффра нахмурилась: «Думаю, сначала мне нужно спросить, почему».

Поэтому я сказал им, что вокруг башни недавно была какая-то подозрительная активность, и мы просто проверяем её. Лесли бы взбесилась, если бы узнала. Она считает, что, как бы мы ни были вежливы, полиция никогда не должна никому ничего уступать без проведения полного публичного расследования. И даже тогда нам следует лгать как проклятым, исходя из общих принципов, ведь Лесли придерживается полицейской школы «с правдой не справишься».

Я, будучи опытным современным полицейским (учитывая специфику своей работы), предпочитал активно содействовать взаимодействию полиции и магического сообщества с заинтересованными сторонами для облегчения сбора разведывательной информации. К тому же, я знал, что лучше не связываться с Эффрой.

Эффра кивнула и позвала Ники таким тоном, что я даже виновато вздрогнула. Оберон заметил мою реакцию и поднял бокал в знак приветствия.

Ники выскочила из деревьев и бросилась мне на спину, её маленькие ручки почти душили меня, её щека прижималась к моей – я чувствовал её ухмылку. Скай, возможно, древесная нимфа, несмотря на размеры взрослого человека, прыгнула на спину Оберона. Он даже не хрюкнул от удара – вот же мальчишка. Скай перегнулась через его голову и схватила с пикникового одеяла бутылку «Хайленд Спринг», но крышка её не подвела. Эффра взяла бутылку у неё из рук, открутила крышку и вернула.

«Питер хотел бы задать вам несколько вопросов, — сказала она. — Но вы можете не отвечать, если не хотите».

«Привет, Скай», — сказал я.

«Ло», — сказала Скай, покачивая бутылку «Хайленд Спринг» из стороны в сторону.

«Вы все время здесь живете?»

«У меня есть дерево», — гордо заявила она.

«Это здорово», — сказал я. «Ты живёшь со своим деревом?»

Скай странно посмотрела на меня, а затем опустила голову и прошептала что-то на ухо Оберону.

«Нет, он живет в большом доме на другом берегу реки», — сказал он.

«Это самое красивое дерево в мире», — сказал Скай, отвечая на мой вопрос.

«Уверена, что так и есть», — сказала я, и Скай лучезарно улыбнулся мне. «Всё, что я хочу знать, — не видели ли вы чего-нибудь странного возле башни».

«Башня тоже красивая», — сказал Скай. «Она вся в огнях и издаёт музыку».

«Какая музыка?»

Лицо Скай исказилось, когда она подумала об этом.

«Весёлая музыка», — сказала она и указала вверх. «На вершине».

Скайгарден когда-то был известен как место расположения Sanction FM, пиратской радиостанции, которую я слушал в подростковом возрасте, хотя сигнал то появлялся, то пропадал. По крайней мере два диджея Sanction впоследствии добились большого успеха в мейнстриме — один из них теперь вёл двухчасовой эфир на Radio IXtra. Но я не думал, что Скай слушает её на своём FM-радио. Я пытался объяснить ей, что за музыку она слышала, но то, что она описала, могло быть отдалённой вечеринкой или ветром, обдувающим странные углы башни.

Скай упал с плеч Оберона и театрально растянулся на спине. Я терял связь со свидетелем, и, хотя я никогда не проходила обучение, я знаю, что допросы детей или свидетелей с задержкой умственного развития могут длиться днями. Потому что, как только они перестают с тобой разговаривать, они действительно перестают с тобой разговаривать. Я спросила, видела ли она что-нибудь, что происходило внизу башни.

«Грузовики», — сказала она.

«Вы видели грузовики?»

«Много грузовиков», — сказала она и вздохнула.

«Когда вы увидели грузовики?»

«Несколько дней назад», — сказала она.

«Сколько дней назад?» — спросил я.

«Было холодно», — сказала она, и это могло произойти в любой момент за последние четыре месяца. «А теперь я пойду играть». Скай одним плавным движением вскочила на ноги и исчезла прежде, чем я успел открыть рот. Ники вскрикнула и, уперев колено мне между лопаток, бросилась в погоню.

«А какая-нибудь польза?» — спросила Беверли.

«Не знаю», — сказал я и поднялся на ноги. «Возможно, мне придётся поговорить с ней ещё раз».

«Один из нас, — Эффра указала на себя и Оберона, — должен быть рядом».

«Да почему же так?»

«Ее нельзя допрашивать без присутствия ответственного взрослого», — сказала Эффра.

«Эти платаны посадили в 1970-х», — сказал я. «Она старше меня».

«А весной она уже некомпетентна, чтобы ее допрашивали», — сказала Эффра.

«Возможно, мне следует позвонить в социальные службы», — сказал я.

«Не говори глупостей», — сказала Эффра. «Как думаешь, у неё есть свидетельство о рождении?»

«Нельзя совмещать всё, Эффра, — сказал я. — Нельзя иметь защиту от закона, а потом притворяться, что её не существует, когда тебе это удобно».

«Технически это возможно», — сказал Эффра. «Права человека не зависят от поведения отдельного человека».

Это не тот аргумент, который стоит использовать с полицией, но прежде чем я успел высказать традиционное опровержение, основанное на противоречиях между понятиями гражданства и тем фактом, что в морге лежало тело, подожжённое изнутри, и вы не хотите поговорить о моём праве не быть размозженным русской ведьмой-психопаткой? И в любом случае, я не видел, чтобы ваша семья помогала с уборкой на днях, — Оберон заговорил.

«Вы должны следовать духу закона, — сказал он. — В данном случае у неё разум ребёнка, и какой негодяй воспользуется её невинностью, чтобы добиться своего, пусть даже и благородного, дела?»

У меня не было контраргументов, хотя я почти уверен, что у Лесли они были бы, поэтому я поднялся на ноги, стараясь сохранить как можно больше достоинства. Беверли подошла ко мне и сказала, что я могу быть полезен и проводить её до машины. Пока мы шли к Уолворт-роуд, Ники и Скай по очереди подкрадывались к нам сзади и издавали уморительные

«Скай всегда такой ребячливый?» — спросил я.

«Нет, — сказала она, — это всего лишь весна. Летом она ходит по клубам, а осенью посещает вечерние занятия».

«А зимой?»

«Зимой она сворачивается калачиком вокруг хорошей книги и мечтает отогнать холод».

«А где же она тогда это делает?»

«Есть вопросы, которые задавать невежливо, — сказала она. — А есть вопросы, которые не стоит задавать, если вы не уверены, что хотите получить ответ».

Мы добрались до ее машины, которая оказалась еще одним двухместным Mini Roadster, немного похожим на тот, что сгорел в Ковент-Гардене, только с гудящим 2-литровым дизельным двигателем и выкрашенным в пожарно-красный цвет.

«Что у тебя с Мини?» — спросил я.

«Долина Темзы», — сказала она, садясь в машину. «Здесь не только коттеджи и университеты, знаешь ли. Ещё осталась кое-какая промышленность». Затем она откинула дреды через плечо и уехала.

Когда она благополучно скрылась из виду, я позвонил Лесли.

«Думаю, пора проверить подвал», — сказал я. «Возьми сумку с собой».

Лесли встретила нас с Тоби в лифтовом вестибюле цокольного этажа. Я рассказал ей о Скай, лесной нимфе. Похоже, внешность Беверли показалась ей забавной.

«И она просто случайно там оказалась, не так ли?» — сказала она. «Полное совпадение».

У нас было две двери из серого металла на выбор, по одной с каждой стороны входа.

«Какую именно?» — спросила Лесли и бросила черную нейлоновую сумку к моим ногам.

«И то, и другое», — сказал я. «Это круговой план — мы должны суметь обойти его».

Лесли выбрала дверь наугад и открыла её отмычкой, которую дал сержант Дэверк. Она быстро нашла выключатель и вошла, а я схватил сумку и последовал за ней. После минутного колебания Тоби последовал за мной.

Внутри комнаты пахло шлакоблоками и влажным цементом. Вдоль внутренних и внешних стен тянулся ряд металлических шкафчиков. Дверь в дальнем конце была помечена жёлтым треугольником «Опасно, электричество». Я решил, что запах влажного цемента исходит от чего-то, похожего на недавнюю работу на полу, – это была тёмная полоса, тянущаяся через всю комнату. Я открыл сумку, и нам с Лесли потребовалось пару минут, чтобы привести себя в порядок.

«Чувствуешь что-нибудь?» — спросила Лесли, когда я надел свой Metvest, бежевую версию без карманов, которая теоретически помещается под курткой.

«Ничего», — сказал я.

«Я тоже», — сказала она. «Ты считаешь это нормальным?»

«Пока рано говорить», — сказал я.

Надев «метвесты» под куртки, мы выключили основные телефоны и включили пару радиоволновых трубок, которые, хоть и были дороже телефонов, были выделены из полицейского бюджета и, следовательно, были расходным материалом. Они крепились на тактических ремнях, на которые мы также вешали телескопические дубинки, наручники и перцовый баллончик, но, увы, электрошокера пока не было.

«Они, вероятно, ждут, когда кого-то из нас заморозят», — сказал Лесли, чье отношение к применению электрошокеров заключалось в том, что люди с сердечными заболеваниями, эпилепсией и отвращением к ударам током вообще не должны нарушать общественный порядок.

Когда мы экипировались, нам не хватало только датчика движения — того самого, который издаёт зловещие писклявые звуки. Вместо этого нам пришлось довольствоваться Тоби. Учитывая предупреждения о возможности поражения электрическим током, я поднял его, пока Лесли открывала следующую дверь отмычкой.

«На этот раз мне нужно чистое рассеивание», — сказал я, и мы вошли.

Секрет обнаружениявестигиевили любых других странных сенсорных впечатлений, которые вы получаете, находясь рядом с магией или магическими людьми, заключается в том, чтобы отделить их от всех воспоминаний, мечтаний и случайно срабатывающих нейронов, которые составляют фоновый шум вашего мозга. Вы начинаете с того, что замечаете вещи, которые никак не могут быть связаны с вашей текущей ситуацией — например, когда вы думаете о лающей собаке, осматривая человека с оторванной головой. Ваш учитель подкрепляет ваше восприятие, подтверждая, когда вы правы. Чем больше вы практикуетесь, тем лучше у вас получается. И вскоре вы задаетесь вопросом: не это ли вызывает шизофрению?

Ну, если вы — это я, то задаёте этот вопрос. Найтингел, похоже, вообще никогда не задумывалась об этом.

Когда я обсудил этот вопрос с доктором Валидом, он сказал, что одним из тестов будет приём антипсихотических препаратов и проверка того, исчезнут ливестигии. Я отказался, но не уверен, чего я больше боялся: того, что это может сработать, или того, что нет.

Есть своего рода фоновый уровеньвестигии, который я привык ожидать практически повсюду в Лондоне. Он заметно спадает в сельской местности, но можно встретить несколько очень сильных горячих точек и то, что Найтингейл называетлакунами— остатками недавней магии. Потому что там, где вы находите высокий уровеньвестигии, вы, как правило, также находите странную хрень, с которой должна разбираться Безумие. Поэтому мы с Лесли взяли за привычку проверять каждую новую сцену, прежде чем делать что-либо еще. Эта процедура, будь мы более интегрированы в настоящую столичную полицию, называлась бы первоначальной оценкойвестигии или IVA, произносимая как i-VAH,то есть —я знал, что Гэндальф был злодеем, как только закончил свою IVA.

Насколько я могу судить,вестигиисо временем накапливаются. Поэтому в современных зданиях, таких как «Скайгарден», уровень фонового излучения обычно низкий.

В следующей комнате находился ввод электропитания здания, электрическая подстанция, недавно модернизированная, судя по чистым и компактным серым коробкам, выстроившимся вдоль одной из стен. Освещение было хорошим, что позволяло лучше разглядеть многочисленные предупреждающие символы, особенно тот, на котором было изображено тело, лежащее на земле со стилизованной молнией в груди.

«Опасность смерти», — прочитала Лесли.

«Идем дальше», — сказал я.

Следующая дверь привела нас к месту, которое я опознал как основание северного пожарного выхода, и, в отличие от всего остального в комплексе, оно было хорошо спроектировано. Спасающихся жильцов аккуратно направляли по нижнему пролёту лестницы наружу через пару двойных пожарных дверей.

«Что это за запах?» — спросила Лесли.

«Старая моча, — сказал я. — И отбеливатель». Почти с самого начала люди использовали лестничный пролёт как удобное место для хитрых ухищрений, и каждые два-три года городской совет привозил шланги высокого давления и оттирал его.

«Животные», — сказала Лесли.

«Думаю, это сделали собаки снаружи», — сказал я. «Странно, что двери надёжно закрыты».

«Они встревожены», — сказала Лесли, указывая на набор датчиков в верхней части дверей.

«Этот блок в черном списке совета», — сказал я. «В случае повторного нарушения сигнализацию нужно будет отключить навсегда. Двери нужно подпереть кирпичами, а по всему полу разбросать иглы и презервативы».

«Таинственный — да», — сказала Лесли и кивнула на зевнувшего

Мы нашли лестницу, ведущую вниз, в соседней комнате. Насколько я мог судить, мы обходили цокольный этаж по периметру и теперь находились напротив главного вестибюля. Стены из шлакоблоков были голыми, но и здесь, на полу, кое-что было сделано — полоса свежего цементного раствора тянулась от внутренней стены к внешней. Новая гидроизоляция? — подумал я.

Широкая лестница спускалась к знакомой блестящей двери с логотипом графства Гард и не одним, а двумя внушительными замками в дополнение к замку на двери. Все три замка не поддавались даже отмычке.

«Это нарушение правил охраны труда и техники безопасности», — сказал я. «У нас такой же ключ, как у пожарной охраны».

«Как ты думаешь, что находится за дверью?» — спросила Лесли.

«Во-первых, основание центральной шахты, — сказал я. — Хотелось бы узнать, о чём, чёрт возьми, думал Штромберг, когда строил его».

«Мы могли бы сжечь замки», — сказала Лесли.

«Тонко. Мне нравится».

«Нет, ты прав», — сказала Лесли. «Мы можем попросить Фрэнка обратиться в окружную полицию с просьбой предоставить ключи».

Фрэнк Кэффри, как официальный следователь по пожарной безопасности, мог просто потребовать доступ. После того, как Саутуарк был оштрафован за шесть смертей в пожаре в Лаканал-Хаус, ни они, ни их подрядчики не собирались связываться с пожарной бригадой. Жаль, что я до этого не додумался.

«Давайте доделаем остальную часть этого этажа», — сказала Лесли, и мы так и сделали. Мы прошли через южный аварийный выход, такой же подозрительно чистый, как и северный, через водосточную трубу и ещё одну комнату со шкафчиками. Если не считать уже знакомого свежего цемента на полу, они были совершенно неинтересны. Тоби даже не зарычал, что, по словам Лесли, было признаком ещё более слабой фоновой магии.

Закончив индивидуальную уборку, мы положили вещи обратно в сумку и вышли в фойе.

«Что ж, это было полезно», — сказала Лесли, когда мы поднимались на лифте.

«Я не думаю, что это место было построено для людей», — сказал я.

«Вы так говорите обо всей современной архитектуре, — сказала Лесли. — Вы хотите, чтобы мы все жили в пирамидах».

«Вообще-то», - сказал я, - «вы знали, что египтяне изобрели террасу?»

'Действительно?'

«Но летом они спали на крыше».

«Должно быть, это было приятно», — сказала Лесли.

«Я думаю, Штромберг построил это место в качестве магического эксперимента», — сказал я.

Двери лифта открылись, и мы вышли.

«Почему вы так думаете?»

«Сколько поместий вы знаете, где в центре живут лесные нимфы?» — спросил я.

«Не знаю, Питер», — вздохнула Лесли. «Может, все так делают. Куда бы мы ни пошли, мы, похоже, постоянно спотыкаемся об этих сверхъестественных тварей». Она внезапно остановилась перед нашей дверью и указала на косяк — клочок бумаги, который мы договорились оставить застрявшим в нём, исчез. Я расстегнул сумку, вытащил наши дубинки и передал Лесли её. Они издавали успокаивающиезвуки, когда мы их открывали.

Лесли повернула ключ в замке как можно тише и кивнула, упав с трёх. На нуле она распахнула дверь и ворвалась внутрь. Я же вошел на метр позади, чтобы избежать неловкого эффекта полицейской своры, который возникает, когда идущий впереди полицейский спотыкается обо что-то, например, о скейтборд. Трудно продемонстрировать всю мощь и величие закона, когда Лесли сидит у тебя на спине и обзывает тебя маппетом.

Лесли зашла на кухню и крикнула: «Сюда!» И я кинулась следом за ней.

«Сдаюсь», — сказал Зак с набитым ртом хлопьев. Он сидел за нашим крошечным кухонным столом с пачкой «Уитабикс», открытой буханкой хлеба, почти пустой литровой бутылкой молока и открытыми банками малинового варенья и мёда — в обеих стояли воткнутые ножи.

«Как вы туда попали?»

«У меня есть талант к замкам, — сказал он. — Это у нас семейное».

«Это, должно быть, воровская часть семьи», — сказала Лесли.

«А есть ли и другая сторона его семьи?» — спросил я.

«Эй, не вмешивайте в это мою семью», — сказал Зак, вытаскивая из упаковки последние два «Уитабикса» и потянувшись за молоком.

«Есть ли причина, по которой вы пришли, или у вас просто закончилась еда?» — спросил я.

Лесли поставила чайник и выхватила молоко у Зака, прежде чем он успел его допить.

«На западе есть один паб, о котором Лесли хотела узнать», — сказал Зак. «Мы с ней можем зайти туда сегодня днём».

Я посмотрел на Лесли, она пожала плечами.

«Нам так и не удалось расставить приманку для Безликого человека», — сказала она.

«Что такого особенного в этом пабе?» — спросил я.

«Полно фей», — сказал Зак.

«Мне нужно пойти с тобой», — сказал я.

«Лучше бы тебе этого не делать», — сказал Зак, намазывая мёд на хлопья. «Ты слишком тесно связан с девушками из Темзы, если ты понимаешь, о чём я. Это немного нервирует дворян».

«Кроме того, если мы пойдём туда парой, то будем похожи на Старого Билла. Если я пойду с Заком, это будет выглядеть естественнее», — сказала Лесли.

«Просто еще одна жертва моего легендарного обаяния», — сказал Зак.

«А если наша Ночная Ведьма будет там пить ром с чёрным?» — спросил я. «Что ты тогда будешь делать?»

«Поверь мне, братан, это не такое место, не так ли?

«Не так ли?»

«Твоего босса не пустят, а ведь его уважают», — сказал Зак. «Там только фейри плюс один, и никаких волшебников».

«Кроме Лесли?»

«Лесли — это исключение, подтверждающее правило, не так ли?» — сказал Зак, и я не мог с этим поспорить.

«Ты собираешься уладить это с Найтингейл?» — спросил я ее.

«Еще бы!» — сказала Лесли и протянула мне чашку растворимого кофе.

«В таком случае, я воспользуюсь приглашением мистера Филлипса. Держу пари, он следит за всеми, кто приходит и уходит», — сказал я. «А пока тебя нет, можешь купить ещё «Уитабикса». Я проверил кухню. «И хлеб, и сыр, и… ты съел собачий корм?»

«Конечно, нет», — сказал Зак. «Я покормил собаку».

Я проверил миску Тоби и увидел, что он уже опустошил подходящую кучку.

«Хотя я бы не отказался от его печенья», — сказал Зак.

Задняя часть грузовика

В Берлине во времена Веймарской республики был создан огромный рабочий поселок. И эту работу поручили, среди прочих, Бруно Тауту, который построил свой поселок в форме огромной подковы. Как только Лесли и Зак ушли, я воспользовался нашим нестабильным

Был ли комплекс Skygarden Estate построен по образцуHufeisensiedlung, только с башней в центре вместо пруда? И была ли у него какая-то другая цель, помимо неэффективного размещения большого количества лондонцев?

Я бы не подумал, что Безликий вызовет такой интерес, если бы это не произошло.

Wi-Fi-соединение отвалилось, и, как я ни старался, никто больше не предлагал бесплатного подключения добрым жителям Элефант-энд-Касла. Поблизости было полно интернет-кафе, но мне не очень хотелось в тот вечер обходиться без телевизора. По крайней мере, я собирался придерживаться этой версии.

Бетси Танкеридж жила четырьмя этажами выше нас, в одной из четырёхкомнатных квартир. Когда я позвонил в дверь, мне открыл Саша. Она пристально смотрела на меня добрых пятнадцать секунд, прежде чем спросить, что мне нужно.

«Твоя мама дома?» — спросил я.

Казалось, ему потребовалось необыкновенно много времени, чтобы обдумать простой вопрос, прежде чем он отвернулся от меня.

«Мама, — крикнул он, уходя. — Кто-то за дверью».

Пока он топал по внутренней лестнице, его мама выглянула из-за кухонной двери и широко улыбнулась мне.

«Питер, входи», – сказала она и торопливо проводила меня в гостиную, прежде чем вернуться на кухню, чтобы приготовить чай и печенье. Я сел на большой кожаный диван, который, как мне показалось, одобрила бы моя мама, и осмотрел комнату. Серванты, как мне показалось, были из настоящего старинного дуба, но шкафы с декоративными тарелками – это была новая польская мебель, хотя и дорогая, из настоящего дерева, вырезанного из узнаваемого дерева. Верхний ряд тарелок был с королевских свадеб, начиная с принцессы Анны и заканчивая Уильямом и Кейт. Полка ниже была заполнена тарелками с королевских юбилеев, начиная с серебряного юбилея в 1977 году. Старушка Лиз II выглядела всё более нездоровой с каждой тарелкой.

На стене напротив дивана был установлен 75-дюймовый светодиодный телевизор Samsung, который ясно дал понять, что я попал по адресу.

Там было не меньше полудюжины фотографий Кевина и вдвое больше Саши, хотя в основном он был моложе и не такой угрюмый. Были и более старые фотографии приятного белого мужчины с квадратным лицом и гладкими каштановыми волосами, в том числе пара, где он в костюме пингвина с широкими отворотами и цилиндре женится на потрясающе привлекательной Бетси. Мистер Танкридж, я полагаю.

Бетси вернулась и, заметив мой взгляд, вместо того, чтобы рассказать о муже, поставила поднос с чаем на журнальный столик и спросила, не нужен ли мне сахар. Она налила сахар из пузатого чайника, спрятанного под, очевидно, вязаным вручную чехлом для чайника, в две разношёрстные, но чистые кружки. Она бросила два кусочка сахара из красной миски с зелёным пасхальным узором по краю и протянула мне кружку.

«Я только что переехал сюда и...» — начал я.

«О, а где вы были раньше?»

«Кентиш-Таун».

«Это в Кэмдене, да?» — спросила Бетси.

Я сказал, что да, и это, похоже, удовлетворило Бетси, которая поднесла кружку к губам, сделала большой глоток и оценивающе посмотрела на меня.

«Итак, чем мы можем вам помочь?» — спросила она.

«Я не знаю этого района и просто хотел узнать, не могли бы вы подсказать мне надежный магазин секонд-хенда», — сказал я.

«Что ты ищешь?» — спросила Бетси.

«Пока только телевизор».

Бетси одарила меня счастливой улыбкой.

«Ну, так уж получилось, что вы попали по адресу».

«Ты с ума сошел, переезжая сейчас», — сказал Кевин в лифте, спускаясь вниз.

'Ага?'

«О, да», — сказал он. Потому что, раз городской совет хотел, чтобы все убрались, это был лишь вопрос времени, когда они начнут отключать электричество, воду или «забудут» прислать мусорщиков. Я спросил его, почему он всё ещё здесь.

«Не могу же я оставить Сашу и маму одних, правда?» — сказал он. «Бог знает, что с ними будет».

Я думала, что скорее всего его дорогая старушка-мамочка досталась бы кому-то другому, чем наоборот. Но я промолчала.

«А как насчет твоего брата? Он хочет съехать?»

«Он живёт в своём маленьком мирке в своей комнате, не так ли? Он почти никогда оттуда не выходит», — сказал Кевин. «И он скоро здесь не пробудет».

Я прикинул, что Саше лет четырнадцать, максимум пятнадцать, поэтому я спросил, куда он идет.

«Оксфорд», — с явным удовольствием ответил Кевин. «Кембридж, где-то в этом роде».

«Не рассказывай мне», — сказал я. «Компьютеры?»

Кевин тихонько рассмеялся.

«Компьютеры?» — сказал он. «Хотел бы я. Боже, это было бы так полезно. Нет. Я купил ему компьютер, самый современный, и он просто делает на нём уроки. Чистая математика — вот чем занимается Саша, он в этом году сдаёт экзамены уровня A».

Боже, как он был горд! Я его не винил. Я бы тоже гордился.

Мы вышли на уровень гаража, и Кевин провел меня в один из двух своих официальных гаражей, оба из которых он использовал для хранения практически чего угодно, кроме автомобиля.

«Я строю хороший дом в Торнтон-Хит, готовлюсь к тому моменту, когда нас выгонят», — сказал он. «Убирайтесь из этой дыры». Он отпер замок на гараже и распахнул его, открыв груды коробок. «Видите что-нибудь, что вам понравилось?»

Большинство коробок были дешёвыми потребительскими товарами, но я нашёл компактный плоский телевизор со встроенным цифровым ТВ, который Кевин уступил мне за тонну сейчас и ещё за тонну к концу недели — скидка около пятидесяти процентов от розничной цены, не считая НДС. Я не стал спрашивать, откуда всё это взялось, потому что он бы просто сказал, что это загадка.

Пока Кевин снова запирал дверь, я заметил следы укладки свежего асфальта за последние пару месяцев. Похоже, от основания башни до гаражей прорыли узкую траншею, которую

«Что все это значит?» — спросил я Кевина.

«Не знаю», — сказал Кевин. «Думаю, что-то с электрикой».

Послеобеденный чай не был в ходу в нашей семье. После школы меня обычно кормили по маминому расписанию, а не по моему, хотя мой папа, если он был порядочным, мог приготовить отличный тост с сыром. В «Фолли» чай подавали по требованию всем членам семьи по имени Томас Найтингейл — нам с Лесли пришлось самим заказывать. Поэтому, не получив чётких указаний, я появился у входной двери Джейка Филлипса в семь минут шестого.

«Входите, входите», — сказал Джейк, открывая дверь. «Лесли не с вами?»

«Она ищет работу», — сказал я.

«Меня это убивает», — сказал Джейк. «Видеть, как таких молодых людей, как ты, выбрасывают на свалку».

Джейк жил в двухкомнатной квартире с такой же планировкой, как у нас с Лесли, но как только я вошел, мне стало очевидно, что он живет здесь уже несколько десятилетий, и что единственный способ, которым городской совет Саутуарка собирается его вызволить, — это идти пешком вперед.

Узкий коридор был увешан фотографиями в рамках, а в дальнем конце красовался фальшивый постер фильма «Унесённые ветром»с Рональдом Рейганом в главной роли, сбивающим с ног Маргарет Тэтчер, на фоне ядерного гриба, распускающегося позади них.Она обещала последовать за ним хоть на край света. Он обещал всё организовать.

«Мы можем выпить чаю, или вы предпочитаете пиво?» — спросил Джейк.

Я взял пиво, которое оказалось чем-то под названием «Особый лондонский эль Янга». Мы чокнулись бутылками на кухне и прошли в гостиную. В отличие от всех, кого я когда-либо встречал, у Джейка в квартире всё ещё лежал толстый ворсистый ковёр. На мой профессионально натренированный взгляд, профессионально натренированный моей мамой, он выглядел потёртым, но безупречно чистым – вот уж точно человек, который регулярно чистил свой ковёр шампунем. Редкий случай. Две стены от пола до потолка были заняты книжными полками из сосны и стали, и, несмотря на то, что книги были плотно забиты, они вывалились на антикварный складной столик и были сложены на приставных столиках рядом с парой почтенных зелёных кожаных кресел, которые идеально подошли бы для «Фолли». Третью стену занимала огромная репродукция «Герники»Пикассо – и, если вам интересно, мы делали это в девятом классе в рамках комплексного проекта по Гражданской войне в Испании.

«Раз сегодня прекрасный день, — сказал он, — почему бы нам не выйти в сад?»

Итак, мы вынесли пиво через патио в его сад. Первое, что я заметил, была эта чёртова пальма, растущая в дальнем углу. Её ствол, не меньше трёх метров в высоту, изгибался над краем балкона, так что её листья обрамляли вид на Элефант-энд-Касл и мошеннические ветряные турбины здания «Страта» напротив. Траншеи у подножия стен были засажены розовыми и жёлтыми цветами, а каскад жимолости спускался к невероятному газону, покрывавшему пол балкона.

Я присел на корточки и зарылся пальцами в траву и землю под ней.

«Добро пожаловать в то, каким должен был быть Skygarden», — сказал Джейк. «Таким, каким на самом деле задумал старый Эрик Стромберг».

У дверей патио стояли два шезлонга в красно-сине-белую полоску. Мы разложили их на лужайке и, несколько раз рухнув, сели.

«Изначально все балконы строились с зазором в один фут, специально для укладки верхнего слоя почвы», — сказал Джейк. «Они водонепроницаемы и спроектированы так, чтобы вода медленно стекала — смотрите», — он указал на нижнюю часть балкона прямо над нами. «Видите дренажные каналы». Это были три выступающих бетонных выступа, расходившихся веером от главной трубы для сточных вод, проходившей по всей длине башни, рядом с двухметровой опорной колонной.

«Полагаю, это газон», — сказал я. «А как же деревья?» Я указал кружкой пива на трёхметровую пальму, а в другом углу — на что-то похожее на декоративное фруктовое дерево.

«В конце участка есть дополнительный слой почвы глубиной в фут, чтобы можно было посадить деревья», — сказал Джейк. «Стромберг знал, что деревья понадобятся вам как укрытие, защищающее остальную часть сада от ветра».

«Но наш балкон просто бетонный», — сказал я.

«Да, ну, они потеряли самообладание», — сказал он. «Они» — это Совет Большого Лондона, городское правительство Лондона до его упразднения в 1980-х годах. «Некоторые из первых арендаторов пожаловались, и они забетонировали участок».

«Кроме твоего?»

«Нет, — сказал он, — мне пришлось выкапывать свой участок, по крупицам. На это ушло почти шесть лет. Потом мне нужно было убедиться, что дренажная система всё ещё работает, не говоря уже о том, что пришлось переместить всю землю».

«Боже, — сказал я. — Неудивительно, что ты не хочешь, чтобы они снесли это место».

«И это тоже пустая трата времени», — сказал он. «Видите эти дома? Совет сказал, что предоставит жильцам жильё, построенное Жилищной ассоциацией, но что они там делают? Им всем сказали в течение шести месяцев найти альтернативные квартиры в системе, иначе они вылетят, поэтому они взяли то, что смогли».

«Но эти блоки — мусор», — сказал я.

«Они были ничуть не хуже любого системно построенного жилого комплекса в Лондоне», — сказал он. «И ведь их не собираются заменять загородными коттеджами, правда? Проблема людей в том, что у них романтический взгляд на прошлое».

Я сомневался в этом, но я наслаждался садом и пивом, и было бы невежливо мешать людям разговаривать.

«Я живу здесь больше сорока лет, но до сих пор помню, как здесь было раньше», — сказал Джейк и принялся подробно, со статистическими данными, рассказывать мне о туалетах на улице, сырости, переполненности, местах бомбёжек и о том, насколько отвратительным может быть субаренда террасного дома, когда многие делят одну ванную комнату. Конечно, если ванная комната отдельная, а не ванна на кухне, которая служит столом, когда не используется.

Ванная на кухне?Я прямо слышала, как мама говорит:«Роскошь!» В Сьерра-Леоне мы всегда мечтали о ванной на кухне. Только, конечно, не с йоркширским акцентом.

Для Джейка проблема была не в дизайне, а в людях.

«Люди гордились, получив квартиру, — сказал он. — Они ценили все современные удобства». Это был настоящий рабочий класс, который работал руками и мыл крыльцо. Который понимал важность образования.

«Если бы вы зашли в библиотеку в те времена, там

«Раньше я продавал половину своих экземпляров у библиотеки», — сказал Джейк. «Вот таким рабочим раньше и выделяли муниципальные квартиры. Тогда это была привилегия, а не право». Он допил пиво. «Не то чтобы достойное жильё не должно быть правом человека, понимаешь? Но в те времена люди ценили то, что имели».

А у них были улицы в небе с водопроводом внутри. Высоко над шумом и запахом транспорта, где вытянутые фигуры художника, изображающие молодых белых матерей с колясками, махали друзьям с невероятно чистых бетонных дорожек под небом цвета битвы за Британию.

«Если бы у нас были правильные политические структуры, — сказал Джейк, — настоящая местная демократия, мы могли бы сохранить сообщества в целости и сохранности. Теперь всё решается на расстоянии, через подрядчиков иагентства». Последнее слово он практически выплюнул. «Раньше были люди, которых можно было привлечь к ответственности. Но теперь колл-центры только и делают, что объясняют, что вашей работы, похоже, нет в системе. Больше никто ни за что не отвечает».

«Подрядчики, вроде окружной полиции?» — спросил я. Обычно я старался избегать столь прямого вопроса, чтобы не вызвать подозрения, но не думал, что Джейк заметит. Он был одним из тех людей, которые постоянно ведут разговор не с тем, с кем на самом деле разговаривают — вероятно, с кем-то гораздо более политически ангажированным. И заинтересованным.

«Лакей капиталистического класса», — сказал он. «Хотя, надо сказать, это лакеи с полным набором услуг, предлагающие широкий спектр товаров и услуг, призванных держать рабочий класс на месте».

Потому что они не просто защищали квартиры от сквоттеров. Они также выполняли функции коллекторского агентства, отвечающего за взыскание задолженности по арендной плате и подушному налогу. «Хотя это можно выяснить, только если провести какое-то время в Регистрационной палате», — сказал он. «Там целая сеть вложенных друг в друга фиктивных корпораций, с которыми приходится разбираться годами».

«Подозрительно», — сказал я.

«Вполне обычное дело», — сказал Джейк. «Всё это часть карусели уклонения от уплаты налогов».

Администрация графства Гард и стоящие за ней компании отчаянно хотели запустить проект. «Так близко к городу нет ни одной коммерческой земли, которая не была бы настолько дорогой, что это сократило бы их прибыль». Поэтому вместо этого они решили обманом выкупить дешёвую землю у местных советов, отчаянно нуждавшихся в деньгах.

«Зачем платить полную цену, если можно купить всё задешево?» — сказал Джейк. «Муниципальная земля — это, по сути, дешёвая земля, потому что муниципалитеты отчаянно пытаются увеличить свой жилой фонд, но у них нет на это средств. Всё, что нужно сделать этимзастройщикам,— это пообещать им так называемое доступное жильё, и деньги на счёте».

«Должно быть, они разозлились, когда это место осталось под охраной», — сказал я.

«Всё дело было в деревьях, вот и всё», — сказал Джейк. Потому что «Английское наследие», будучи оплотом привилегий среднего класса, гораздо больше заботилось о редких деревьях, чем о простых людях.

«Но это всего лишь платаны», — сказал я.

Видимо, нет, потому что мы выпили ещё по кружке пива, обсуждая местное древесное разнообразие, прежде чем я успел извиниться и уйти. Интересно, связано ли это разнообразие как-то с присутствием нашей любимой лесной нимфы? Или наоборот.

Вернувшись домой, я позвонил в группу внутренних расследований Массачусетского технологического института в Бромли и предложил проверить, не имеет ли недавно измученный Патрик Малкерн какого-либо отношения к окружной полиции. Шансы были невелики, но правило серьёзного расследования — всегда бросать всё в одну кучу. Возможно, вам этот кусочек бамии покажется невкусным, но где-то в глубинах расследования какой-нибудь детектив, выполняющий задание, может его перехватить.

Я удалённо проверил свои сообщения в технической пещере и обнаружил, что их три. Два от мамы, касательно зубов моего отца, и одно от профессора Постмартина, который, просмотрев список книг Штромберга, предоставленный организацией «Английское наследие», нашёл одну, которая представляла интерес.

«Это называется „Wege der industriellen Nutzung von Magie“», — сказал Постмартин, когда я перезвонил ему. «Я уже попросил их доставить это в „Фолли“».

«Как это переводится?»

«К промышленному использованию магии», — сказал Постмартин.

«Вы это прочитали?»

«Никогда о нём раньше не слышал», — сказал Постмартин. «Но, по счастливому стечению обстоятельств, у нас есть экземпляр». Речь идёт о полусекретных хранилищах Бодлианской библиотеки. «Я подумал, что, возможно, проведу сегодня и завтра за его чтением, чтобы дать вам краткое содержание. Хотя, судя по названию, могу предположить, что это трактат о промышленном использовании магии».

«Впечатляющая дедукция», — сказал я.

«Это всего лишь результат моих безумных академических навыков», — сказал Постмартин.

«Несомненно», — сказал я.

Когда Лесли не вернулась к вечеру, я решил, что стоит немного попрактиковаться. Я решил, что заклинание в квартире, да ещё и с последующим воздействием на окружающую электронику, будет асоциальным. Поэтому я спустился в то, что теперь называл садом Скай. Таким образом, это было бы одновременно и тренировкой, и выгулом собаки, и наблюдением за лесными нимфами.

Прослушав лекцию Джейка Филлипса о древесном разнообразии садов, я почти уверен, что правильно опознал невысокие кустистые рябины, включая пару маленьких, которые выглядели так, будто выросли из семян. А дикие яблони было легко узнать по их пурпурной коре и мохнатым почкам. Я также с удовольствием обнаружил, что то, что я раньше принимал за берёзы повислой, на самом деле оказалось берёзами повислой. Найтингел бы мной гордился.

Я выбрала разобранную детскую площадку, убедившись, что стою спиной к вишневым деревьям, чтобы иметь возможность следить за башней и случайно не повредить цветы.

Когда я только начал учиться, практика была изнурительной. И хотя моё понимание и мастерство выросли, повторениеформснова и снова в стремлении к совершенству никогда не будет забавным.

И вы даже не можете сделать крутые стойки боевых искусств, пока вы их делаете. Хотя мы с доктором Валидом предположили, чтоформыкаким-то образом представляли взаимодействие между нашей электрохимически питаемой нервной системой и магическим — полем? Подпространственным размерным многообразием? Банановым молочным коктейлем? — которое создает наблюдаемые эффекты в материальном мире. Если это так, то, безусловно, можно было бы создать тот же эффект с помощью жеста, стойки и движения. Конечно, казалось естественным усиливать заклинание жестами. Даже у Найтингейла были свои причуды — легкий щелчок руки дляimpello, предостерегающий взмах пальца дляaerи начальное движение руки, которое

Меня расстраивала мысль о том, что за три тысячи лет истории кто-то в Китае, какой-нибудь монах в монастыре на полпути к вершине горы, должен был разработать магическоеката, физическое выражениеформ. Или, по крайней мере, подобраться достаточно близко, чтобы объяснить всех этих легендарных мечников и их необъяснимое желание устроиться на верхушках бамбуковых деревьев.

Тоби лежал на спине в траве, пока я работал сLux, AerиAqua, но зашевелился, когда я начал добавлять эффекты второго порядка:Impello, Iactus, Palmaи мой любимыйScindere. Затем он вскочил и начал гоняться за моими маленькими шариками воды по игровой площадке. Казалось, ему особенно нравилось, как они лопались, когда он их кусал.

Как я и ожидал, Скай появилась и погналась за Тоби и водными шарами. Я добавил пару низкоуровневых вер-ламп, чтобы они следовали за ними — ради забавы и хорошей практики. Когда я остановился, чтобы перевести дух, Скай подбежала и схватила меня за руку.

«Следуйте за мной», — сказала она.

«Где?» — спросил я.

Она уперла руки в бока и выпятила губу. «Просто следуй за мной, хорошо?»

«Хорошо», — сказал я, и когда она убежала, я последовал за ней. Когда мы дошли до края площадки, она резко повернула и пошла по её периметру. Когда мы сделали круг и вернулись к исходной точке, она обернулась и сердито посмотрела на меня.

«Тебе придется танцевать», — сказала она.

Печально, но факт современной жизни: рано или поздно ты окажешься на YouTube, занимаясь какой-нибудь глупостью. Секрет, по словам моего отца, в том, чтобы выставлять себя дураком настолько, насколько это возможно.

Солнце упало в тёмную щель между кубиками, и сад наполнился пыльно-оранжевым светом. Небо плясало вокруг разобранной детской площадки, а мы с Тоби следовали за ним. Он тявкал мне по пятам, пока я пытался повторять её повороты и потягивания, и вдруг я почувствовал это – почувствовал уже знакомое изменение фазового состояния бытия, словно задержка в тишине момента творения.

А затем она подпрыгнула и закружилась в воздухе, словно лист на ветру. Или словно Чжан Цзыи в летающем аппарате. Она приземлилась в нескольких метрах дальше и, кружась, поплыла дальше. Я догнал её и повторял её шаг за шагом, движение за движением, а когда она снова прыгнула, я последовал за ней.

И на секунду я почувствовал, как ветер поднимает меня, и испытал прилив радости от освобождения от постоянного притяжения земли, от своей свободы.

И тут земля ударила меня в пасть.

Я лежал ничком, и земля, трава и кровь смешивались во рту. В двух метрах от меня Скай рухнула в кучу и истерически смеялась, барабаня каблуками по траве и останавливаясь лишь для того, чтобы перевести дух и показать пальцем.

Я выплюнул траву изо рта и сел. Я прикусил губу, не сильно, но до крови.

«Это не так уж и смешно», — сказал я, но Скай, очевидно, посчитал это забавным. Тоби сделал круг почёта вокруг детской площадки, изредка повизгивая.

Тень от блоков протянулась по всему саду, за исключением полоски солнечного света, в которой мы сидели. Я поднял взгляд и увидел, что грязно-коричневый бетон приобрел красновато-коричневый оттенок под воздействием солнца, которое отражалось в окнах ярким оранжевым светом. Теперь, зная, куда смотреть, я легко мог заметить балкон Джейка Филлипса с пальмой, дорожками из жимолости и плюща.

Я взглянул дальше, на вершину башни, но под этим углом я не смог ничего разглядеть на самой крыше.

Я позвала Скай, которая к тому времени, по крайней мере, перестала смеяться, и она перевернулась на живот, пока не оказалась рядом со мной. Я заметила, что если на её платье и появлялись пятна от травы, то они незаметно растворялись в ткани.

«Скай», — спросил я.

«Чего ты хочешь?»

«С вершины башни все еще слышна музыка?»

Скай выгнула спину, чтобы посмотреть на вершину башни, и ее лицо скривилось от сосредоточенности.

«Ага», — сказала она и рухнула лицом вниз.

Я успокоил дыхание и подождал, пока Тоби замолчит, а затем внимательно прислушался. На Уолворт-роуд было движение, а за ним — гул города. Кажется, где-то с середины башни доносился обрывок разговора. Но музыки не было — по крайней мере, я ничего не слышал.

«Это доносится сверху или этажом ниже?» — спросил я.

Скай задумался.

«Верх!» — крикнула она и указала на небо. «Верх, верх, верх!»

«Хотите пойти и посмотреть вместе со мной?» — спросил я, вставая.

Скай вздрогнула. «Нет. Холодно — пора спать», — сказала она, и я увидел, что солнце уже село за нами, а тень доползла до самого основания башни. Скай последовала за мной и слегка помахала рукой.

«Пока-пока», — сказала она и ушла в темноту.

Я отвез Тоби обратно в квартиру, где он радостно засунул мордочку в миску с печеньем, а я задался вопросом: что может происходить на вершине башни?

У меня всё ещё был отмычка в кармане, поэтому я надел свитер, поднялся на лифте на верхний этаж и воспользовался им, чтобы попасть на крышу по лестнице. Пока я поднимался, я написал сообщение с объяснением своего маршрута и отправил его Лесли и Найтингейл. Ваши коллеги не смогут прийти и спасти вас, если не будут знать, где вы находитесь.

Боже, как много я видел города в последнее время, подумал я, выходя на крышу. Солнце садилось в складки Западного Лондона, и я, возможно, потратил бы больше времени на разглядывание достопримечательностей, если бы не терял свет и не брал с собой фонарик. Первое, что меня поразило, – это странное шестиугольное сооружение в центре, возвышающееся, словно усеченная крыша беседки, и увенчанное бетонным цилиндром трёх метров в диаметре и четырёх в высоту.

Это не был резервуар для воды или насосная станция, поскольку в Skygarden было четыре обычных резервуара, смонтированных в смещенной крестообразной форме над четырьмя ярусами корпусов. Это не мог быть корпус подъёмного механизма, поскольку он был установлен точно по центру, прямо над полым центральным валом башни. Единственное, что я мог предположить, – это часть настроенного инерционного демпфера здания.

Помимо ограничений, связанных с социальным жильём, у высотных зданий есть ещё одна проблема: они раскачиваются на ветру. Если колебания усиливаются, они могут быстро выйти за пределы структурной целостности здания, и в системно построенной конструкции многие жильцы становятся мягкой начинкой в бетонном сэндвиче. Даже самые идеалистичные архитекторы стараются свести количество жертв к минимуму, и стандартным решением является использование настроенного инерционного демпфера.

Когда я говорю «тяжёлые», я имею в виду именно тяжёлые. Для здания размером и высотой со «Скайгарден» — как минимум пара тонн.

В ребристой бетонной стенке таинственного цилиндра была вделана единственная дверь. Поверхность двери была металлической, но старой, с выбоинами и ржавчиной по краям — определённо не работа графской охраны. Удивительно, но после небольшой искусной манипуляции отмычка сработала, а это означало, что дверь была построена ещё в оригинальном виде.

Внутри было очень темно, но я если не мастер, то уж точно ученик тайных искусств. И потому я смеюсь в лицо тьме.

Итак, создание оборотня было самым первым заклинанием, которое я освоил, и я потратил больше года на его практику, так что я в нём довольно уверен. Я могу зажечь оборотень под проливным дождём или за чтением газеты, и размер и интенсивность света всегда будут одинаковыми.

Представьте себе моё удивление, когда я разжала ладонь и увидела верлайт размером с футбольный мяч и цветом жёлтого праздничного шарика. Я отменила заклинание и попробовала снова, на этот раз добавив«Импелло», чтобы можно было перемещать свет. Найтингейл говорит, что заклинания становятся стабильнее с каждым повышением сложности, поэтому я надеялась, что втораяформауспокоит ситуацию.

Он всё равно получился таким ярким, что я ожидал бликов, и, когда он поднялся, я вдруг понял, почему наброски Бруно Таута красовались на стене Штромберга. Внутри бетонного цилиндра находилась уменьшенная версия стеклянного павильона Таута, похожая на гигантский жёлудь, сделанный из сцепленных стеклянных панелей. В ярком свете моего фонаря стекла отражались зелёным, синим, пурпурным и индиго. Я попытался представить, как бы он выглядел без скрывающего его бетонного цилиндра. С земли его едва ли видно. Но издалека, или если бы он был подсвечен изнутри…

Там даже был центральный постамент, где, будь это маяк, стояла бы лампа. Метр в ширину, она была поднята на уровень пояса и покрыта толстым слоем пыли. Я протёр её рукой и получил удар статическим током. Что было неожиданностью, потому что я мог бы поклясться, что поверхность пластиковая. Я протёр верхнюю часть рукавом куртки. Это был пластик, гладкий чёрный ПВХ с выгравированным узором — сложной серией переплетающихся кругов и пересекающихся линий, которую я не узнал ни из одной прочитанной мной книги.

Я понял, чтоэтомаяк, или, точнее , городская корона. Но всегда считалось, что «дух» города — это в лучшем случае метафорическое понятие, а в худшем — просто метафизическая чушь.

Неужели Эрик Штромберг наблюдал за этим в телескоп из сада на крыше своего дома на Хайгейт-Хилл? Глядя на город и ожидая увидеть — что именно? Волшебный маяк? Мистическую энергию мегаполиса?

Я взглянул на свой неестественно яркий огонек, покачивающийся в метре над моей головой.

Магия,вестигии... Что бы это ни было, оно питает то, что мы делаем.

Ждете всплеска магии, похожего на сгорание на вершине факельной башни нефтеперерабатывающего завода?

Что создать в Небесном Саду? Магический завод, буровую установку, магическую шахту? И откуда извлекать магию? Из земли? Из людей? Из Небесного Сада?

Теперь я знал, что это такое. Я чувствовал, что могу определить это как липкое, заряженное статическим электричеством ощущение силы, витающее в воздухе. Если бы Тоби был там со мной, он бы залаял как сумасшедший.

«На пути к промышленному использованию магии», — подумал я. «На пути к промышленному использованию магии»— о да.

Теперь я понял, что интересовало Безликого.

Чего-то не хватает

Есть некоторыеизменения. Пожалуйста, приходите ко мне как можно скорее. Найтингел.

«Он ведь еще толком не разобрался с отправкой текстовых сообщений, не так ли?» — спросила Лесли.

Когда я проснулся на следующее утро, она была на кухне и варила кофе. Я спросил её, как прошёл её вечер.

«Мы оказались на рынке Шеперд», — сказала она. «В одном из тех пабов, что прячутся в переулках».

«Хочешь знать, почему это так?»

Лесли протянула мне кофе. «Если я скажу «нет», есть ли вероятность, что ты мне не скажешь?»

«Да. Но тогда это просто терзало бы тебя до тех пор, пока не стало бы невыносимо», — сказала я.

« Тытакой, какой есть», — сказала она. «Я немного больше сосредоточена на практических вещах в жизни».

«Как феи?»

«Вы хотите знать, что произошло, или нет?»

Я попробовал кофе. Он был отвратительным. Так всегда бывает, когда Лесли варит растворимый кофе.

«Спасибо», — сказал я.

Она села на другой конец дивана-кровати.

«Это был обычный паб, — сказала она. — Выглядел он довольно традиционно, бармен-австралиец, но, правда, без телевизора и музыки. Там была сцена, так что, возможно, они предпочитают живое выступление. Но это чувствуется, как в «Spring Court» — что-то в этом роде».

Там был мужчина такой красоты, что он мог бы остановить любой девичник, и женщина, одетая в полоски меха.

«Ты не знаешь, каково это – снимать маску перед людьми, – сказала она. – И знаешь, что им всё равно». Должно быть, она что-то уловила в выражении моего лица, потому что поспешно добавила: «Людей, которые не такие, как ты и Найтингейл. Этим людям всё равно, они даже не замечают – включая Беверли, знаешь ли. Так что, что бы она в тебе ни нашла, это не твоё лицо. Тебе повезло, правда?»

«Забавно», — сказал я.

«Итак, Зак знакомит меня с несколькими подозрительно выглядящими чудаками, о которых я напишу, когда вернусь в «Фолли». Она неопределённо махнула рукой в сторону центра Лондона. «Я им всё рассказала, и они сказали, что присмотрят за материалами, которые нам нужны».

«А они спросили, зачем он вам нужен?» — спросил я.

«Сначала не было, но тут подошла эта женщина и сказала, что не могла не подслушать, бла-бла-бла. «Зачем тебе всёэтонужно ?» Вот как она выразилась. «Тыпростообязан рассказать мне, что ты задумал».

Поэтому Лесли отказалась сообщить какие-либо подробности, но при этом дала понять, что мы делаем посохи сами.

«Вы что-нибудь о ней узнали?»

«Всё это у меня в блокноте, — сказала Лесли. — Она сказала, что была художницей. Делала батиковые рисунки и продавала их в Кэмден-Лок».

Где затаилась наша Ночная Ведьма? Совпадение?

«После этого мы все напились. И я, и Зак…» Она нахмурилась. «И несколько моих друзей отключились в вагончике на территории Crossrail».

«Как вы туда попали?»

«О,

«Хотя этого недостаточно, чтобы обзавестись собственным жильем».

«Не думаю, что он сможет, Питер», — сказала Лесли. «Мне кажется, ему чего-то не хватает, и он буквально не может остепениться. Даже если поселишь его в особняке с прислугой и бассейном, он всё равно не сможет проспать там больше пары ночей». Она раздражённо потёрла складку кожи между бровями. «Думаю, это часть того, что делает Зака Заком. Понимаешь, они все такие? Не совсем в форме».

В этот момент мы получили сообщение от Найтингейл.

Он встретил нас в колумбийском кафе, расположенном под одной из арок у станции национальной железной дороги Элефант-энд-Касл. Оранжевые стены кафе были увешаны связками плетёных корзин, а полки забиты загадочными бутылками с красными этикетками. Половина прилавка была отведена под труднодоступные лакомства для тоскующих по родине эмигрантов —тостадос «La Gitana»ивафли «Wafers Noel». Меню было двуязычным, и я заказал«arepa con carne adada», что в меню переводится как «кукурузный хлеб с жареной говядиной». Лесли заказала омлет с ветчиной, поскольку его практически невозможно испортить.

Найтингел сказал, что кофе хорош, поэтому я заказал двойной эспрессо с капучино.

Найтингел отложил свой бесплатный экземплярExpress News,когда мы присоединились к нему за столиком.

«Доктор Валид совершил тревожный прорыв в деле Роберта Вейля», — сказал он. «Он обнаружил доказательства наличия химерных клеток в теле женщины, которую бросил Вейль».

«Чёрт, — сказала Лесли. — Значит, Безликий тоже в этом замешан».

«Химера чего-то с чем-то?» — спросил я. Потому что, сражаясь один на один с одним из творений Безликого, я очень хотел узнать, что получится на этот раз.

«Абдул сказал, что вы спросите. Но у него не было достаточного количества образца, чтобы определить это», — сказал Найтингейл. Несмотря на то, что в лицо жертвы был направлен ствол дробовика, доктор Валид сумел извлечь клетки тканей, попавшие в глазницы взрывом. Их секвенирование заняло очень много времени.

«Старина Безликий не склонен совершать подобные ошибки, — сказал Лесли. — Он всегда отличался большой осведомлённостью в криминалистике».

«Он всего лишь очередной преступник, Лесли», — сказала Найтингейл. «Его подготовка делает его лично опасным, но не непобедимым. И он не профессор Мориарти — у него нет плана на все случаи жизни. Он допустил ошибку с Питером в Сохо и чуть не попался».

Принесли кофе, и эспрессо был превосходным, словно ароматный электрический забор.

«Роберт Вайль явно был чьим-то сообщником», — сказал Найтингейл.

«Разве мы не должны передать это в отдел по расследованию особо тяжких преступлений графства Сассекс?» — спросил я.

«Они нам спасибо не скажут», — сказала Лесли. «У них есть жертва, и у них есть достаточно оснований, чтобы отправить Роберта Вейля наверх. Для них это результат, и они не собираются его расширять».

«Сегодня утром я позвоню в Сассекс, а потом в Бромли», — сказал Найтингейл. «Поскольку, как мне кажется, вы оба достаточно часто убеждали меня, что валюта современной полиции — это информация».

«Да», — сказал я. «Но мы думали, что вы не обращаете внимания».

Мой кукурузный хлеб подали вместе с куском жареной говядины. Мне показалось, что кукурузный хлеб был суховат, но, по словам Найтингейл, именно таким он и должен быть. Я полил его достаточным количеством соуса чили, чтобы смочить, и, судя по одобрительным взглядам официантки, понял, что именно так я и должен был поступить.

«Ты вообще чувствуешь вкус мяса?» — спросила Лесли, которая разрезала омлет на квадратики такого размера, что они легко помещались в отверстие ее маски.

«Все дело в комбинации», — сказал я.

«Меня озадачивает одно, — сказал Найтингел. — Зачем Штромбергу было строить себеШтадткрону, а потом заливать её бетоном?»

«Я это понял», — сказал я. Я проверил внешний цилиндр, прежде чем спуститься вниз. «Всё в Скайгардене построено либо из формованного бетона, либо из шлакоблоков». В случае с формованным бетоном, с выступами и неровностями формы, оставленными на готовой поверхности — чтобы лучше подчеркнуть принципиальную честность проекта и гарантировать, что маленькие дети не смогут получить болезненные ссадины, играя в коридорах. «Но цилиндр построен из вертикальных полос узкого прямоугольного сечения, скреплённых между собой цементом».

Найтингел и Лесли остекленели и уставились на меня.

«Он достаточно прочный, чтобы выдержать любую погоду снаружи», — сказал я. «Но если внутри возникнет избыточное давление, он, думаю, раскроется, как шоколадный апельсин».

Затем нам с Лесли пришлось объяснять Найтингейл суть шоколадного апельсина Терри.

«Это похоже на то, как если бы рука практикующего раскрылась, чтобы явить свет оборотня», — сказал Найтингейл.

«Вполне похоже», — сказал я. Да, именно так я и думал.

«И что потом?» — спросила Лесли. «Чего Стромберг ожидал потом?»

«Вдохновленные светом разума, — сказал Найтингел, — добрые люди Саутуарка рука об руку пойдут в утопическое будущее».

«Я думаю, ему нужно было больше времени проводить на улице», — сказала Лесли.

Найтингел отпил кофе, нахмурив брови.

«В связи со своим открытием, — сказал он, — Питер вернется в «Безумие» и посмотрит эту немецкую книгу, возможно, она сможет пролить свет на то, что, по мнению Штромберга, он делал».

«Мой немецкий совсем не знает...» — начал я, но Найтингел поднял руку.

«То, что вы оба обнаружили, ещё больше убеждает меня в том, что Безликий серьёзно заинтересован в этом конкретном месте», — сказал он. «Если есть хоть малейший шанс, что он или наш русский друг появится здесь лично, то я не могу упустить такую возможность. Если нам удастся остановить хотя бы одного из них, мы сократим угрозу вдвое».

«Значит, ты оставляешь Лесли здесь в качестве приманки?»

«Я гораздо больше верю в чувство самосохранения Лесли, чем в твоё», — сказал Найтингейл. «В любом случае, Безликий обладает твоим мастерством, а Лесли останется никому не известным. Я рассчитываю на его осторожность».

Не уверен, что это меня особенно успокаивало, но в случае нападения я был бы не так полезен, как Томас Найтингейл. «Ой, простите, это ваш танк «Тигр»?». Поэтому после завтрака я сел в автобус № 168 и поехал обратно на Рассел-сквер.

Я вошёл в прихожую и, как и ожидал, увидел там посылку, доставленную курьером, которая лежала поверх кучи почтового мусора, постоянно скапливавшегося на столике прямо в атриуме. Я огляделся в поисках Молли, которая обычно встречала нас по

Её не было на кухне, когда я вошёл, чтобы опустошить кладовую. Я сделал себе бутерброд с сыром и солеными огурцами, сунул свёрток под мышку и направился через заднюю дверь в каретный сарай. Поднявшись по винтовой лестнице на второй этаж, я обнаружил, что дверь не заперта, поэтому я не был так шокирован, когда, открыв её, увидел Молли в технической пещере с метёлкой для пыли в руке – посреди пыли.

Она остановилась и повернула голову, чтобы посмотреть на меня.

«Извините», — сказал я. «Я не знал, что вы здесь».

Она бросила на меня укоризненный взгляд, и метёлка для смахивания пыли со щелчком исчезла в её правом рукаве. Я вежливо отступил в сторону, когда она прошла мимо меня, и закрыл за собой дверь.

Главный выключатель был в положении «выключено», но когда я потрогал корпус компьютера, он оказался ещё тёплым. Я включил всё и увидел синий экран с надписью «Ваш компьютер не выключился корректно», словно мне требовалось подтверждение. Я гадал, чем занималась Молли, — сомневался, что это был пасьянс. Ожидая перезагрузки компьютера, я развернул посылку, завёрнутую в два слоя пузырчатой плёнки и папиросной бумаги, а также записку, в которой очень вежливо сообщалось, что я несу ответственность за любой ущерб.

Легко было понять, почему книгу могли не заметить. Она была меньше, чем массовая книга в мягкой обложке, с тускло-красной твёрдой обложкой и высококачественной бумагой, которая лишь слегка пожелтела от времени. Качество чернил было хорошим, приятная для глаз, и читать её было бы одно удовольствие, если бы я знал только немецкий.

Подлинную ценность для расследования представляли инициалыES, написанные карандашом в углу первой страницы, и тот факт, что Эрик Стромберг отметил интересующие его фрагменты текста. Постмартину повезло иметь свой экземпляр, ведь он относился к тем, кто аннотирует книги, так же, как мой отец относился к тем, кто оставляет отпечатки пальцев на проигрываемой поверхности виниловых пластинок. Впрочем, я всё же надел пару тонких латексных перчаток в честь Постмартина — если подумать, именно так отец хотел бы видеть обращение с пластинками.

На одной из страниц служила закладка в виде кусочка картона, судя по запаху, это была крышка от сигаретной пачки. Здесь же жирным карандашом дважды подчёркнуто:

Итак, мой тезис заключается в том, что магия, заполняющая ограниченное пространство, ведет себя как перенасыщенный раствор и что любое вмешательство, естественного или искусственного происхождения, может привести к спонтанной кристаллизации магического эффекта.

Что согласно переводу Google означает:Итак, теперь мой тезис заключается в том, что магия, которая заполняет ограниченное пространство, например, перенасыщенный раствор, ведет себя так, и что любое вмешательство, естественного или искусственного происхождения, может привести к спонтанной кристаллизации магического эффекта.

Я поискал значениеслова «Auskristalliseren»в словаре и в интернете, но безуспешно, но был готов поспорить, что оно означает «кристаллизоваться». Вскоре после этого отрывка был ещё один подчёркнутый фрагмент:

Поэтому вполне возможно кристаллизовать магический потенциал в промышленных масштабах и сохранить его для дальнейшего использования.

Что переводится как:Следовательно, вполне возможно кристаллизовать в промышленных масштабах магический потенциал и сохранить его для дальнейшего использования.

Я записал все подчеркнутые или иным образом отмеченные страницы и отрывки и отправил подробную информацию Постмартину по электронной почте.

Итак, «Скайгарден» действительно был магической буровой установкой. Но это всё ещё оставалось вопросом, откуда именно бурили магию. И было бы очень полезно иметь рабочее определение того, что такое магия. Я вернулся к книге — в конце концов, если собирался её индустриализировать, нужно было знать, как она работает.

Я нашел многообещающий раздел о типахvestigium— Штромберг тоже так думал, судя по его заметкам на полях. Они разбили его на четыре основных типа:todesvestigium, magievestigium, naturvestigiumиVestigium menschlicher Aktivitat. Мне даже не нужен был интернет для первых трех — смерти, магии и природы. А четвертый был переведен какчеловеческая деятельность. Штромберг написал карандашомnicht sinnvoll, «бесполезный», рядом со словом death иunwahrscheinlich, «маловероятный», рядом с словом natural, так что, вероятно, это не место старой больницы или виселицы. Штромберг, очевидно, был так же расстроен, как и я, потому что рядом с человеческой деятельностью он написалaber welche art von aktivitat?«Но какой вид деятельности?» Ниже, словно другим карандашом или просто более тупым, как будто написанным позже, были написаны слова:«Handwerk nicht flie?band!» («Ремесло не конвейерное!»).

Так что же привело Штромберга в «Слон и замок»?

После самого лондонского Сити, Саутуарк был старейшей частью Лондона, начиная с первого импровизированного поселения на южном конце Лондонского моста. Это также всегда было местом, куда Лондон запихивал то, что ему не было нужно, за свои стены: кожевенные заводы, сукновальные мастерские, красильни и другие предприятия, которые использовали мочу в промышленных масштабах. И, аналогично, другие вещи, которые Лондону были нужны, но не хотели размещать слишком близко: бани и тушеные, театры и медвежьи ямы. Через вонючие, пьяные, декламирующие улицы проходили две римские дороги, соединявшие большой мост с Кентербери и южным побережьем. Шекспир регулярно напивался в Саутуарке. Так же поступал Чосер — или, по крайней мере, его вымышленные паломники.

Но где был построен Скайгарден? Болота, потом сельскохозяйственные угодья, а потом и жильё. Ни кузницы, ни сумасшедшего дома. Даже намека на чумную яму или храм Митры не было.

У меня было две теории. Либо Штромберг что-то обнаружил в этой местности — древний храм, каменный круг, место резни или промышленную зону железного века, — либо он планировал извлекать магическую силу из повседневной жизни жильцов муниципальных квартир. Неудивительно, что он до самой смерти ждал на крыше с телескопом.

Я решил, что уже превзошел все мои возможности в плане полезной деятельности, будь торучная работаилиполеты на самолете, поэтому я отключил все в технической пещере, поместил наше новое немецкое приобретение в безопасное место немагической библиотеки и отправился на автобус, чтобы добраться обратно через реку.

Молли смотрела, как я ухожу, без сомнения, с нетерпением ожидая моего ухода и возвращения к компьютеру. Активированный мной клавиатурный трекер должен был подсказать мне, чем она занимается.

Лесли ждала меня в гостиной, развалившись на диване-кровати и поправляя маску у одного из глазниц, наблюдая заДеннисом и Гнашеромна CBBC. Тоби сидел перед телевизором, склонив голову набок, словно оценивая технику Гнашера в фристайле.

«Я пойду к Заку», — сказала она без предисловий.

«Потому что из Зака никогда не вытягиваешь всё с первого раза», — сказала она. «И если мне придётся остаться в этой квартире на весь вечер, я не буду нести ответственности. Есть ли радость от немцев?»

Я выдвинула свою гипотезу о буровой установке, которая, по её мнению, была надуманной. «Если только просмотр телевизора не считается человеческой деятельностью. Кстати, я заглянула к нашей соседке».

«Эмма Уолл?» — спросил я. — Падшая принцесса?

«Знаешь, как некоторые люди стараются быть глупыми? — спросила она. — Если дать им чёткий, здравый выбор, они долго его обдумывают, а потом выбирают глупость».

«Думаю, мы отбывали наказание по приговору в виде условного срока с несколькими из них», — сказал я.

«Для некоторых людей глупость — это естественно, и Эмма Уолл — одна из них», — сказала она и, встав, начала вытаскивать одежду из чемодана.

«То есть, это не крот для Безликого?»

«Если только у него не очень низкие стандарты подбора кадров».

«Вот черт, — сказал я. — Эта штука такая скользкая».

Лесли держала две маски по обе стороны лица. «Как думаешь, какая?» — спросила она. «Ужасно розовая или цвета загара?»

«Розовый мерзкий», — сказала я, когда она исчезла в спальне. «Ты правда думаешь, что Зак может тебе что-то ещё рассказать?»

«Ещё кое-что, что нужно мне рассказать, да», — крикнула она из спальни. «Полезно? Не знаю».

Десять минут спустя она вышла из дома в узких джинсах, кремовой блузке и кожаной куртке, которую, как я случайно узнал, перешили так, чтобы ей было где носить свою дубинку и наручники.

«Никогда не знаешь, когда они могут понадобиться», — многозначительно сказала она, показывая мне карманы. «И пиджак лучше сидит».

Я написал Найтингейлу, чтобы сообщить ему об изменении нашего расположения, а затем взял своего Плиния, потому что никто так не говорит о том, что нужно застрять в полном одиночестве в своей квартире, как римский всезнайка.

Когда я выгуливал Тоби, совмещая выгул и наблюдение за ним, начался дождь. Мы прогулялись по разобранной детской площадке, но Скай так и не появился среди мокрых деревьев. Когда мы хлюпали обратно по надземной дорожке, я услышал ворчание дизельных двигателей размером с фургон – судя по звуку, их было не меньше двух. Добравшись до вышки, я перегнулся через парапет и вгляделся в серую пелену дождя. Наполовину скрытые за изгибом вышки, я увидел два «Транзита» – «Марк 7» с 2,2-литровым дизелем – которые подъезжали задним ходом к одному из гаражей. Один из фургонов был в бело-жёлто-синей ливрее графства Гард, а другой был просто тёмно-синим без опознавательных знаков. Я мог бы использовать свои магические способности, чтобы рассмотреть их поближе, но вместо этого воспользовался функцией зума на телефоне. Так я смог заснять их одновременно.

Фургоны закрывали мне обзор на гараж, но было совершенно ясно, что они перетаскивают вещи из машин. Я вспомнил о тайнике Кевина с подозрительными товарами и подумал, не похоже ли это на что-то подобное. Не всё было связано с мистическими силами зла — в то же время могли происходить и совершенно обычные преступления.

Тоби чихнул. Фургоны закончили разгрузку и уехали, а мы поднялись на квартиру, чтобы высохнуть. Тоби поужинал, а я вернулся к своему Плини.

Я проснулся от шума дождя, барабанящего горизонтально по оконным стеклам, и Лесли не было видно. Так как я не спал, я встал и провел утро, случайно столкнувшись с готом, который был не на дежурстве, и мужчиной в твидовом пиджаке, которого я принял за возможного представителя Безликого. С готическим парнем все было достаточно просто — я просто вошел в лифт и завязал разговор. Удивительно, как легко заставить белых парней поговорить с тобой, когда вы вместе в лифте. К тому времени, как мы спустились на первый этаж, я знал его имя, номер квартиры и больше о его жизни, чем мне бы хотелось; Лайонел Робертс, квартира двумя этажами ниже от нас, и начинающий поэт, который сейчас работает охранником в Ганнибал-Хаусе — офисном здании, построенном над торговым центром Elephant and Castle. У мужчины в твидовом пиджаке была десятилетняя дочь, которую Тоби быстро отучил есть у него с руки, или, точнее, наоборот. Её звали Антония Бесвик, а его – Энтони. Он был безработным, но оптимистично настроенным и верил, что рецессия не продлится вечно. Он сказал, что назвать дочь в его честь – идея его жены, но я ему не поверил. Могло быть и хуже, решил я. Могло быть и Найджелла.

Я вызвал инспектора по проверке их обоих, но инстинкт подсказывал, что ни один из них не был приспешником Безликого. К полудню дождь стих, поэтому я пообедал в торговом центре, а затем зашёл в сад, чтобы заняться менее навязчивыми делами. Мне показалось, что я слышал хихиканье вдалеке, но больше Скай не было видно.

Пока меня не было, Лесли вернулась с целой тонной неразобранной бумажной работы, с которой мы старательно разобрались, прежде чем плюхнуться на диван-кровать с разогретой в микроволновке лазаньей и чипсами Red Stripe на каждого.

«Почему ты не трахаешься с Беверли?» — вдруг спросила она.

Я забрызгался вокруг своего Red Stripe.

«Почему ты не трахаешься с Заком?» — наконец спросила я.

«Кто сказал, что я не такой?»

'Ты?'

«Может быть», — сказала она. «Немного».

«Как ты можешь его немного трахать?»

Лесли уделила этому вопросу должное внимание.

«Ладно, может быть, и больше», — сказала она.

«С каких пор?» — спросил я.

«Зачем вам это знать?»

Это был хороший вопрос, и у меня не было на него толкового ответа. Тем не менее, никто никогда не позволял этому мешать разговору.

«Вы подняли этот вопрос», — сказал я.

«Да, я задала вам вопрос, на который вы до сих пор не ответили», — сказала она.

«Почему вы думаете, что Беверли заинтересован?»

«Ты правда с этим согласен?!»

Я встал, отнёс грязные тарелки на кухню и принёс ещё пива. Мне не хотелось снова садиться, поэтому я прислонился к дверному косяку.

«Мы могли бы позвонить Беверли и выяснить», — сказала Лесли. «Она приедет достаточно быстро — Барнса можно практически увидеть с нашего балкона».

«Я не собираюсь торопиться с этим», — сказал я.

Лесли повернулась ко мне и ткнула пальцем в лицо, заставив меня взглянуть на весь этот ужасный кавардак. «Вот что произойдёт, если подождёшь, Питер», — сказала она. «Или какая-нибудь другая хрень. Нужно успеть, пока можешь».

«Почему бы нам не позвонить Заку прямо сейчас?» — предложил я.

Лесли бросила на меня раздраженный взгляд.

«Почему?» — спросила она.

«Потому что во всей этой башне есть одно место, которое мы ещё не осмотрели, — сказал я. — И это внизу, в подвале».

«А Зак?»

«Хорошо разбираюсь в замках. Помнишь?»

Ландшафтный дизайн

Что оказалось преуменьшением.

«Это всего лишь навесной замок», — сказал Зак, небрежно бросив его мне, а затем проверил Лесли, чтобы убедиться, что она за ними наблюдает.

Заку потребовалось меньше тридцати минут, чтобы добраться до нашей входной двери. На нём была на удивление чистая красная футболка с логотипом Clash на груди, а от него исходил шлейф запаха антиперспиранта – по моим прикидкам, он нанёс его, когда поднимался на лифте. Он протянул мне пластиковый пакет из Lidl, в котором лежала трёхлитровая бутылка Strongbow.

«Где вечеринка?» — спросил он.

«Внизу», — сказала Лесли.

Я осмотрел замок, который мне бросил Зак, и обнаружил, что на нём нет маркировки. Мы могли бы вернуть его на место, когда будем уходить, и никто бы ничего не заметил.

«Это абсолютно законно?» — спросил Зак.

«О да, — сказала Лесли. — Это было явное нарушение правил охраны труда и техники безопасности».

«Ну, тогда всё в порядке», — сказал Зак, отступая назад, чтобы мы с Лесли могли пройти к двери в подвал. «Не хотелось бы думать, что вы двое втягиваете меня во что-то недозволенное».

«Мы — закон», — сказала Лесли. «Помнишь?»

«Вы — Айзеки», — сказал Зак. «И это не совсем одно и то же».

Без замка дверь в подвал легко открылась, и мы вошли внутрь.

Мы оказались на дне бессмысленно широкой центральной шахты Скайгардена. Двумя этажами выше нас по всей ширине шахты была натянута проволочная сетка, вероятно, для того, чтобы люди могли работать внизу, не боясь падающего сверху мусора. За тридцать лет тщательного ухода сетка обросла таким толстым слоем старых газет, коробок из-под бургеров, пустых банок из-под напитков и всего того, что я не хотел распознавать, что она почти полностью перекрывала свет, льющийся сверху.

«Это опасно для пожара», — сказал Зак.

К счастью, достаточное количество лент, установленных на стенах, всё ещё работало, и мы могли видеть, что делаем. Я выглянул из-под кучи мусора, чтобы проследить путь так называемого инерционного демпфера Штромберга по центру шахты, пока он не достиг подвала, где мы стояли. Вблизи я разглядел, что это цилиндр диаметром тридцать сантиметров, заканчивающийся на высоте метра над землёй.

«Что его задерживает?» — спросил Зак.

«На каждом втором этаже есть перекрёстные кабели, — сказал я. — Те, где нет проходов. И они прикреплены наверху». К ПВХ-плинтусу с оккультными символами, не меньше. И я понял, что это шахта Штромберга, или буровая коронка, или что-то в этом роде — кристаллизующая магию, откуда бы она ни исходила, и соединяющая её соШтадткроной.

«Должно быть, это выдерживает часть веса», — сказала Лесли, указывая вверх.

В метре над нашими головами из четырех стен выходили, по всей видимости, трубы отопления, которые встречались посередине в коробчатом кольце, смонтированном вокруг фальшивого инерционного демпфера.

«Смотри, какие они чистые», — сказал я. «Они практически новые». Я мысленно отметил, где по другую сторону стен должны выходить воздуховоды. Я выбежал обратно за дверь и поднялся по лестнице в подсобное помещение на цокольном этаже, где нашёл тёмную полоску, отмечавшую место, где был уложен новый цемент.

Пластик, подумал я. В некоторых пластиках сохраняютсярудименты. Найтингел была права. Я воспроизводил работу 1920-х годов, только не членов «Фолли» и не британских исследователей, а немецких. Профессор Постмартин говорил, что до 1930-х годов они были более развиты, чем мы, включая химическую промышленность. В школе миссис Лемвик очень настаивала на промышленном превосходстве Германии, когда мы изучали причины Первой мировой войны.

«Что он задумал?» — спросил Зак, который пришел сюда вместе со мной и Лесли и теперь странно на меня смотрел.

«Он пародирует Шерлока Холмса», — сказала Лесли.

Я вышел через главные двери под дождь и нашел место, где от стены отходила полоска свежеуложенного асфальта, ведущая к гаражам.

«Мой дедушка говорил, что он сумасшедший», — сказал Зак.

«Шерлок Хоумс?» — спросила Лесли.

«Артур Конан Дойл», — сказал Зак.

Полоса исчезла под дверью гаража, запечатанной стальной пластиной графства Гард и еще одним блестящим замком.

«Хочешь это получить?» — спросил я Зака.

Зак вытащил отмычку из кармана джинсов и принялся за работу. «Начал видеть фей и призраков и разговаривать с мертвецами», — сказал он, продолжая говорить о Конан Дойле, пока замок разваливался у него в руках.

«Но ведьестьфеи и привидения», — сказала Лесли. «Я встретила их в пабе — ты меня познакомил».

«Да, но он видел их, когда их там не было», — сказал Зак. «Что, по сути, является признаком сумасшествия».

Я наклонился, схватился за ручку двери и со скрежетом поднял и опрокинул гаражные ворота. Дождевая вода брызнула мне в лицо.

«Ладно», — сказала Лесли. «Это ведь ничего не проясняет, правда?»

Гараж был полностью забит штабелями чего-то похожего на металлические поддоны, закреплённые в деревянных рамах. Они были так плотно набиты, что внутрь было невозможно протиснуться, и я не мог разглядеть, всплывало ли то, что лежало под асфальтом, внутрь гаража или же продолжало существовать.

Когда я наклонился ближе, то увидел мелькание опасной бритвы и рычащую собаку, заставившую меня сделать шаг назад.

«Знаешь, что они мне напоминают?» — сказал я.

«Да», — сказала Лесли, и мы все отступили на шаг, кроме Зака, который сделал два.

«Нам лучше показать это Найтингейлу», — сказал я и закрыл дверь гаража как можно тише.

Лесли и Зак вернулись наверх, потому что один человек, стоящий под дождём, выглядит менее подозрительно, чем трое, и спустились вниз вместе с Тоби. Потому что один человек, стоящий под дождём с собакой, практически не заметен. Найтингел прибыла через десять минут и провела полчаса, разглядывая вещи в гараже.

«Я никогда раньше не видел ничего даже отдаленно похожего», — наконец произнес он.

«Есть идеи, для чего они?»

«Я бы сказал, что это демонические ловушки», — сказал Найтингел. «Но я не представляю, насколько злобной может быть настоящая демоническая ловушка. По крайней мере, не в той концентрации, которую

«Но технология та же?» — спросил я.

«Технологии? Да, полагаю, это технология», — сказал Найтингейл. «Вероятно, было бы слишком ожидать от нашего противника уважения к прекрасным традициям мастерства, воплощённым в британском волшебстве».

«Возможно», — сказал я и закрыл дверь гаража.

Из-за дождя и пасмурной погоды темнело рано, а заброшенные здания, окружавшие башню, нависали над садом.

«Одно можно сказать наверняка: вложив сюда столько средств, они вряд ли откажутся от этого проекта сейчас», — сказал Найтингейл.

«Охранники графства постоянно появляются, — сказал я. — Возможно, пришло время приехать сюда и заняться ими напрямую».

«Уже скучаешь по Молли?» — спросил Найтингел. «Давайте дадим Бромли и Сассексу ещё двадцать четыре часа, чтобы посмотреть, найдут ли они связь, а потом решим».

После этого мы с Тоби вернулись в нашу квартиру на небесах, лишенную сада, и обнаружили, что Зак и Лесли уже легли спать.

К счастью, встроенные динамики нового телевизора оказались достаточно громкими.

Мне приснился сон, в котором я лежу в постели между Беверли-Брук и Лесли-Мэй. Сон снился мне каждые две-три недели вот уже около года – и поверьте, он не так эротичен, как кажется, – даже если Беверли в гидрокостюме. Я никому не рассказывала об этом сне, в том числе потому, что Лесли всегда появляется с нетронутым прекрасным лицом, и это всегда казалось предательством. Кровать, в которой мы находимся, меняется от сна к сну. Иногда это была моя кровать в «Фолли», иногда двуспальная кровать Люси Спрингфилд, у которой были богатые родители и отчаянная потребность выставлять меня напоказ перед ними за завтраком. Иногда это была моя старая кровать в квартире родителей – что было невероятно, ведь я туда едва помещалась, не говоря уже о трёх взрослых людях. Но чаще всего это была невероятно широкая и мягкая гостиничная кровать – такая, какую Джеймс Бонд мог бы делить с двумя женщинами. И даже то, что одна из них была в форме, включая метвест, наручники и перцовый баллончик, его не останавливало. Так вот, во сне они лежали там, выглядя прекрасно, как может выглядеть только любимый человек во сне, и я могла думать только о том, что некоторым это подходит, потому что они хорошо спят, а я лежу между ними и смотрю в потолок. Что, как, уверена, любой из них поспешил бы заметить, было глупостью, ведь я, конечно же, спала и видела этот сон.

Но сегодня ночью кто-то начал кричать за окном.

Я проснулся посреди гостиной, руки сжаты в кулаки. Но в квартире было тихо.

Если вы полицейский, то вы быстро научитесь распознавать настоящий крик, когда услышите его, и это был настоящий крик — только я не мог сказать, был ли он ограничен моим сном.

Я натянул джинсы и выскочил на балкон.

Сначала я слышал только урчание города за пустыми кварталами, но потом услышал шум двигателя гораздо ближе. Не автомобильный, а небольшой моторчик, как у газонокосилки или электроинструмента, доносившийся из сада внизу.

И тут я услышал настоящий крик. Женский. Боль, отчаяние, страх.

Лесли резко выпрямилась, когда я распахнула дверь спальни. Зак лежал рядом с ней, голый, властно обхватив одной ногой её бедро.

«В саду что-то произошло», — сказал я. «Поторопитесь».

Я схватила дорожную сумку, распахнула входную дверь и побежала к лифту. Если только это не пожар, лифт всегда будет быстрее, чем двадцать один лестничный пролёт. К тому времени, как лифт прибыл, я уже надела кроссовки и, вытаскивая из сумки свой «Метвест», сунула ногу в закрывающуюся дверь — он был липким на голой груди и спине.

Лесли пришла в маске, леггинсах и огромной красной футболке Clash, которую Зак носил с собой. Она последовала за мной в лифт, и я убрал ногу. Двери закрылись прямо перед лицом Зака, когда он, полуголый, подбежал к нам.

«Кажется, он хочет вернуть свою футболку», — сказала я Лесли, пока она с трудом натягивала свой «метвест». Я достал свой радиотелефон и набрал номер Найтингейла — он ответил через десять секунд. Я сказал ему, что мы спускаемся вниз, чтобы выяснить, откуда исходят странные звуки.

«Насколько странно?» — спросил он.

«Шумы станков, возможно, крики», — сказал я.

«Я выдвинусь к периметру на Стейшн Роуд и буду там держаться», — сказал он.

Учитывая, что Найтингел был тяжёлой артиллерией, мы не хотели, чтобы он вмешивался, если это окажется обычным преступлением или садовым преступлением. Если подумать, я не был уверен, что нам стоит вмешиваться — по крайней мере, не будучи экипированными и с надписью«Пухна лбу».

Вот почему у настоящих тайных операций есть правила и процедуры для решения подобных проблем.

Лифт был слишком старым и испорченным, чтобы издать звук «динь», поэтому двери просто открылись на первом этаже, и мы с Лесли выскочили, а затем замедлили шаг, чтобы проскользнуть через двери фойе и выйти на дорожку.

Мы услышали это сразу, как только вышли на улицу: справа послышался визг электроинструмента, а слева и ниже – мужские голоса. Без сомнения, это были два человека, которые яростно, из последних сил спорили, отчаянно пытаясь не повышать голоса.

Затем я узнал шум электроинструмента – хруст бензопилы, вгрызающейся в дерево. Меня бросило в дрожь, когда я понял, что происходит и каковы вероятные последствия.

«Они идут за деревьями, — прошипел я. — Мы должны остановить их сейчас же».

«Питер, это всего лишь деревья», — прошептала она в ответ. «Они могут посадить новые деревья».

Я не пытался объяснить, потому что нет лаконичного способа объяснить, что, по-вашему, Скай, лесная нимфа, вероятно, симбиотически связана, конечно, со своим собственным деревом, но, как я подозревал, и со всеми деревьями в саду. По крайней мере, я не смог придумать такого объяснения экспромтом.

Я вызвал Найтингейла, предупредил его, что они идут за деревьями, и, прежде чем Лесли успела задать какие-либо вопросы, побежал к пандусу, ведущему в сад.

Лесли последовала за мной.

Я сорвался с пандуса и помчался прямо на звук бензопилы. Освещенный только дорожными фонарями, сад представлял собой лабиринт теней. Но я достаточно раз выводил туда Тоби, чтобы не врезаться в дерево.

Затем над головой вспыхнул яркий свет, и я в отчаянии подумал, что полицейский вертолет по глупости направил свое орудие не на того человека, но потом понял, что свет был повсюду.

Впереди меня стоял коренастый белый парень в джинсах и кожаной байкерской куртке, который пилил бензопилой

«Эй!» — крикнул я, бросаясь на него. «Отойди от дерева!»

Испугавшись, он повернулся ко мне и инстинктивно поднял бензопилу. Я резко остановился и с опаской посмотрел на жужжащую цепь. Если ты зомби старой закалки или застрял в лифте, бензопила — грозное оружие. Но снаружи, где есть место для манёвра, больше волнуешься о том, что эти тупицы могут сделать с собой, чем о том, что они могут сделать с тобой.

«Полиция! — крикнул я. — Бросай бензопилу, пока не поранился!»

Он помолчал, а затем нерешительно шагнул вперед, как будто действительно собирался наброситься на меня с этой штукой, но потом, думаю, даже до него дошло, насколько это было бы глупо.

«Дэйв», — раздался голос где-то позади него. «Мы уходим?»

Дэйв на секунду замешкался, а затем медленно снял лямку.

«Он сейчас бросит в меня этим», — подумал я, как раз когда он бросил это в меня и убежал.

Я глупо увернулся вправо, потому что он пролетел всего в полутора метрах от меня, что дало Дэйву преимущество, когда он помчался к Нью-Кент-роуд. Я бросился за ним, но он был совершенно безрассуден, и мне не повезло, что я не заметил срубленную берёзу, лежащую поперёк тропы. Я упал, вскинув руки, чтобы защитить лицо, когда меня скользило по траве. Я перевернулся, схватил свой эйрвейв и сообщил Найтингейл, что двое, а может, и больше, подозреваемых идут пешком к Нью-Кент-роуд.

«Понял», — сказал Найтингейл.

Я встал, чтобы последовать за ней, но вдруг услышал, как Лесли зовет меня по имени.

«Питер, — крикнула она. — Иди сюда нахер!»

Тон ее голоса заставил меня замереть на месте — этот тон я слышала до этого всего дважды — когда девочка из Купертауна разбилась насмерть прямо у нас на глазах, и еще раз за несколько минут до того, как она потеряла лицо.

Я крикнул в ответ и пошел на ее голос к основанию огромного платана, четко очерченного, как я понял, суперсветильником, который Найтингел установила в воздухе над садом.

Лесли склонилась над фигурой, раскинувшейся среди корней. Я узнал жёлто-зелёное платье и стройные босые ноги. Это была Скай, её лицо было бледным, глаза были открыты, смотрели на меня с открытым взглядом и не реагировали. Я потянулся к её шее, но Лесли схватила меня за руку.

«Она мертва, Питер», — сказала она, и ее голос прозвучал приглушенно и неразборчиво из-за шума в моих ушах.

Я пытался открыть рот, чтобы задать нужные вопросы, но ничего не происходило. Мысленно я представлял, как встаю, отхожу от тела, делаю предварительный визуальный осмотр места происшествия, а затем оцепляю место происшествия, пока мы ждем прибытия группы по расследованию убийств. Но всё, что произошло, – это то, как моё лицо исказилось.

Позже выяснилось, что у самолёта Скай, как и у всех взрослых деревьев в саду, по всему стволу был вырезан клин глубиной десять сантиметров по всему периметру. Это довольно распространённый приём, используемый недовольными землевладельцами или разгневанными соседями, чтобы уничтожить деревья, которые, по их мнению, им мешают.

Мне казалось, я просидел там долго, сгорбившись над телом Скай, пытаясь дышать, пытаясь двигаться, пока тишина стучала в голове, а Лесли схватила меня за руку и не дала мне сделать ни единой глупости. Волшебная звёздная оболочка Найтингейла померкла, и тьма сомкнулась вокруг нас.

Но на этой работе нельзя быть человеком — по крайней мере, пока ты на работе.

Ники пробирался сквозь умирающие деревья, освещённый, словно трёхмачтовый военный корабль в огне, и ревущий, словно «Штука» в последнем пике. Я вскочил на ноги, когда маленькая фигурка в пиратской пижаме в красную полоску пронеслась через поляну и упала рядом с телом Скай.

«Скай!» — закричал Ники. «Просыпайся! Просыпайся!»

Она потянулась, чтобы коснуться лица подруги, но остановилась.

«Скай», — тихо сказала она. «Скай?»

Я положила руку ей на плечо и обнаружила, что оно насквозь мокрое. Ники снова закричала, и этот звук был такой мощной силой, что я упала на колени.

«Ники, прекрати», — сказал я.

Она повернулась ко мне, и её лицо было искажено гневом, горем и ужасным предательством. Это было лицо, которое видишь на военных полях и местах преступлений, на каждом торжественном призыве о помощи – именно такое выражение приняло моё собственное лицо всего несколько мгновений назад.

Она глубоко вздохнула, и я почувствовал, как земля задрожала у меня под коленями, и представил, как стонут, извиваются и дрожат водопроводные трубы Элефант-энд-Касл. Лесли тоже почувствовала это – я видел, как она отступила.

Но тогда там был Оберон.

Клянусь, за несколько мгновений до его появления я услышал топот копыт – и вот он уже с нами в лесу. Полностью голый, если не считать пары трусов-боксеров от Calvin Klein, и размахивая этой проклятой пехотной саблей. С него смыло жар, пот, запах крови и следы от плети.

«Ники», — сказал он, и его голос раздался низким, как далекая канонада.

Ники бросилась к нему в объятия, он подхватил её левой рукой. Она обняла его за шею и завыла.

«Тише, дитя», — сказал Оберон, и вой оборвался.

Оберон взглянул на меня и Лесли, затем на Скай, а затем быстро и ловко обернулся, осматривая всё вокруг. В этот момент я заметил перекрёстные шрамы на его обнажённой спине.

Убедившись, что угрозы поблизости нет, он опустил меч и пересек разделявшее нас пространство.

«Это все из-за деревьев?» — спросил он.

«Да», — сказал Найтингел, выходя из темноты и вставая между Обероном и трупом. «Все они окольцованы или срублены».

«Это был вопиющий поступок», — сказал Оберон, оглядывая сад.

Ники вырвался из рук Оберона.

«Я хочу, чтобы они умерли», — сказала она. «Умерли, умерли, умерли».

«Нет», сказал Найтингел.

«Это закон!» — крикнула Ники, сжав маленькие ручки в кулачки и вытянув голову вперёд. «Жизнь за жизнь!»

«Мы найдём их и предадим правосудию», — сказал Найтингел. «Таково соглашение».

«Я не являюсь стороной такого контракта», — сказал Оберон.

«Тогда я прошу вас проявить снисходительность в этом вопросе», — сказал Найтингел.

«Моя снисходительность, — выплюнул Оберон. — Это колодец, который твой народ иссушил до дна».

«В этом деле справедливость восторжествует, — сказал Найтингел. — Я клянусь в этом как солдат».

Оберон заколебался, и Ники, почувствовав перемену, повернулся к нему.

«Нет, нет, нет», — закричала

«Достаточно», — сказал Оберон и нежно, но крепко взял её руки в свои. Он снова посмотрел на Найтингейл. «Твоя клятва солдата?»

«Да», сказал Найтингел.

Оберон кивнул, затем наклонился и взял Ники на сгиб руки. Она была не таким уж маленьким ребёнком, но, похоже, это ему ничего не стоило.

«Соловей», — сказал он на прощание и ушел.

Мы все подождали немного, а затем медленно выдохнули, включая Найтингейл.

Щенячья ферма

Первое, что Найтингейл приказал нам сделать, — это снять всё наше опознавательное полицейское снаряжение, сложить его обратно в дорожную сумку и вернуться в квартиру. Местные силы быстрого реагирования уже были в пути, и он планировал свалить убийство Скай на Бромли. Сомневаюсь, что старший инспектор Даффи обрадуется этому, но это была стандартная процедура в инцидентах, связанных с «Фэлконом» (то есть, с «Фолли»): чем меньше задействовано различных специализированных подразделений, тем легче было делать вид, что ничего необычного не происходит.

Мы с Лесли, переодетые в гражданское, и с Заком на хвосте, спустились на лифте обратно к переходам и присоединились к другим жильцам, которые смотрели через парапеты и спрашивали друг друга, что происходит.

«Вандалы, чёрт возьми», — сказал Кевин, нервно наблюдая, как пара машин с вращающимися проблесковыми маячками въезжает в гаражный круг чуть ниже. Из них вышла группа людей в форме, немного покружилась, прежде чем поняла, что оттуда им не добраться до сада, села в машины и уехала.

«Не думаю, что их беспокоят ваши тюремные сроки», — сказал я Кевину.

Он посмотрел на меня с подозрением. «Что заставило тебя так сказать?» — спросил он.

Я указал туда, где группа фигур в белых бумажных костюмах, словно призраки, пробиралась сквозь деревья. «Для гаража, полного сомнительных товаров, таких не выпускают», — сказал я.

«Кто-то это сделал», — сказал Кевин, увидев костюмы, и расслабился.

К нам присоединилась мама Кевина, которая успела надеть пальто. «Это просто кошмар», — сказала она. «Там убили девочку».

Я попыталась выглядеть соответственно завороженной, но чувствовала я себя нехорошо.

«Это был кто-то с вышки?» — спросил Кевин.

«Не знаю», — сказала она.

Справа от дорожки включились прожекторы, и я разглядел белый пластиковый верх палатки эксперта. Из-за деревьев доносился громкий, раздражённый женский голос, отдававший приказы — подозревал я, что старший инспектор Даффи был недоволен.

Кевин похлопал меня по плечу и кивнул в сторону Лесли, стоявшей с Заком. «Я думал, это твоя птица», — сказал он.

«Нет», — сказал я. «Мы просто друзья».

На границе Баркинга и Ист-Хэма Северная кольцевая дорога пересекает трассу A113 среди запутанного лабиринта торговых парков, очистных сооружений и заросших пустошей. По словам очевидцев, потрёпанный старый Ford Transit, ничем не отличающийся от миллиона других таких же белых фургонов, внезапно съехал на травянистую обочину и вытащил тело из кузова. Я узнал тело, как только увидел его в свете фонарей, установленных на месте преступления, внутри палатки эксперта. Это был парень с бензопилой.

Было середина утра, и машины бы неслись с грохотом, если бы сотрудники дорожной полиции не перекрыли дорогу до одной полосы. Вероятно, водители ещё больше замедлили движение, пытаясь как следует рассмотреть место преступления. Судмедэксперт уже прибыл, но пока никто официально не взял место преступления под свой контроль. Все сотрудники MIT старались не браться за дело, которое выглядело как серьёзное, связанное с «Фэлконом», особенно сотрудники Bromley, которые ясно дали понять, что тоже не хотят им заниматься. Именно поэтому меня вытащили с дивана после трёхчасовой бессонницы и отправили опознать жертву. В Bromley вряд ли обрадуются, что я втянул их в это дело — пожалуй, стоит пока обходить стороной юго-восточный Лондон.

«Я могу прожить без Бромли», — сказал я вслух.

«Ты что-то сказал, Питер?» — спросил доктор Валид, стоя на коленях возле тела и светя фонариком ему в рот.

«Просто бормочу», — ответил я.

Парень с бензопилой лежал на спине, всё ещё в байкерской куртке, которая была расстёгнута и обнажала серо-бело-чёрную клетчатую рубашку, пропитанную, по словам доктора Валида, водой у горла. Я спросил доктора Валида, есть ли у него какие-либо соображения о причине смерти.

«Я почти уверен, что он утонул».

«Так вот оно, место свалки», — сказал я.

«Нет», — сказал доктор Валид. «Я думаю, он утонул прямо здесь».

«На суше?»

«Похоже, его легкие наполнились жидкостью — не могу сказать наверняка, вода ли это, пока не проведу анализы, — и он утонул».

«Изнутри наружу?»

«Это моя гипотеза», — сказал доктор Валид.

Я подумал, что, наверное, лучше вообще избегать южного Лондона год или два.

«Вы проводите вскрытие Sky?» — спросил я.

«Позже сегодня, — сказал он. — Должно быть очень интересно. Хотите поприсутствовать?»

Я вздрогнул. «Нет, спасибо», — сказал я. «Я пропущу это».

За палаткой ярко светило солнце, и в воздухе пахло бензином. Я поднялся по поросшему кустарником склону к месту, где дорожно-транспортная служба оборудовала безопасную парковку для машин экстренных служб. Лесли была там, крепко спала на пассажирском сиденье «Асбо». Я оставил её одну, пока звонил Найтингейлу и подтверждал личность – он мог передать плохие новости старшему инспектору Даффи. Он предложил подождать на месте, на случай, если им удастся найти зацепку, связанную с фургоном, поэтому я сел на водительское сиденье и попытался устроиться поудобнее. Лесли открыла глаза и сняла маску, чтобы потереть лицо.

«Ну?» — спросила она.

«Человек с бензопилой», — сказал я и объяснил теорию доктора Валида.

«Это было убийство, — сказала Лесли. — Твоя маленькая подруга совершила его».

«Вы не можете этого доказать», — сказал я.

«О, Питер, проснись», — сказала она. «Он утонул на обочине дороги. Ты же слышал, как она это сказала — «Один за одного», — сказала она, а Оберон не нашёлся, что ответить. «Один за одного». Она указала вниз по склону на палатку эксперта. «Вот он, один».

«Хорошо, вы хотите вернуться и арестовать её?» — спросил я. «Ей сколько — девять лет?»

«Правда?» — спросила Лесли. «Я не знаю, кто она. Я знаю одно: закон, похоже, не распространяется ни на неё, ни на её маму, ни на кого-либо из этих чёртовых людей». Лесли закрыла глаза и вздохнула. «А если это не распространяется на них, то почему это распространяется на нас?»

«Потому что мы полиция», — сказал я.

«Найтингейл — полицейский?» — спросила она. «Потому что он не чурается нарушений

«Ну что ж, это выделяет его из стада, не так ли?»

«Мы никогда не докажем, что это она», — сказала Лесли.

«Это мог быть Безликий», — сказал я. «У него слабость к странным смертям».

«Зачем Безликому убивать мальчика с бензопилой?» — спросила Лесли.

«Почему он убил Патрика Малкерна?»

«Патрик Малкерн облажался», — сказала Лесли. «Он пожадничал и попытался продать книгу, которую ему не полагалось продавать. То, что он поджег свои кости, было преднамеренным заявлением. Пойди со мной, и с тобой случится что-то ужасное, как с парнями, которым откусили члены, и с Ларри-Жаворонком, которому ампутировали голову».

«Это был Безликий-старший», — сказал я.

«Да, но принцип тот же», — сказала Лесли. «А когда он просто хочет убрать кого-то с дороги, он делает это очень тихо, как с Ричардом Льюисом. Если бы Джагет не заметил, это был бы просто очередной «человек под поездом», не так ли? Или он использует подставное лицо, например, Роберта Вайля, чтобы приставить дробовик к лицу».

«Я не думаю, что он убийца, — сказал я. — Думаю, его привели, чтобы избавиться от тела».

«Вы можете это доказать?»

'Неа.'

На заднем сиденье стояла бутылка Evian. Я попробовал, но она была тёплая.

«Дай мне немного», — сказала Лесли, и я протянула ей это.

«Ты же знаешь, мы оставили Зака одного в квартире, — сказал я. — Как думаешь, есть ли вероятность, что внутри что-нибудь останется, когда мы вернёмся?»

«Это не наша квартира», — сказала Лесли, допив остатки воды.

«Это мой телевизор, — сказал я. — Я заплатил за него двести фунтов».

«Это просто делает тебя торговцем краденым», — сказала Лесли.

«Это не я, шеф», — сказал я. «Я считал этот телевизор совершенно кошерным. Я искренне верил, что он упал с грузовика».

«Он не собирается нас воровать», — сказала Лесли. «Кроме того, я же ему велел присматривать за Тоби. Это усилило наше прикрытие».

Это был хороший план. Если кто-то из наших соседей подозревал, что мы — старый Билл, пять минут общения с Заком разубедили бы их в этом.

«У тебя все еще есть приложение, которое находит кофейни?» — спросил я.

«Не нужно», — сказала она. «На другой стороне перекрёстка есть торговый парк».

Я как раз собирался предложить направиться туда, когда один из сотрудников дорожной полиции постучал в наше окно.

«Тебе кое-что нужно», — сказал он и протянул мне номер на клочке бумаги. Это был номер белого фургона. Свидетели сброса тела сообщили дорожной полиции о временных рамках, так что оставалось лишь проверить автоматические камеры, пока что-нибудь не появится. Я поблагодарил его и позвонил в службу безопасности по номеру. Пока мы ждали ответа, мы направились в торговый парк и провели полчаса в супермаркете Sainsbury's размером с авиасборочный завод, набивая дорожную сумку водой, закусками и сэндвичами.

Затем мы сидели в Asbo с картонными чашками кофе размером с ведро, который был почти пригоден для питья, если положить в него достаточно сахара, и изучали результаты IIP, которые нам передавали по телефону.

Наш белый фургон принадлежал компании с ограниченной ответственностью, чей торговый адрес, судя по Google Картам, находился на ферме в глуши. Владельцы сообщили об угоне в девять пятнадцать утра того же дня, но, судя по их заявлению, он мог отсутствовать уже два дня или больше.

«Удобно», — сказала Лесли.

Хитрые преступники угоняют свои машины для побега, прежде чем совершить крупное преступление, но это ужасно, если вы просто заскочили в город ради чего-то незначительного, например, для нанесения небольшого ущерба, поэтому вы можете использовать свою или машину приятеля. Проблема в том, что если ситуация немного выйдет из-под контроля, и ваш приятель, скажем, гипотетически, начнет таинственным образом тонуть в кузове, и вам придется выбросить его на перекрестке. Тогда вам, возможно, придется придумать правдоподобное отрицание. Не перед нами, понимаете, потому что мы по природе своей подозрительные ублюдки, а перед мировыми судьями, присяжными и другими невиновными. Поэтому вы заявляете об угоне и, если вы благоразумны, сжигаете машину где-нибудь вдали от цивилизации.

Иногда, конечно, транспортное средство действительно угоняют просто ради новизны.

Мы решили, что, возможно, стоит проверить ферму в Эссексе, и позвонили Найтингейлу, чтобы предупредить его. Он посоветовал нам быть осторожнее.

«Да, папа», — сказала Лесли, но только после того, как Найтингел повесила трубку.

Итак, с моим верным проводником-туземцем рядом со мной, я отправился в путь по реке Асбо и взял курс на темное сердце Эссекса,

Мы съехали с трассы М11 на развязке 7 и просидели за фургоном около получаса, что дало нам предостаточно времени, чтобы оценить альтернативные радости: свежие фермерские продукты и/или дешёвое складское помещение. Этого оказалось достаточно, чтобы даже я рискнул совершить обгон, отчего Лесли вцепилась в поручень и тихо выругалась.

«Что вы ожидаете найти?» — спросила Лесли, как только ее хватка ослабла.

«Не знаю», — сказал я. «Но Найтингел прав, Безликий — просто преступник. Он совершает ошибки. Нам нужно лишь продолжать разрушать созданную им сеть. Рано или поздно мы найдём трещину, которой сможем воспользоваться, и тогда, бац, мы сможем всё разрушить».

«Или у какого-нибудь фермера угнали фургон», — сказала Лесли.

«Или это».

Больше всего в этой деревне я ненавижу то, что здесь так сложно определить, что происходит, пока не доберёшься до места. Покорно следуя навигатору, мы ехали по череде сужающихся проселочных дорог, пока внезапно не остановились перед металлическими воротами с пятью перекладинами. За ними находился грязный двор, окружённый с трёх сторон старым кирпичным амбаром, зданием, похожим на склад, переделанный для постапокалиптической антиутопии, и чем-то, похожим на муниципальный бунгало с галькой, вырванный из какого-то северного жилого массива торнадо и обрушившийся в дикие земли Эссекса. Насколько я мог судить, это могло быть что угодно: от свинофермы до совсем захудалого центра активного отдыха.

«Ты из сельской местности», — сказал я Лесли. «Мы припаркуемся здесь и заедем или откроем ворота и въедем?»

«Припаркуйтесь здесь», — сказала она. «Так никто не сможет сбежать, пока думает, что мы не видим».

«Фермеру не понравится, если он приедет на тракторе, а сам не сможет туда попасть», — сказал я.

«Он это переживёт», — сказала она. «Фермеры всегда чем-то недовольны».

Я посмотрел на фермерский двор. На мне всё ещё были ботинки DM 1461 – не самые лучшие, но и не такие, которые я хотел бы испачкать сельскохозяйственными отходами. Но иногда успешная охрана

Мы выбрались из асбо на палящее солнце. В воздухе стоял тот самый запах засохшего дерьма, который, как мне достоверно сообщили, указывает либо на разбрасывание навоза, либо на музыкальный фестиваль. Но не на этой ферме, решил я. Даже я видел, что на дворе, похоже, не так много следов от скота.

«Он мог бы быть фермером, выращивающим зерновые», — сказала Лесли, когда я указал ей на это.

Обветшалый серый бетонный амбар был открыт стихиям с обоих концов. Внутри стоял наполовину припаркованный старый «Ленд Ровер» с открытым капотом, открывающим вид на ржавый двигатель. За ним виднелись странные бетонные желоба и острые, словно камеры пыток, сельскохозяйственные орудия. Дальше – прямоугольник бледно-голубого неба. Кирпичный амбар был старше, крепче и содержался в лучшем состоянии, его главная входная дверь была плотно закрыта и заперта на висячий замок.

Бунгало было глухим, с грязными тюлевыми занавесками. Стоя у торнадо под углом к двору, оно также было повёрнуто задом наперёд, и, очевидно, задняя дверь была обращена к нам, хотя Лесли сказала, что это стандарт для ферм. «Никто не пользуется входной дверью, разве что чтобы развесить бельё», — сказала она.

Я постучал в заднюю дверь, а затем в кухонное окно.

«Алло», — позвал я. «Это полиция, кто-нибудь дома?»

Где-то вдалеке мне показалось, что я слышу лай собаки.

В серой пыли виднелись две изрытые колеи, ведущие налево и направо из двора. Мы свернули на правую, потому что она, казалось, огибала дом сбоку. Так и было, и Лесли была права насчёт стирки. Неровный квадратный газон был огорожен металлическими перилами высотой по колено, на нём красовалась вращающаяся бельевая верёвка и россыпь выцветших на солнце пластиковых игрушек. В другом углу стояли ржаво-зелёные металлические качели, которые, несомненно, тоскливо скрипели бы на ветру, если бы не исчезло сиденье. Вероятно, кто-то, кому надоел этот тоскливый скрип, убрал их. То, что, несомненно, было входной дверью дома, было выкрашено в крапчатый синий цвет и заклинило, когда я на пробу толкнул её.

«Может быть, они где-то в поле?» — спросил я.

«Машина всё равно будет стоять во дворе», — сказала Лесли. «Хотя фермер, возможно, работает, а жена в городе».

«Если есть жена», — сказал я.

«Никаких следов фургона Transit», — сказала она. «Хочешь взломать?»

В её голосе не слышалось энтузиазма. Фермеры имели в виду дробовики, законные и незаконные, и вольное толкование общего права, когда речь шла о самообороне.

Дальше по трассе тянулись, похоже, свежие следы шин. Я посмотрел в ту сторону и мне показалось, что из-за возвышенности виднеется нечто похожее на линию крыши.

«Давайте сначала проверим здесь», — сказал я.

Мы поднимались по тропе, пока не достигли вершины холма и не увидели внизу пару деревянных сараев, достаточно новых, чтобы сосновые доски ещё были ярко-жёлтыми и пахли ронсилом. Они были без окон и с двускатными крышами, покрытыми чёрным войлоком.

«Ты это слышал?» — спросила Лесли.

'Что?'

«Собаки, — сказала она. — Лают».

Я прислушался, но все, что я услышал, был шум ветра и какой-то пронзительный крик, который я принял за птицу.

«Нет», — сказал я.

Мы шли по тропинке вниз по склону, пока не добрались до первого сарая. Пожалуй, ближе всего к самоделкам я подходил только к задержанию воров в магазинах B & Q, но даже я узнаю свежесрубленную древесину, когда нахожусь вплотную и вижу, где она деформировалась. Некоторые доски в стенах отслоились от каркаса. Я присмотрелся и обнаружил, что гвоздей нет. Доски держались на месте с помощью деревянных дюбелей. Осмотрев дверь, я увидел, что петли деревянные, а замков нет, только грубая деревянная защёлка.

Лесли протянула руку, чтобы открыть дверь.

«Подожди», — сказал я ей, и она замялась. «Собаки», — ответил я.

«Собаки?» — спросила Лесли.

Я развернулся на триста шестьдесят и нашёл то, что искал, позади себя, на противоположной стороне путей — голое тонкое дерево с тонкими ветвями на расстоянии вытянутой руки. Я перешёл дорогу и попытался сломать самую маленькую, какую смог — ветку толщиной и длиной с бильярдный кий. Это далось мне нелегко, и холодная кора царапала мне руки, когда я срывал её с дерева, отрывая полоску коры от ствола.

Найтингел сказал, что чем моложе и зеленее палка, тем лучше. Я погрозил ей Лесли.

«Собаки», — сказал я.

Я вернулся к первому сараю и использовал дальний конец палки, чтобы поднять защелку, а удобную вилку из веток наверху — чтобы зацепить ручку и открыть сарай.

«О», — сказала Лесли. «Собаки».

Она позволила мне первым войти в сарай. Без окон там должно было быть совершенно темно, но покоробленные доски оставляли длинные узкие прорехи дневного света в стенах. Стеллажи с оборудованием выстроились вдоль полок, все из одного и того же зелёного дерева и расставлены, как двухъярусные кровати в казарме. Полки были пусты, но, судя по их глубине, они были построены для хранения чего-то менее полуметра в глубину, и, судя по их вертикальному расстоянию, не более того же по высоте. Секции были прочными и массивными, с избыточной инженерной сложностью, так что что бы там ни хранилось, это было тяжёлым,

Лесли присоединилась ко мне и своим фонариком-ручкой показала на пол, который, как я увидел, тоже был сделан из толстых досок зелёного дерева. В воздухе витал тяжёлый запах сосны, сдобренный сыростью — хуже, чем на складе «Икеа».

«Шведские собаки», — сказал я.

«Найтингейл действительно сказал, что это изобрели викинги», — сказала Лесли. «Если ты думаешь то же, о чём и я, то ты думаешь».

«Возможно, я ошибаюсь», — сказал я и замолчал. Потому что именно в этот момент я нашёл единственную полку, которая не была пуста.

«Ох, чёрт возьми», — сказала Лесли. «Ненавижу, когда ты прав».

Ловушка для демонов — это своего рода магическая мина, которую, как утверждает Найтингел, придумали викинги для защиты своих домов от сверхъестественных угроз во время долгих зим. Когда я спросил, какого рода угроз, он пожал плечами. «Другие викинги», — ответил он. «Лютые волки, тролли».

«Муми-тролли», — добавила Лесли, а затем ей пришлось объяснять, что это такое, и мне, и Найтингейл.

Ловушка для демонов, которую мы наблюдали на Рождество, когда Найтингейл деактивировала, представляла собой круглый лист нержавеющей стали размером и формой с крышку мусорного бака, но то, что мы нашли в сарае, было иным. Она состояла из двух квадратных пластин нержавеющей стали со стороной шестьдесят сантиметров и толщиной полсантиметра.

Демоническая ловушка, которую обезвредил Найтингейл, имела два круга, вырезанных около центра — именно там хранился «полезный груз». Традиционно это был призрак человека, которого медленно пытали до смерти, а его сущность удерживалась в момент смерти. Мы обнаружили, что Безликий научился заменять их собаками — эффект был тот же. Или, скорее,эффекты. Потому что измученный призрак, демон в ловушке, мог быть использован для достижения различных результатов, начиная от того, чтобы сбить с ног любого бедолагу, который её вызвал, до выворачивания его и его приятелей наизнанку. Так что вы понимаете, почему мы с Лесли подошли к этому с определённой осторожностью.

И тут я понял, что именно мы видим.

«Помнишь металлические пластины в гараже?» — сказал я.

«О да», — сказала Лесли. «Это то же самое. Думаешь, они хранились здесь?»

«Может, их здесь сделали», — сказал я, и тут сработала сигнализация Asbo. У Asbo тоже был хороший сигнал: ужасно раздражающее «ву-ву-ву», за которым последовал звук кастрации осла ржавой пилой, а потом снова «ву-ву-ву». Сигнализация оборвалась на середине третьего цикла.

«Кто-то знает, как угнать машину», — сказала Лесли.

Я достал свой мобильный и увидел, что мы живем в стране, где нет баров.

«Чёрт», — сказал я. «Нам здесь ждать или как?»

Лесли рассмеялась.

«Я говорю, давайте пройдемся по двору и устроим им взбучку за то, что они взломали нашу машину», — сказала она.

«А если это те ребята, которые погубили деревья?»

«Тогда мы их арестуем, и Бромли будет гораздо меньше на нас злиться».

Охрана порядка, что бы вы там ни слышали, осуществляется по согласию.

Даже закоренелые профессиональные злодеи соглашаются на полицейские надзоры. Это ясно по их жалобам на то, что болваны, насильники и банкиры получают меньшие сроки, чем обычные порядочные преступники. То же самое и со всеми остальными преступниками: магазинными ворами по выходным, пьяными водителями, перевозбуждёнными протестующими и руководителями, забегающими в туалет глотнуть. Когда их вещи уносят с собой, или повреждают машину, когда пропадают дети и крадут портфели, все они, похоже, довольно единодушны в отношении полиции. Все согласны на полицию. Спорят только об оперативных приоритетах.

Вот почему в девяноста девяти процентах случаев пара полицейских может рассчитывать на полную безопасность при приближении к шайке головорезов, будучи защищенной только величием закона, общественным договором и четким пониманием того, что любой, кто свяжется с вами, столкнется с беспрецедентным уровнем горя в самом ближайшем будущем.

А вот оставшийся один процент каждый раз вас раздражает.

Однако все началось довольно хорошо: мы с Лесли беззаботно зашли на ферму, лучезарно улыбаясь.

«Привет», — сказала Лесли бодрым голосом. «Мы из полиции. Кто-нибудь может нам помочь?»

Во дворе их было двое, оба белые, лет тридцати, оба в армейских штанах и куртках цвета хаки. У одного был косой взгляд и шляпа-трапеция, у другого – круглое розовое лицо и растрёпанные светлые волосы.

Косоглазый вылезал из «Асбо», который, очевидно, только что завёл и заехал на ферму. Розовое Лицо придерживал ворота для невероятно грязного «Рейндж Ровера» — я подумал, что внутри может быть не один человек, но блики от лобового стекла мешали разглядеть детали.

«Чего ты хочешь?» — спросил Розовое Лицо.

«У кого-нибудь из вас есть белый фургон Transit?» — спросила Лесли и по памяти вспомнила номерной знак.

Розовое Лицо посмотрело на Косоглазого, который посмотрел на того, кто сидел в «Рейндж Ровере», а затем мимо меня на что-то позади меня. Этого предупреждения мне хватило. Из задней двери бунгало появился ещё один белый парень в боевых брюках и куртке, только у него ещё и была двустволка, и, направляясь к нам, он поднял её к плечу.

С точки зрения обычной полицейской службы, лучший способ справиться с огнестрельным оружием — это находиться за пределами зоны действия полиции, пока SCO19, вооружённое подразделение столичной полиции, стреляет в человека. Второй наилучший способ — справиться с оружиемдо того, каконо будет направлено на вас.

Я наложил простойимпеллона дробовик и резко вздернул оба ствола вверх, прежде чем он успел прицелиться. Раздался двойной грохот, когда он невольно нажал на оба спусковых крючка, а затем я ударил его прикладом по лицу. Мужчина взвизгнул, отпустил приклад и отшатнулся, схватившись за нос.

Я оглянулся, чтобы посмотреть, как дела у Лесли, и заметил стройную фигурку в темно-сером брючном костюме, вылезающую из «Рейндж Ровера». Найтингел обучала нас произносить некоторые заклинания практически рефлекторно, и как только я узнал её, я поднял щит. Это спасло мне жизнь, потому что в следующее мгновение меня сбил товарный поезд, полный сосулек.

Удар сбил меня с ног, и я увидел, как небесно-голубые и морозно-белые вихри закружились вокруг моей головы, а затем я ударился спиной о землю с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Я попытался встать, но что-то, без сомнения, ботинок, обрушилось мне на грудь и повалило меня обратно на землю.

Надо мной возвышался мужчина с дробовиком. Нос у него был искривлён и начал опухать, а из ноздри сочилась кровь. Он вытащил дробовик и направил дуло мне в голову. Возможно, он не успел перезарядить, но, как ни странно, мне совершенно не хотелось это выяснять.

Вверху показалось лицо Варвары Сидоровны, она посмотрела на меня сверху вниз. Увидев меня, она вздохнула и пробормотала что-то себе под нос по-русски. Затем она скрылась из виду, бормоча всё громче, пока не перешла в громкую ругань.

Меня поразило, насколько хорош русский язык для ругательств — очень выразительный.

Военнопленные

Собачьи бойцы вовсе не считают себя преступниками. Они считают себя поборниками прекрасной сельской традиции, которая насчитывает столетия и была несправедливо наказана ханжескими горожанами. Они не дерутся со своими собаками ради денег — хотя ставки могут быть бойкими, а гонорары за случку прибыльными — они дерутся с ними из-за чести, эго и чистого азарта боя. Правила настоящего собачьего боя были кодифицированы в 1830-х годах. Ринг всегда представляет собой квадрат со сторонами двенадцать футов в длину и два фута шесть дюймов в высоту, и на дне обычно лежит старый ковёр, который впитывает кровь. Это действительно очень отличительная черта и делает их

Ринг находился в старом сарае, который содержался гораздо лучше нового бетонного, и вдоль каждой стены стояли стеллажи с пустыми собачьими клетками. Это объясняло, почему он был так надёжно заперт.

Они поставили нас с Лесли лицом к двери сарая, а за нами стояли как минимум двое из бригады боевых штанов — оба с дробовиками. Варвара Сидоровна знала наши возможности и не хотела рисковать. Мы пробыли там достаточно долго, чтобы у меня затекли колени, а охранники забыли, что мы их подслушиваем.

«Это, блядь, тупо», — сказал Макс, который повторял это утверждение с тех пор, как мы сюда приехали. Методом исключения я решил, что это тот круглый розовощекий парень, и мы знали, что его зовут Макс, потому что его напарник назвал его так, когда он в прошлый раз велел ему заткнуться. Я был почти уверен, что его напарник — тот парень с прищуром, и я знал, чтоегозовут Барри, потому что Макс назвал его так, когда велел ему отвалить.

«Заткнись», — сказал Барри.

«Ну, это же полная чушь», — сказал Макс. «Мы уже давно должны были выбраться отсюда».

«Пока товарищ майор не скажет, что пора уходить».

«К черту товарища майора», — пробормотал Макс.

«На твоём месте я бы не стал пытаться», — сказал Барри. «Она тебе яйца отморозит».

«О да», — сказал Макс. «Серьёзно фригидный».

«Послушай», — сказала Лесли. «Хорошо, что ты держишь нас в плену, но можем ли мы хотя бы отказаться от этого чёртового сексизма?»

«Ты болтливый придурок, не так ли?» — сказал Барри.

«Я всего лишь офицер полиции, — сказала Лесли. — И если со мной или моим напарником что-нибудь случится, я лично гарантирую, что вы не переживёте последующий арест».

«Что?» — спросил Барри.

«Навредите нам, — сказал я, — и наши коллеги вас серьезно подловят».

«Заткнись», — сказал Макс.

«Ага», — сказал Барри. «Заткнись нахуй».

«Не они, придурок», — сказал Макс. «И ты заткнись нахуй».

У меня скрутило живот. Я не хотел умирать на собачьих боях. В Эссексе, ради всего святого, что бы сказал мой отец? И мама бы на меня так разозлилась. В целом, лучше бы мне вообще не умирать.

«Знаете, после сегодняшнего дня вы двое станете расходным материалом», — сказала Лесли.

«Она права», — сказал я. «Мы выследили вас по фургону и доложили об этом до того, как приехали сюда».

«Она заставляет тебя быть выше нас, — сказала Лесли. — А потом оставляет тебя на произвол судьбы, пока тебя не схватит полиция».

У меня пересохло в горле, и мне пришлось закашляться, прежде чем я смог сказать: «Это слишком рискованно. Скорее всего, она их убьёт, а потом сожжёт это место вместе с ними».

«Люди всегда поджигают себя, когда совершают поджог», — сказала Лесли. «Они подумают, что вы убили нас, а потом случайно покончили с собой. Дело закрыто, и товарищ майор ушёл безнаказанным».

Последовала долгая пауза, а затем Макс сказал: «Мы тебя не слушаем, знаешь ли».

Но я так и думал.

Думаю, мы просидели там ещё час. Барри жаловался, что хочет меня порезать, колени у меня просто болели, а плечи болели от того, что я держал руки за головой. Учитывая, сколько времени Макс и Барри там стояли, я всё же подумал, что они тоже могут быть такими же напряжёнными и невосприимчивыми.

В поле моего зрения не было ничего, за что я мог бы ухватиться«Импелло», а чёртов товарищ майор Варвара Сидоровна приказала Максу и Барри беспорядочно перемещаться за моей спиной и держаться поодаль, чтобы я не мог просто так, вслепую, их сбить. Быстрее их пальцев на спусковом крючке, как бы они ни напрягались, я ничего не смог бы сделать.

Тем не менее, когда двери амбара открылись передо мной, я приложил все усилия, чтобы очистить свой разум и быть готовым к любой возможности.

Это была Варвара Сидоровна, я не мог не заметить две пластиковые канистры. Судя по тому, как они висели на её плечах, они были почти полными, и я не думал, что это была вода. К тому времени, как я это заметил, она уже быстро скрылась из виду.

«Хорошо», — сказала она позади нас. «Через пару минут вы двое выстрелите этим двоим в голову и облейте всё бензином». Она говорила по-английски с нарочито нерегиональным акцентом ведущей BBC Radio 4.

Быть под дулом пистолета – это кошмар для полиции, и ты всегда говоришь себе: если дело дойдёт до драки и какой-нибудь мерзкий ублюдок собирается тебя застрелить, ты хотя бы попытаешься. Выхвати пистолет, пригнись, атакуй ублюдка голыми руками. В конце концов, что ты потеряешь в этот момент? Но драка уже началась, и я обнаружил, что не могу заставить себя пошевелиться, ни на йоту. Это было стыдно. Я нашёл предел своей смелости.

К счастью для меня, не существует известного нижнего предела человеческой глупости.

«Это полиция», — сказал Барри как раз в тот момент, когда Варвара Сидоровна снова появилась в поле зрения и направилась к дверям амбара. «Не думаю, что это хорошая идея».

Варвара Сидоровна обернулась, и лицо её было как на картинке. «У меня плохой день», — говорилось в нём. А теперь ты — думаешь!

«Послушай, Варвара, — сказала Лесли. — Прежде чем предпринимать поспешные действия, тебе стоит поговорить с начальником».

Я всё ещё пытался заставить себя двигаться и почти дрожал от разочарования. «Раньше мне было легко делать глупости», — подумал я. Почему же теперь это так сложно?

«Варвара, позвони своему боссу», — сказала Лесли напряженным голосом.

«Откуда нам знать, что вы не избавитесь от нас после того, как мы сделаем вашу грязную работу?» — спросил Барри.

«Мне еще нужно, чтобы ты несла снаряжение, когда мы вернемся в Лондон», — сказала Варвара Сидоровна.

«Да», — сказал Макс. «Но…»

«Не заставляй меня возвращаться туда и делать это самой», — сказала она.

«Хорошо», — сказал Макс. «Но я не думаю...»

Варвара Сидоровна подняла руку, призывая Макса замолчать, и склонила голову набок, прислушиваясь. Потом я тоже услышала. Приближался автомобильный рев, шины хрустнули по гравию на обочине двора. Двигатель заглох, и раздался скрип ручного тормоза.

Я почувствовал, как напряглась Лесли рядом со мной — ни один современный ручной тормоз не издавал такого звука.

Раздался звук открывшейся и захлопнувшейся дверцы автомобиля.

Варвара

Наступила долгая тишина. Я слышал, как Макс и Барри дышат ртом, переминаются с ноги на ногу, и тик-тик-тик, словно что-то маленькое и когтистое пробиралось вдоль ряда клеток. Мышь? Внезапно раздался резкий треск, словно кто-то гигантским топал по тарелке, и сквозь внезапно образовавшуюся дыру в передней стене сарая – прямо над двойными дверями – хлынул дневной свет. Пыль взмыла в воздух, повиснув клубящимся облаком, сверкающим на солнце. Затем передняя часть сарая буквально распахнулась – кирпичи фонтаном взметнулись вверх и в сторону двумя расходящимися потоками, а двери резко сорвались с петель и, вращаясь, понеслись в воздух, словно от катастрофической декомпрессии.

Внезапно я увидел двор фермы, ярко освещенный послеполуденным солнцем, кирпичи падали с ясного голубого неба, словно дождь, поднималась пыль, когда они с глухим стуком приземлялись на рельсы.

И, убедившись, что все обращают внимание на фасад, Найтингел вошел через заднюю дверь.

Мы впервые узнали об этом, когда Макс и Барри влетели головой вперёд на ринг для собачьих боёв и приземлились прямо рядом с нами. Я мельком увидел, как их дробовики рассекают воздух на уровне головы, целясь прямо туда, где стояла бы Варвара Сидоровна, если бы не подпрыгнула и не перекатилась влево.

Макс обернулся ко мне, и я почувствовал ужасную боль в плече, когда я замахнулся кулаком и ударил его по лицу. Боль заставила меня закричать, но оно того стоило. Он шлепнулся на грязный ковёр и остался там, пригнувшись, так как выше пояса внезапно стало опасно. Сквозь дрожащее тело Макса я увидел, что Лесли схватила Барри за голову – его лицо покраснело, рот был открыт, он хрипло дышал.

Я ожидала снова лёд. Но Варвара Сидоровна запустила пару огненных шаров через сарай, которые взорвались среди выстроенных в ряд собачьих клеток. Раздался грохот, когда осколки ударились о деревянную стенку ринга.

Лесли крикнула моё имя и мотнула головой в сторону зияющей дыры в передней части сарая. Только позже я понял, что Найтингейл сделала это намеренно, чтобы нам с Лесли было легче расчистить территорию.

Я злобно посмотрел на Макса.

«Мы все уходим», — прошипел я. «Но если ты проявишь ко мне хоть каплю агрессии, я просто оставлю тебя здесь. Понятно?»

Макс кивнул, его глаза расширились от страха. Мне очень захотелось снова ударить его по лицу, но здравый смысл взял верх.

«Один», — позвала Лесли. «Два…»

Огненный шар размером с мой кулак пронесся в воздухе над моей головой и, отклонившись, взорвался, ударившись о стык потолка.

«К чёрту всё!» — закричала Лесли. «Пошли, пошли, пошли!»

И мы шли, шли, шли. Я не отрывал глаз от залитого солнцем фермерского двора и, потянув за собой Макса, вскочил на ноги и побежал. Снаружи меня ослеплял солнечный свет, но я продолжал бежать, пока не больно не ударился о «Рейндж Ровер». Я обернулся, когда Лесли, толкая Барри перед собой, догнала нас.

Крышу амбара сорвало. Она не взорвалась. Она подлетела почти целой на десять метров в воздух, прежде чем рухнуть обратно, сломав себе хребет. Серые сланцевые плитки каскадом падали со склонов и с треском ударялись о землю.

Мы с силой вытащили Макса и Барри с другой стороны «Рейндж Ровера» и повалили их лицом в грязь. Наручников у нас не было, поэтому мы заставили их заложить руки за головы и надеялись, что они не настолько глупы, чтобы пошевелиться. Присев, я осторожно выглянул из-за капота как раз вовремя, чтобы увидеть, как рухнула крыша амбара.

Наступила странная тишина, когда волна коричневой кирпичной пыли прокатилась по двору фермы и начала выравниваться, достигая Range Rover. Одинокий кирпич, упавший неизвестно с какой высоты, с опозданием шлепнулся на землю.

Я услышал, как снова запели птицы, и как ветер зашелестел в верхушках живой изгороди.

«Как думаешь, нам следует...» Я кивнул в сторону сарая.

«Питер, — сказала Лесли. — С чисто оперативной точки зрения, я считаю, что это была бы чертовски плохая идея».

И тут я заметил, что «Ягуара» Найтингейла, звук которого я, клянусь, слышал, подъехал к сараю, и его нигде не было видно.

Я почувствовал дрожь в подошвах своих ботинок.

Треск. А затем безошибочно узнаваемый звук бьющегося листового стекла заставил меня вытянуть шею, чтобы разглядеть бунгало. Слева от задней двери, где, как я предполагал, находилась кухня, разбилось панорамное окно. Осколки стекла посыпались во двор. Прямо на моих глазах из пустой рамы потянулись завитки инея, а окружающая галька трескалась, отслаивалась и отваливалась, обнажая красный кирпич. Наверное, это повышает стоимость дома, подумал я.

Скуление заставило меня проверить наших пленников. Наконец я понял, что одного из них нам не хватает – того парня, которому я сломал нос его же дробовиком. Я рассказал об этом Лесли.

«Я знаю», — сказала она.

«Как думаешь, нам стоит пойти его поискать?»

Изнутри бунгало раздалось несколько глухих ударов, а затем раздался треск, когда старомодная газовая плита, покрытая белой эмалью, вылетела через окно и, звеня, прокатилась по двору.

«Не только сейчас», — сказала Лесли.

Синий баллон с газом Calor Gas весом 15 кг упал с неба, отскочил один раз от земли перед бунгало и снова упал с громкимхлопающимзвуком.

Мы с Лесли пригнулись и постарались сделать так, чтобы между нами и газовым баллоном находился какой-нибудь Range Rover.

Я только собирался предположить, что он может быть пуст, как он взорвался — а Фрэнк Кэффри клянется, что это не должно происходить спонтанно ни при каких обстоятельствах.

От неожиданности я умудрился стукнуться головой о колесную арку, окна Range Rover треснули, и кусок синего металлического корпуса с жужжанием пролетел над моей головой, перелетел через забор, обогнул двор и улетел в поле.

Я услышала, как женщина закричала от ярости и отчаяния, а затем застонала, как теннисистка. Земля снова задрожала, и то, что осталось от окон Range Rover, разлетелось, осыпав нас хрустальными осколками — я всегда считала, что с безопасным стеклом такого случиться не может.

Раздалась серия быстрых глухих ударов, словно боксер вымещал свое раздражение на боксерской груше.

Потом наступила тишина, и тут Варвара Сидоровна сказала: «Довольно, довольно, я сдаюсь».

Я рискнул взглянуть. Она сидела на корточках посреди фермерского

Мы встали, чтобы лучше рассмотреть, и увидели, что бунгало разрублено надвое, словно по нему проехал товарный поезд. Соловей двинулся к Варваре Сидоровне из его развалин.

Я заметил, что на нём был лёгкий камвольный костюм тёмно-серого цвета классического покроя шестидесятых, который он, должно быть, приобрёл примерно в то же время, когда купил «Ягуар». Мне с отвращением подумалось, что мой отец был бы рад носить такой костюм. Он выглядел совершенно безупречным, и, подходя, он поправил манжеты и проверил застёжки — совершенно неосознанный жест.

«Варвара Сидоровна Тамонина, — сказал он. — Вы арестованы за убийство, покушение на убийство, заговор с целью убийства, пособничество и подстрекательство до, во время и после совершения убийства, и, несомненно, за множество других преступлений». Он замялся, и я понял, что он не помнит современных мер предосторожности.

«Вам не обязательно ничего говорить!» — крикнула Лесли. «Но это может повредить вашей защите, если вы не упомянете на допросе то, на что позже будете ссылаться в суде. Всё, что вы скажете, может быть представлено в качестве доказательства».

Я осторожно пробирался сквозь разбросанный по двору мусор. Найтингел вытащил современные наручники и бросил их мне. Я помог Варваре Сидоровне подняться, попросил её завести руки за спину и надел наручники.

«Для вас, майор, — сказал я, — война закончилась».

Варвара бросила на меня раздраженный взгляд и вздохнула.

«Если бы это было правдой», — сказала она.

В этот момент прибыла полиция Эссекса, а за ней и пожарная бригада, и попыталась арестовать нас всех, следуя весьма разумному принципу полицейской службы: арестовать всех и найти виновных в участке. Раздались определённые ордера, звонки начальству и завуалированные угрозы, что то, что случилось с фермерскими постройками, может легко повториться, если кто-то не отнесётся к нам серьёзно, спасибо большое. Они всё-таки забрали у нас Макса и Барри, а через пару часов нашли нашего третьего подозреваемого, которого, как выяснилось, звали Дэнни Бейтс, в пяти километрах от нас, сбежавшего, как только начали пролетать огненные шары. Возможно, он был самым умным из присутствующих.

Мы все в итоге остановились в Челмсфорде, потому что там не только было новое помещение для содержания под стражей, но и до главного управления полиции Эссекса было рукой подать. Это позволило местной группе быстрого реагирования быстро передать свои проблемы в ACPO, а затем вернуться в Эппинг.

Контингент полиции Эссекса, возможно, потрясённый безупречным костюмом Найтингел, а может быть, столь же отчаянно желая вернуть всё обратно в столичную полицию, согласился позволить нам проводить допросы на наших условиях после того, как все аресты будут урегулированы. Нам предоставили кабинет без окон, где мы с Лесли быстро уснули. Найтингел разбудила нас кофе, фруктами, сэндвичами с сыром и стратегией допроса.

Мы собирались начать с Варвары Сидоровны Тамониной, пока она ещё не пришла в себя. Мы с Лесли займёмся этим, чтобы при необходимости можно было перейти к Найтингейл.

Найтингел взглянул на наши не слишком восторженные лица.

«Я прослежу, чтобы нам подали больше кофе», — сказал он.

«Можно мне еще и электрошокер?» — спросила Лесли, но Найтингел сказала нет.

Варвара Сидоровна сидела по другую сторону стола для допросов, одетая в дешёвую белую футболку и серые спортивные штаны, которые стали позорной униформой теперь, когда нам больше не разрешают наряжать подозреваемых в бумажные костюмы. В двухкассетном магнитофоне не было записей, и хотя полиция Эссекса, возможно, записывала запись с камеры видеонаблюдения, установленной в красном плексигласовом куполе над нашими головами, официально это был неофициальный допрос. Это стало нашей стандартной процедурой, возможностью для нас и нашего допрашиваемого обсудить вопросы, которые никто из нас не хотел бы выносить на голосование.

«Можете ли вы назвать свое полное имя?» — спросила Лесли.

«Варвара Сидоровна Тамонина».

«А дата вашего рождения?»

«Двадцать первого ноября 1921 года», — сказала Варвара Сидоровна. «В Крюково, Россия». Как я потом выяснил, когда поискал информацию, это место теперь было частью обширного подмосковного пригорода Зеленограда и, кстати, ближе всего немцы подошли к столице во время Второй мировой войны.

«Вы служили в Советской Армии во время войны?» — спросил я.

«365-й особый полк. Я была лейтенантом, — сказала она, — а не майором. Неужели Соловей когда-нибудь покажет своё лицо?»

«Он где-то рядом», — сказала Лесли.

«Я слышала о нём слухи, но всегда считала их преувеличением. Господи, он просто нечто». Варвара Сидоровна усмехнулась и вдруг показалась восемнадцатилетней, словно только что сошла с пшеничных полей. «Я никогда раньше не встречала человека настолько быстрого и с такой самообладанием. Неудивительно, что фашисты назначили награду за его голову».

При допросе подозреваемого важно сосредоточиться на том, что имеет отношение к расследованию в целом, но даже в этом случае требовалось немалое самообладание, чтобы не спросить об этом. Я подозревал, что если нам удастся засадить её в тюрьму Холлоуэй, лейтенант Тамонина станет частым гостем профессора Постмартина.

Кто-то, несомненно, также поинтересовался бы подробностями ее подготовки, боевых действий и пленения под Брянском в январе 1943 года.

«Я не сказала им, кто я», — сказала она. «Фашисты получили приказ расстрелять нас на месте, поэтому я притворилась медиком». Даже тогда она едва пережила первые издевательства со стороны своих похитителей — мы не стали расспрашивать её о подробностях, а она сама их не рассказывала. Она не решилась воспользоваться магией, чтобы сбежать, потому что к тому моменту войны немцы уже начали использовать своих магов для борьбы с «Ночными ведьмами».

«У них были такие люди, которых называли оборотнями, — сказала Варвара Сидоровна. — Говорили, что они могли учуять любого, кто пользовался этим ремеслом».

«Они действительно были оборотнями?» — спросил я. «Оборотни?»

«Кто знает?» — сказала она. «У нас были разведданные, что их способности были реальны. Но я никогда не сталкивалась с ними, поэтому не знаю, были ли они действительно людьми, ставшими волками, или нет».

Её забрали на рабский труд в рамках организации Тодта, и она, к своему собственному удивлению, оказалась на Нормандских островах. «Они сказали, что мы на британской земле», — сказала Варвара Сидоровна. «Первые несколько дней я думала, что Британия захвачена, но один из заключённых объяснил, что это британские острова, которые находятся ближе к Франции, чем Англия». На острове Олдерни, где находились концентрационные лагеря, была пара оборотней, но на Гернси, куда её перевели, чтобы работать до смерти

«Это не похоже на Великий побег или Кольдиц, — сказала она. — Нельзя было торчать тут, организовывая побеговые комитеты или заниматься подобной ерундой. В любой момент какой-нибудь охранник со свиным рылом мог просто выстрелить тебе в голову ради удовольствия — ты же пользовался всеми возможностями, как только мог».

Варвара Сидоровна с радостью призналась, что была готова убить нескольких местных жителей, чтобы совершить побег, но, к счастью для всех, кроме немцев, ее заметила пожилая дама и привела в объятия сопротивления.

«Они назвали меня Вивьен, — сказала она, — в честь актрисы и снабдили её поддельными документами. И научили меня говорить по-английски с моим прекрасным, настоящим английским акцентом».

После освобождения в 1945 году она переехала в Лондон под своим новым английским именем и документами, воспользовавшись этим, чтобы официально оформить свою личность в условиях общей послевоенной неразберихи. Она заявила, что вышла замуж в 1952 году, но отказалась сообщить какие-либо подробности о муже.

«Но в любом случае он умер в 1963 году», — сказала она.

Они жили в двухквартирном доме на Хай-стрит в Уимблдоне. Детей у них не было.

«Для женщины, которой за девяносто, вы очень хорошо сохранились», — сказала Лесли.

— Ты заметила, — сказала Варвара Сидоровна, поворачивая голову и принимая позу.

«Знаешь почему?» — спросила Лесли.

Варвара Сидоровна наклонилась вперёд. «Я нашла эликсир молодости, — сказала она. — В магазине Oxfam в Туикенеме».

«Ты уверен, что это не была организация «Помощь пожилым людям»?» — спросил я, опередив Лесли на миллисекунду — в отместку она пнула меня под столом.

Варвара Сидоровна терпеливо ждала, пока мы будем вести себя хорошо.

«Вы что-то сделали с собой?» — спросила Лесли.

«Боже, нет», — сказала она. «Один день я становилась старше, а на следующий — нет».

Значит, Найтингел был не единственным, подумал я.

«Можете ли вы вспомнить, в каком примерно году это произошло?» — спросил я.

«Августовские банковские каникулы 1966 года», — сказала она.

«Это очень точная дата», — сказала Лесли.

«Я очень хорошо помню, как это случилось», — сказала Варвара Сидоровна. Она тогда ещё жила в доме в Уимблдоне и развешивала бельё в саду за домом.

«Как будто кто-то открыл дверь в лето», — сказала она. «Меня вдруг переполнило, — она неопределённо взмахнула руками, — «мёдом, солнечным светом, цветами. Когда я легла спать, мне впервые за много лет приснился сон на русском. Мне хотелось пойти на танцы и очень, очень хотелось переспать с кем-нибудь. На следующий день были грозы».

«То есть ты знала, что молодеешь?» — спросила Лесли.

Варвара Сидоровна рассмеялась. «Нет, дорогая, — сказала она. — Я думала, у меня климакс». Когда стало очевидно, что это не так, она решила этим воспользоваться.

«Я пошла на танцы, переспала с кем-то и очень, очень сильно напилась», — сказала она. А потом переехала в Ноттинг-Хилл, экспериментировала с ЛСД и слушала прогрессивный рок гораздо чаще, чем ей было полезно. «Послушайтесь моего совета и никогда не пытайтесь колдовать, слушая Hawkwind», — сказала она. «Или когда вы под кислотой».

«Как вы зарабатывали на жизнь?» — спросила Лесли.

«В те времена можно было плыть по течению, были сквоты, коммуны и заводные друзья. Люди постоянно создавали кооперативы, группы и экспериментальные театральные труппы. Я работал в журналеTime Out,хотя, возможно, это было позже — есть пара лет, которые я потерял из виду, особенно 1975 год».

«Когда вы познакомились с Альбертом Вудвиллом-Джентлом?» — спросил я. Оригинальный Безликий исчез из поля зрения в начале 1970-х, так что вполне возможно, что они встретились тогда.

«Гораздо позже», — сказала она. «Это было в 2003 году».

Варвара Сидоровна к тому времени уже прочно вошла в полусвет.

«Вы двое, должно быть, уже знаете, каково это», — сказала она. «Как только узнаёшь, что это существует, оно всегда где-то там, краем глаза. К тому же, я хотела узнать, можно ли вернуться домой, в Россию». Она знала, что большинство её старых боевых товарищей, должно быть, погибли, а тех, кого не убили немцы, скорее всего, ликвидировал Сталин. Она была немного удивлена, узнав, чтоНаучно-исследовательский институт необычных явлений(НИИ необычных явлений) возродился и даже завёл агентов на Западе.

Мы с Лесли многозначительно кивнули, как будто знали об этом все, а я представила, как Найтингел добавляет этот факт в свой довольно длинный список вещей, о которых он должен был знать, но не знал.

Но деятельность НИИУП в Советском Союзе могла означать лишь то, что за практикующими всё ещё велась слежка, и Варвара Сидоровна не собиралась снова попадать под чей-либо контроль, даже под контроль родины. Поэтому 1980-е и 1990-е годы она провела, заново открывая свои навыки и приобретая новые. «Там и там», — сказала она. — «Вы будете поражены».

«А каквысвязались с Вудвилл-Джентл?» — спросил я, потому что уже начинал думать, что Варвара Сидоровна нас морочит.

«Это была работа», — сказала она. Она ничем не отличалась от тех, которыми она занималась с конца 1970-х. «Такие люди, как мы с вами, балансируют между мирским и полусветским. Из нас получаются отличные посредники», — сказала она, но отказалась вдаваться в подробности.

«Конфиденциальность информации клиента», — сказала она. «Вы понимаете».

Очевидно, она больше не рассматривала Безликого (отметка два) как клиента, потому что с радостью рассказала, как он начал нанимать её на разные, по большей части скучные, работы. «Находить людей и вещи в полусвете», — сказала она, и мы сделали пометку, чтобы позже вернуться и составить список. Она твёрдо утверждала, что никогда не встречалась с Безликим лично. Всё было согласовано по телефону.

«Это я нашла ему старика Альберта», — гордо сказала она. «Мне потребовалось полгода — его поместили в частный дом престарелых за пределами Оксфорда». Именно Безликий устроил ему квартиру в Шекспировской башне. Варвара Сидоровна воспользовалась её расположением, чтобы проводить больше времени в театре.

«И ты делал это сколько, девять лет?» — спросила Лесли.

«Не полный рабочий день», — сказала она. «У меня было несколько хорошо обученных медсестёр, которые большую часть времени ухаживали за беднягой, и в первые пару лет он проводил большую часть дня вне дома».

«Где?»

«Понятия не имею», — сказала Варвара Сидоровна. «Очень тихая молодая женщина забирала его утром и возвращала днём».

«Ты знаешь, куда

«Мне специально платили за то, чтобы я не задавала вопросов», — сказала Варвара Сидоровна.

Она не знала о ловушке для демонов, установленной в квартире, но это её ничуть не удивило. Она вывела Альберта оттуда сразу после нашего визита и подозревала, что устройство было установлено там не только для того, чтобы поймать кого-то вроде Найтингейл или нас.

Мы спросили её о Роберте Вайле и его деятельности по захоронению трупов, но она отрицала, что знает что-либо об этом. Знала ли она, почему Безликий мог захотеть выстрелить женщине в лицо из дробовика?

«Если он хотел отсрочить опознание, — сказала она. — Или, возможно, чтобы скрыть работу, которую он проделывал с её лицом».

Я почувствовал, как Лесли рядом со мной напряглась.

«Какая работа?» — спросила она.

«Вы познакомились с некоторыми из его зверинца, — сказала Варвара Сидоровна. — Возможно, он хочет создать новых существ».

Возможно, интервью и было официально неофициальным, но Варвара Сидоровна не собиралась раскрывать себя сверх того, что, по её мнению, нам и так было известно. Она утверждала, что ничего не знает о графстве Гард, и громко смеялась над мыслью, что могла убить Ричарда Дьюсбери, наркоторговца, спровоцировав у него сердечный приступ за завтраком.

«Это не в моем стиле, дорогой», — сказала она.

Она также не рассказывала, чем именно они занимались со своими собаками на ферме Эссекс. Когда мы спрашивали её, что она там делала, она отвечала лишь: «Зачищала концы с концами. Представьте себе моё удивление, когда я обнаружила, что вы двое суёте свой нос не в своё дело».

Я взглянул на Лесли, и она пожала плечами. Нам было очевидно, что если бы мы не вмешались, то закрытие всех хвостов, вероятно, обернулось бы для Барри, Макса и Дэнни фатально. Мы расспросили её об этом, и она спросила, действительно ли мир стал бы хуже без них.

«Ты знала о лесной нимфе?» — спросил я.

«Какая лесная нимфа?»

«Тот, который жил у подножия башни Скайгарден», — сказал я.

«Я знаю очень много вещей, — сказала она. — Ты бы...»

«Вы знали о Sky?»

Я почувствовал руку Лесли на своей руке и понял, что приподнялся со стула. Между нами по столу каталась белая пенопластовая кофейная чашка — к счастью, пустая. Варвара Сидоровна вздрогнула и с опаской посмотрела на меня.

«Нет», — сказала она. «Я ничего об этом не знаю».

Я вздохнул и сел.

«Я проверю», — сказал я. «Если вы знаете, то лучше скажите мне сейчас».

Варвара Сидоровна взглянула на Лесли, а тот ответил ей бесстрастным взглядом.

«Что-то я в этом сомневаюсь», — сказала она и подняла руку. «Клянусь, я не знала. Но это объясняет, о чём Макс и Барри болтали, когда я забрала их сегодня утром».

«Вы кажетесь очень расслабленным, — сказал Лесли. — Учитывая серьёзность предъявленных вам обвинений».

«У меня более широкий взгляд на жизнь, чем у тебя», — сказала она. «Я была пленницей СС — ты правда думаешь, что меня пугает столичная полиция? Или даже Айзексы? Кстати, мне нравится это прозвище. «Айзексы». Очень забавно. Ты же знаешь, что ни одна обычная тюрьма не смогла бы меня удержать, если бы я решила сбежать. Ты не собираешься казнить меня без суда и следствия. И охранять меня было бы огромной тратой времени. Нет, рано или поздно мы договоримся. И в любом случае, я могу ещё пригодиться».

«Но ты собирался нас убить», — сказала Лесли. «Помнишь?»

«Если ты боишься волков, — сказала Варвара Сидоровна, — не ходи в лес».

Пространство, оставшееся после планирования

Тогда я ещё не до конца осознал, что моему любимому Ford Focus ST пришёл конец. Если бы не обрушившиеся на него полтонны кирпичей, то слон, устроивший ему сон на капоте, сделал бы это. Соловей так и не понял, кто это сделал – он сам или Варвара Сидоровна, и она лишь рассмеялась мне в лицо.

«Ягуар» Найтингейла был благополучно припаркован в ста метрах дальше по подъездной дороге к ферме. Он сказал, что наколдовал звук своего прибытия, чтобы отвлечь того, кто держал нас в сарае, пока он прокрадывается сзади.

Мы провели ночь в отеле Chelmsford Travelodge. У меня был номер с очаровательным видом на близлежащую эстакаду, но, по крайней мере, кровать была мягкой, а душ работал. Утром мы с Лесли устроили соревнование: кто больше навалит еды на тарелку за континентальным завтраком «ешь сколько сможешь». Никаких сосисок, бекона или жареного бекона — ни Тоби, ни Молли бы это не одобрили.

Старший инспектор Даффи прибыл в середине утра на машине, полной офицеров из Бромли, и взял на себя допросы Макса и Барри — уголовное дело по факту причинения ущерба — а Дэнни отправили обратно в руки банды из Эссекса — за незаконное хранение огнестрельного оружия, угрожающее поведение и дискредитацию сельской Англии.

Нам пришлось давать собственные показания, что заняло большую часть дня, поскольку нам постоянно приходилось останавливать расследование и перерабатывать разделы, которые старший инспектор Даффи и помощник начальника полиции, курировавшие дело, считали «проблемными» — то есть практически всё. В итоге мы списали большую часть ущерба на случайный пожар и взрывы баллонов с калийным газом, во множественном числе.

Найтингел должен был оставаться рядом с Варварой Сидоровной, поэтому мы отправились в рыбный бар на берегу реки Челмер за изысканной рыбой с картошкой фри. Прежде чем отнести её обратно в питомник, мы провели пару минут на дорожке у реки, кормя уток картошкой фри и проверяя, есть ли кто дома. Никакой радости.

«Возможно, не у каждой реки есть своя индивидуальность», — сказала Лесли.

Остаток вечера мы провели, заполняя блокноты и печатая отчёты по двум крупным расследованиям, а затем вернулись в отель Travelodge. Мы завели будильник пораньше, чтобы успеть наесться за завтраком до отъезда.

Полиция Эссекса предоставила нам машину с водителем, чтобы мы могли быстрее покинуть их зону. Мы отправились обратно в Лондон на заднем сиденье, набив карманы миниатюрными сырками Babybel и охваченные сомнениями.

Без моего любимого Асбо первым делом нужно было найти колёса. Мы бросили монетку, я проиграл, и меня высадили в Скайгардене, чтобы проведать Тоби, а Лесли отправилась на поиски знакомого дружелюбного гражданского автомеханика, который

С дорожки сад вокруг башни выглядел точно так же. Всё ещё зелёный в пятнах солнечного света. По словам специалиста, которого вызвал Бромли, большие деревья должны были умереть годами. Так почему же Скай умер той ночью – почти мгновенно? И почему Безликий приказал уничтожить деревья? И так неуклюже, используя таких некомпетентных подставных лиц, как Барри, Макс, Дэнни и их покойный, оплакиваемый и утонувший друг – теперь опознанного как Мартин Браун из Лонг-Райдинга, Базилдон. Все они относились к категории мелких авантюристов, чьи амбиции стать профессиональными преступниками были расстроены из-за невозможности сдать вступительный экзамен.

Я хотел спуститься в сад, но среди деревьев всё ещё стояли сотрудники Массачусетского технологического института в Бромли, проводившие последний осмотр перед уходом. Мне не хотелось, чтобы меня опознали, пока ещё можно было воспользоваться скрытностью.

Зачем Безликий хотел уничтожить деревья? Джейк Филлипс сказал, что именно благодаря деревьям «Скайгарден» сохранил статус памятника архитектуры. Может быть, их уничтожили, чтобы снять башню с учёта и начать снос? В проект реконструкции были вложены огромные деньги. Возможно ли, что мотивы Безликого были настолько прозаичными?

Я взглянул на гаражи, на те, что с печатями окружной охраны, и на линию затвердевшего бетона, тянущуюся от четырёх из них к основанию башни. Нет, это не была афера с недвижимостью — во-первых, подобные мошенничества были фактически законны, а во-вторых, вряд ли нуждались в магической помощи.

Знал ли он о Скай, когда договаривался об уничтожении деревьев? Скорее всего, нет, учитывая, кому он поручил эту работу. Но почему бы просто не поручить это Варваре Сидоровне? Я был уверен, что она могла бы испортить весь сад лютым морозом, если бы захотела. Если бы она правильно рассчитала время, это можно было бы списать на капризы погоды.

Но не нами, не Айзеками, потому что мы-то знаем лучше.

Это означало, что Безликий либо знал, что мы здесь, либо, по крайней мере, внимательно следил за этим местом.

Но зачем рисковать — даже с расходными материалами от «Эссекса»?

Если только у него не было четкого расписания, и он не мог отложить встречу, несмотря на наше присутствие.

С дорожки я заметил, что двери на цокольный этаж были распахнуты настежь – верный признак того, что либо муниципалитет запер рабочих, либо кто-то съезжает, либо грабители грабят квартиру. Я проверил парковку в поисках улик и увидел только белый фургон Citroen с трафаретным логотипом совета Саутуарка на боку. Но, поскольку это считается хорошей практикой, я записал его номер.

В фойе первого этажа было темно и прохладно. Я нажал кнопку лифта и, ожидая, разглядывал не очень-то настроенный инерционный демпфер, свисавший по центру башни. Штромберг спроектировал «Небесный сад» так, чтобы он поглощалвестигиюиз окружающей среды, и если он справлялся со своей задачей, значит, энергия куда-то уходила. Мы предполагали, что весь этот грандиозный проект провалился, потому что её не удалось отвести из «Штадткроны»на крыше. Но что, если энергия накопилась, но не высвободилась?

А что, если он всё ещё хранится в тридцатиэтажном пластиковом куске, висящем вон там? Я не обратил внимания на двери лифта, когда они открылись за моей спиной.

Энергию можно было сливать в металлические пластины, аккуратно сложенные в гаражах, окружавших башню. Безликому не нужна была технология посохов, которой нас учил Найтингейл — он адаптировал технику демонических ловушек, чтобы создать сосуды для хранения энергии — собачьи аккумуляторы.

Я понял, что это не афера с недвижимостью. Это было ограбление.

Я повернулся, чтобы броситься в квартиру, но двери лифта уже закрылись, и мне пришлось ждать, пока он снова опустится.

Когда я вошел в квартиру, то обнаружил, что гостиная полна тел.

Шторы были задернуты, свет выключен. В полумраке я разглядел по меньшей мере трёх человек, лежащих на диване-кровати, и ещё пятерых, наверное, на полу. Все они были мужчинами, и, судя по запаху пролитого пива, слою чипсов и картонных коробок с едой на вынос, они крепко спали после бессонной ночи. Я заметил жилеты с светоотражающими полосками и предположил, кто это.

Я медленно распахнул дверь спальни и заглянул внутрь. Штромберг тщательно спроектировал главную спальню так, чтобы она была слишком узкой для двуспальной кровати, установленной поперёк, а при продольном расположении оставляла зазор всего в пятнадцать сантиметров между кроватью и стеной. Ширину торцевой стены занимала раздвижная дверь патио, а длина была точно рассчитана так, чтобы можно было поставить шкаф, но только если он перекрывал бы доступ на патио или в остальную часть квартиры. Именно за такое внимание к деталям архитектурный обозреватель газетыGuardian однажды назвал Эрика Штромберга символом современной британской архитектуры в её самом иконоборческом проявлении.

Зак лежал на кровати лицом вниз, полностью обнаженный, если не считать ярко-красных трусов, и, несмотря на его привычки в еде, я не могла не заметить, что он был достаточно худым, чтобы пересчитать каждый позвонок на его спине.

Я осторожно присела на корточки, приблизив губы на пару сантиметров к его уху, и крикнула: «Полиция!»

Результаты оказались поучительными. Он не только подпрыгнул как минимум на метр вверх, но и извивался, как кошка, так что в итоге опустился на четвереньки, а кровать оказалась между нами.

«Черт», — закричал он и зажал рот рукой.

«Зачем вы наполнили мою гостиную тихими людьми?» — прошептала я.

«Работа с общественностью», — прошептал Зак. «Я пытаюсь приучить их к взаимодействию с миром на поверхности».

«Ты водил их по пабам, да?»

И Зак тоже утверждал, что это сработало.

«Один из них заказал сувлаки в Грин-Лейнс», — сказал Зак. Мы удалились на кухню выпить кофе и пообщаться почти нормальным голосом. «Я прослезился, настолько я им гордился».

«Зачем вы их сюда привезли?»

«Было поздно. Это было ближе всего».

«Чай есть?» — спросила фигура в дверях. Он был невысоким и жилистым, с аурой боксёра-легчайшего веса, полным силы и мощи. Лицо у него было вытянутое и бледное, глаза — огромные, серые и красивые. Голос, когда он заговорил, был глубоким и звучным, но едва громче шепота. Он оглядел меня с ног до головы и протянул руку.

«Стивен», — сказал он. Рука у него была сильная, кожа шершавая, как наждачная бумага.

«Питер, — сказал я. — Мы уже встречались — ты похоронил меня под платформой на Оксфорд-Серкус».

Стивен пожал плечами. «Тебе нужен был отдых», — сказал он.

«Как прошел поход по пабам?» — спросил я.

«Довольно успешно», — сказал он. «Лучше бы мы ещё поспали,

Мы с Заком прислушались, но не услышали ничего, кроме шума отдалённого транспорта и закипающего чайника.

«Какое бурение?» — спросил я, думая о муниципальных подрядчиках внизу.

Стивен приложил руку к внешней стене кухни и закрыл глаза. «Внизу, примерно тридцать футов. Полудюймовое сверло по камню, входящее в бетон на шесть дюймов. Качественное», — сказал Стивен и постучал по стене костяшкой пальца. «Не эта дрянь».

Зак протянул ему кружку чая.

Я подумал, что чай я купил где-то поблизости. Но, учитывая, что мы оставили Зака в квартире на два дня, мне, наверное, повезло, что хоть что-то осталось. И это напомнило мне об этом.

«Где Тоби?»

Тоби резвился на разобранной детской площадке среди опавших вишен, которые лежали повсюду, словно старый снег. Никого не было видно, поэтому я запустил пару водяных шариков, чтобы он мог за ними погоняться, и подумал о том, что Безликому давно пора было уйти. Вверх по лестнице или вниз, в морг, мне было всё равно.

«Он всего лишь очередной преступник, — сказал Найтингел. — У него нет плана на все случаи жизни».

Он не рассчитывал, что мы найдём книгу, подумал я, или свяжем её со «Скайгарденом». Или появимся как раз в тот момент, когда его планы, какими бы они ни были, только начинали воплощаться. Он запаниковал — отсюда и нападение на сад, и то, что Варваре Сидоровне пришлось зачищать улики. Если мы снова на него надавим, мы сможем вывести его из равновесия. Но куда надавить?

Он носит маску и движется в тени, но ему всё равно приходится действовать в обыденном мире. Кто-то должен был наполнить эти гаражи собачьими аккумуляторами, а кто-то запечатал их за блестящими стальными дверями с аккуратным трафаретным логотипом — всеобщим любимым прислужником капитализма — графством Гард.

Я мог бы связаться с Массачусетским технологическим институтом в Бромли и узнать, провели ли они проверку компании с помощью Интегрированной разведывательной платформы. Но мне действительно не хотелось раздражать их ещё больше, поэтому я решил воспользоваться следующим вариантом.

«Зачем тебе это знать?» — спросил Джейк Филлипс, настороженно глядя на Тоби, обнюхивающего основание его пальмы.

«Я подумал, что мне стоит навестить графство Гард», — сказал я.

«В каком качестве?» — спросил он, и на мгновение мне показалось, что он догадался, что я из полиции.

«Как убеждённый блогер, — сказал я. — Готов использовать мощь социальных сетей на благо дивного нового мира. Я хочу спасти это место».

«Вы здесь всего неделю», — сказал он.

«Но что же», — сказал я и махнул рукой в сторону его сада в небе, — «если бы все балконы были закреплены вот так, это место было бы похоже на висячие сады Семирамиды — это могло бы быть чудом света».

Жизнь, полная разочарований, сделала его циничным, но невозможно оставаться активистом без упрямой веры в то, что все может стать лучше — это как быть болельщиком «Тоттенхэма».

«Ты так думаешь?» — спросил он.

«Я думаю, за это стоит бороться», — сказал я и понял, что говорю правду.

Итак, напевая себе под нос «Интернационал», Джейк повёл меня в свой кабинет, где стояли настоящие серые металлические картотечные шкафы — по его словам, спасённые со свалки в 1996 году. Он вытащил из среднего ящика толстую папку и нашёл нужную информацию. Я как раз вовремя вспомнил, что нужно попросить у него бумагу, а не доставать блокнот, и записал всё подробно.

Я пробежал четыре пролёта до нашего этажа и вошёл в квартиру, где Лесли спорила с Заком. Это был один из тех ненавязчивых споров, когда одна из сторон ещё не догадывается, что другая уже всё решила.

«Тебе нельзя здесь оставаться», — сказала Лесли. Потом она увидела меня и жестоко втянула меня в это. «А Питер, может?»

«Если речь идет о еде, я, конечно, могу пойти за покупками», — сказал он.

В гостиной Стивен и остальные «Тихие люди» стояли со смущенным видом людей, которые были более чем готовы уйти, прежде чем полетит посуда.

«Мы тут операцию проводим, — сказала Лесли. — Это работа, а ты отвлекаешь — извини».

Зак посмотрел на меня, ожидая подтверждения, и я кивнула — ведь ты всегда поддерживаешь партнёра. Он вздохнул, и после нескольких украдкой поцелуев, которых я предпочла избежать в ванной, Зак и его подземная компания ушли.

«На одного человека меньше, о котором нужно беспокоиться», — тихо сказала она, а затем громче, обращаясь ко мне: «Мы останемся здесь или закроемся?»

«Ни то, ни другое», — сказал я. «Я подумал, что мы пойдём и устроим немного беспорядков».

Компания County Gard и её дочерние компании County Watch, County Finance Management («Вы можете рассчитывать на нас») и County System Co. располагались в районе Скраттон-стрит в Шордиче, недалеко от улицы Скраттон. Они располагались в арендованных офисах в переоборудованном складе девятнадцатого века с синей рустовкой вокруг главных ворот. Это было похоже на место, которое ожидаешь найти софтверный стартап или телекомпанию, потерявшую популярность, а не на компанию с полным спектром услуг по управлению недвижимостью. Особенно если у неё есть автопарк с ливреями. Парковки в районе Скраттон-стрит определённо не было, как мы и обнаружили, когда искали, куда поставить наши новенькие диски – ну, не совсем новые, но, по крайней мере, не серебристую Astra. Ещё один Ford Asbo с номерами 2010 года и болезненно высокой цифрой на спидометре, но, очевидно, кто-то любил его, потому что на нём всё ещё было приятно ездить. К сожалению, он был не оранжевого, а довольно практичного тёмно-синего цвета, что, по крайней мере, означало, что он не будет так сильно выделяться на фоне.

В конце концов мы, совершенно незаконно, втиснулись на тротуар и надеялись, что не задержимся там достаточно долго, чтобы получить штраф.

Мы предъявили свои удостоверения на стойке регистрации здания и спросили дорогу. Пройдя один пролёт и немного ошибившись, пойдя налево вместо направо, мы оказались перед простой серой металлической дверью с логотипом County Gard, напечатанным на листе бумаги формата А4, приклеенном к двери скотчем. Я попробовал повернуть ручку — она была заперта. Я постучал в дверь, мы подождали, но ответа не было.

Я посмотрел на часы. Было три часа дня — ни один офис не закрывается так рано. Я приложил ухо к двери и прислушался.

«Там никого нет», — сказал я, но в тот же миг услышал, как заработал пылесос. Я сильно

Когда это произошло, мы оказались лицом к лицу с самой высокой сомалийкой, которую я когда-либо встречал. Лет тридцати пяти, как мне показалось, и на добрых десять сантиметров выше меня, с серьёзным, спокойным лицом и грустными карими глазами. На ней было синее полиэстеровое пальто уборщицы, которое сидело на ней как жилет, а хиджаб был из дорогого шёлкового фиолетового цвета.

«Да», — сказала она. «Могу я вам помочь?» У неё был сомалийский акцент, но английский был достаточно свободным, и я решил, что она выучила его в рамках дорогостоящего обучения в Африке.

Я показал свой ордер и объяснил, что мы расследуем деятельность окружной полиции.

«Это не имеет ко мне никакого отношения, — сказала она. — Я работаю в Fontaine Office Services».

Лесли проскользнула мимо нас, чтобы проверить офис.

«Как долго вы здесь?» — спросил я.

«Примерно одиннадцать лет», — сказала она. «У меня есть паспорт».

«Нет», — сказал я. «Как долго вы сегодня находитесь в этом офисе?»

«О», — оживилась она. «Я только что вошла».

«Ты знаешь, где все эти люди?»

«Я подумал, что это может быть корпоративный праздник».

«Питер, — настойчиво позвала Лесли. — Подойди и посмотри на это».

Это был стандартный офис открытой планировки с кабинками для муравьёв и стеклянными переговорками для кузнечиков. Он выглядел как любой рабочий офис, который я когда-либо видел, включая офис для дознания крупной следственной группы: бумаги, кофейные кружки, стикеры, телефоны, лампы, изредка появляющиеся человеческие прикосновения – фотографии и тому подобное.

«На что я смотрю?» — спросил я.

«Чего не хватает?» — спросила Лесли.

И тут я увидел это. На каждом столе в кабинке стояли обычные плоскоэкранные мониторы и дешёвые клавиатуры, но основные колонки отсутствовали. Бумаги всё ещё лежали в лотках для входящих, настольные календари всё ещё были приколоты к бежевым тканевым перегородкам, а один из сотрудников, похоже, нарочно пытался выложить олимпийский символ из кофейных колец, но в офисе не было ни одного работающего жёсткого диска.

Я вернулся к уборщице и спросил, была ли она накануне и был ли в офисе персонал.

«О да, — сказала она. — Вчера было очень много дел. Мне было трудно работать».

Я немного успокоила ее, записала ее имя, Ава Шамбир, и ее данные, и сказала, что она может перейти на другую работу, так как я не думаю, что этот конкретный офис снова откроется.

«Подруга твоей мамы?» — спросила Лесли, пока мы наблюдали, как женщина аккуратно укладывает принадлежности для уборки и собирает личные вещи.

«Не думаю», — сказала я. Моя мама знает не всех уборщиц в Лондоне, только сьерралеонцев, большинство нигерийцев и тот болгарский контингент, с которым она работала в Кингс-Кросс. «Напомни мне назвать её имя, когда будет свободная минутка».

«Если у вас есть подозрения, мы должны остановить ее сейчас», — сказала Лесли.

Она обращалась со своим оборудованием как профессионал, но я не знаю ни одной уборщицы, которая бы пошла на работу в дорогом хиджабе, который носила она.

«Нет», — сказал я. «Нам нужно вернуться в башню. Это его законная подставная организация. Если он её закрыл, значит, она ему либо больше не нужна, либо после сегодняшнего дня может представлять угрозу безопасности».

«Отсюда и все пропавшие компьютеры», — сказала Лесли.

«Что бы он ни задумал, я думаю, он сделает это сегодня или сегодня вечером».

Всю дорогу обратно через реку и всю дорогу, пока я ехал в жутком пробке у Элефант-энд-Касл, меня охватило странное чувство паники. Но я не мог понять, почему.

«Пару дней назад нас пытались убить», — сказала Лесли, когда я упомянул об этом. «Удивительно, что мы ещё не на больничном по психиатрии».

«То, что нас не убивает, — сказал я, — должно вставать рано утром, если оно хочет в следующий раз нас достать».

Лесли сказала, что рада это слышать, но больше рассчитывает на то, что нам разрешили использовать электрошокеры в любой операции «Сокола». Она забрала их с «Фолли» по пути обратно.

Лесли также позвонила Найтингейлу, который всё ещё находился в Эссексе, охраняя Варвару Сидоровну, и он сказал, что поговорит со старшим инспектором Даффи. Массачусетский технологический институт в Бромли может проследить за ситуацией в офисе.

Когда мы вернулись, фургоны муниципальных рабочих все еще стояли на парковке.

«Присмотри за ними, пока я принесу тревожную сумку», — сказал я.

«Ты ждешь неприятностей?» — спросила Лесли.

«Просто хочу перестраховаться», — сказал я. Мне нужен был мой Метвест, хотя бы ради психологического комфорта. Видишь ли, думал я, ожидая лифт, кто-то пытается тебя убить, и ты вдруг становишься таким осторожным.

Эмма Уолл, на этот раз выглядевшая очень веселой, вышла из лифта, когда двери открылись. Она буквально подпрыгнула, увидев меня.

«Привет, Питер», — сказала она. «Я просто иду по магазинам. Тебе что-нибудь нужно? Я могу тебе кое-что купить. Где Лесли?»

«Снаружи», — сказал я.

«Хорошо», — сказала Эмма. «До встречи». И она почти выбежала за дверь, не дожидаясь ответа на своё предложение о покупках.

«Определенно наркотики», — подумал я, поднимаясь на лифте. Вот что довело нашу падшую принцессу до уныния — определённо наркотики.

Тоби залаял, как только услышал, как ключ повернулся в замке, и не переставал лаять, пока я внезапно не замерла, прежде чем открыть дверь. Квартира Эммы была заперта одной из блестящих стальных дверей графства Гард. Могла ли она уйти или её выселили? Но она сказала, что просто пошла в магазин. И это было быстрое решение для компании, офис которой сейчас пустовал.

Я открыл дверь, не обращая внимания на Тоби, который нетерпеливо прыгал у меня на ногах. Я схватил тревожную сумку и вынес её на лестничную площадку, где Тоби изо всех сил пытался в неё забраться. Я достал мобильный и быстро набрал номер Лесли.

«Эмма с тобой?» — спросил я.

«Нет», — сказала она. «Она пошла по магазинам».

«Если увидите ее, хватайте ее и не дайте этим фургонам уехать, пока я не приеду».

Лесли сказала, что, по ее мнению, я сошел с ума, но согласилась припарковать новый Asbo поперек водопропускной трубы, чтобы они не смогли уехать.

Ваш Metvest состоит из двух частей: защитных панелей от ножей и пуль и прочных тканевых ножен – жилета. Обычные ножны предназначались для штатского, но на этот раз я хотел свой

Затем мне пришлось ждать около двух минут, пока металл остынет, и это заставило меня задуматься, смогу ли я уговорить Варвару Сидоровну научить меня приемамзамораживающеголуча, которым она постоянно в меня бросала.

Наконец я открыл дверь концом дубинки и, держа дубинку наготове, вошёл в квартиру. Если она действительно съехала или её выселили, то она, безусловно, верила в путешествия налегке. Квартира была грязной, как я помнил по последнему разу, когда жил с кучкой полицейских-мужчин, не запущенной, но неухоженной, с грязью, скапливающейся в углах. Моя мама бы этого не потерпела. В спальне нижнее бельё наполовину висело из ящиков, одеяло было скомкано, а подушки валялись на полу. Гостиная была отвратительной, с полной пепельницей, служившей центральным элементом для запятнанного журнального столика — никаких явных следов вещей, как я заметил.

В коридоре квартиры Тоби чихнул, подняв облачко рыжевато-коричневой пыли. Я не заметил, как он вошёл следом за мной.

Пыль покрывала половину коридора и концентрировалась перед дверцей шкафа слева от входной двери. Я видел, как тяжёлые ботинки втоптали пыль в искусственный паркет.

«Многие прошли этим путём, Тоби», — сказал я и вспомнил жалобу Стивена на бурение. «Таскали тяжёлое строительное оборудование».

Стромберг спроектировал «Скайгарден» так, чтобы его поддерживали девять больших колонн, возвышающихся по всей высоте башни. Он старался, чтобы они не нарушали форму его аккуратных прямолинейных квартир, но в четырёх квартирах на каждом этаже в итоге образовалась скруглённая окружность, которая должна была стать их ванной комнатой. Стромберг решил сделать вид, что изначально планировал сделать ванные комнаты размером с телефонную будку, и соорудил «пространство для шкафа» вокруг изогнутой стороны колонны.

Думаю, я подсознательно знала, что найду, потому что обнаружила, что открываю дверцу шкафа очень осторожно. Увидев, что внутри, я затаила дыхание.

В бетоне опорной колонны была просверлена сетка отверстий, которые затем были заполнены материалом, выглядевшим точь-в-точь как серый пластилин. Из их мягких концов торчали серые цилиндры, от которых отходили провода, аккуратно собранные и спущенные в серый контейнер размером и формой напоминавший кассу, надёжно прикреплённый к колонне скотчем.

Я подумал, что будет, если выдернуть все детонаторы разом. Затем заметил жёлтый стикер, упавший на пол под коробкой. Я поднял его и прочитал: «Это устройство оснащено контрмерами. Пожалуйста, не трогайте его, так как взрывы часто вызывают раздражение».

Мгновенное отбрасывание несущественного

Меня пугала эта наглость. Тот, кто заложил взрывчатку, не беспокоился, что её кто-нибудь увидит. Что это значило? Что они полагали, что никто не взломает печати окружной полиции? Или, что ещё хуже, что взрывчатка взорвётся слишком рано, и никто её не обнаружит?

Я не мог вспомнить ни одного шага какой-либо процедуры, связанной с обнаружением бомбы, но я был почти уверен, что первым шагом не была гипервентиляция легких.

Нет, первым шагом было позвать на помощь, но размеренно и разумно. И не пользуйтесь мобильным или радио, чтобы не взорвать детонатор от радиочастот. Поскольку Эмма вышла из квартиры в одной одежде, первым делом я проверил её стационарный телефон (слава богу, не беспроводной) и обнаружил, что на нём есть гудок. Я набрал 999 и представился сотрудникам CCC, которые попросили меня подтвердить, где я точно нахожусь, и что в доме заложена бомба.

Я вспомнил, как Стивен жаловался на шум бурения, но он сказал, что шум исходит этажом ниже, чем в квартире, и я не сомневался в его слухе – по крайней мере, когда дело касалось камня и бетона. Если буровых площадок было больше одной, то, скорее всего, в опорные столбы заложили ещё больше бомб. Мой дружелюбный сосед Безликий собирался разнести здание в пух и прах контролируемым взрывом.

«Не просто одна бомба, они просверлили отверстия в основной несущей конструкции», — сказал я. «У меня есть основания полагать, что они планируют обрушить всё здание, для чего им понадобится несколько самодельных взрывных устройств в разных местах. Они также оставили записку, в которой говорилось, что самодельное взрывное устройство было заминировано».

У полиции плохо с оперативным мнемоническим кодом, а для первого офицера, прибывшего на место происшествия, это SADCHALETS.Осмотр;о боже, бомба.Оценка;о боже, бомб больше одной, и все в вышке погибнут.Распространение;о боже, бомба, мы погибнем, пришлите помощь. Убей меня, я не мог вспомнить CHALETS — Потери, Опасности, что-то ещё, что-то ещё, и я вспомнил, что последняя S означает«Запустить журнал»,потому что это было таким явным обманом.

Оператор спросил меня, является ли это устройство Falcon.

Я сказал ей, что в этой операции участвовали сотрудники Falcon, но устройство, похоже, было обычным. Ещё пара секунд ушла на то, чтобы всё это переварить. Мне велели немедленно покинуть зону действия устройства, но, прежде чем повесить трубку, я сказал им, что Лесли внизу, и дал номер её мобильного телефона.

Затем я повесил трубку.

Я прокрался обратно в коридор и посмотрел на бомбу. Она действительно была похожа на пластилин, и какая-то часть моего мозга кричала, настойчиво пытаясь убедить остальное, что это именно пластилин.

В Руководстве по действиям при крупных инцидентах содержится длинный список действий, которые должен выполнить первый офицер, прибывший на место происшествия, а в конце, под номером раздела, есть следующие слова:

Первый сотрудник, прибывший на место происшествия, не должен лично участвовать в спасательных работах в целях выполнения перечисленных выше функций.

Первая машина скорой помощи будет менее чем в двух минутах езды, а лондонская пожарная бригада — не более чем в пяти. Первоочередной задачей будет эвакуация, и они начнут снизу и постепенно поднимутся наверх. Я уже был на двадцать первом этаже — между мной и крышей было пять этажей с балконами, каждый из которых состоял из двухэтажных квартир. Если я начну оттуда, где я был, то, возможно, успею их убрать до того, как здание рухнет.

И вот тут-то работа и убивает тебя, потому что я просто не мог сбежать вниз и бросить их на произвол судьбы. Что бы ни говорилось в Руководстве по проведению крупных инцидентов.

Сколько ещё, сколько ещё? Я взглянул на часы и уставился на бомбу.

«Если бы это был фильм, на передней панели был бы обратный отсчёт, — сказал я. — Большими светодиодами, светящимися в темноте».

Тогда я, по крайней мере, знал бы, сколько у меня времени.

Я пошёл

Я позвонил в дверь.

Не стоит стучать в дверь и кричать «полиция» с первого раза, особенно в таком месте, как Скайгарден. Трудно поверить, но в некоторых слоях общества полиция не считается надёжным блюстителем закона и порядка. Громкий крик на полицию часто заставляет жителей замирать, прежде чем открыть дверь: одних — из-за негативного опыта здесь или за границей, других — из-за нежелания вмешиваться, а третьих — потому что им нужно смыть то, что нужно, в унитаз, прежде чем вас впустят.

Дверь открыл маленький смуглый мальчик и с удивлением посмотрел на меня. Я спросил, дома ли его родители, и он позвал отца, которому я показал свой ордер.

«Прошу прощения, сэр», — сказал я ему, прежде чем он успел что-либо сказать. «Мне нужно, чтобы вы и ваша семья немедленно покинули квартиру и спустились вниз».

«Что мы наделали?» — спросил отец.

«Ничего, сэр», — сказал я. «Мы эвакуируем всё здание. Пожалуйста, сэр, вам необходимо немедленно покинуть его».

Он кивнул и вернулся в квартиру, быстро говоря на каком-то, как мне показалось, тамильском языке. Повышенным женским голосом — мать? Она не поверила.

Давай, давай.

Я вышел в коридор и изо всех сил старался выглядеть властно в дверях кухни. Женщина вздрогнула, увидев меня, и замолчала. Я вежливо, но твёрдо кивнул ей.

«Мэм, вам нужно немедленно покинуть здание», — сказал я. «Ваши жизни в опасности».

Она повернулась к мужу и отдала приказ. Я отступил тем же путём, каким пришёл, когда мальчика и, как я принял, двух его сестёр меньше чем за минуту прогнали, надели на них куртки и вывели за дверь. Я проводил их к аварийной лестнице, а когда отец прошёл мимо, я подхватил Тоби на руки и сунул его в объятия испуганного мужчины.

В соседней квартире никто не отреагировал на звонок, громкий стук и крики. Я заглянул в почтовый ящик, и он оказался пустым.

Время шло.

Сколько, сколько у меня осталось времени?

Я покинул, как я надеялся, пустую квартиру и взбежал по двум пролётам лестницы на двадцать третий этаж. Говорят, в такой ситуации главное — избегать паники, поэтому не стоит кричать: «Там, блядь, огромная бомба, беги или умри!» Но избежать паники непросто, когда ментальное состояние, к которому ты стремишься, — это чувство страха и безотлагательности, которое находится чуть ниже полномасштабной паники.

На этом этаже было три занятые квартиры, две из которых казались пустыми, а в третьей жила польская пара, которая, к моему удовольствию, покинула свою квартиру буквально прежде, чем я успел закончить свое первое предложение.

Сколько?

По моим часам, я позвонил на десять минут раньше. БЛПС будет контролировать внутреннее оцепление, а прибывшая полиция будет оттеснять внешнее оцепление.

Какова длина веревки?

Ещё два пролёта лестницы на двадцать пятый этаж, где ни в одной квартире не было стальной двери, выданной Окружной полицией, поэтому я направился прямо в квартиру Бетси. К тому времени ладонь и боковая сторона моей правой руки были разбиты от стука в двери, поэтому я постучал рукояткой дубинки.

Я слышала, как Бетси кричала: «Придержите коней, я иду».

Она была искренне шокирована, когда увидела меня.

«Питер, — сказала она с упреком. — Ты — мерзость».

«Бетси, послушай меня», — тихо сказала я. «Кто-то заложил бомбы по всей башне. Вы, Саша и Кевин должны выбраться отсюда прямо сейчас».

Бетси открыла рот, потом закрыла. «Клянусь жизнью твоей матери», — сказала она.

«Клянусь жизнью моей матери, — сказал я. — Тебе нужно уходить сейчас же».

Она посмотрела через мое плечо, а затем снова на меня.

«Вы единственный полицейский на месте?» — спросила она.

«Лесли внизу», — сказал я. «Я единственный, кто забрался так высоко. Остальные уже в пути».

«Вы уже закончили этот пол?»

«Нет, я пришел сюда первым», — сказал я.

«Молодец», — сказала Бетси. «Знаешь что, мы с Кевином расчистим для тебя этот пол».

«Хорошо», — сказал я. «Но не задерживайтесь и не пользуйтесь лифтом».

«Потом», — сказала она, — «мы с тобой немного поговорим о том, как лгать соседям».

«Звучит заманчиво», — сказал я.

«Ну, тогда приступайте», — сказала она.

Да благословит Бог суетливых матриархов общин и всех, кто в них участвует.

Я оказался на верхних этажах следующих двух этажей, совершенно не помня, как я по ним поднимался. На этом этаже было четыре занятые квартиры, одна из которых принадлежала Джейку Филлипсу. Я оставил его напоследок — подумал, что он доставит мне неприятности.

Я позвонил в первую дверь, и из дома вышел мой сосед, белый мужчина лет сорока пяти.

«Мы эвакуируемся?» — спросил он. «Просто об этом говорят в новостях».

«Да, сэр», — сказал я. «Если хотите, спуститесь по лестнице как можно быстрее». Или можете вернуться в квартиру и посмотреть по телевизору, как вы взрываетесь.

Следующая дверь передо мной открылась, и на пороге появилась невероятно красивая женщина из Вест-Индии лет тридцати с небольшим, которая одарила меня такой открытой и дружелюбной улыбкой, что я на время опешил.

«Могу ли я вам помочь, офицер?»

«Нас эвакуируют», — сказала ее соседка.

«Мы?» — спросила она, и я быстро объяснил, что для их удобства и дальнейшего существования им, возможно, стоит подумать о том, чтобы покинуть башню как можно быстрее, насколько позволяют ноги. Если это не слишком затруднит.

«А как же мои мальчики?» — спросила она.

«Они с тобой в квартире?» — спросил я.

«Нет, они в школе», — сказала она.

«Мои тоже», — сказала её соседка. «Они ходят в одну школу».

«Хотите увидеть их снова?» — спросил я. «Тогда, пожалуйста, спускайтесь вниз как можно быстрее».

Мне потребовалось еще две минуты, чтобы довести их обоих до аварийной лестницы.

Сколько?

Больше двадцати минут. LFB будет в башне, зачищая её этаж за этажом. Все, кого Ник под рукой имел с Уолворт-роуд, будут обеспечивать внешнее оцепление и устанавливать контроль доступа к месту происшествия. А в незаметном месте, чтобы избежать дополнительных устройств, будет спрятан пункт встречи с одним из специализированных автомобилей управления с камерой видеонаблюдения на шесте. Он будет заполняться офицерами среднего звена, нервно размышляющими о том, что пока

Третья квартира, ответа нет, и когда я заглянул в почтовый ящик, то обнаружил, что внутри установлен защитный короб, который загораживал обзор. Я не мог понять, есть ли кто-то в квартире, поэтому выбил замок и прорвался внутрь. У меня и так тревожный сон, без того, чтобы они вытаскивали тело из-под завалов и утешали меня словами: «Ну, вы же не могли знать».

В квартире никого не было, но теперь я, по крайней мере, знала.

А еще у них в холодильнике было несколько банок колы, одну из которых я стащил.

«Уходи!» — крикнул Джейк, как только я позвонила в дверь. Судя по звукам, он был в коридоре, и, кажется, ждал там только для того, чтобы сказать мне, чтобы я убиралась.

«Джейк, — сказал я. — Здание сейчас взорвётся».

Он открыл дверь с цепочкой и пристально посмотрел на меня через щель.

«Я мог бы и догадаться», — выплюнул он. «Блогтавист — ха. А вы что, из Особого отдела?»

«Я из Управления по борьбе с крупным мошенничеством», — ответил я, потому чтоработаю в небольшом отделе, который занимается магией,и это часто вызывает больше вопросов, чем я успеваю ответить. «Мы расследуем деятельность разработчиков».

«Они ли стоят за этой угрозой взрыва?»

«Это не угроза взрыва», — сказал я. «Я видел бомбы, они настоящие, и если вы не уйдёте сейчас, велика вероятность, что вы погибнете».

«Я не могу покинуть свой сад», — медленно произнес он.

«Джейк, — сказал я, — ты нам нужен... как свидетель против окружной полиции, среди прочих, и если ты умрёшь, они победят. И тогда какого хрена ты работал?»

Сколько?

Двадцать секунд на раздумья, тридцать секунд на то, чтобы снять цепочку с двери и выйти на дорожку. Ещё шестьдесят, чтобы добраться до аварийной лестницы.

Сколько?

Последние два пролёта лестницы на двадцать девятом этаже, где я обнаружил, что на каждой квартире стоит печать окружной полиции, — эвакуировать было некого. Я уже собирался начать достойный, но, надеюсь, быстрый спуск, когда заметил, что бронированные двери, блокирующие лестницу на крышу, распахнуты.

Сколько?

Достаточно долго, чтобы внизу развернулось всё великолепие и многоцветие реакции на крупный инцидент. Золотые, Серебряные и Бронзовые командиры плодились, словно лягушки, в концентрических кругах вокруг Скайгардена.

Я поднялся по последним пролетам лестницы, потому что мне нужно было убедиться.

Там меня ждал Безликий — мерзавец.

Ещё один хороший тёмно-синий костюм, алый галстук и носовой платок в тон. По-моему, он даже не утруждал себя маскировкой, а его загорелая безликая маска тревожно напомнила мне маску Лесли.

Он стоял, прислонившись к перилам, с тем же напускным безразличием, что и в прошлую нашу встречу. Хорошо, подумал я. Он не собирается взрывать здание, находясь на его крыше.

С надеждой.

Я направился к нему, но слегка свернул влево, чтобы оказаться ближе к бетонному цилиндру, скрывавшемуШтатдкрону. Я подумал, что он может послужить полезным укрытием в случае чрезвычайной ситуации.

Я был уже в шести метрах, когда он лениво поднял руку, давая понять, что мне следует остановиться. Я сделал пару лишних шагов просто из принципа. К тому же, это приблизило меня к цилиндру.

«Я должен спросить», — сказал я. «Что с маской? Кого ты ожидал здесь встретить?»

«Твой хозяин, — сказал Безликий. — Или ты называешь его своим господином?»

«Ну ладно», — сказал я, подойдя на пару шагов ближе к обложке. «А плащ ты не рассматривала? Плащ тебе бы очень к лицу. Можешь добавить ещё и оперную шляпу».

«Очень смешно, — сказал он. — Но я здесь не ходячий анахронизм».

«Он скоро будет здесь», — сказал я. «Ты знаешь, что он расправился с твоей русской ведьмой?»

«Я слышал», — сказал он. «Очень впечатляет».

«Она такая: „О нет, не надо“, а он такой — бац! И это всё, что она написала».

«У вас есть радио?»

'Что?'

«Рация», — сказал Безликий. «Средство связи с начальством».

Я показал ему свой эфир.

«Вы планируете сдаться?» — спросил я.

«Вряд ли», — сказал он. «Я хочу знать, эвакуировали ли здание». Он похлопал по карману куртки. «Прежде чем я запущу фейерверк».

Я включил радиостанцию и запросил МС 1, дежурного инспектора Уолворта.

Несколько секунд тишины, а затем ответ: «MS 1 принимает». Затем другой голос: «Продолжайте». Пожилая женщина со старомодным акцентом эстуария и очень самоуверенной манерой говорить — мне чертовски нравился звук этого голоса.

«Я на крыше, лицом к лицу с неизвестным подозреваемым, вооруженным «Фальконом», который утверждает, что у него есть детонатор для нескольких самодельных взрывных устройств в здании. Он хочет знать, эвакуировано ли здание».

«Здание обследовано, обезврежено взрывное устройство на двадцать первом этаже».

Это значит, да, конечно, чертово здание эвакуировано, и не могли бы вы предоставить дополнительную информацию для саперов.

Я сообщил Безликому, что здание очищено, за исключением группы по утилизации.

«Передайте им, что я взорву устройство через пять минут, так что лучше бы им вытащить всех прямо сейчас. Если я услышу вдалеке звук вертолёта, я взорву его прямо сейчас», — сказал он. «Убедитесь, что они поймут, что я настроен серьёзно».

«Он говорит, что у вас есть пять минут на эвакуацию всего персонала, прежде чем он взорвет СВУ. Если он увидит или услышит сигнальную ракету India 99 или вертолет, он взорвет ее немедленно».

«Вы можете свободно говорить?» — спросил МС 1.

Я сказал нет.

«Вы можете что-нибудь сделать?» — спросила она.

«Нет», — сказал я. «Я в полном дерьме».

«Поняла», — сказала она, и тут мой эфир прервался. Меня отключили, и с этого момента я стал заложником, а не ценным активом.

Пять минут.

Здание «Страта» выходило на Скайгарден и могло оказаться достаточно близко для снайпера, но я подозревал, что Безликий тщательно расположился так, чтобы центральный цилиндр перекрывал линию обзора.

«И вообще, чему все это способствует?» — спросил я.

«Неужели ты не догадываешься?»

«Я знаю, что Штромберг построил эту башню, чтобы собирать магию, но не знаю зачем», — сказал я. «Я знаю, что ты собираешься её украсть, но не знаю как».

«Питер, — сказал Безликий, — ты исключительно умный мальчик, и я знаю, что ты был на ферме, так что перестань притворяться и расскажи мне, что ты на самом деле знаешь».

«Я знаю, что вы использовали технологию ловушек для демонов, чтобы создать своего рода собачью батарею для хранения магии. И я знаю, что вы подключили их к пластиковому сердечнику,

«Собачьи батарейки», — сказал Безликий. «Хорошие. Хотя они действуют скорее как конденсаторы, чем как батарейки».

«Значит, собачьи конденсаторы?»

«О, очень остроумно, да, собачьи конденсаторы», — сказал он. «Магия — это не электричество, это скользкая штука, и ею гораздо сложнее манипулировать. Эта башня очень похожа на кофейник, на тот самый кофейный френч: кофейная гуща находится во взвешенном состоянии в горячей воде, и чтобы её сконцентрировать, нужно использовать френч».

«Вы когда-нибудь готовили кофе в кофейнике?» — спросил я.

«Признаю, мне следовало бы уделить этому сравнению немного больше времени, но основную идею вы уловили», — сказал он.

«Вы собираетесь обрушить здание, и это должно направить магию на аккумуляторы для собак», — сказал я. «Тогда, полагаю, у вас есть компания, специализирующаяся на расчистке мест сноса, которая уже готова к сносу и ждёт своего часа, предложив низкую цену. Тогда они просто погрузят аккумуляторы для собак, и всё».

Он понятия не имеет о«Штадткроне», вдруг понял я, поэтому ему и пришлось взорвать здание. Но как он может не знать?

«Зачем тебе вся эта магия?» — спросил я.

«О, я совершил нечто невероятное, используя лишь силу своего тела», — сказал он. «Представьте, что я мог бы сделать с накопленным за сорок лет потенциалом». Он посмотрел на часы. «Думаю, у них было достаточно времени на эвакуацию, не так ли?»

«А как же я?» — спросил я.

«Боюсь, вам придётся остаться здесь», — сказал он. «Возможно, я хотел бы избежать массового убийства, но давайте будем честны... Было бы крайне глупо с моей стороны оставить вас в живых».

«Почему бы просто не убить меня сейчас?»

Молодец, Питер, подумал я, давай вложим эту идею ему в голову.

«Зачем мне это?» — спросил он. «Кроме того…»

Я поймал его на полуслове. Это было прекрасно,импульсбез каких-либо изменений, просто сильнейший удар, какой я только знал, сфокусированный в одну точку. Он всё же успел поставить щит, прежде чем я успел ударить. Раздался треск, словно разрушился бетон, и он вздрогнул — отчего мне стало легче.

Он выпрямился и демонстративно отряхнулся.

«Правда, Питер, — сказал он. — Я думал, ты продвинулся немного дальше».

Я позволил ему подумать, что промахнулся, но прежде чем я успел сказать что-то остроумное в ответ, он вытащил беспроводной детонатор и взорвал здание.

Я услышал, как внизу взорвались заряды, странно далёкие, словно в кошмарном сне. Я ощутил их, как глухой стук сквозь подошвы ботинок. Я пошатнулся к Безликому, ожидая, что в любой момент крыша буквально провалится у меня из-под ног.

Я ощутил это тогда, огромную плотность, словно волна мощи, исходившая от Темзы в Спринг-Корт. Или воздух, который чуть не поднял меня в воздух, когда я танцевал со Скаем. Здание держалось, пытаясь сохранить форму.

Я воспользовался возможностью приблизиться к Безликому, пока не оказался в трёх метрах от него. Но он, похоже, не испугался.

«Я бы не стал вас слишком уж обнадеживать, — крикнул он. — Долго он не продержится».

Я слышал крики людей где-то вдалеке и надеялся, что это испуганные прохожие на земле.

Дрожь перешла в тряску — длина волны колебаний увеличилась. Достигнув определённой длины, башня развалилась.

Да ладно, Эрик, подумал я, если бы ты хотел, чтобы это был поршень, зачем бы ты поместил этот чертов стеклянный прыщ наверху?

Затем я услышал треск позади себя, это, наконец,Штатдкронаоказала достаточное давление, чтобы открыть трещину, которую я пробил в верхней части цилиндра.

«Сюрприз!» — крикнул я, и взрывная волна сбила меня с ног.

И«Штадткрона»раскрылась сегментами, точно так же, как практикующий, разжимающий ладонь. Или, скорее, как шоколадный апельсин, потому что, как и в случае с любым шоколадным апельсином, который я когда-либо открывал, некоторые кусочки слипались.

Не знаю, что ожидал увидеть Штромберг из своего сада на крыше в Хайгейте. Что-то из«Властелина колец», наверное, — потоки света, льющиеся вверх, в быстро раздвигающийся круг облаков. Вместо этого было едва заметное мерцание, словно столб марева. Но я это почувствовал. Волну запахов и вкусов готовящейся еды: жир и перец, зелёное карри и макароны с сыром, жевательная резинка, ощущение влажного папье-маше и детский плач. Люди гладят, бреются, поют, танцуют, хрюкают и трахаются.

«Вот Бруно!» — крикнул я. Но Безликий меня не слушал. Он смотрел наШтатдкрону, и даже в маске удивление и гнев были написаны по всему его телу. Крыша качнулась под ногами, опустилась на сантиметр, остановилась и снова опустилась — Скайгарден не собирался долго противостоять гравитации.

Безликий повернулся, сделал три шага и перемахнул через перила.

Я побежал за ним и пошел за ним.

Что мне еще оставалось делать? Ведь я же не мог оставаться на крыше, не так ли?

К тому же, Безликий не производил на меня впечатления человека, склонного к самоубийству. И если у него был какой-то план, как пережить падение, то я не думаю, что ему следовало бы держать его в тайне.

В противном случае мне придется что-то придумать по пути вниз.

Я упала недалеко и приземлилась ему на спину. Затем я обхватила его шею руками и повисла на ней. Он определённо творил какую-то магию, подумала я, какое-то заклинание своздухом, которое зацепило меня за воздух, словно парашют. Или, скорее, паракрыло, потому что мы скользили, а не падали.

«Ты просто продолжай идти, сынок», — прошептал я ему на ухо. «Потому что мне нечего терять».

Должно быть, он тщательно рассчитал свой вес, но с моим он падал опасно быстро. Я убедился, что это я его спускаю, думая о тяжёлых вещах. Должно быть, мы падали с той же скоростью, что и башня, потому что я слышал треск и грохот бетона позади нас и видел клубящиеся, плотные серо-коричневые облака, нависающие над нами.

Мы примерно направлялись к проходу между кварталами, где Хейгейт-стрит пересекает Родни-плейс. Там, я предполагал, у него должна быть машина для побега. Но он не собирался туда ехать с вашим покорным слугой на спине. И он даже не мог пошевелиться, не теряя сосредоточенности.

Так тебе и надо, за то, что ты высокомерный придурок. Если бы это был я, я бы взорвал взрывчатку со смотровой площадки в Шарде.

Я посмотрел вниз и увидел, как огромный мир стремительно мчится мне навстречу. Я очень надеялся, что он будет дружелюбным.

Мы приземлились в саду,

«Тебя порезали, ублюдок», — сказал я.

Я услышал, как Лесли зовет меня по имени.

«Я здесь!» — крикнул я, но из-за густых клубов пыли было не видно дальше, чем на полметра.

Я подавился, он тоже. Я поднял его, пока он не сел. Я не хотел рисковать позиционной асфиксией.

Лесли позвала снова, и я крикнул в ответ — пыль, казалось, улеглась.

«Я действительно впечатлен», — сказал он.

«Я так рада», — сказала я.

«Я считаю, что настал момент принятия решения», — сказал Безликий.

«Я уже принял решение», — сказал я и потянулся за его маской.

«Извините», — сказал Безликий. «Но я не с вами разговаривал».

Лесли ударила меня электрошокером в затылок.

Я знаю, что это была она, потому что она уронила электрошокер в полуметре от меня. Серийный номер совпадал с тем, который ей выдали. Однако она не уронила его, а снова ударила меня электрошокером, когда я попытался встать.

Это больно и унизительно, потому что твое тело просто блокируется, и ты ничего не можешь сделать.

Передо мной возникли ботинки Безликого. Я заметил, что они сильно потёрлись при падении.

«Нет», — раздался приглушённый голос, который, как я позже понял, принадлежал Лесли. «Это не входило в условия сделки».

А потом они ушли и оставили меня.

Работа на незнакомца в Лондоне

Иногда, когда вы появляетесь на пороге их дома, люди уже ждут плохих новостей. Родители пропавших детей, партнёры, услышавшие о авиакатастрофе в новостях — это видно по их лицам — они готовятся. И есть в этом и странное облегчение. Ожидание закончилось, худшее уже случилось, и они знают, что переживут это. Некоторые, конечно, нет. Некоторые сходят с ума, впадают в депрессию или просто разваливаются. Но большинство стойко выдерживают.

Но иногда они понятия не имеют, и ты появляешься на их пороге, словно кувалда бога, и разбиваешь их жизнь вдребезги. Ты стараешься не думать об этом, но всё равно невольно задумываешься, каково это.

Теперь я знал.

Я поднялся с земли и пошёл за ними. Иначе какой от меня толк?

Я был весь в пыли и, должно быть, выглядел рассерженным, потому что случайные незнакомцы бросались ко мне с предложениями помощи, но быстро отступали, едва подойдя достаточно близко, чтобы увидеть моё лицо. Я схватил одного, который по глупости оказался в пределах досягаемости.

«Вы видели женщину в маске?» — крикнул я. «С ней был мужчина — вы видели, куда они пошли?»

«Я никого не видел, приятель», — сказал он и побежал прочь.

Я добрался до внешнего оцепления, где капитан в форме, бросив на меня взгляд, приказал мне направиться в пункт сбора скорой помощи. Он прислал за мной констебля, прошедшего стажировку, и, хотя на вид ей было лет двенадцать, она уже отточила командный голос.

Мне следовало сказать им, кто я, хотя бы потому, что все золотые, серебряные и бронзовые командиры думали, что я был на крыше, когда она рухнула. Но некоторые вещи должны храниться в семье.

В зоне сбора пострадавших на Элефант-роуд стояло не менее дюжины машин скорой помощи, но пока меня запихивали в одну из них, я видел, как несколько машин отцепились и вернулись в общий поток. Лондонская служба скорой помощи — одна из крупнейших и самых загруженных в мире, и она не может позволить себе простаивать в ожидании пострадавших. Даже в случае серьёзного происшествия.

Меня осмотрел фельдшер, и я спросил его, есть ли пострадавшие.

«Когда он рухнул, на крыше было два человека», — сказал фельдшер. «Но их пока не нашли».

И вот тогда мне следовало сказать им, что я жив. Но, как я объяснил последующему расследованию Департамента профессиональных стандартов, я только что пережил обрушение многоэтажного дома, так что им следовало быть ко мне снисходительнее. На самом деле, они задали бы слишком много вопросов, на которые я не смог бы ответить, пока не поговорю с Найтингейл.

Я сказал фельдшеру, что хочу позвонить отцу, и попросил его одолжить мне свой мобильный. Он дал его, но только после того, как заверил меня, что мой отец не живёт в Рио, Сомали или где-то ещё в таком заоблачном месте. Я позвонил Найтингейлу, и по тону его голоса было понятно, что он обеспокоен.

«Что, черт возьми, произошло?»

«Я его поймал, сэр. Я поймал Безликого. Прикончил его, а Лесли ударила меня электрошокером».

Наступила шокированная пауза.

«Лесли ударила тебя электрошокером?»

«Да, сэр».

«Чтобы облегчить побег подозреваемого?»

Я считаю, что сейчас настал момент принятия решения.

«Да, сэр».

«Есть ли у вас какие-либо сомнения относительно участия Лесли?»

Это не было частью сделки.

«Нет, сэр».

«Питер, — сказал Найтингел, — в первую очередь ты должен обеспечить безопасность «Фолли» и сообщить Молли, что Лесли исключена из списка гостей. Ты должен сделать этосейчас,независимо от указаний любого другого старшего офицера. Как только будешь там, свяжись со мной снова — ясно?

«Да, сэр».

«Молодец, — сказал он. — Пошевеливайся».

У меня и так проблемы с такси, но никто не собирался останавливаться, когда я был весь в пыли. Чтобы избежать разочарования, я просто встал перед первым попавшимся чёрным такси и использовал комбинацию из удостоверения, двадцатифунтовой купюры и намёков на то, что я участвую в важной антитеррористической операции, чтобы меня подвезли. Он доставил меня обратно достаточно быстро — он так спешил от меня избавиться, что не стал ждать чаевых.

Я вошёл через двойные двери спереди, потому что почти никогда ими не пользовался, а если кто-то, например, Лесли, и устраивал засаду, то она делала это через заднюю дверь. Я остановился у будки охраны в вестибюле, прислушался, и, ничего не услышав, проскользнул мимо статуи Исаака Ньютона в атриум.

Молли ждала меня. Она приняла инструкции от Найтингейл с тем же серьёзным выражением лица, с которым принимала заказы на меню. Затем она бесшумно поднялась по лестнице, надеясь убедиться, что верхние этажи свободны.

У телефона в атриуме «Фолли»

Он дал мне ряд инструкций и попросил перезвонить ему, как только я их выполню.

Я спустился по задней лестнице, повернул налево, прошёл мимо двери на стрельбище и остановился перед оружейной. Внутри у нас было несколько 9-миллиметровых автоматических пистолетов Browning Hi-Power, из которых Найтингейл планировал научить нас стрелять. Мне захотелось взять один, но Фрэнк Кэффри как-то сказал мне, что никогда не стоит носить оружие, которым не умеешь пользоваться. К тому же, я даже не был уверен, что смогу застрелить Лесли в случае крайней необходимости. Это был ещё один принцип Кэффри: не направляй пистолет на человека, если не готов выстрелить. Я убедился, что дверь надёжно заперта, и двинулся дальше. Затем я спустился по прямоугольному кирпичному коридору, по которому я ни разу не заходил, поскольку он был неосвещённым и пропах сыростью. И, судя по пыли и паутине, Молли и никто другой за последние пару десятилетий тоже. В дальнем конце была грубая деревянная дверь, похожая на ту, что можно увидеть в садовом сарае. Я открыл её, и передо мной открылся ещё один короткий коридор и куда более внушительная серая дверь, сделанная, как я узнал позже, из закалённой корабельной стали. Ручек и видимых замков не было, вместо них на металле был выгравирован ряд перекрывающихся кругов. Они пугающе напоминали зоны полезной нагрузки демонической ловушки и ещё пугающе – современные галлифрейские.

Ни один из кругов не выглядел поврежденным или каким-либо образом нарушенным, и я лично не имел намерения их трогать.

Я вернулся в атриум и позвонил Найтингейл.

«Слава богу», — сказал он. «Это был мой самый большой страх».

«Ты никогда не рассказывал нам об этой двери», — сказал я.

«И это оказалась мудрая предосторожность, не правда ли?» — сказал Найтингейл.

Я знала, что лучше не спрашивать по телефону, что за этим стоит, но этот вопрос определенно оказался в начале моего списка дел.

Найтингейлу потребовалось восемь часов, чтобы вернуться в «Фолли». Как старший офицер и непосредственный руководитель Лесли, он должен был встретиться с Департаментом профессиональных стандартов. Поскольку он не осмеливался оставлять Варвару Сидоровну без присмотра, её приходилось таскать за собой, как нежеланную младшую сестру. Пока он проводил время с DPS в их офисе в здании «Эмпрес-стейт-билдинг» в Бромптоне, мне пришлось охранять «Фолли». Не то чтобы мне пришлось делать это в одиночку, потому что Фрэнк Кэффри появился с несколькими своими приятелями – все зрелые, но подозрительно подтянутые мужчины с короткими стрижками и чехлами для фотоаппаратов, полными вещей, которые на самом деле не были камерами.

Через девять часов после обрушения башни «Скайгарден» Тоби появился у задней двери, залаял, привлекая внимание Молли, а затем, вздохнув и прихватив с собой пару сосисок, уселся в свою корзинку. Должно быть, он дошёл домой из «Слона и замка» пешком один. Расстояние около четырёх километров, заметил я, меньше часа ходьбы, но кто знает? Может, он заехал посмотреть представление в лицей. Я бы ещё больше его отругал, но Молли выгнала меня из кухни.

Найтингел вернулся в «Фолли» в три часа ночи, таким помятым и злым, каким я его ещё никогда не видела. Он всё ещё тащил Варвару Сидоровну и сообщил Молли, что она будет нашей «гостем» до дальнейшего уведомления. Я слышал кавычки вокруг слова «гость», как и Молли, которая стала для себя чем-то вроде хобби наблюдать за женщиной из тени.

«Кто она?» — спросила меня однажды Варвара Сидоровна, когда Молли была вне пределов слышимости.

«Тебе лучше этого не знать», — сказал я ей.

В тот месяц нами никто не был доволен, разве что полиция Сассекса, потому что, по крайней мере, операция «Саллик» дала результат: Роберт Вайль наконец признал себя виновным. Он утверждал, что напал на совершенно незнакомую женщину и убил её, выстрелил ей в лицо и закопал в лесу – всё в одну и ту же ночь. Тот факт, что полиция Сассекса не смогла найти ружьё, не опознала тело и просто ни на секунду не поверила в мотив преступления, не имел значения. У них было признание и достаточно доказательств, подтверждающих преступление, чтобы представить его в суд, поэтому Роберт Вайль всё-таки отправился по лестнице.

Операция «Тинкер» – расследование ужасного подобия человеческого кебаба Патрику Малкерну, проводимое Массачусетским технологическим институтом в Бромли, – фактически зашло в тупик по всем фронтам. Скай оставалась неопознанной взрослой женщиной, найденной мёртвой при подозрительных обстоятельствах, но, поскольку не было никаких следов насилия, а доктор Валид не смог установить явную причину смерти, это, вероятно, было бы смертью в результате несчастного случая. Всё, что им нужно было предъявить для расследования убийства, – это уголовное дело против Макса и Барри о причинении ущерба.

Несомненно, оба дела вызвали бы больший интерес в СМИ, если бы прямо над ними не взорвали многоэтажный жилой дом. Это дело сразу же попало в Управление по борьбе с терроризмом и стало частью операции «Вентворт», а затем переросло в совместное дело с Управлением по борьбе с крупным мошенничеством, когда выяснилось, что очевидным мотивом был снос башни «Скайгарден», памятника архитектуры II категории, в качестве препятствия для чрезвычайно прибыльного проекта реконструкции района Элефант-энд-Касл. Судебное разбирательство по этому делу может занять годы, и я ожидал, что у Безликого найдется пара запасных коллег, которых он, как выразилась Варвара Сидоровна, выкинет из тройки, чтобы не дать волкам скучать.

Я поехала к мистеру Нолфи, нашему импровизированному детскому аниматору, недавно выписавшемуся из больницы, к нему домой в Уимблдон. Я взяла с собой Эбигейл, чтобы научить её допрашивать свидетеля, не скучая и не ёрзая.

«Боже мой, — сказал он. — Сегодня день, когда нужно привести дочь на работу?»

«Мой двоюродный брат», — объяснил я.

«Я делаю проект для школы», — сказала Эбигейл.

«Как предприимчиво», — сказал г-н Нолфи.

Мы спросили его, удалось ли ему повторить свой фокус с тех пор, как его выписали домой, и он создал оборотень прямо перед нами.

«Красиво, правда?» — спросил он, несмотря на ужас на моём лице. «Я пытался делать это несколько недель после того, как вышел, а две недели назад у меня было такое чувство, будто кто-то включил электричество».

«Ты никому об этом не рассказывай», — сказал я.

«Почему бы и нет?

Это был хороший вопрос.

«Потому что это похоже

Мистер Нолфи глубокомысленно кивнул. «Мама, как говорится, да?» — сказал он.

«Поверьте в это», — сказала Эбигейл.

Я нашёл Зака за барной стойкой в пабе, расположенном в десяти метрах ниже Оксфорд-стрит, куда можно было попасть только через туннель Crossrail. В пабе был сводчатый потолок и стены, обитые чем-то, что выглядело как выцветшие деревянные панели, пока не проведёшь по ним пальцем. Посетители были исключительно мужчины, одетые в молескиновые брюки, кожаные жилеты и светоотражающие куртки. Они сидели за столиками, сгорбившись над пивом, почти соприкасаясь головами и разговаривая шёпотом. У барной стойки стоял музыкальный автомат «Зодиак», из которого очень-очень тихо играли Dire Straits.

Я перегнулась через стойку и прошептала: «Ты меня избегаешь».

«Ты винишь меня?» — спросил Зак.

'Вы знали?'

«Знал ли я что?»

Я поднял руку, чтобы остановить его.

«Нет», — прошептал он.

Некоторое время мы молча пили.

«Вы говорили с Беверли?» — спросил он.

'Почему ты спрашиваешь?'

«Потому что она пришла сюда, чтобы поговорить со мной о тебе», — прошептал он.

'Почему?'

Он пожал плечами. «Не знаю. Внезапно все решили, что я эксперт по Питеру Гранту».

«Правда? Кто еще?»

«Во-первых, твой босс», — прошептал Зак. «Потом леди Тай подкралась ко мне, пока я не видел, и чуть не напугала меня до смерти. А Оберон хотел узнать от имени Эффры, которая, вероятно, спрашивала от имени Беверли».

«Как Ники?»

«Не слишком-то счастливая участница, но она молода и бессмертна, — прошептал он. — В конце концов, она это переживёт».

С тревожно скрипучим механическим звуком музыкальный автомат перевернул пластинки и начал игратьSultans of Swing.

«Почему Dire Straits?»

Зак махнул рукой своим шепчущимся клиентам. «Они пробираются сквозь последние сто лет популярной культуры. Это было в начале 70-х, в прошлом месяце».

«А Dire Straits?»

«Они немного увлеклись Марком Боланом, — прошептал он. — Я подумывал познакомить их с лоу-файной перкуссией и фанковым R&B, которые были основой звучания Washington Go Go, но в конце концов решил, что это может оказаться слишком сложным для их маленьких мозгов».

«Можешь попробовать Public Enemy», — прошептал я.

«Я слышал, ты живёшь с Ночной Ведьмой», — прошептал Зак. «Каково это?»

«Жутковато, как очаровательный злодей из фильмов про Бонда», — прошептала я. «Мы все очень вежливы и осторожны друг с другом. Скоро от неё избавимся». Найтингел ковал браслет, который планировал закрепить на её запястье, используя свою магическую силу сплавления металлов, чтобы она не смогла снять его без новой магии или серьёзных болторезных инструментов. Чтобы предотвратить первое, браслет был оснащён электронной меткой, которая каждые шестьдесят секунд сообщала о её местоположении — если Варвара Сидоровна воспользуется магией, чип сгорит и включится сигнализация.

«Найтингейл сказал ей, что если ему снова придется ее выслеживать, он депортирует ее обратно в Россию», — прошептал я.

«А ей просто медаль не дадут?» — спросил Зак. «Героиня Великой Отечественной войны и всё такое». Он заметил, как я на него смотрю. «Знаешь, я сдавал экзамен по истории. Мне нравились русские — я их понимаю».

«Застрели её или завербуй», — прошептал я. «Главное, что она станет их проблемой, а не нашей».

Музыкальный автомат включил песнюWho Wants To Live Foreverгруппы Queen.

«Ты шутишь?» — сказал я слишком громко и получил сердитый взгляд.

«У нас бывают вечера караоке», — прошептал Зак. «Это наша любимая песня, после которой идётI Want To Break Free».

Я допил пинту и собрался уходить.

«Вы не рассматривали идею», — спросил Зак, — «что Лесли могла делать это, чтобы внедриться в организацию Безликого — что-то вроде двойного агента под прикрытием?» Он замолчал.

«Он пообещал вернуть ей лицо», — сказал я.

«Ты не можешь этого знать», — прошипел Зак.

Нет, но я знала, что доктор Валид обнаружил химерные клетки у женщины, чьё лицо было стёрто выстрелом из дробовика. Это было сокрытием доказательств экспериментов Безликого, направленных на восстановление лица Лесли. Приманка, от которой, по его мнению, она не сможет отказаться – да и кто бы мог устоять? Вероятно, он планировал оставить её в «Капризе» и заставить шпионить за нами. Найтингейл сказала, что Безликий – не Мориарти, но, с моей точки зрения, он очень хорошо его изображал.

«Это единственный мотив, который имеет смысл», — прошипел я в ответ.

«Возможно, и то, и другое», — прошептал Зак. «Ты должен хотя бы рассмотреть эту возможность».

Я покачал головой.

«Если она свяжется с вами, вы дадите мне знать?» — спросил я.

'Что вы думаете?'

Я думал, что у него нет ни малейшего шанса на это.

«Справедливо», — сказал я и пошёл домой.

Летнее зелье

Посвящение

Эта книга посвящается сэру Терри Пратчетту, кавалеру ордена Британской империи, который возвышался, словно этакая… как её там… на скалистых берегах нашего воображени, — чтобы вернее провести нас в безопасную гавань.

Часть первая

Порубежье

Во дни короля Артура, о коем

Британии герольды славословят,

Вся эта сказочная сторона

Была страною фей — и Эльф-королева

В весёлой свите пляской правило

На зелени лугов.

«Расскаж Ведьмы из Бата», Джеффри Чосер

(перевод И. Кашкина и О. Румера)

1. Должная осмотрительность

Я как раз проезжал мимо Хрустального дворца[212] «Хувера», когда за спиной разнёсся яростный вопль Мистера Панча. Или это были чьи-то тормоза, или далёкая сирена, или аэробус на финальном заходе в Хитроу.

С тех пор как я спустился с крыши высотки на Элефант-энд-Касл, голос то и дело мерещился. Не настоящий звук, поймите правильно, — впечатление, отголосок самого Лондона; то, что я бы назвал супервестигией, если б Найтингейл не был так категорически против моих словоизмышлений.

Иной раз он злобствует, иной раз я слышу его тонкое, жалобное завывание в ветре, стонущем вокруг вагона метро. А иногда он скулит и заискивает в рычании ночного трафика за окном спальни. Мистер Панч — фигура изменчивая, как настроение толпы на выездном матче в субботу вечером.

На этот раз — ярость, капризность и обида. Почему — не пойму. Ведь не ему же уезжать из Лондона.

Би-би-си как институция чуть старше девяноста лет. Для Найтингейла это означает, что он достаточно освоился с беспроводным вещанием, чтобы завести в ванной цифровое радио.

— Мне казалось, ты с удовольствием слушаешь радио по утрам, — заметил он за завтраком, когда я сказал, что новость для меня.

— Я практиковался, — ответил я.

В те недели, что последовали за сносом башни «Скайгарден» — с моей скромной персоной на её крыше, — я успел побывать ключевым свидетелем по трём разным расследованиям, плюс ещё одно вела Служба профессиональных стандартов. Я проводил бóльшую часть рабочего дня в кабинетах для допросов в разных лондонских участках, включая печально известный двадцать третий этаж здания «Импресс Стейт», где серьёзный следственный отдел СПС держит свои дыбы и тиски для пальцев.

В результате я вошёл в привычку вставать пораньше, делать упражнения и выкраивать время для спортзала, прежде чем отправляться отвечать на одни и те же чёртовы вопросы пятью разными способами. И хорошо, потому что после того, как Лесли всадила мне в спину тазер, спал я неважно. К началу августа допросы иссякли, а привычка — и бессонница — остались.

— Запрос о помощи поступал? — спросил я.

— В рамках официального расследования — нет, — ответил Найтингейл. — Но когда речь идёт о детях, у нас есть определённые обязательства.

Девочек было двое, обе одиннадцати лет, обе пропали из двух разных домов в одной и той же деревне на севере Херефордшира. Первый звонок в 999 поступил в девять двадцать утра предыдущего дня. Внимание СМИ привлеклось вечером, когда мобильные телефоны девочек нашли у местного военного мемориала — более чем в тысяче метров от их домов. К утру история из местной превратилась в национальную, и, по сообщению Today, в то же утро должны были начаться масштабные поиски.

Я знал, что у Фолли есть национальные обязательства — этакий подспудный, подковёрный порядок, о котором никто не любит говорить вслух. Но не видел, как это относится к пропавшим детям.

— К сожалению, в прошлом, — сказал Найтингейл, — детей иногда использовали в практиках… — он подыскивал подходящее слово, — неэтичных видах магии. У нас всегда было правилом приглядывать за делами о пропавших детях и, где необходимо, проверять, не замешаны ли в них определённые личности, проживающие поблизости.

— Определённые личности? — переспросил я.

— Деревенские колдуны и тому подобное, — сказал он.

На жаргоне Фолли «деревенский колдун» — любой практик, либо освоивший ремесло вне стен Фолли, либо удалившийся на покой в сельскую глушь, — как Найтингейл выражается, «в rusticated»[213]. Мы оба взглянули туда, где на другом конце столовой сидела Варвара Сидоровна Тамонина, бывшая бойцом 365-го особого полка Красной Армии, попивая чёрный кофе и читая Cosmopolitan. Варвара Сидоровна, обученная в Красной Армии, безусловно подпадала под категорию «и тому подобное». Но, поскольку последние два месяца она жила у нас в ожидании суда, по крайней мере её участие было маловероятным.

На удивление, Варвара появилась за завтраком раньше меня, бодрая и свежая — для женщины, которую я накануне видел поглотившей чуть ли не две бутылки «Столичной». Мы с Найтингейлом пытались напоить её, чтобы выудить побольше сведений о Безликом, но не добились ничего, кроме по-настоящему отвратительных анекдотов — многие из которых теряли при переводе. Однако водка меня здорово вырубила, и я проспал почти всю ночь.

— Так что-то вроде нашего реестра педофилов? — спросил я.

— Это список лиц, совершивших половые преступления? — уточнил Найтингейл, который мудро никогда не утруждал себя запоминанием аббревиатуры, пока она не просуществует хотя бы лет десять. Я подтвердил, он обдумал вопрос, наливая себе ещё чаю.

— Лучше считать наш реестр списком уязвимых людей, — сказал он. — Наша задача в данном случае — убедиться, что они не впутались в историю, о которой потом пожалеют.

— Думаете, это вероятно в данном случае?

— Не слишком вероятно, нет, — ответил Найтингейл. — Но всегда лучше перестраховаться. И кроме того, — он улыбнулся, — тебе не повредит выбраться из города на пару дней.

— Потому что ничто так не поднимает настроение, как удачное похищение детей, — сказал я.

— Весьма, — согласился Найтингейл.

Итак, после завтрака я провёл час в технической пещере, выуживая данные из сети и убеждаясь, что ноутбук достаточно заряжен. Я только что переаттестовался на первый уровень сертификата по охране общественного порядка, поэтому закинул в багажник «Асбо-2»[214] свою сумку ООП вместе с дорожной сумкой. Огнестойкий комбинезон я брать не стал, а вот мои здоровенные ботинки для ООП надёжнее уличных туфель. Я и раньше бывал в сельской местности и умею учиться на своих ошибках.

Я вернулся в главное здание Фолли и встретил Найтингейла в библиотеке. Он вручил мне картонную папку, перевязанную выцветшими красными ленточками. Внутри — около тридцати страниц папиросной бумаги, густо испещрённой машинописным текстом, и, очевидно, фотокопия какого-то удостоверения личности.

— Хью Освальд, — сказал Найтингейл. — Сражался при Антверпене и Эттерсберге.

— Он выжил в Эттерсберге?

Найтингейл отвёл взгляд.

— Он добрался до Англии, — сказал он. — Но страдал от того, что теперь называют посттравматическим стрессовым расстройством. До сих пор живёт на военную пенсию — занялся пчеловодством.

— Насколько он силён?

— Ну, испытывать его не стоит. Но я подозреваю, что он давно не практиковал.

— А если я заподозрю неладное?

— Держи при себе, сделай ноги и при первой же возможности свяжись со мной, — сказал он.

Я уже почти вышел через чёрный ход, когда из кухонных владений выскользнула Молли и преградила мне путь. Она выдавила тонкую улыбку и вопросительно склонила голову набок.

— Я решил не останавливаться по дороге, — сказал я.

Бледная кожа между её тонкими чёрными бровями собралась в морщинку.

— Не хотел тебя затруднять, — добавил я.

Молли протянула оранжевый пакет «Сейнсбери». Я взял. На удивление тяжёлый.

— Что внутри? — спросил я, но Молли лишь улыбнулась, продемонстрировав слишком много зубов, развернулась и уплыла.

Я осторожно переложил пакет в затенённый ножной отсек заднего сиденья. Чтобы там ни было в бутербродах, не стоило давать им нагреваться — или портиться, или начинать пахнуть, или самопроизвольно мутировать в новую форму жизни.

Стоял великолепный лондонский день, когда я отправился в путь: небо синее, туристы блокируют тротуары вдоль Юстон-роуд, а из открытых окон машин высунулись раскалённые пассажиры, тоскливо глядя на стройных молодых людей, прогуливающихся в шортах и летних платьях. Остановившись заправиться на знакомой станции возле Уорик-авеню, я встрял во временную схему одностороннего движения вокруг Паддингтона, вскарабкался на A40, простился с великолепным ар-деко здания «Хувер» и взял курс на то, что

Как только Мистер Панч и М25 остались позади, я настроил магнитолу на «Пять Живых». Они изо всех сил пытались слепить двадцатичетырёхчасовой новостной цикл из получаса событий. Дети по-прежнему не найдены, родители выступили с «эмоциональным» обращением, полиция и добровольцы прочёсывают местность.

Мы едва перевалили за второй день, а ведущие на радио уже начинали отдавать той отчаянной ноткой, которая свойственна людям, которым нечего больше спросить у репортёров на месте. До стадии «Как вы думаете, что сейчас у них на уме?» они ещё не добрались, но это был лишь вопрос времени.

Сравнения с Соэмом уже поползли, хотя никто не был настолько бестактным, чтобы указать: в том деле обе девочки были мертвы ещё до того, как родители набрали 999. Говорили, что время на исходе, полиция и волонтёры проводят интенсивные поиски в окрестностях. Строили догадки, выступят ли семьи с обращением по телевидению вечером или подождут до следующего дня. Поскольку это была единственная область, в которой они хоть что-то смыслили, им удалось выжать целых десять минут обсуждения медиа-стратегии семьи, прежде чем их прервали новостью о том, что их журналист на месте наконец-то взял интервью у местной жительницы. Ею оказалась женщина со старомодным голосом Би-би-си, которая сказала, что, естественно, все очень шокированы и не ожидали такого в местечке вроде Рашпула.

Новостной цикл перезагрузился в начале часа, и я узнал, что крошечная деревня Рашпул в сонном, сельском Херефордшире стала центром масштабной полицейской операции по поиску двух одиннадцатилетних девочек, лучших подруг — Николь Лейси и Ханны Марстоу, — пропавших уже более сорока восьми часов. Соседи, как сообщалось, в шоке, время на исходе.

Я выключил радио.

Найтингейл советовал свернуть на Оксфорд-Сервисез и ехать через Чиппинг-Нортон и Вустер, но я настроил навигатор на кратчайший маршрут — это значило крюк через Бромсгроув на M42 и M5 и только потом сворачивать у Дройтвича. Внезапно я оказался на веренице узких дорог A-класса, петляющих по долинам и через каменные горбатые мосты, прежде чем замереть к западу от реки Тем. Дальше — ещё более извилистые дороги B-класса через страну настолько фотогенично сельскую, что я почти ожидал встретить за следующим поворотом Бильбо Бэггинса — если б он переселился на «Ниссан Микра».

Многие дороги обступали живые изгороди выше моего роста и такие густые, что временами задевали бока машины. Можно было проехать в полуметре от пропавшего ребёнка и не заметить — особенно если тот лежит тихо и не шевелится.

Навигатор нежно, как ягнёнок, вывел меня на крутой подъём через лесистый хребет, а затем наверх по крутой дороге под названием Килл-Хорс-Лейн. На вершине холма он свёл меня с асфальта на грунтовку, которая пошла ещё выше, с каждым метром откусывая по кусочку от днища моей машины. На повороте я увидел, что дорога ведёт мимо коттеджа, а за ним — круглую башню, этажа в три высотой, с овальным куполом, придававшим ей причудливо барочный силуэт. Навигатор сообщил, что я прибыл. Я остановился и вышел посмотреть.

Воздух был тёплым, неподвижным и пах мелом. Солнце к концу утра припекало достаточно сильно, чтобы над пыльной белой дорогой дрожали марева. Где-то в окрестных деревьях перекликались птицы, а за изгородью раздавался ритмичный, глухой удар. Я закатал рукава и пошёл глянуть, что это.

За изгородью земля понижалась в низину, где среди сада, разбитого неряшливым лоскутом огородов, миниатюрных полиэтиленовых парников и курятников, накрытых сеткой от хищников, притулился двухэтажный кирпичный коттедж. Несмотря на относительно недавнюю постройку, что-то было неладно с линией крыши и расположением окон. Боковая дверь была открыта, за ней виднелся коридор, заваленный грязными чёрными резиновыми сапогами, куртками и прочей уличной утварью. Беспорядок, но не запустение.

Перед коттеджем на открытом пространстве двое белых парней наблюдали за тем, как третий колол дрова. Все трое в хаки-шортах и голые по пояс. Один из них, постарше, в армейской зелёной шляпе, заметил меня и что-то сказал. Остальные обернулись, заслонив глаза от солнца. Старший помахал и зашагал вверх по саду ко мне.

— Доброе утро, — сказал он. Говорил с австралийским акцентом и был куда старше, чем я подумал сначала, — под шестьдесят или даже больше, с худым телом, обтянутым сморщенной кожей. Я гадал, не он ли мой клиент.

— Я ищу Хью Освальда, — сказал я.

— Не по адресу, — кивнул мужчина на странную башню. — Он живёт в этой чёртовой штуке.

Один из младших парней подошёл к нам. Вязь татуировок густо выплескивалась из-под шорт, взбегала по плечам и спускалась по рукам. Никогда не видел такого рисунка — переплетающиеся лианы, цветы и растения, но исполненные с абсолютной точностью, как в ботанических учебниках XIX века, что я видел в библиотеке Фолли. Судя по ярким красным, синим и зелёным тонам, татуировки были свежие. Он кивнул, подойдя.

— Здорово? — спросил он. Не австралиец. Акцент английский, региональный, но незнакомый.

Внизу у коттеджа третий парень взмахнул топором и снова снова принялся рубить.

— Он к Освальду, — сказал старший.

— А, — протянул младший. — Ясно.

У обоих были одинаковые глаза — бледно-выцветшие, синие, как джинсовая ткань, и сходство в линиях челюстей и скулах. Очевидно, близкие родственники — отец и сын, наверное.

— Жарко вам, — заметил старший. — Не хотите стакан воды?

Я вежливо поблагодарил и отказался.

— Не знаете, он дома? — спросил я.

Старший и младший переглянулись. Внизу третий парень опустил топор — трррах — расколол очередное полено.

— Думаю, да, — сказал старший. — В это время года.

— Тогда я лучше пойду, — сказал я.

— Заходите на обратном пути, — сказал он. — У нас тут нечасто бывают гости.

Я улыбнулся, кивнул и двинулся дальше. На куполе башни имелась даже смотровая площадка, огороженная перилами. Дом эксцентричного профессора из детской книжки Эдвардианской эпохи — К.С. Льюис бы полюбил.

Медный навес над тем, что я принял за парадную дверь, давал приятную тень. Я уже собрался позвонить в разочаровывающе прозаичный электрический звонок — без заполненной таблички с именем, — когда услышал рой. Я обернулся через дорогу и увидел его — облако жёлтых пчёл под ветвями одного из деревьев, что росли вдоль дороги. Жужжание было настойчивым, но я заметил, что они держались строго в определённом объёме пространства — словно размечая его.

— Могу я вам помочь? — спросил голос сзади.

Я обернулся — дверь открыла белая женщина лет тридцати. Коротышка, в чёрных велосипедных шортах и облегающей майке жёлто-чёрного цвета. Волосы — жёлтый пергидрольный ёжик, глаза тёмные, почти чёрные, а рот необычайно маленький, как бутон. Она улыбнулась, обнажив крошечные белые зубки.

— Я ищу Хью Освальда, — сказал я.

— Вы не местная полиция, — заметила она. — Вы из Лондона приехали.

Меня впечатлило. Большинство людей даже не замечают, совпадает ли фото на удостоверении с лицом, — не то что разницу в гербе.

— А вы кто? — спросил я.

— Я его внучка, — сказала она, решительно выпрямившись в дверях.

— Как вас зовут? — спросил я.

Если бы вы были профессиональным преступником, вы бы сейчас гладко соврали и назвали вымышленное имя. Если бы любителем — то либо замялись бы перед ложью, либо сказали, что я не имею права спрашивать. Если же вы обычный гражданин — скорее всего, назовётесь, если только не чувствуете вину, не злитесь или не принадлежите к закоренелым снобам. Я видел, как она серьёзно раздумывает, не послать ли меня куда подальше, но в итоге здравый смысл взял верх.

— Мелисса, — сказала она. — Мелисса Освальд.

— Мистер Освальд дома? — спросил я.

— Отдыхает, — сказала она и не двинулась с места, чтобы впустить меня.

— Тогда всё равно лучше зайти и повидать его, — сказал я.

— У вас ордер есть? — спросила она.

— Не нужен, — ответил я. — Ваш дедушка приносил присягу.

Она изумлённо уставилась на меня, а потом её крошечный рот расплылся в широкой улыбке.

— Боже мой, — сказала она. — Ты один из них, да?

— Могу я войти? — спросил я.

— Да, да, — сказала она. — Ёб твою мать, Фолли.

Она всё ещё качала головой, когда проводила меня в прихожую с каменным полом — сумрачную и прохладную после летнего зноя, — а затем в полуовальную гостиную с запахом сухоцветов, тёплой пыли и обратно через среднее из трёх французских окон.

Окно выходило на серию ухоженных террас, спускавшихся к дальнему лесу. Сад был неформальным до хаотичности, без организованных клумб. Вместо этого — пучки цветов и цветущих кустов, разбросанные по террасам случайными пятнами пурпурного и жёлтого.

Мелисса провела меня вниз по лестнице на нижнюю террасу, где белый эмалированный кованый садовый столик поддерживал облезлый мятно-зелёный зонтик, оттенявший белые стулья. На одном из них сидел худой седой мужчина. Он сложил руки на коленях и смотрел в сад.

Магия доступна каждому — как игра на скрипке. Нужны лишь терпение, упорный труд и учитель. Причина, по которой в наши дни так мало людей практикуют формы и премудрости, как называет их Найтингейл, в том, что в стране почти не осталось учителей. Учитель нужен не только для распознавания вестигии — это совсем другое дело, — но и потому, что без хорошего обучения вы легко можете заработать инсульт или смертельную аневризму. Наш крипто-патолог и неофициальный главный медик доктор Валид держит пару мозгов в банке — может при случае показать, если сомневаетесь.

Так что, как и со скрипкой, магии можно научиться методом проб и ошибок. Только в отличие от скрипачей, которые рискуют лишь разозлить соседей, начинающие маги обычно отдают концы, не успев далеко продвинуться. Знать свои пределы — не просто благое пожелание в магии, это стратегия выживания.

Пока Мелисса окликала дедушку, я понял, что передо мной первый официально аттестованный волшебник (помимо Найтингейла), которого я когда-либо встречал.

— Полиция пришла к тебе, — сказала Мелисса старику.

— Полиция? — Хью Освальд не отрывал взгляда от вида. — Зачем?

— Он из Лондона, — сказала она, выделив голосом «из Лондона». — Специально к тебе.

— Лондон? — Хью повернулся в кресле, чтобы взглянуть на нас. — Из Фолли?

— Так точно, сэр, — сказал я.

Он поднялся на ноги. Никогда не был крупным мужчиной, но возраст иссушил его так, что даже современная клетчатая рубашка и брюки не могли скрыть, какие худые у него руки и ноги. Лицо узкое, поджатое у рта, глаза глубоко посажены, тёмно-синие.

— Хью Освальд, — он протянул руку.

— Констебль Питер Грант. — Я пожал руку. Хватка была крепкая, но кисть дрожала. Когда я сел, он с благодарностью опустился в своё кресло, сбивчиво дыша. Мелисса нависала рядом, явно обеспокоенная.

— Скворец Найтингейла, — сказал он. — Прилетел аж из Лондона.

— Скворец? — переспросил я.

— Ты его новый ученик? — спросил он. — Первый за… — он оглядел сад, словно ища подсказку, — сорок, пятьдесят лет.

— Более семидесяти, — сказал я. И я был первым официальным учеником со времён Второй мировой. Неофициальные ученики после того бывали — один из них не так давно пытался меня убить.

— Что ж, да поможет тебе Бог, — сказал он и повернулся к внучке. — Давай-ка чаю и тех… — он запнулся, нахмурившись, — хлебных штук со шляпками губчатыми, ну, ты знаешь, о чём я. — Он махнул ей рукой.

Я смотрел, как она направляется к башне. Её талия была тревожно узкой, а изгиб бёдер почти мультяшно-эротичен.

— Пышечки[215], — внезапно выдал Хью. — Вот как они называются. Или коржики? Не важно. Уверен, Мелисса нас просветит.

Я понимающе кивнул и подождал.

— Как там Томас? — спросил Хью. — Я слышал, он умудрился снова подставить себя под пулю.

Я не был уверен, сколько Найтингейл хочет, чтобы Хью знал о том, что мы в полиции называем «оперативными обстоятельствами» — иначе говоря, о том, о чём не следует распространяться, — но мне было любопытно, откуда Хью узнал. Ничего, что касалось того конкретного инцидента, в СМИ не попало — это точно.

— Откуда вы услышали? — спросил я. Прелесть работы в полиции в том, что за тактичность вам не платят. Хью выдавил тонкую улыбку.

— О, нас осталось достаточно, чтобы поддерживать сарафанное радио, — сказал он. — Даже если плоды начинают увядать. А поскольку Томас — единственный из нас, кто вообще делает что-то примечательное, он стал нашим главным источником сплетен.

Я сделал мысленную пометку выудить у Найтингейла список старых кодов и занести его в базу данных. Виноградник Хью мог стать полезным источником информации. Будь я рангом на четыре выше, я бы назвал это возможностью для реализации дополнительных разведывательных ресурсов через усиленное вовлечение заинтересованных сторон. Но я всего лишь констебль, так что не стал.

Мелисса вернулась с чаем и тем, что я бы точно назвал коржиками. Она разливала из приземистого круглого чайника, спрятанного под красно-зелёной вязаной грелкой в форме петуха. Её отец и я получили изящные чашки из «ивового узора», она же использовала кружку с надписью «Я горжусь Би-би-си».

— Угощайтесь сахаром, — сказала она, затем уселась на стул и начала намазывать мёд на коржики. Мёд был в маленькой круглой баночке с надписью «Мёд»[216] на боку.

— Угощайтесь, — сказала она, кладя коржик перед дедушкой. — Это от наших собственных пчёл.

Я замер с чашкой чая на полпути к губам. Опустил её обратно на блюдце и взглянул на Хью. Тот

— Конечно, — сказал он. — Куда делись мои манеры? Пожалуйста, ешьте и пейте безо всяких обязательств, и так далее, и тому подобное.

— Спасибо, — сказал я и снова взял чашку.

— Вы, ребята, правда так делаете? — спросила Мелисса у деда. — А я думала, всё это вы выдумали. — Она повернулась ко мне. — Чего именно вы боялись бы, что случится?

— Не знаю, — сказал я. — Но проверять не тороплюсь.

Я отпил чай. Слава богу, нормальный, крепкий, строительный. Я за изысканные вкусы, но после часа езды по шоссе хочется чего-то с характером, а не «Эрл Грей».

— Итак, расскажи, Питер, — сказал Хью. — Что привело скворца так далеко от Большого Дыма?

Я задумался, когда это я стал «скворцом» и почему всем, кто хоть что-то значит в сверхъестественном сообществе, так не нравятся имена собственные.

— Слушаете новости? — спросил я.

— Ах, — кивнул Хью. — Пропавшие дети.

— А нам-то что? — спросила Мелисса.

Я вздохнул — полицейская работа была бы куда легче, если бы у людей не было заботливых родственников. Уровень убийств, например, был бы гораздо ниже.

— Это просто рутинная проверка, — сказал я.

— Дедушки? — переспросила Мелисса, и я заметил, что она начинает злиться. — Что вы хотите сказать?

Хью улыбнулся ей.

— Это даже лестно, — сказал он. — Очевидно, они считают меня достаточно сильным, чтобы представлять общественную угрозу.

— Но дети? — Мелисса уставилась на меня.

Я пожал плечами.

— Это действительно просто рутина, — сказал я. Так же, как мы обычно включаем ближайших родственников жертвы в список подозреваемых или начинаем подозревать родню, которая слишком агрессивно защищается при наших законных расспросах. Справедливо ли это? Нет. Обоснованно ли? Кто знает. Является ли это полицейской практикой? Глупый вопрос.

Лесли всегда говорила, что я недостаточно подозрителен для этой работы, — и всадила мне тазер в спину, чтобы доказать свою правоту. Так что да, в наши дни я остаюсь подозрительным — даже когда пью чай с симпатичными пожилыми джентльменами.

Хотя коржик я всё же съел. Профессиональную паранойю тоже можно перегибать.

— Вы не заметили ничего необычного за последнюю неделю? — спросил я.

— Не могу сказать, но я уже не так восприимчив, как раньше, — сказал Хью. — Или, скорее, я не так надёжно восприимчив, как в свои лучшие годы. — Он посмотрел на внучку. — А ты, моя дорогая?

— Стоит необычайно жаркая погода, — сказала она. — Но это может быть просто глобальное потепление.

Хью слабо улыбнулся.

— Вот видите, боюсь, это всё, — сказал он и спросил Мелиссу, можно ли ему второй коржик.

— Конечно, — сказала она и положила один перед ним. Хью дрожащей рукой — после нескольких неудачных попыток — с торжествующим хрипом ухватил коржик. Мелисса с тревогой наблюдала, как он поднёс его ко рту, откусил большой кусок и принялся жевать с явным удовольствием.

Я понял, что уставился, и сделал глоток чая — сосредоточившись на чашке.

— Ха, — выдохнул Хью, проглотив. — Не так уж и трудно.

И тут же уснул — глаза закрылись, подбородок упал на грудь. Это произошло так быстро, что я вскочил со стула, но Мелисса жестом велела мне сесть обратно.

— Теперь вы его утомили, — сказала она и, несмотря на жару, достала пледик с шотландской клеткой из-за спинки кресла деда и укрыла его до подбородка.

— Думаю, даже вам очевидно, что он не имеет никакого отношения к пропаже этих детей, — сказала она.

Я встал.

— А вы имеете? — спросил я.

Она бросила на меня ядовитый взгляд, и тогда-то меня накрыло — острое, неоспоримое: цоканье ног и жвал, трепет крыльев и жаркое, коллективное дыхание улья.

— С чего бы мне желать детей? — спросила она.

— Откуда мне знать? — сказал я. — Может, собираетесь принести их в жертву в следующее полнолуние.

Мелисса склонила голову набок.

— Вы пытаетесь шутить? — спросила она.

Магия доступна каждому, — подумал я, — но не каждый сам является магическим. Есть люди, которых коснулась — назовём это для простоты — магия настолько, что они перестают быть полностью людьми даже по меркам прав человека. Найтингейл называет их фейри, но это обобщающий термин, вроде того, как греки использовали слово «варвар» или Daily Mail — «Европа». Я нашёл в библиотеке Фолли как минимум три разные системы классификации, все с замысловатыми латинскими ярлыками, и, подозреваю, с той же научной строгостью, что френология. Нужно быть осторожным, применяя такие понятия, как видообразование, к людям — иначе, не успеешь оглянуться, как дело дойдет до Берген-Бельзена и невольничьих кораблей Среднего пути.

— Нет, — сказал я. — С шутками я завязал.

— Тогда почему бы вам не обыскать наш дом, на всякий случай? — спросила она.

— Большое спасибо, я так и сделаю, — сказал я, в очередной раз доказав, что сарказм — опасная штука.

— Что? — Мелисса отшатнулась и уставилась на меня. — Я пошутила.

Но я — нет. Первое правило полицейского: никогда не принимай ничьих слов на веру — всегда проверяй сам. Пропавших детей находили под кроватями или в сараях на территории домов, где родители клялись, что обыскали всё, и что вы теряете время, и что нужно искать снаружи. Ради бога, это позор, как с обычными порядочными людьми обращаются как с преступниками, мы здесь жертвы, и, нет, там ничего нет. Просто холодильник, незачем туда заглядывать, зачем им быть в холодильнике, у вас нет права… о боже, посмотрите, извините, она просто поскользнулась, я не хотел ей навредить, она просто поскользнулась, и я запаниковал.

— Лучше всё делать тщательно, — сказал я.

— Я почти уверена, что вы нарушаете наши права человека, — сказала она.

— Нет, — ответил я с абсолютной уверенностью человека, который перед отъездом потратил минутку на изучение соответствующего законодательства. — Ваш дед принёс присягу и подписал контракт, который предоставляет аккредитованным лицам, то есть мне, доступ по требованию.

— Но я думала, он на пенсии?

— Не от этого контракта. — Там, помнится, было сказано пока смерть не освободит тебя от этой клятвы. Фолли — возвращая доброе имя старой доброй полиции.

— Почему бы вам не показать мне всё? — сказал я. И тогда я буду знать, что вы не прячетесь где-нибудь, запихивая части тел в щеподробительную машину.

«Дом Муми-тролля № 1»[217], как бы его ни называть, хоть и выглядел как викторианская причуда, на деле был редчайшим из архитектурных зверей — современным зданием в классическом стиле. Спроектировал его знаменитый Рэймонд Эрит, который не столько взывал к духу просвещения, сколько стырил его чертежи. Он построил его в 1968 году в качестве одолжения Хью Освальду — они были друзьями семьи. Результат был одновременно прекрасным и печальным.

Мы начали с двух маленьких крыльев, одно

— Дедушка переехал в эту комнату пару лет назад, — сказала Мелисса и показала совершенно новую ванную комнату с адаптированной полусидячей ванной, рычажными кранами и поручнями. Она фыркнула, когда я вернулся в спальню, чтобы заглянуть под кровать, но её юмор испарился, когда она поняла, что я на полном серьёзе собираюсь проверить шкафы для мётел и дровницу.

Винтовая лестница с голыми деревянными ступенями вела на первый этаж — туда, где, очевидно, раньше был кабинет Хью, пока он не переехал вниз. Я ожидал дубовых книжных полок, но вместо этого половину окружности комнаты занимали сосновые стеллажи на голых металлических кронштейнах. Я узнал многие книги из собственной немагической библиотеки Фолли, включая невероятно потрёпанный том Histoire Insolite et Secrète des Ponts de Paris Барбе д’Оревильи. Книг было слишком много для стеллажей, они расползлись стопками на откидном столе, служившем письменным, на потёртом кожаном диване и любом свободном месте на полу. Многие выглядели как местная история, руководства по пчеловодству и современная проза. Магических книг не было. Вообще ничего на латыни, кроме очень старых твёрдых переплётов Вергилия, Тацита и Плиния. Тацита я узнал — то же издание, что Найтингейл подарил мне.

Всё это не очень походило на пропавших детей, так что я попросил Мелиссу показать мне её спальню наверху. Она занимала весь верхний этаж. Там стояли викторианский туалетный столик, мебель из «Хабитат», комоды и шкафы из прессованного и ламинированного ДСП. Царил удивительный беспорядок; каждый ящик был открыт, и из каждого свисали как минимум две вещи. Одни только разбросанные трусики довели бы мою маму до белого каления, хотя ей бы и посочувствовали нагромождения обуви в ногах кровати.

— Если бы я знала, что приедет полиция, — сказала Мелисса, — я бы немного прибралась.

Даже с открытыми окнами было достаточно тепло, чтобы пот выступил на спине и лбу. Ещё витал приторно-сладкий запах — не ужасный, не гнилостный, но вездесущий. Я заметил встроенную в стену лестницу и люк над ней. Мелисса проследила за моим взглядом и улыбнулась.

— Хотите залезть на чердак? — спросила она.

Я уже собрался сказать «конечно», когда осознал: низкое гудение, которое висело на грани слышимости во всём доме, здесь было громче и, как и следовало ожидать, доносилось с чердака.

Я сказал, что да, быстренько гляну, если она не против. Она протянула мне широкополую шляпу с вуалью — пчеловодческую шляпу.

— Вы шутите, — сказал я, но она покачала головой, так что я надел шляпу и позволил ей завязать ленточки под подбородком. Порывшись в ящиках туалетного столика, Мелисса нашла тяжёлый фонарь в вулканизированной резиновой оплётке — проверила его, хотя на солнечном свету было трудно сказать, загорается ли старая лампа накаливания или нет.

Когда я залез, волна липкого жара выкатилась мне навстречу. Я подождал, прислушиваясь к теперь гораздо более громкому гудению, но не было ни угрожающего рёва, ни зловещего повышения тона — звук оставался ровным, как прежде. Я спросил Мелиссу, что его издаёт.

— Трутни, — сказала она. — У них, по сути, две работы — трахать матку и поддерживать в улье постоянную температуру. Просто двигайтесь медленно, и всё будет хорошо.

Я забрался в тёплый сумрак. Отдельные пчёлы мелькали в луче моего фонаря, но не те рои, которых я опасался. Я направил фонарь в дальний конец чердака и впервые увидел улей. Огромный, из флейтовидных колонн и скульптурных гребней, он заполнял половину пространства. Чудо природы — и жуткий, как дерьмо. Я лично задержался ровно настолько, чтобы убедиться, что в стенах не замурованы колонисты — или дети, — и выскочил оттуда.

Мелисса последовала за мной вниз по винтовой лестнице с самодовольным видом и вышла на улицу — скорее чтобы убедиться, что я ухожу, чем из вежливости. Когда я добрался до машины, я заметил, что облако пчёл сжалось до твёрдой массы под одной из главных ветвей. К моему удивлению, оно имело яйцевидную форму и свисало с дерева на одной тонкой нити — совсем как мультяшные ульи, которые регулярно падают на головы персонажам.

Я спросил Мелиссу, останется ли он на дереве.

— Это матка, — сказала Мелисса и фыркнула. — Просто красуется. Вернётся, если ей дорога собственная шкура.

— Вы что-нибудь знаете об этих девочках? — спросил я.

Мне показалось, что из дома за её спиной донёсся пульсирующий гул — глубокое гудение, которое усилилось, а затем затихло в фоновом шуме.

— Если только они не покупали у нас мёд, — сказала она.

— А вы не оставляете мёд себе? — спросил я.

Послеполуденное солнце ловило пушистые светлые волоски на её руках и плечах.

— Не глупите, — сказала она. — Куда мне столько мёду?

Я уехал не сразу. Вместо этого я опёрся о заднюю часть «Асбо», где была тень, и записал свои заметки. Всегда полезно делать это сразу после разговора — память свежа, к тому же перепуганные подозреваемые известны тем, что, решив, что полиция уже ушла, выходят из дома, неся всякие улики. В одном известном случае — части тела. Перед тем как начать, я настроил свою рацию «Эйрвейв» на каналы Уэст-Мерсии, чтобы слушать операцию, пока заканчиваю.

У многих журналистов есть доступ к «Эйрвейву» или доступ к тому, у кого он есть, так что в громких делах полицейские жаргон и профессионализмы становятся очень плотными. Никто не хочет, чтобы их «неуместный» юмор украсил первую полосу в день, когда нет других новостей — такая штука может убить карьеру. По «Эйрвейву» я слышал, как операция переходит в критическую стадию. АКПО[218] не болтает по рации, но было ясно, что запросы о помощи теперь перенаправляются через Полицейский национальный информационно-координационный центр (ПНИКЦ) — в просторечии «паника», особенно если вы дошли до того, что пришлось его вызывать.

Это была не моя операция, и если бы я поехал дальше по чужой территории, там бы говорили на другом языке, вероятно, на валлийском. И если бы полиция Уэст-Мерсии захотела моей помощи, она координировалась бы через ПНИКЦ, и я даже не был уверен, какую именно взаимопомощь я бы предоставлял.

Но вы не можете уйти, правда? Не когда речь о детях.

Затем я забрался в свою раскалённую машину и задал навигатору курс на полицейский участок в Лемстере.

Мне почудилось, что с холмов ко мне донёсся злобный крик, но это, наверное, было что-то сельское — какая-то птица.

Да, точно птица, сказал я себе.

2. Взаимопомощь

Большие города истончаются на окраинах. Отдельные дома сменяются сблокированными, затем — террасами, которые вытягиваются вверх на пару этажей, пока вы не достигнете либо исторического центра, либо — что чаще — того, что от него осталось после двойного удара авиабомб и послевоенного планирования. В сельской местности города начинаются так внезапно, что секунду назад ты ехал среди открытых полей — и вот уже перед тобой ансамбль отреставрированных домов раннего Нового времени. А потом, прежде чем ты успеваешь определить, была ли та штука настоящим тюдоровским фахверком или просто викторианской причудой, ты уже вылетел с другой стороны, и краснокирпичный гипермаркет заполняет зеркало заднего вида.

Лемстер (произносится «Лемстер», на случай, если вы не знали) оказался немного интереснее. И я, наверное, потратил бы время, чтобы полюбоваться его рыночной площадью, если бы навигатор не выкинул меня прямиком на объездную, которая делала именно то, что обещала на этикетке. Город уже остался позади, когда я пересёк мост обратно через железную дорогу и свернул с кольцевой развязки в сонный с виду промпарк, где находился местный участок.

Полицейские участки в зелёной зоне строят на окраинах по той же причине, что и супермаркеты — площадь и парковка. Моим первым настоящим участком был Черинг-Кросс, в самом сердце одного из самых загруженных БОПО[219] в Мете — там мы едва втискивали все оперативные машины, фургоны, «машины отдела по борьбе с клубной преступностью»[220], скрытые патрули отдела нравов и прочий автопарк в гараж, и никто в звании ниже суперинтенданта не получал парковочного места.

Но в участке Лемстера было две парковки — для публики и для полиции. И, как я узнал позже, собственная вертолётная площадка. Само здание представляло собой трёхэтажную краснокирпичную постройку с буйным изгибом, превращавшим дальний конец в нос корабля, так что с одной стороны оно выглядело как весёлая сказочная лодка, севшая на мель в километрах от моря. Парковка для посетителей была забита до отказа среднеразмерными хетчбэками, фургонами спутниковой связи и толпой белых людей, бесцельно слонявшихся вокруг — знаменитый пресс-пул, понял я. Я взглянул на них, объехал квартал и подъехал ко въезду на полицейскую парковку. На мой взгляд, её огораживал смехотворно низкий забор, который любой злоумышленник мог бы легко перелезть, чтобы натворить бед на полицейской территории — меня это не впечатлило, несмотря на вертолётную площадку.

Я подкатил к автоматическим воротам, высунулся из окна и нажал кнопку на домофоне, прикреплённом к столбу. Сообщил скрипучему голосу на том конце, кто я, и помахал удостоверением перед глазком камеры. В ответ раздалось утвердительное хрюканье, и ворота с грохотом открылись. Для полицейской парковки она была подозрительно пуста — всего пара неброских «Воксхоллов» и слегка потрёпанный «Ровер 800». Должно быть, на поиски бросили абсолютно все силы.

Я припарковался подальше от входа, где, по моим расчётам, меня не зацепит возвращающийся фургон или автозак для перевозки заключённых. Никогда не стоит недооценивать способность полицейского водителя не вписаться в поворот, когда он наконец возвращается домой после двенадцатичасовой смены.

Молодой белый парень ждал меня у чёрного хода. Блондин, с широким открытым лицом и голубыми глазами. Костюм, я заметил, был сшит на заказ. Но судить было трудно — он явно носил его последние двадцать четыре часа без перерыва. Он отхлебнул из бутылки «Эвиан», опустил её, увидев меня, протянул дружескую руку и представился детективом-констеблем Домиником Крофтом.

— Вас ждут, — сказал он, но не уточнил, зачем.

Это был самый чистый участок из всех, где я бывал — в нём даже не было того характерного запаха множества тел, работающих долгие смены в тяжёлой одежде, которого ожидаешь в рабочем участке. Eau de бронежилет, как говаривала Лесли. Покрашен он был в точности в ту же цветовую гамму, что и Белгравия, и полдюжины других лондонских участков, где я бывал, — кто бы ни продавал этот конкретный оттенок светло-голубого, он точно наживался.

— Обычно здесь довольно пусто, — сказал он. — По большей части просто команда участковых.

Доминик провёл меня наверх, в главные офисы, где кондиционер — какой уж был — не справлялся с массой полицейских. Пара детективов подняли головы, когда мы вошли в оперативный штаб, кивнули Доминику, затем задержали взгляд на мне с подозрением и вернулись к работе. Все белые. Глядя на них и на пресс-пул снаружи, я заподозрил, что в этом деле моя подготовка по разнообразию[221] была совершенно напрасной.

В оперативных штабах во время крупного расследования редко бывает весело, но в тот день атмосфера была мрачной, лица детективов — потными и сосредоточенными. Пропавшие дети — это тяжёлые дела. Я имею в виду, убийство — это плохо, но по крайней мере худшее уже случилось с жертвой — мертвее она не станет. У пропавших детей есть буквальный дедлайн, усугубляемый тем, что вы не узнаёте срок, пока не станет слишком поздно.

Доминик постучал в дверь с прямоугольной металлической табличкой «УЧЕБНАЯ ЗОНА», открыл её, не дожидаясь ответа, и вошёл. Я последовал за ним в длинную узкую комнату, существующую главным образом потому, что у архитектора осталось пара лишних метров при делении площади, и он не знал, что с ними делать. Небольшое окно было открыто на максимально допустимый по технике безопасности жалкий дюйм, а настольный вентилятор гонял тёплый воздух. Вдоль одной стены тянулся стол, облокотившись о который стоял спортивного вида белый мужчина в форме инспектора. Доминик представил его как инспектора Чарльза, определённо не Чарли, Эдмондсона, территориального командира северного Херефордшира, что означало: это его вотчина, и он не выглядел особенно обрадованным моим присутствием. Лучшее из двух доступных кресел занимал коренастый квадратный белый мужчина с непропорционально длинным лицом и заострённым подбородком, который, казалось, позаимствовал черты у кого-то более высокого и худого, а затем отказался их возвращать. Это был детектив-главный инспектор Дэвид Уиндроу, старший следователь по делу «Мантикора» — поискам Ханны Марстоу и Николь Лейси. Он махнул мне на другое кресло. Я сел и принял соответствующе-серьёзный, но слегка отсутствующий вид, ожидаемый от низкоранговых констеблей в данных обстоятельствах.

— Насколько я понимаю, — сказал Уиндроу, — вы были здесь на

— Должная осмотрительность, сэр.

— Да, — сказал он. — Я говорил с вашим инспектором. Он сказал, что это просто рутинная проверка.

— Так точно, сэр.

— И что вы вызвались остаться здесь и помочь.

— Так точно, сэр.

— Но вы уверены, что в этом деле нет… — Уиндроу запнулся, — никакого «фалконовского» аспекта.

У полиции есть привычка брать позывной и использовать его без разбора как существительное, глагол и, в особых случаях, как брань. «Троян» — это вооружённая полиция, «Рейнджер» — дипломатическая охрана, а «Фалкон» — то, что один знакомый мне главный инспектор называет «странной хернёй». Этот позывной используется с семидесятых, но в последние пару лет его стали слышать чаще. В зависимости от того, в какой столовой вы сидите, это предвещает начало эры Водолея, конец света или, возможно, то, что в Фолли наконец появился офицер, умеющий правильно пользоваться рацией.

Инспектор Эдмондсон оторвался от стола и вздохнул.

— То есть вы не собираетесь продолжать расследование в рамках «Фалкона»? — спросил он.

— Нет, сэр, — сказал я. — Я просто хочу помочь, чем могу.

— Кроме очевидного, — сказал Уиндроу. — У вас есть какой-то другой опыт?

— Обычная полицейская работа, ООП, немного допросов, я квалифицирован для использования тазера.

— А работа с семьёй?[222]

— Я видел, как это делается, — сказал я.

— Думаете, сможете поддерживать опытного сотрудника по связи с семьёй?

Я сказал, что, думаю, смогу. Уиндроу и Эдмондсон переглянулись. Эдмондсон не выглядел довольным, но затем кивнул, и они оба снова посмотрели на меня.

— Ладно, Питер, — сказал Уиндроу. — Если хотите помочь, мы бы хотели, чтобы вы стали вторым сотрудником по связи с одной из семей — Марстоу. Тогда мы сможем перебросить Ричарда, который сейчас занимает эту роль, на поиски.

— Он специалист по поиску[223], — пояснил Эдмондсон.

— Если это поможет, — сказал я.

— У нас тут принято совмещать роли, — сказал Уиндроу. — Мы работаем на пределе.

Хорошо, что овцы такие законопослушные, подумал я, но не сказал, доказав, что моя подготовка по разнообразию не прошла даром.

— Наверное, не нужно вам этого говорить, — сказал Эдмондсон. — Но держитесь подальше от прессы. Всё идёт через пресс-секретаря.

— Если какой-нибудь ублюдок задаст вам вопрос, — сказал Уиндроу, — отправляйте его туда — поняли?

Я энергично кивнул, показывая, что мои навыки сосания яйца находятся на должном уровне и полностью актуальны. Мы уладили пару бюрократических формальностей, и меня передали заботам детектива-сержанта Доминика Крофта, который теперь должен был доставить меня в Рашпул.

Доминик, будучи человеком, а не навигатором, провёл меня через сам город — центр которого мог похвастаться одной из тех совершенно ненужных систем одностороннего движения, столь любимых определённым поколением градостроителей. Большая часть застройки — викторианские или регентские террасы, теснившиеся на узких тротуарах, с редкими фахверковыми вкраплениями семнадцатого века. Доминику удалось сдержаться и не задавать очевидный вопрос, пока мы снова не оказались в сельской местности.

— Значит, привидения и магия реальны? — спросил он.

Я слышал этот вопрос достаточно часто, чтобы иметь наготове ответ.

— Есть вещи, которые выходят за рамки параметров обычной полицейской работы, — сказал я. Я заметил, что существует два типа полицейских: те, кто не хочет знать, и те, кто хочет. К сожалению, иметь дело с вещами, о которых ты не хочешь знать, — это практически определение полицейской работы.

— То есть «да», — сказал Доминик.

— Есть странное дерьмо, — сказал я. — И мы разбираемся со странным дерьмом, но обычно оказывается, что есть совершенно рациональное объяснение. — Которое часто заключается в том, что это сделал волшебник.

— А как насчёт инопланетян? — спросил Доминик.

Слава богу за инопланетян, подумал я, мутят воду с 1947 года. Я как-то спросил Найтингейла то же самое, и он ответил: «Пока нет». Так что, если они вдруг объявятся, это будет входить в нашу компетенцию. Но я надеялся, что они не объявятся в ближайшее время. У нас и так работы полно.

— Не то чтобы я знал, — сказал я.

— То есть вы их не исключаете? — спросил он.

Оба мы опустили окна до предела, чтобы поймать хоть какой-то ветерок.

— А вы верите в инопланетян? — спросил я.

— Почему нет? — сказал он. — А вы?

— Вселенная большая, — сказал я. — Не может же она быть совсем пустой, правда?

— То есть вы верите в инопланетян, — сказал он.

— Да, — сказал я. — Но не в то, что они нас посещают.

— Почему нет?

— С какой стати им тащиться так далеко? — спросил я.

Мы проехали через вытянутую деревню, которую Доминик опознал как Ластон. Дальше дорога сузилась, и густые зелёные изгороди закрыли вид с обеих сторон.

— Думаете, их кто-то похитил? — спросил я, прежде чем Доминик успел задать ещё более неудобные вопросы.

— Из двух разных домов? — сказал он. — Маловероятно. Может, выманили.

— Интернет-груминг?[224]

— На их компьютерах ничего. По крайней мере, мне не сообщали.

— Кто-то знакомый? Или местный?

— Будем надеяться, что местный, — сказал Доминик.

Потому что если местный — значит, есть связь. А если есть связь, то рано или поздно следствие её раскопает. В деле о Соэме полиция взяла на заметку Иана Хантли, главного подозреваемого, с того момента, как он открыл рот и признался, что видел жертв последним. Без связи остаётся только надеяться, что их заметит общественность или они вернутся сами. Или их найдут в ходе расширяющейся поисковой программы — но об этом не хотелось думать.

Доминик спросил, где я остановлюсь. Я спросил, что есть в наличии.

— Сегодня? — переспросил он. — Хрен там. Всё забито журналистами.

— Дерьмо, — сказал я. — Знаешь какое-нибудь место?

— Можешь пожить в моём коровнике у мамы, — сказал он.

— В её коровнике?

— Не волнуйся. Коров там нет.

Я бы попросил пояснений, но свернул за угол и резко затормозил, чтобы не врезаться в белый фургон спутникового телевидения, который пытался припарковаться между «Рендж Ровером» и подозрительного вида малиновым «Поло». Я протиснулся мимо к Y-образному перекрёстку, составлявшему сердце деревни, но машин с медиа было так много, что домов было почти не видно.

— Запирайте своих овец, — пробормотал Доминик. — Цирк приехал.

Он направил меня налево, вверх по переулку.

— Церковь вон там, — сказал Доминик. — Слева от нас — пасторский дом, паб — внизу, откуда мы приехали.

Насколько я мог видеть, в деревне не было мусора, но царил беспорядок: высокая жёлтая трава скрывала заборы, кусты выпирали на дорогу, зелёные насыпи заросли белыми цветами. У церкви деревья нависали над дорогой, воздух под ними был горячим, неподвижным и пах перегретой машиной. Мы протиснулись между ещё одним фургоном спутниковой связи и выцветшим синим «Форд Транзит» с логотипом проката автомобилей. Я спросил, где именно находится

— Судя по прошлому опыту, — сказал Доминик, — старшие репортёры — в пабе, фотографы — возле домов, а младшие репортёры бегают и пытаются заставить местных говорить с ними.

— Есть где припарковаться?

— Заедем к моей маме, а оттуда пойдём пешком, — сказал он.

Мама Доминика жила в последнем из ряда красных кирпичных муниципальных домов — правда, ни один из них уже не принадлежал муниципалитету, — на северной окраине деревни. Её дом был единственным бунгало, стоящим чуть поодаль от переулка, с гравийной подъездной дорожкой и передним газоном, который давно не знал косилки. Я последовал указаниям Доминика и припарковался на месте у кухонной двери. Он велел мне забрать вещи.

— Забросим их в коровник и двинем в зал, — сказал он.

Коровник был прочным одноэтажным прямоугольником из песчаного кирпича с плоской крышей. Он стоял в дальнем конце большого и неухоженного заднего сада, заканчивавшегося забором из колючей проволоки, за которым простирался странно бугристый выгон, огороженный старой каменной стеной. Он больше походил на гаражную пристройку, чем на коровник, но когда мы обошли его сзади, я увидел широкое патио-окно с видом на поле. Доминик раздвинул дверь, открыв обставленную комнату с кроватью, письменным столом, плоским телевизором и отгороженным углом, где, вероятно, находились душ и туалет.

— Вы, ребята, должно быть, очень любите своих коров, — сказал я.

— Славимся этим, — сказал Доминик.

Внутри было жарко, как в запертой машине, так что я быстро сбросил вещи у кровати и закрыл дверь. Доминик запер её и отдал мне ключ, но, вместо того чтобы вернуться через подъездную дорожку, мы направились к забору, где пара серых пластиковых ящиков и покрышка от трактора образовали импровизированный перелаз.

— Моей маме втемяшилось в голову, что для сельскохозяйственных построек не нужно разрешение на строительство, — сказал Доминик, с привычной лёгкостью перелезая через забор. — Она хотела сдавать его как гостевой домик.

Я перелез осторожно — не хватало ещё явиться на первый брифинг с дыркой на джинсах.

— А что насчёт разрешения? — спросил я.

— Думаю, надо ещё и фермером быть, — сказал Доминик. — Вы будете первым гостем.

Я последовал за Домиником по краю поля, которое, насколько я мог судить, тянулось по другую сторону густой изгороди, окаймлявшей переулок, ведущий из деревни. С другой стороны были слышны проезжающие машины, но их совершенно не было видно. Я оказался прав. Искать пропавших детей в таком ландшафте — настоящий кошмар. Судя по утоптанной почве, это была популярная у местных задняя тропинка. В те редкие случаи, когда в детстве я выбирался в британскую сельскую местность, мне, кажется, говорили не ходить по чужим полям.

— Это не общественная тропа, правда? — спросил я.

— Нет, — сказал Доминик, — но это старый фруктовый сад.

— Что и объясняет каменную стену по периметру, — заметил я.

— Совет купил этот участок под застройку, — сказал он, — его мамин дом был последним. Также выделили участок под новый приходской зал — он же общественный центр, — а остальное продали застройщику.

— Он положил землю в долгий ящик в надежде изменить условия разрешения на строительство, — сказал Доминик. Похоже, новый план состоял в том, чтобы построить дома люкс для приезжих — всё звучало до боли знакомо, — но местным удалось заблокировать его заявку.

— Они нашли лазейку, — сказал он.

Я спросил, в чём лазейка, но Доминик сказал, что предпочитает не спрашивать.

— Я получаю достаточно экологического стресса от парня, не хватало ещё получать его от мамы, — сказал он.

Приходской зал находился примерно в ста метрах от коровника. Это было странное здание с деревянными дранковыми стенами и ломаной крышей, похожее на то, которое привезли со Среднего Запада Америки, а затем, предположительно, собрала синхронизированная бригада амишей по сборке амбаров. Перед ним была асфальтированная парковка, пустая, за исключением новенького «Воксхолл Виваро» в раскраске Уэст-Мерсии. Одинокая женщина-полицейский поддержки общины[225] стояла на посту у дороги, чтобы никто другой не парковался, и присматривала за разрозненной группой прессы, сгрудившейся у главного входа. Именно из-за них Доминик провёл нас чёрным ходом.

Зал представлял собой просто большое помещение, открытое до стропил, со сценой на одном конце и дверями в кухню и туалеты. По словам Доминика, здесь проводили дни рождения, любительские спектакли и — о ужас — дискотеки для молодых фермеров. «Наводили ужас на мили вокруг», — сказал он. В данный момент зал использовался как перевалочный пункт для поисков Николь и Ханны, поэтому снаружи и была пресса. А поскольку все свободные тела были на прочёсывании, внутри было пустынно. Спальные мешки и рюкзаки были навалены по углам, поддоны с бутилированной водой в термоусадочной плёнке стояли под складными столами, на которых громоздились стопки пенопластовых стаканчиков и банки с растворимым кофе. Две карты Ordnance Survey[226] были приколоты к пробковой доске, перекрываясь так, чтобы области совпадали, и покрыты пластиком. На них были нанесены маркером стрелки, петли и завитки — ход поисков. Воздух был тёплым, неподвижным и пах креозотом.

— Ау, — позвал Доминик. — Есть кто?

— Секунду, — отозвалась женщина из-за двери туалетов.

Я разглядывал карту, пока мы ждали. Современный поиск — это не просто разметить сетку и прочесать её одну за другой. Теперь его разбивают на секторы по вероятности — где объект мог бы оказаться своим ходом за отведённое время. Так что область поиска растёт, как иней на паутине, пронзая дороги и тропы, расползаясь по полям и садам.

Дверь туалета открылась, и вышла толстая женщина в бежевом кардигане. У неё было круглое лицо с молочной кожей и тёмно-каштановые волосы, стянутые в строгий хвост. К кардигану прилагались очки, свисавшие на розовом шнурке, юбка чуть ниже колен коричневого цвета и практичные туфли. Она явно стремилась выглядеть как надёжная приходская хлопотунья, но это подрывали острые голубые глаза, постоянно бегавшие туда-сюда — впитывавшие всё. Настоящие полицейские глаза.

Тем не менее, она профессионально засуетилась, увидев меня, пожала руку и представилась детективом-сержантом Эллисон Коул.

— Должно быть, вы Питер Грант, — сказала она. — Спасибо, что вызвались. Хотя бог знает, что семья о вас подумает.

Мы сели за один из складных столов. Сержант Коул выдернула бутылку «Эвиан» из поддона и протянула мне — я покачал головой. Она открыла её и с благодарностью отпила.

— Нам повезло с погодой, — сказала она. — Если они на открытом воздухе, то не умрут от переохлаждения.

— Самое жаркое лето в истории человечества, — сказал Доминик. — Вы должны чувствовать себя как дома.

Я даже не удостоил его взглядом — не то чтобы он понял, что это значит.

— Где вы остановитесь? — спросила Коул.

— Я поселю его у мамы

— Я думала, совет хотел его снести? — спросила Коул.

— Пока не дошли руки, — сказал он.

— По крайней мере, будет недалеко, — сказала Коул. — И хорошо иметь кого-то под рукой на ночь. Значит, я смогу вернуться к своим детям.

— Думаете, это затянется? — спросил я.

— Кто знает? — сказала она, что означало «да».

— Думаете, мы их вернём?

— Надеюсь, — сказала она, что означало «нет».

Она сделала ещё один глоток воды и вытерла лоб тыльной стороной ладони.

— Лучше я вас введу в курс дела и представлю, — сказала она.

Марстоу жили в половине двухквартирного дома, построенного в разбавленном неогеоргианском стиле, который был обязательным для послевоенных сельских жилых комплексов. Расположенный в конце тупика, он, как сказал мне Доминик, был последним муниципальным домом в деревне, который по-прежнему принадлежал муниципалитету. Все остальные в восьмидесятых и девяностых выкупили их жильцы, а затем перепродали богатым приезжим.

— Кроме вашей мамы, — сказал я.

— Она не хотела продавать, — сказал он. — Теперь, конечно, выглядит как грёбаный гений — учитывая нынешние цены.

Судя по разлагающемуся серому «Фольксваген-Раббит» и пустым баллонам с калориферным газом среди давно не кошенной травы переднего сада, Марстоу либо надеялись попасть в очередной документальный фильм Channel 4 о лишениях, либо на двухстраничный разворот в Daily Mail. Хотя для того, чтобы получить историю в Mail, им, вероятно, пришлось бы удочерить румынского беженца или что-то в этом роде. По другую сторону живой изгороди из самшита передний сад другой половины был аккуратным газоном без цветников. Окна с той стороны были закрыты, двери наглухо заперты, и дом имел пустой, безжизненный вид. Владелец-собственник, старший преподаватель Бирмингемского университета, был одним из первых местных жителей, которых ОЗИровали после того, как девочки пропали. То есть Опросили, Зафиксировали и Исключили[227], если вы не поняли.

— На своей вилле в Тоскане, — сказал Доминик. — Он был там с конца июля.

— Тосканская вилла и загородный дом на выходные? — спросил я. — Сколько же он получает?

По-видимому, он планировал перевезти семью в Рашпул, но жена развелась с ним, когда застала его с аспиранткой за обсуждением ключевой роли Борхеса в развитии постколониальной литературы с помощью перьевого пылесоса, латексного жилета и банки мороженого Ben & Jerry's со вкусом шоколадного брауни.

Я спросил, присоединилась ли к нему в Тоскане жена или аспирантка.

— Жена и дети, — сказал Доминик. — И аспирантка.

Двухквартирный дом стоял в дальнем конце тупика, который ответвлялся от деревенской дороги. Пресса, я заметил, соблюдала своего рода неофициальную линию контроля — никогда не заходила дальше перекрёстка. Доминик сказал, что они хорошо относились к частной жизни семьи — пока. Интересно, как долго это продлится.

Парадная дверь со стороны Марстоу была подпёрта кирпичом, и изнутри доносились детские крики. Доминик пару раз постучал в дверь, попробовал звонок, который не работал, и постучал снова. Он посмотрел на меня и пожал плечами. Крики становились всё громче. По крайней мере один малыш, подумал я, и ещё пара детей постарше. Один явно был серьёзно раздражён тем, что ему не дают выйти из дома.

Доминик сдался и уже собрался войти, когда из коридора выбежал белый мальчик лет девяти и затормозил при виде нас. На нём была зелёная футболка с мультяшным изображением Psy и пластиковая розовая бита для крикета. Он уставился на Доминика, затем на меня, закусил губу в замешательстве, а затем убежал обратно.

— Райан, — сказал Доминик. — Старший мальчик.

Мы последовали за Райаном в дом.

Учитывая «деревенский» передний сад, внутри дома было на удивление чисто — по крайней мере, настолько, насколько может быть чистым дом с четырьмя детьми младше двенадцати без штата профессиональных уборщиц. Я пошёл за Домиником по короткому коридору и в кухню в задней части, где меня представили Джоанн Марстоу.

Она была маленькой женщиной с узким вздёрнутым носом, голубыми глазами и волосами цвета «девочка из посёлка Мидвич»[228]. Она была стройной для женщины с четырьмя детьми. Младший, Итан, годовалый, покоился на сгибе её руки. У него были такие же белые волосы, как у матери, и в недалёком прошлом он, судя по всему, окунул лицо в миску пюре Heinz «яблоко и свинина с рагу». Я видел открытую банку на кухонном столе и стульчик для кормления с перевёрнутой розово-синей тарелкой на подносе. Райан занял позицию за маминой спиной и теперь осторожно выглядывал из-за её тела, проверяя, не за ним ли мы пришли. Третий ребёнок, который по методу исключения должен был быть Мэтью, семи лет, с песочными волосами, прилипшими ко лбу от пота, тихо сидел за столом с видом ребёнка, подвергшегося наказанию, более суровому, чем предусмотрено статьей 58 Закона о детях 2004 года[229].

— Здравствуйте, Джоанн, — сказал Доминик.

Джоанн уставилась на него, заметила меня и повернулась обратно к Доминику.

— Какого хера это ещё кто? — спросила она.

— Это Питер, — сказал Доминик. — Он будет работать с Эллисон Коул и с вами.

— Откуда ты? — спросила она меня.

— Из Лондона, — сказал я, что, кажется, её обрадовало.

— Отлично, — сказала она. — Давно пора отнестись к этому серьёзно. Садись.

Мэтью с широкими подозрительными глазами наблюдал, как я сажусь. Джоанн спросила Доминика, остаётся ли он, но он извинился и ушёл, предварительно показав мне из-за двери украдкой большой палец вверх.

— Хотите чаю? — спросила Джоанн.

— Спасибо, — сказал я. — Можно я сам сделаю?

— Боже, нет, — сказала она и сунула Итана мне в руки. — Но если справитесь с чудовищем, буду признательна.

Я, может быть, и единственный ребёнок в семье, но у меня полно двоюродных братьев и сестёр. И их родители разделяли убеждение моей мамы: если ты достаточно взрослый, чтобы без посторонней помощи поднять малыша, значит, ты достаточно взрослый, чтобы сидеть с ним, пока взрослые пьют чай и обсуждают важные вопросы дня. Итан издал испуганный писк, когда я плюхнул его к себе на колени, его разгорячённое розовое личико расслабилось, любопытство взяло верх над расстройством. На столе лежали бумажные полотенца. Я схватил пару листов и вытер большую часть еды с его лица. Он был крепким мальчуганом и немного тяжёлым, чтобы висеть на мамином бедре. Интересно, улавливал ли он настроение взрослых вокруг.

— Есть кто-нибудь, кто может помочь? — спросил я. — Семья?

Джоанн оторвалась от раковины, где сортировала посуду.

— Полно родственников, — сказала она. — Если бы вы пришли пораньше, вы бы через них спотыкались. Они очень хотели помочь, так сильно, что мне пришлось от них избавиться — по крайней мере, на время.

Я наблюдал, как она остановилась перед кухонным шкафом и нервно

— Мам, — сказал Райан, дёргая её за ногу.

— Заткнись, — сказала она ему. — Я пытаюсь вспомнить, чего ради, блядь, я должна делать. Чай, да?

— Или кофе, если так проще.

— Что из этого? — раздражённо спросила Джоанн.

— Кофе, — сказал я.

— А мне можно тоже кофе? — спросил Мэтью.

Что означало, что Райан тоже хотел кофе, но в итоге они оба удовольствовались банкой кока-колы и парой мини-рулетов — национальной родительской взяткой. Я внёс свой вклад, подбрасывая Итана и издавая странные звуки, пока он не запутался и не перестал расстраиваться. К тому времени, как мою чашку с растворимым кофе собственной марки поставили передо мной, Райан и Мэтью уже ушли в соседнюю гостиную смотреть мультики. Джоанн рухнула на стул напротив меня и закрыла лицо руками.

— Господи, — сказала она.

Итан опасно икнул, и я перестал его подбрасывать, на всякий случай. У моей жертвенности во имя общинного полицейского обслуживания есть пределы.

— Когда вернётся ваш муж? — спросил я.

Джоанн подняла голову и вздохнула.

— Он не вернётся, пока не стемнеет, — сказала она. — Его, наверное, придётся оттаскивать — он не может сидеть и ждать, он сойдёт с ума.

— А вы?

— У меня нет выбора, правда? — сказала она. — Вики[230] спросила, не хочу ли я переждать у неё дома. Я имею в виду, не то чтобы она собиралась прийти и «пережидать» здесь, да? Вы видели её дом? Можете представить эту компанию там… — Она сделала жест, охватывающий её детей и состояние кухни. — Нет, если ей нужно общество… Не то чтобы у неё не хватало друзей. — Она странно на меня посмотрела. — Вы, ребята, обучены держать язык за зубами? А то, похоже, я тут развлекаю.

— Мы должны быть ненавязчивыми, — сказал я.

— О да? Тем лучше, чтобы позволить нам себя оговорить?

Как оно и было — среди прочих ролей, которые должен выполнять сотрудник по связи с семьёй.

— Так обучены, — сказал я. — Идея в том, чтобы не усложнять вам жизнь больше, чем необходимо.

Она рассмеялась — коротким невесёлым лаем. Затем поймала мой взгляд и удержала.

— Думаешь, я получу свою дочь обратно? — спросила она.

— Да, — сказал я.

— Почему?

Потому что нужно надеяться, и нет новостей — хорошие новости. И потому что лучшее, что вы можете сделать, — это звучать прямо и искренне. Если их дети вернутся, они даже не вспомнят, что вы сказали, а если нет — то ничего больше не будет важно.

Я пытался придумать убедительную ложь, когда меня спас голос из коридора.

— Джо? Ты здесь? — Мужской, взрослый, частная школа.

— На кухне, — крикнула Джоанн.

Мы услышали, как он задержался у двери в гостиную, спросил мальчиков, держатся ли они.

— Выше нос, — сказал он им, а затем вошёл на кухню.

Он был выше меня, под сорок, одет в карго и зелёные резиновые сапоги, и сине-золотую регбийную футболку, которая была недостаточно свободна, чтобы скрыть небольшое брюшко. У него были широкие плечи, оплывающие жирком, карие глаза, узкий нос и большой лоб. Он уже собирался что-то сказать Джоанн, когда заметил меня.

— Привет, — сказал он. — А ты кто?

Джоанн представила нас. Это был Дерек Лейси — отец другой пропавшей девочки. Он был с поисковиками, но они теряли свет.

— Я просто хотел убедиться, что у тебя всё в порядке, — сказал он.

— Я примерно в том состоянии, которое можно ожидать, — сказала она.

Дерек вытащил стул и поставил его в торце стола, прежде чем сесть. Так близко, как только мог, чтобы встать между мной и Джоанн, не садясь, буквально, на стол верхом. Интересно, осознавал ли он, что сделал это. Джоанн спросила, не хочет ли он кофе — он попросил чего-нибудь покрепче.

— Вики не одобряет, — сказал он мне, пока Джоанн доставала полбутылки Bell's с подходящей, недоступной для детей верхней полки шкафа. — Но, ей-богу, сейчас мне нужна выпивка.

Он получил её в оранжевом стакане с изображением весёлого осьминога. Bell's решительно и бесповоротно отправилась обратно на полку. Дерек осушил стакан в два глотка. Воодушевлённый этим, Итан скорчил рожицу и заплакал, пока его не успокоили апельсиновым соком.

— Где Энди? — спросила Джоанн.

— Он был с другой группой, — сказал Дерек. — Кажется, они были в районе Бирчера. — Его глаза метнулись к шкафу, где прятался Bell's, к Джоанн, а затем обратно ко мне.

— Не хочу показаться грубым, — сказал он. — Но мне нужно переговорить с Джоанн наедине.

Я взглянул на Джоанн за подтверждением — она слегка кивнула.

— Конечно, — сказал я и предложил ему Итана — просто чтобы посмотреть на реакцию. Дерек с привычной ловкостью подхватил малыша, и Итан, кажется, не возражал — хотя его мог отвлечь апельсиновый сок.

Я чувствовал, как они ждут, пока я уйду, всё время, пока шёл по коридору и выходил за парадную дверь. Я подумывал вернуться и попытаться подслушать, но решил, что это будет чересчур по-энид-блайтоновски — даже для меня.

Рашпул располагался в боковой долине, идущей примерно с северо-запада на юго-восток, следуя, как я позже узнал из безупречного источника, линии Раши-Брук — одного из многих ручьёв, которые далее по долине сливались с Риджмур-Брук, прежде чем встретить Лагг у Лемстера. С гидравлической точки зрения всё обстоит сложнее, но я проспал ту часть объяснения, так что не буду вас мучить. Хотя ещё был ранний вечер, солнце уже опустилось за гребень позади дома Марстоу, сверкая дымным оранжевым, и деревня погрузилась в прохладную тень. Я слышал гул толпы из паба — рокот пресс-пула, всё ещё ждавшего у въезда в тупик, — и видел светящиеся кончики их электронных сигарет и вспышки камер. Я сомневался, что Найтингейл будет в восторге от того, что моя физиономия попадёт в новости, так что я нырнул в сторону, скрывшись за очередной самшитовой изгородью. Затем я позвонила сержанту Коул, чтобы сообщить, что вышел из дома.

Она велела мне оставаться поблизости на случай, если меня снова вызовут. «Или начнётся крупный семейный скандал». У меня не было возможности спросить, считает ли она это вероятным. Поисковые группы должны были работать до наступления темноты, а детектив-главный инспектор Уиндроу собирался провести брифинг для следственной группы в ближайший час или около того. До тех пор я оставался человеком на месте.

— Я вернусь после брифинга, чтобы поговорить с семьёй, — сказала Коул. — Скорее всего, завтра утром состоится пресс-конференция. Если так, я буду работать с семьёй. Уиндроу хочет, чтобы вы были наготове на случай, если возникнут какие-то действия — Доминик вас предупредит.

После того как она повесила трубку, я заглянул

— В Лемстер, — сказал фотограф с рыжими дредами и веснушками. — На случай, если местные легавые сделают заявление потом.

Они видят, что я полицейский, подумал я. Но они не осознают этого — по-настоящему. Что, признаться, иногда бывает удобно.

— А что здесь за заведение? — спросил я.

— «Лебедь»? — он покачал головой из стороны в сторону. — Немного выпендрёжное, но приличный выбор пива.

«Лебедь в тростниках» был не тем, чего я ожидал от деревенского паба, хотя надо сказать, что мои ожидания в значительной степени основывались на затяжной маминой зависимости от Эммердейла в девяностых. Расположенный внизу деревни, у пруда, который, вероятно, и дал ему название — не то чтобы я видел там тростник, — он был приземистым поздневикторианским зданием, изначально построенным на месте старой водяной мельницы как раз к тому времени, когда электрификация сделала её ненужной. Его быстро переоборудовали в паб, вводяще названный «Старая мельница», а затем купили и переименовали нынешние владельцы. Он представился мне как Маркус Бонневиль и сказал, что родом из Шропшира, но сколотил состояние на чём-то неопределённом в Лондоне, прежде чем решил вернуться в деревню.

Людям не следует быть неопределёнными относительно того, где они заработали деньги, — не в присутствии полиции. Единственная причина, по которой я не записал его имя для последующей проверки, была в том, что я был почти уверен, что команда Уиндроу сделала это в первый же день — наверное, ещё до завтрака. Иметь дело с законом — наличие загадочного прошлого противопоказано.

Но вкус у него был — вместо того чтобы забить паб обычными старомодными причиндалами, он выбрал довольно шикарный стиль ар-деко: стулья и столы из светлого ореха, круглые подвесные светильники из плексигласа. Бар из красного дерева имел закруглённые углы и латунные детали, на стенах висели рамки с винтажными туристическими плакатами, рекламирующими невозможные солнечные направления — Лландидно, Бридлингтон и Бексхилл-он-Си. Не хватало только убитой наследницы, и Эркюль Пуаро чувствовал бы себя как дома. Готовка была немного навороченной, и хотя я полностью за прозрачность в пищевой цепочке, меня не слишком волнует, какая именно порода скота из какого конкретного стада отдала свою жизнь за шестиунциевый стейк из вырезки под соусом из зелёного перца, с грибом-гриль, помидором и картошкой фри, плюс полсидра — за двадцать с мелочью.

Я размышлял над итальянским пудингом из хлеба с маслом с кофейным мороженым, когда пресс-пул начал вваливаться в парадную дверь, так что я выскользнул через чёрный ход со своим стаканом «Бульмерса». Это привело меня на неухоженную гравийную парковку с очаровательным видом на мусорные баки на колёсах и кухонные двери, которые были открыты, чтобы впустить прохладный воздух. Пока я допивал сидр, я наблюдал за персоналом в полных белых поварских мундирах, готовящихся к послебрифинговому наплыву. Маркус наживётся на кризисе — не было бы счастья, да несчастье помогло.

Солнце уже скрылось за гребнем, и почти стемнело. Поверх кухонного грохота и голосов в баре я различил гул вертолёта, летящего низко и быстро на юг. Поиск сворачивался на ночь.

Я позвонил Найтингейлу и сказал, где буду ночевать. Он спросил, как долго я там пробуду.

— Не знаю, — сказал я. — Но Уэст-Мерсия готовится к долгой осаде — не думаю, что они верят в благополучный исход.

— Понятно, — сказал Найтингейл. — Я распоряжусь, чтобы тебе прислали кое-что из необходимого.

— В моей комнате пара сумок, — сказал я. — Одна под кроватью. Другая должна быть в шкафу.

— Я попрошу Молли отправить их сегодня вечером, — сказал Найтингейл. Это должно было тогда же вызвать у меня подозрения, но не вызвало.

Нас прервал звонок от сержанта Коул, которая сказала, что я могу считать себя свободным, но быть на связи до рассвета, когда поиски возобновятся. Попрощавшись с Коул, я спросил Найтингейла, есть ли у него советы.

— Держи глаза открытыми, — сказал Найтингейл. — И делай всё, что можешь.

В деревне не было уличных фонарей, но света из окон было достаточно, чтобы осветить мне путь вверх по холму. Я прошёл мимо фотографов, всё ещё охранявших вход в тупик, и поднялся к маминому бунгало Доминика. За сетчатыми шторами горел свет, и внутри был слышен телевизор. Я споткнулся о что-то болезненно твёрдое, оставленное на дорожке сбоку от здания, и скорее угадал, чем увидел, коровник — тёмный прямоугольник в темноте. Я осторожно пробирался к его фасаду. Я возился с ключом, когда поднял глаза и впервые увидел небо.

Когда я был совсем маленьким, мама уехала обратно в Сьерра-Леоне с чемоданами, полными подарков, и сундуками, набитыми достаточным количеством «почти новой» одежды, чтобы снабжать филиал Oxfam в течение полутора лет. В качестве запоздалой мысли, и, вероятно, чтобы обеспечить себе дополнительную норму провоза багажа, она взяла меня с собой. Я мало что помню из той поездки, но у мамы есть несколько альбомов, заполненных исключительно моими фотографиями, где я выгляжу по очереди серьёзным и испуганным, когда меня передают с рук на руки бесконечной череде родственников. Одно, что я помню, — это как я смотрел на ночное небо и видел, что его пересекает река из звёзд.

В ту ночь я увидел то же самое — оплётку света, изгибающуюся над моей головой, пока четверть луны плыла по горизонту. На миг мне почудился сладковатый, слегка забродивший запах, и лунный свет обманул меня, заставив думать, что пустое поле за маминым садом Доминика было полно деревьев. Но как только я включил свет в коровнике, они исчезли.

3. Оперативная гибкость

Солнце встало ещё до шести следующим утром. Я лежал поверх пухового одеяла и смотрел, как лучи света пробиваются сквозь щели между шторами и стенами. Всю ночь я держал рацию на подушке рядом с собой и слышал, как поисковые команды поднимаются и стрекочут вместе с утренними птицами. Начался третий день. Девочки по-прежнему не найдены. Я гадал, какого чёрта я здесь делаю.

За неимением кофе я принял душ, и к тому времени, как оделся, Доминик уже прислал сообщение, что едет. Воздух был ещё свежим, но солнце

Доминик подкатил пять минут спустя на десятилетнем пикапе «Ниссан», перекрашенном в нестандартный хаки, вывалянном в грязи по самые колёсные арки и кое-где щедро от души обработанном кувалдой для придания вида сомалийского «Техникала»[232]. Я поймал себя на том, что разглядываю, нет ли в кузове крепления для крупнокалиберного пулемёта.

— Это парня, — сказал Доминик. — Он купил его подержанным.

— У кого? — спросил я. — У «Аш-Шабааб»[233]?

Доминик посмотрел на меня с недоумением, а затем спросил, понимаю ли я, что такое «кореша».

Я кивнул. Я знаю, что такое кореша — люди из прошлой жизни, ещё до того, как ты принял присягу констебля. Кто-то из них нарушит закон, и кто-то из них будет ожидать, что ты посмотришь на это сквозь пальцы. Если ты не законченный бессердечный ублюдок, найдётся хотя бы один такой, по отношению к которому ты почувствуешь себя обязанным. Кого-то, кого ты готов отпустить на свободу или, по крайней мере, купить ему пинту, когда он выйдет из тюрьмы. У каждого полицейского, которого я знаю, есть такой кореш. Это неудобство, больная мозоль — и, если совсем не повезёт, повод для увольнения.

Внутри кабины сиденья были в заплатках и пахли перегретой собакой.

— Понимаешь, у меня есть один кореш, который нашёл кое-что, возможно важное для поисков, — сказал Доминик, ловко направляя громадный вездеход мимо деревенского зала и на то, что в Херефордшире сойдёт за главную дорогу. — Только я не могу действовать через обычные каналы, потому что она… маленько зависимая.

И кореш.

— То есть, если мы что-то найдём? — спросил я.

— Ты скажешь, что это была твоя идея.

— Моя идея?

— Что-нибудь подходяще-странное.

— Это несколько самонадеянно, тебе не кажется? — сказал я.

— Самонадеянность — моё второе имя, — сказал Доминик.

Через километр мы добрались до перекрёстка, где собралась толпа. Большинство были в шортах или армейских штанах, с рюкзаками за плечами и в шляпах. Я заметил, что у некоторых на поясе были закреплены рации. Доминик сбросил скорость, перекинулся парой слов с парой человек, а затем поехал дальше. На краю группы я заметил Дерека Лейси — он выглядел мрачным.

— Добровольцы, — сказал Доминик.

Добровольцы в поиске — это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что они позволяют охватить больше территории и обладают местными знаниями. Плохо, потому что ни один полицейский не любит принимать на веру слова гражданского о том, что какое-то место обыскано как следует — мы суеверны в этом смысле.

Ещё пару километров по дороге мы добрались до очередного перекрёстка, на этот раз отмеченного высоким кельтским крестом из серого камня — военный мемориал, навскидку, — где Доминик повернул направо на узкую, обсаженную деревьями дорогу, которая вела к вершине гребня. Я гадал, тот ли это самый гребень, на котором стоял «Пчелиный дом», но сотовая связь была слишком нестабильной, чтобы проверить местоположение по телефону.

— Школьный лес, — сказал Доминик, когда я спросил, куда мы едем. Школа в данном случае была дорогой частной школой, которую мы фактически проехали по дороге. Не то чтобы она до сих пор ей принадлежала — теперь это была собственность Национального фонда, часть поместья Крофт-Касл.

Кое-где дорога была настолько узкой, что листья и ветки касались бортов «Ниссана», и Доминик осторожно сбрасывал скорость при каждом слепом повороте.

— Трактора? — спросил я.

— Трактора, — сказал он. — Маршрутки, лошади, фургоны «Теско», коровы — никогда не знаешь, кого встретишь за поворотом.

Вход в лес отмечала деревянная пятиворотная калитка с зелёной табличкой Национального фонда. Доминик остался в «Ниссане», пока я вышел открыть калитку и пропустить его. Я закрыл калитку за ним и, потому что помнил «Кодекс сельской местности»[234] со школьных экскурсий, убедился, что засов защёлкнут. Когда я забрался обратно, Доминик снова тронулся вверх по грубой дороге, петлявшей среди тёмных хвойных деревьев. «Ниссан» легко справлялся с кремнистым дном дороги — поэтому Доминик и выбрал его для сегодняшней поездки. Мой новый «Асбо» царапал бы днищем: некоторые колеи были такими глубокими.

Дорога раздваивалась, и Доминик выбрал правый поворот, проехав ещё метров сто, пока мы не добрались до места, где серовато-коричневые стволы поваленных деревьев были сложены в пирамиду у дороги. Бледное лицо выглянуло из-за края штабеля, когда мы подъехали.

— Это Стэн, — сказал Доминик, когда его подруга вышла из укрытия.

— Стэн? — переспросил я.

— Сокращённо от Саманта.

Стэн была примерно среднего роста, но привычная сутулость делала её ниже. У неё были каштановые волосы, глубоко посаженные глаза, курносый нос, тонкие губы и скошенный подбородок. Вдобавок к сутулости заметная вялость правой стороны лица. Результат несчастного случая в подростковом возрасте, как позже рассказал Доминик. «Спрыгнула с квадроцикла, когда ей было семнадцать». Когда я спросил, почему она спрыгнула, Доминик просто сказал, что они все тогда были очень пьяны.

— Кто это? — спросила Стэн. Она была одета в синий комбинезон с отвязанным верхом и завязанными вокруг талии рукавами, а поверх — грязную фиолетовую футболку с логотипом OCP. Если бы я встретил её во время патрулирования в Лондоне, то взял бы на карандаш на общих основаниях, но она бы не выделялась. Я понял, что здесь, в глуши, не знаю, что нормально. Может быть, все так одеваются.

— Это Питер, — сказал Доминик. — Он из Лондона.

— О, да? — Слова выходили медленно, словно Стэн была пьяна и вынуждена концентрироваться, чтобы говорить членораздельно. Интересно, насколько сильно она расшиблась.

— Покажешь нам, что нашла, или нет? — спросил Доминик.

Стэн уставилась на меня мгновение — её глаза были бледно-серыми, а правое веко заметно опущено.

— А как же он? — спросила Стэн.

— Питер из Метрополитена, — сказал Доминик. — Когда он закончит здесь, он поедет прямо домой. Ему нет дела до твоих мелких преступлений и проступков.

Голова Стэн бессильно упала вперёд, словно внезапно стала слишком тяжёлой для шеи.

— Ладно, — сказала она.

После примерно десяти секунд, когда мы все стояли как дураки, я посмотрел на Доминика. Тот пожал плечами и показал, что надо подождать. Полминуты спустя Стэн подняла голову и, словно кто-то повернул её ключ пару раз, велела нам следовать за ней в лес.

Мы гуськом отправились за ней в папоротник по пояс, по чему-то, что было не столько тропинкой, сколько статистическим отклонением в плотности подлеска. Несмотря на тень от деревьев, воздух был тёплым и влажным. Я уже подумывал снять куртку, когда Стэн остановилась перед огромной стеной рододендроновых кустов.

— Это здесь, — сказала она, прежде чем присесть и вползти

— Никто не может найти это место, — с гордостью сказала Стэн.

Только кто-то явно мог, потому что Стэн показала нам чугунную металлическую дверцу, вмонтированную в бок постамента, — она выглядела как мусоропровод в многоквартирном доме моих родителей. Из щелей дверцы свисали ленты пластика — зелёные, белые и прозрачные — остатки пакетов для покупок. Стэн потянула дверцу, та открылась со скрипом, обнажив новые ленты пластика и зловонный запах — старого мяса и гниющей бумаги. За дверцей, похоже, была довольно большая пустота, но мне не очень хотелось её исследовать.

— Что ты там хранила? — спросил я.

— Мои запасы, — сказала Стэн.

— Да, но что именно было в твоих запасах? — спросил я.

— Бенни, немного блюза[235], немного билли уизза[236], немного дира[237], пару кроликов и немного ред[238].

Бенни, блюз и билли уизз я знал — бензедрин, диазепам и амфетамины. Я спросил Доминика, что остальное.

— Ну, — сказал Доминик. — Дир — это как Бэмби, кролики — это кролики, а ред — это сельскохозяйственное дизельное топливо. Стэн сливает его из папиного трактора, правда, Стэн?

Она кивнула головой. Мне стало любопытно, что такое сельскохозяйственное дизельное топливо, но я не хотел показаться глупым, поэтому не спросил.

— Когда, по-твоему, это спёрли? — спросил я.

— Я нашла это в таком виде в четверг, — сказала Стэн. — Днём. — Она накрутила прядь волос на палец. — Около пяти.

Утро, когда обнаружили пропажу детей. День первый.

— А когда ты была здесь в последний раз до этого? — спросил Доминик, который, очевидно, думал о том же, что и я.

— В среду, — сказала Стэн и замолчала, увидев, что я достал блокнот и что-то пишу. Для полиции, если не записано, значит, не было. И если расследование пойдёт наперекосяк, будут задавать вопросы. Я не собирался рисковать путаницей в том, кто что кому сказал, — будь то кореш или нет.

— Утром или днём? — спросил я.

Доминик подбадривающе загудел, и Стэн призналась, что проверяла запасы около семи вечера. Тут мне в голову пришла по-настоящему ужасная мысль.

— Ты проверяла, не… — я замялся, — не находится ли там кто-нибудь?

Стэн покачала головой.

Я посмотрел на Доминика и кивнул на зияющий люк. Он застонал.

— Она твой кореш, — сказал я.

Доминик вздохнул, вытащил из кармана куртки аккуратный маленький светодиодный фонарик и послушно сунул голову внутрь. Я услышал приглушённое «Бля!», затем кашель, и он выдернул голову обратно.

— Нет, — сказал он. — Слава богу. И, Стэн, в следующий раз не храни еду там. Это отвратительно и, наверное, очень вредно.

— Мы должны сообщить об этом, — сказал я, и Доминик кивнул.

Стэн надула нижнюю губу.

— Зачем? — спросила она.

— Чтобы поисковые группы не тратили на это время, когда доберутся сюда, — сказал Доминик.

— Думаешь, они сюда доберутся? — спросила Стэн.

— Группы будут здесь завтра, — сказал Доминик.

— Ох, — сказала Стэн. — Вы всё равно поможете. Да?

— Помочь с чем? — спросил я.

Стэн сделала беспомощный жест в сторону зияющего люка.

— Они спёрли мои запасы, — сказала она.

— Что? — спросил я. — Всё нелегальное, что ты спрятала, чтобы полиция тебя не поймала?

— Кролики не нелегальны, — пробормотала Стэн.

— Кто, по-твоему, забрал твои вещи? — спросил Доминик.

— Думала, может, пони, — сказала Стэн.

— С чего бы пони лезть в твои запасы? — спросил я.

— Они помешаны на еде, — сказала она.

Я спросил Доминика, есть ли поблизости пони.

— Есть в паре полей отсюда, — сказал он. — Больше вниз по холму, к Эймстри. Но я никогда не слышал, чтобы они пили дизель.

— А что насчёт наркотиков? — сказал я. — Что бы сделал диазепам с лошадью?

Мы оба посмотрели на Стэн, которая пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Я никогда не давала его лошади.

— Может, сообщить местным ветеринарам? — сказал я.

— Это была не лошадь, — сказала Стэн. — Дверь была проволочкой.

Она показала нам чёрные железные петли на двери и косяке — остатки засова, подумал я. Стэн сказала, что всегда просовывала двойную петлю из толстой стальной проволоки через петли, а затем скручивала её, чтобы закрыть. Я спросил, где проволока, и она показала, куда были сброшены раскрученные концы. Я подобрал их и осмотрел — они не были перерезаны, не были расплавлены и, насколько я мог судить, не подвергались воздействию магии. Вообще не было никакой вестигии вокруг запасов. Вестигия — это след, который остаётся, когда происходит магия.

Флора, то есть настоящие растения, удерживает вестигию очень плохо, и это делает сельскую местность — оставив в стороне поэзию — не очень магическим местом. Это вызывало большое замешательство у более романтичных практиков конца восемнадцатого — начала девятнадцатого века. Особенно у Полидори, который потратил уйму времени, пытаясь доказать, что природные вещи в их диком и нетронутом состоянии по своей сути магичны. В итоге он спятил, хотя это могло быть результатом слишком долгого общения с Байроном и Шелли. Его главное достижение, помимо написания первого в истории вампирского романа, — это его работа по классификации того, откуда берётся энергия, питающая магию. Он назвал её potentia — потому что ничто так не маскирует тот факт, что ты выдумываешь на ходу, как латынь.

Он был одним из первых, кто постулировал, что не только животные должны генерировать potentia. Например, леса производят potentia silvestris, а реки — potentia fluvialis. Именно из этих источников боги, богини и духи местности черпают свою силу.

Я стоял в присутствии Отца Темзы и чувствовал, как его влияние омывает меня, словно прилив. Я видел, как богиня второстепенной реки отправила стену воды от одного конца рынка Ковент-Гарден до другого. Это шестьдесят тонн воды на расстояние тридцати метров — это много энергии, по крайней мере 70 мегаватт — примерно столько, сколько даёт реактивный двигатель на полном форсаже. И я чуть не поцеловал её сразу после того, как она это сделала — заставляет задуматься, правда?

Мы знаем, что

Если бы там имела место какая-то сверхъестественная активность, я бы ожидал получить хоть что-то от двери или бетона фундамента, но и то и другое оставалось упрямо нейтральным. Отсутствие доказательств, как вам скажет любой хороший археолог, не равно доказательству отсутствия — я сделал пометку спросить Найтингейла о том, как обстоят дела в сельской местности.

— Что вы ищете? — спросила Стэн.

— Смотрю, нет ли следов, — сказал я.

— Там нет следов, — сказала Стэн. — Если бы там были следы, я бы их увидела.

— Стэн хороша со следами, — сказал Доминик.

Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы светить прямо мне в затылок.

— Значит, следов нет?

— Никаких, — сказала Стэн.

— Так почему ты подумала, что это сделал пони?

— Не знаю, — сказала Стэн. — Это первое, что пришло мне в голову, когда я нашла его открытым.

Мы помолчали мгновение — что-то высокое, с йодлем, разнеслось среди деревьев. Жара, казалось, нарастала вокруг нас. Я понял, что моя бутылка с водой всё ещё в «Ниссане».

— Повторим, — сказал я. — Твои запасы исчезли, но дети там не застряли. Значит, это были люди, а не животные. Но следов они не оставили.

— Я думала, инопланетяне, — сказала Стэн. — Потому что нет следов. — Она сделала движение рукой — как когти, свисающие вниз.

— Будем надеяться, что их летающая тарелка работает на дизеле, — сказал Доминик. — А то, боюсь, они будут немного разочарованы.

Я использовал приложение на телефоне, чтобы получить GPS-координаты нашего местоположения, а затем предложил вернуться к «Ниссану», прежде чем звонить.

— Как мы объясним, что мы здесь делали? — спросил Доминик, выползая обратно из рододендронов. Я сказал, что он может свалить это на меня и мою «должную осмотрительность».

— Я думал, так и планировалось, — сказал Доминик.

Доминик признал, что это правда, но всё равно захотел узнать, что я собираюсь сказать.

— Скажи им, что я хотел проверить военный объект времён Второй мировой, — сказал я. Это было не таким уж большим натяжением. Фундамент имел размеры стандартной хижины и был сделан из низкокачественного «экономичного бетона», использовавшегося для быстрого возведения дотов и бомбоубежищ в спешке. В суматохе, последовавшей за падением Франции в 1940 году, многие объекты просто выпали из бюрократической сетки.

— Это входит в ваши обязанности? — спросил Доминик.

— Почему нет? — сказал я. — С тех времён осталось много всяких секретов.

Мы пробились из папоротника обратно на тропу. Становилось жарче, и я чувствовал тёплый смолистый запах окружающих деревьев. Potentia silvestris — называл Полидори энергию, получаемую от леса, энергию, из которой возникли рогатые боги кельтских мифов — Лемус, Цернунн и Герн Охотник — хотя, наверное, не последний.

— Кто пользуется этой тропой? — спросил я.

— Выгульщики собак, — сказал Доминик.

— Туристы, — сказала Стэн.

— Рамблеры[239], — сказал Доминик и объяснил, что это часть Тропы Мортимеров, которая тянется от Ладлоу на северо-востоке вдоль гребня, нависающего над Рашпулом, спускается в Эймстри, где пересекает реку Лагг, а затем поднимается к Уигмору, воспетому в песнях и сказаниях как родовое гнездо семьи Мортимеров. Доминик был туманен насчёт того, кто такие Мортимеры, помимо того, что они были могущественными лордами Валлийской марки[240] в Средние века и серьёзно вляпались в Войну Алой и Белой розы.

— Нам про них рассказывали в школе, — сказал он. — Но я большую часть забыл.

Тропа была популярна среди случайных туристов из-за относительной лёгкости и обилия отличных пабов по маршруту.

— И уфологов, — сказала Стэн.

— Злачное местечко, — сказал Доминик.

— Оконная зона[241], — сказала Стэн.

Десять лет назад там была вспышка наблюдений, включая огни в небе, таинственные поломки автомобилей и… растление крупного рогатого скота, хотя Доминик признал, что для последнего могло найтись альтернативное объяснение.

— У нас были уфо-вечеринки, — сказал Доминик, на которых, по-видимому, происходило традиционное распитие дешёвого сидра, приступы рвоты и случайные целовашки — надеюсь, не в этом порядке.

— У тебя был близкий контакт[242]? — спросил я Стэн, прежде чем успел остановиться.

— Да, — сказала Стэн. — Но я не люблю об этом говорить.

Мы добрались до места, где припарковали «Ниссан Техникал». Доминик предложил Стэн подвезти, но она сказала, что ей вполне по силам дойти домой пешком. Она жила с семьёй на другой стороне гребня, недалеко от места под названием Яттон. Я смотрел, как она, шатаясь, пошла вниз по дороге, время от времени зигзагообразно виляя и останавливаясь, чтобы сориентироваться.

— Она влетела головой в дерево, — сказал Доминик. — Пролежала в больнице шесть месяцев. Врачи были поражены, что она вышла на своих ногах — всё, что после этого, уже бонус.

Да, подумал я, это тот кореш, за которого ты пойдёшь до конца.

Несмотря на то, что Доминик припарковался в тени, когда мы открыли дверцы «Ниссана», в лицо ударил порыв горячего зловонного воздуха. Под ароматом высушенного дерьма я чувствовал запах гниющих овощей и полурасплавленного пластика.

— Господи, Доминик, кем работает твой парень?

— Фермером, — сказал Доминик, словно это всё объясняло.

Мы решили оставить «Ниссан» с открытыми дверцами, чтобы проветрить, пока Доминик связывался по рации, которая, к моему большому удивлению, ловила лучше, чем любой из наших телефонов. Я так хотел пить, что уже начал настраиваться на рискованную вылазку в «Ниссан», когда Доминик опустил рацию и поманил меня.

— Ты не ждал посылку? — спросил он.

Мама Доминика была кругленькой женщиной, едва достававшей мне до груди. Её каштановые волосы с проседью были стянуты в небрежный пучок на затылке. Она, очевидно, поймала солнце этим летом, потому что её кожа была коричневой, а на скулах белели полоски солнцезащитного крема. Она выбежала из бунгало, как только Доминик припарковался, и протянула мне руку для пожатия. Её кожа была тёплой и мягкой, как замша, а кости под ней казались хрупкими, как у маленькой птички.

— Приятно наконец познакомиться, — она тяжело дышала, словно короткий рывок от парадной двери вымотал её. — Комната в порядке?

— Идеально, — сказал я.

Она кивнула и убрала руку. Я дал ей минутку перевести дух, прежде чем спросить о посылке. Она указала на мощёную площадку у парадной двери, где бок о бок были оставлены два старомодных сундука из окровавленной кожи.

Я вздохнул и попросил Доминика помочь.

— Чёрт возьми, — сказал он, пытаясь поднять свой конец. — Как долго ты планируешь оставаться?

— Это домоправительница, — сказал я. — У неё слишком бурная фантазия.

Доминик странно на меня посмотрел.

— Домоправительница?

— Не моя домоправительница, — сказал я, пытаясь не

— Ладно, — сказал Доминик. — Ну, в лемстерском участке есть вибрирующие кресла в комнате отдыха.

— Вибрирующие кресла?

— Ну, знаешь. Садишься в них, и они вибрируют, — сказал он. — Это очень расслабляет.

Внутри моей комнаты, она же коровник, было жарко, как в аду, так что, сгрузив сундуки, мы отступили обратно на улицу с кувшином домашнего лимонада, предоставленного мамой Доминика. Когда воздух внутри немного остыл, мы с Домиником порылись в первом сундуке. Верхний слой, слава богу, состоял примерно из половины содержимого моего гардероба, свежевыстиранного и с выглаженными до остроты складками — что на толстовке выглядит просто нелепо. Сундук был оснащён несколькими удобными ящиками и отделениями, из которых извлеклись миниатюрная латунная туристическая плита с подходящим котелком и чайником, а также кожаный футляр, содержавший опасную бритву, кисточку для бритья и кусок обезвоженного мыла, пахнувшего миндалём и ромом. Я гадал, всё это вещи Найтингейла или Молли нашла их где-то ещё в Фолли. В 1944 году многие мужчины оставили свои пожитки, веря, что вернутся.

Я положил бритвенный набор обратно.

Второй сундук содержал твидовую охотничью куртку, подходящий жёлтый жилет, винтажный тренч Burberry, сапоги для верховой езды, зелёный брезентовый походный стул и стрелковую трость[243]. Поэтому было менее удивительно, когда на дне, разобранными в собственном дубово-кожаном футляре, я обнаружил пару двустволок с самооткрывающимся механизмом, калибра 12. Судя по гравировке на механизме, это были два ружья Purdey Найтингейла, которые он держал в запертом ящике в бильярдной.

Я посмотрел на Доминика, у которого глаза лезли на лоб.

— Ты этого не видел, ясно?

— Абсолютно нет, — сказал он.

— Ладно.

— Славное двенадцатое[244] было в понедельник, — сказал он. — Так что сезон куропаток открыт.

Мне внезапно пришло в голову, заморачивались ли современники Найтингейла ружьями или выходили в сельскую местность и бабахали огненными шарами. Вот это выстрел, Томас! Подбил птицу, ей-богу. Я подумал, что сейчас нахожусь менее чем в получасе езды от человека, который мог бы мне об этом рассказать — если бы пчёлы не закусали меня до смерти на пороге.

— Какого хрена? — спросил Доминик и, выпрямившись, посмотрел в сторону фасада бунгало. Я присоединился к нему как раз вовремя, чтобы увидеть, как мимо подъездной дорожки проносится колонна машин. Я узнал синий «Пежо» с общественной парковки лемстерского участка, а также потрёпанный зелёный хетчбэк. Пара мотоциклов с пассажирами-фотографами пронеслась мимо, за ними — ещё машины и фургон спутниковой связи. Это был пресс-пул в движении, и выглядело это впечатляюще — как элитная версия «Безумного Макса».

— Дерьмо, — сказал Доминик. — Они, должно быть, что-то пронюхали.

Мы переглянулись — никому из нас не понравились эти последствия. Доминик вытащил телефон и позвонил во внешний следственный офис. Поговорив минуту, он расслабился — значит, не трупы. Он взглянул на меня и затем сказал тому, с кем говорил, что я действительно здесь и готов броситься в бой — как только мне скажут, в каком направлении.

— Они хотят, чтобы ты прямо сейчас пошёл к Марстоу, — сказал он мне. — Прежде чем это несущееся стадо вернётся обратно.

— Они что-то нашли? — спросил я.

— Не совсем, — сказал Доминик. — В этом-то и проблема.

Даже с открытыми окнами кухня Марстоу была душной и пахла горячим ламинированным ДСП. Сержант Коул усадила Джоанн и её мужа на одну сторону стола, а нас — на другую. Итан спал наверху, а Райана и Мэтью отправили к тёте в Лемстер на вторую половину дня.

— Что случилось? — спросил Энди Марстоу, как только мы устроились под столом. Он был невысоким мужчиной, лишь чуть выше своей жены, и сбитым — настолько, насколько можно быть сбитым, занимаясь физическим трудом всю жизнь. У него был заострённый подбородок и глубоко посаженные ореховые глаза. Светло-каштановые волосы сильно поредели, и он, очевидно, решил перейти к решительным мерам и коротко их подстриг. Он выглядел как классический отпиленный психопат[245], которых я боялся встретить во время вечерней смены в Сохо, но в его глазах не было злобной ярости — только страх.

— Во-первых, — сказала Коул, — позвольте вас заверить, что мы не нашли никаких признаков того, что с Ханной или Николь что-то случилось. — Энди и Джоанн не выглядели особо обнадёженными. — Обычно мы не стали бы привлекать ваше внимание к чему-то подобному, но, к сожалению, об этом пронюхали журналисты, и мы хотели, чтобы вы знали все факты, прежде чем получите искажённую версию от них.

Пресс-пул ворвался обратно в деревню меньше чем через десять минут после отъезда и хлынул в тупик, как приливная волна, лизавшая мне пятки, пока я бежал к дому, и остановился только у живой изгороди, которую удерживала специальный констебль Салли Доннахайд, в другой жизни учительница начальной школы, не собиравшаяся терпеть выходки кучки журналистов. Кухня находилась в задней части дома, но я всё равно слышал их как беспокойный ропот, словно прибой на галечном пляже.

Я наблюдал, как родители заёрзали на стульях и приготовились.

— Мы нашли детский рюкзачок возле B4362, в четырёхстах ярдах от места сбора. Но сразу стало очевидно, что эта вещь пролежала там по крайней мере десять лет, так что мы не думаем, что она связана с делом.

Кулаки Энди разжались, и Джоанн выдохнула. Сержант Коул открыла планшет и показала им фотографию рюкзачка. Он был разложен на полиэтиленовой плёнке, рядом лежала линейка для масштаба. Он был сделан из прозрачного пластика, и хотя замутнел от времени и небрежения, было очевидно, что содержимое изъяли. Коул спросила, чисто ради протокола, не узнают ли они его.

Они сказали, что нет, но мне показалось, что Джоанн замешкалась с ответом чуть дольше, чем следовало. Затем она вскочила и спросила, не хочет ли кто чаю. Коул воспользовалась возможностью, чтобы ввести их в курс дела о текущем состоянии поисков. Энди ёрзал на протяжении всего разговора, и в первой же паузе сказал, что если это всё, то он хотел бы вернуться к поискам, покорно благодарю. Затем, либо не заметив, либо проигнорировав злой взгляд жены, он встал и ушёл.

Мне бы хотелось поговорить с Коул о заминке Джоанн, но Коул, очевидно, не хотела оставлять её одну. Я подумал, не надавить ли на Джоанн в этом вопросе самому, но решил, что опережать старшего офицера было бы ошибкой. Вероятно, это ничего не значит… но это звучало слишком похоже на знаменитые последние слова.

— Он не справляется, — сказала Джоанн, когда муж благополучно ушёл. — Он просто занимает себя делом.

— Я

— Питер, — внезапно сказала Джоанн, повернувшись ко мне. — Честно — какие шансы?

Теперь и Коул уставилась на меня — без давления, конечно.

— Думаю, шансы хорошие, — сказал я.

— Почему? — Глаза Джоанн были широкими, отчаянными.

— Потому что они ушли вместе, — сказал я. — Если бы кто-то местный причинил им вред, у нас уже была бы зацепка. А если бы кто-то приезжий, у нас были бы свидетельства их появления.

Джоанн сникла. Всё это была, конечно, чушь. Даже не очень правдоподобная чушь. Но я не думал, что Джоанн нужны факты — просто предлог, чтобы держаться.

Однако послевкусие было неприятным.

Заиграл телефон — фальшивый старомодный звонок, стандартный для большинства телефонов. Он прозвенел три раза, прежде чем я вспомнил, что сменил свой обычный рингтон — тему Империя наносит ответный удар, потому что не хотелось, чтобы он заиграл в присутствии расстроенного члена семьи, — и мне пришлось поспешно отвечать, пока не включился автоответчик.

Когда я ответил, жизнерадостная женщина попросила подтвердить, что я Питер Грант. Когда я подтвердил, она сообщила, что она личный помощник главного инспектора Уиндроу, и не мог бы я зайти, потому что главный инспектор хотел бы переговорить.

— Когда? — спросил я.

— Как только сможете, — сказала она.

4. «Фалконовская» оценка

Первое, что я заметил, — кто-то, вопреки правилам техники безопасности, взломал окна в лемстерском участке так, что они открывались настежь. Поскольку следственные кабинеты располагались на первом этаже, сквозняка было на удивление много. Я решил, что именно он, а также поистине ошеломляющее количество кофеина — это всё, что удерживает МСГ[246] от распада. Серьёзно сомневаюсь, что вибрирующие кресла вносили большой вклад.

Эдмондсон и Уиндроу ждали меня в «Учебной зоне». Они попросили меня сесть и предложили холодной воды — я с благодарностью принял. Я удержался от желания потереть бутылку о лоб.

— Как вам у нас? — спросил Уиндроу.

— Сэр? — переспросил я.

— Операция, — сказал он. — Как вы думаете, идут дела?

Нет ничего страшнее для младшего офицера, чем когда старший начальник смотрит на тебя через стол и спрашивает твоё мнение о чём-то. Всегда хочется отделаться той удушающей смесью полицейского жаргона и менеджмент-эзе, которая в наше время является лучшим другом полицейского, когда он хочет много говорить и ничего не сказать. Тем не менее, судя по взгляду Уиндроу, ляпнуть, что полиция Уэст-Мерсии «применяет агрессивно-проактивный подход в соответствии с передовой практикой, изложенной в национальных руководствах», было не лучшим выходом.

— Так хорошо, как можно ожидать, — сказал я, что было почти так же плохо.

Уиндроу благодушно кивнул — жест, который я сотни раз видел у следователей, допрашивающих подозреваемых.

— Какое у вас впечатление о Марстоу? — спросил он.

— Держатся, — сказал я.

— Нет никакой вероятности, что они сами организовали исчезновение? — спросил Уиндроу.

Господи, подумал я. Но как теория она имела свои достоинства.

— Есть какие-то доказательства, что это могло быть так? — спросил я.

Уиндроу покачал головой.

— О, кстати, поздравляю, — сказал Эдмондсон. — Вы попали в газеты.

Он протянул мне экземпляр Sun, который отодвинул девушку с третьей страницы[247] аж на одиннадцатую, чтобы выделить больше места ПРОПАВШИМ ДЕВОЧКАМ. Поскольку они не знали ничего, чего не знали мы, а мы не знали ничего, они использовали много фотографий, чтобы скрыть отсутствие текста. В правом верхнем углу пятой страницы была хорошая фотография меня и Доминика у деревенского зала. Мы, очевидно, разговаривали, и, к счастью, оба выглядели мрачными и сосредоточенными. Подпись гласила: «ВСЕ РУКИ НА ПАЛУБУ: Полиция со всей страны участвует в поисках Ханны и Николь».

— Извините, сэр. Должно быть, использовали телеобъектив.

— Не проблема, — сказал Эдмондсон. — АКК[248] счёл, что это хорошо отражается на полиции — с точки зрения разнообразия. — Он выдавил невесёлую улыбку. — Все объединились и всё такое.

Вот это я, подумал я. Постер-бой за разнообразие.

Уиндроу сложил пальцы домиком.

— Вы в СОЮ[249] больше года, — сказал он. — Правильно?

— С февраля прошлого года, — сказал я, гадая, к чему он клонит.

— Так у вас есть опыт работы с необычными делами? — спросил он. — Делами, связанными с… — Он запнулся. За его спиной Эдмондсон беспокойно переступил с ноги на ногу и заговорил.

— Со сверхъестественным, — сказал он.

— Так точно, сэр, — сказал я, и повисла пауза, пока мы все пытались придумать, что сказать дальше.

Двое мужчин переглянулись.

— Вы видите что-то подобное в этом деле? — спросил он.

— Сэр? — сказал я. Потому что одно я усвоил твёрдо: пусть старшие офицеры изложат свою позицию, прежде чем рискнёшь открыть рот.

— Вы приезжали опросить… — Уиндроу сверился с жёлтым стикером, приклеенным к его блокноту по расследованию. — Некоего Хью Освальда в Уайлде?

— Так точно, сэр, — сказал я. — Это была стандартная ОЗИ. — Опросить, Зафиксировать, Исключить — основная работа любого крупного расследования. Найти человека и либо сделать его подозреваемым, либо исключить из дела.

— И вы удовлетворены, что он не причастен? — спросил Уиндроу.

— Да, сэр, — сказал я. — По той причине, что ему девяносто три и он практически прикован к инвалидному креслу.

— И нет возможности сообщника? — спросил Уиндроу.

Была его дочь, о которой я не подумал проверить. Но тогда я предполагал, что главная цель поездки — убрать моего хандрящего себя с глаз Найтингейла подальше. Мне следовало хотя бы взять у неё показания — Лесли убила бы меня за такую халатность.

— Я провёл стандартную оценку, — сказал я и задумался, насколько же отчаянна полиция Уэст-Мерсии, чтобы говорить со мной об этом.

Эдмондсон сложил руки на груди, а затем снова разложил.

— Я знаю, вы не присутствовали на брифингах, — сказал Уиндроу после паузы. — Но вы должны понимать, что мы не делаем никаких успехов. Всё, что мы знаем, — наиболее вероятный сценарий: девочки встали посреди ночи и добровольно ушли из своих домов. А потом просто исчезли. — Он постучал пальцем по столу пару раз. — Мы полагаем, что было бы упущением с нашей стороны не рассмотреть все возможные углы. И, поскольку вы здесь и доступны, мы бы хотели, чтобы вы провели «фалконовскую» оценку всего дела.

Они были настолько чертовски отчаянны.

Я чуть не оцепенел, уставившись на них в неверии. Но, к счастью, мои высокоразвитые инстинкты бюрократического самосохранения сработали, и я выдавил, что должен сначала согласовать это с Найтингейлом.

Они согласились и даже позволили мне позвонить, не слыша их разговора.

Найтингейл счёл это вполне разумной идеей, несмотря на то, что ни он, ни я никогда раньше не проводили формальной «фалконовской» оценки: я — потому что

— Я даже не знаю, что я должен искать, — сказал я.

Найтингейл ответил, что немедленно удалится в библиотеку и посмотрит, что можно раскопать о сверхъестественной преступности в сельской местности.

— И я позвоню Гарольду, — сказал он. — Это как раз то, ради чего он живёт.

Профессор Гарольд Постмартин был архивистом Фолли, историком-любителем и оксфордским доцентом, которого шесть лет подряд признавали наименее вероятным кандидатом на получение четырёхсерийного документального сериала на Channel Four.

— А теперь, когда я подумал, — сказал Найтингейл, — возможно, стоит обратиться к некоторым из наших других друзей в полумире. На всякий случай.

Так что я мрачно доложил Эдмондсону и Уиндроу, что не только Специальное Подразделение[250] будет радо провести полную «фалконовскую» оценку, но мы также привлечём нашего старшего гражданского аналитика и задействуем наши агентурные источники среди людей — даже если некоторые из них не совсем люди.

Они были так довольны, что поместили меня в кабинет Эдмондсона в конце коридора, который, помимо прочего, имел собственную розетку для ХОЛМС II[251] и был скрыт от глаз основного оперативного штаба. Пока Уиндроу активировал мой доступ и раздобыл ноутбук с поддержкой ХОЛМСа, я подождал, после чего они закрыли дверь и позволили мне приступить.

Но к чему?

Часть проблемы с проведением «фалконовской» оценки заключается в том, что трудно применить передовой профессиональный опыт к области правоохранительной деятельности, к которой большинство полицейских и на пушечный выстрел не подойдут. Не говоря уже о том, что ближе всего к формальной оценке Фолли подходили в те разы, когда нам приходилось говорить старшему офицеру, что наличие оккультных граффити, разбрызганных по месту преступления, не делает дело «фалконовским». Особенно если символы были содраны у Алистера Кроули, Властелина колец или Времени приключений. Единственное дело такого рода, по которому мы колебались, было с иероглифами кандзи[252], нанесёнными на фасад частной школы в Хайгейте, но, по словам одного из друзей Постмартина из Школы восточных и африканских исследований SOAS, они были из японской ролевой игры Sakura Wars — очень популярной в 1990-х.

Проблема заключалась в том, что после того, как правительство протолкнуло крупные сокращения в полиции, многие офицеры прониклись идеей, что могут сбросить на нас что угодно, даже отдалённо странное.

— Хотя заметно, — указывал Найтингейл, — что это никогда не случается, если офицер уже работал с нами раньше.

Все ваши дела, подумал я, не принадлежат нам.

Поэтому я сделал то, что всегда делаю в таких ситуациях: спросил себя, что бы сделала Лесли — кроме того, чтобы всадить мне тазер в спину и предать Безликому. А она бы сказала: «Начни со списка действий — блин!»

Современное крупное расследование работает на ХОЛМС II — это большой компьютеризированный мясорубка, в которую следователи загружают информацию и крутят ручку в надежде, что с другого конца выпадет что-то съедобное или, по крайней мере, приемлемое в суде. Чтобы поддерживать машину сытой, старшие офицеры поручают младшим «действия» — например, опросить учителей Ханны и Николь — это «действие», как и проверка телефонных записей семьи на предмет совпадений с номерами известных сексуальных преступников. Полицейские никогда не видели существительного, которое не захотели бы превратить в глагол, так что это быстро стало «действовать», как в: ты поручаешь мне предпринять «фалконовскую» оценку, я предпринимаю «фалконовскую» оценку, «фалконовская» оценка предпринята, и мы все действуем в жёлтой подводной лодке[253].

Таким образом, чтобы пересмотреть крупное расследование, нужно пересмотреть список «действий» и их последствий в надежде, что вы заметите то, что не заметили тридцать с лишним высококвалифицированных и опытных детективов. Я сел и сделал запись в блокноте: «Приступить к „фалконовской“ оценке с пересмотра списка действий» — и поставил дату.

Был обед третьего дня. Ханна и Николь пропали уже более пятидесяти часов.

День первый — 09:22 — первый и единственный звонок в 999 — звонивший назвался Дереком Лейси.

Я не слушал аудиозапись, но даже по расшифровке можно было понять, что он изо всех сил пытается сохранить контроль. Он, очевидно, выждал минутку, чтобы собраться с мыслями, боясь, что полиция не отнесётся к нему серьёзно, потому что перечислил возраст Николь и Ханны, тот факт, что они покинули свои спальни ночью, и что никто из друзей или родственников их не видел. И он, очевидно, произвёл впечатление на дежурного инспектора в центре управления в Вустере, потому что тот, в свою очередь, отправил всех доступных сотрудников смены D[254] прямо в Рашпул, возглавляемых патрульным сержантом Робертом Коллингтоном.

Смена D прибыла в 09:37, после чего уведомили Эдмондсона как территориального командира, и он принял руководство операцией на себя.

Статистически, в случаях с пропавшими детьми похищение незнакомцем находится в самом низу длинного списка, который начинается с того, что ребёнок просто сбежал, продолжается ночёвкой у приятеля без предупреждения родителей и, часто, тем, что спрятался где-то в доме. На самом деле ребёнка гораздо чаще убивают собственные родители, чем похищает незнакомец. Так что первыми действиями после прибытия были обыск домов родителей и сбор имён и адресов друзей и родственников.

Но Доминик был прав: тот факт, что две девочки пропали из двух разных домов в одну и ту же ночь, должен был привлечь всеобщее внимание. Потому что к 10:15, менее чем через час после первоначального звонка в 999, девочек классифицировали как «ВЫСОКИЙ РИСК» и уведомили дежурного специалиста по поиску. Сотрудников резервных отрядов общественного порядка вызвали из Херефорда, Вустера, Киддерминстера и Шрусбери. К обеду значительная часть доступного личного состава полиции Уэст-Мерсии оказалась развёрнута в районе Рашпула.

К тому времени компьютеры девочек уже отправили в отдел высоких технологий для проверки на предмет онлайн-груминга, а необходимые заявки на отслеживание их телефонов в реальном времени были поданы. Если бы это происходило в Лондоне, команды офицеров просматривали бы часы записей с камер видеонаблюдения. Но в сельской глуши система слежения была на удивление разрежена.

Когда вы разворачиваетесь для поиска пропавших детей, если вы вообще разворачиваетесь, правило — разворачиваться быстро и в большом количестве. Даже если вероятность и здравый смысл подсказывают, что они к вечеру сами объявятся в своей парадной двери. Будь они старше, лет четырнадцати или больше, то Уэст-Мерсия, возможно, подождала бы ещё двадцать четыре часа, прежде чем буквально вызывать собак[255]. Тем не менее, до шести часов вечера Эдмондсон, вероятно, думал, что девочки

Затем нашли телефоны. Оба опознаны как принадлежащие Николь и Ханне, оба с разряженными батареями. Поскольку одиннадцатилетняя девочка скорее расстанется с почкой, чем с мобильным телефоном, рабочая гипотеза сменилась с «сбежали» на «похищение», и вот тогда-то веселье и началось по-настоящему.

Немедленно связали отдел уголовного розыска Херефорда, и Главное следственное подразделение прикрепили к тому, что теперь обозначалось как ОПЕРАЦИЯ «МАНТИКОРА». Как раз когда большинство детективов собирались домой — они, должно быть, были в восторге. Во время быстрой вылазки в кофе-поинт я обнаружил, что, несмотря на полностью оборудованный кабинет задержания и допросов, кабинеты с ХОЛМСом, столовую, вертолётную площадку и, не забывая знаменитые вибрирующие кресла, участок в Лемстере обычно занимает только команда безопасного соседства. По сути, его законсервировали на будущее — предположительно, на случай усиления трансграничных рейдов валлийцев. Главный инспектор Уиндроу, Доминик и все его коллеги перебазировались туда из своей базы в Херефорде — вот почему здесь было так чисто.

Офицер по связям с прессой связался с местными СМИ, но обнаружил, что его опередили. Кто-то уже связался с Leominster News и Hereford Times, предоставив имена двух девочек и подходящую душераздирающую фотографию обеих в панамах. Я узнал фон — это был определённо задний сад Марстоу. Я заметил красные качели, которые видел в окно кухни. Кто-то другой тоже узнал его, потому что в отчёте предполагалось, что Джоанн Марстоу сама связалась с прессой. Газетам было уже поздно менять заголовки, но местное радио и региональные теленовости Би-би-си отправили журналистов и согласились показать обращение за информацией. Местные новостные менеджеры, должно быть, взглянули на фотографию двух хорошеньких улыбающихся одиннадцатилетних белых девочек в одинаковых панамах и прослезились от радости. История стала национальной примерно за то время, которое потребовалось редакторам в Лондоне, чтобы открыть jpeg-файл, приложенный к электронному письму. К тому времени, как инспектор Эдмондсон проводил брифинг для всех новоприбывших в десять вечера, пресса уже собиралась в фойе.

Я пытался вспомнить, чем занимался той ночью, но ничего не приходило в голову.

Поиски возобновились на рассвете, и от недавно созданного Следственного подразделения последовал шквал действий, более двухсот из которых были ОЗИ зарегистрированных сексуальных преступников. Впечатляюще, что Следственное подразделение выполнило более ста Опросить-Зафиксировать-Исключить по одним только зарегистрированным сексуальным преступникам в Херефордшире и разослало ещё кучу в соседние полицейские силы. На момент проверки списка оставалось только три РСП[256] в радиусе двухсот километров от Рашпула, которых не проверили, и были серьёзные подозрения, что двое из них, возможно, мертвы.

В ХОЛМСе можно выполнить поиск по ключевым словам, полезность чего зависит от того, какие слова вы используете. Я попробовал, просто ради интереса, магия, волшебник, ведьма, невидимый, три разных варианта написания фея и потратил пятнадцать минут, отсеивая удивительно большое количество отсылок к книгам, телевидению и вечеринке в маскарадных костюмах, которую многие дети посетили за неделю до исчезновения. Одно показание, взятое у школьной подруги Николь и Ханны, привлекло моё внимание.

R175 H TST ГАБРИЭЛЛА ДАРРЕЛЛ РАЗНОЕ

КОНСТЕБЛЬ ТАСКЕР: Значит, у Николь был невидимый друг.

ГАБРИЭЛЛА: Да.

КОНСТЕБЛЬ ТАСКЕР: Как выдуманный друг?

ГАБРИЭЛЛА: Не совсем.

МИССИС ДАРРЕЛЛ: Николь всегда была очень творческим ребёнком. Не то что наша Гэби, которая очень рассудительна. Правда, Гэби? Никаких выдуманных друзей для тебя.

Я добавил повторное взятие показаний в свой список запросов на действия на том основании, что если не знаешь, куда идёшь, пробуй как можно больше направлений.

К пяти часам я закончил быстрый просмотр списка действий и сделал перерыв. Кто-то дал мне указания, как добраться до ближайшего супермаркета, но я заблудился и вместо этого оказался в огромном «Моррисоне». Я воспользовался возможностью, чтобы запастись тем, о чём Молли бы не подумала: бутилированной водой, снеками, фруктами и принадлежностями для бритья, произведёнными в этом тысячелетии. Внутри магазина кондиционер работал на полную. Так что я устроился в кафе при магазине и позвонил Найтингейлу, чтобы обсудить следующий шаг. Это имело дополнительное преимущество — не давать ушам других полицейских услышать дела Фолли.

— Ничего не бросилось в глаза? — спросил Найтингейл.

— Не по списку действий, — сказал я. — Рабочая гипотеза: они обе решили тайком выйти из домов и встретиться. И либо они сбежали, что маловероятно, либо с ними случилось что-то плохое.

Найтингейл спросил, почему побег маловероятен.

— Они ничего не взяли, кроме телефонов, — сказал я. — Сбежавшие дети почти всегда что-то берут. — Я брал оба раза, хотя в первый раз ограничился бутербродом с арахисовым маслом и джемом и номером 2000AD.

— Пока что предоставим более рутинную мерзость нашим деревенским кузенам, — сказал Найтингейл. — Твоя задача сначала установить, могли ли эти двое девочек контактировать с чем-то необычным.

— Например?

— С недобросовестным практиком, — сказал Найтингейл. — С деревенским колдуном или ведьмой, о которых мы не знаем, или с фейри, или полу-фейри, или каким-нибудь ревенантом. Изменилось ли у них обычное поведение или появились странные пристрастия?

— Отдел по расследованию жестокого обращения с детьми будет искать то же самое, — сказал я.

— Тогда предлагаю тебе посовещаться с ними, — сказал Найтингейл. — А ещё не мешало бы поболтать с их учителями и лидерами «Девочек-гидов»[257] или чем их там заменяют в наши дни. Если предположить, что они были гидами. Есть ли в приходе священник?

— Могу узнать, — сказал я и заметил, что парочка белых парней за соседним столиком косится на меня.

— Хороший приходской священник часто знает более эзотерические аспекты местной истории, — сказал Найтингейл. — Или, по крайней мере, раньше знал.

Оба были темноволосыми, бледнолицыми, несмотря на лето. Тот, что пониже, с голубыми глазами, а высокий носил солнцезащитные очки в помещении — что говорит о нём всё, что нужно знать. Рукава их серо-зелёных клетчатых рубашек были закатаны, обнажая мускулистые руки людей, которые действительно работают физически. В Лондоне я бы принял их за строителей, но здесь, в глуши, они могли быть лесорубами или стригалями овец — откуда мне знать.

— Ты мог бы ещё раз поговорить с Хью Освальдом, — сказал Найтингейл. — Посмотреть, не заметил ли он чего-то странного.

Кроме своей жуткой внучки, подумал я. Хотя с ней тоже стоило бы поговорить.

— Жаль, что мы не можем вынюхивать людей, как реки, — сказал я.

— Лично я очень рад, что эта способность, похоже, ограничена ими, — сказал Найтингейл. — Наша работа и так стала достаточно сложной. Тем не менее, как вы говорите…

Белые парни поняли, что я на них смотрю, но заколебались — вот в чём беда, когда ты расист в белом сердце страны: у тебя мало практического опыта. Я бросил

Они отвели взгляды первыми. Высокий в очках что-то сказал своему другу, затем они оба посмотрели на меня и хихикнули.

Что мы, думаю, двенадцатилетние? Так что я рассмеялся. Это был не настоящий смех, но они не могли этого знать. Они оба уставились на меня, а затем отвернулись, когда я не отвёл взгляд. Мне хотелось спровоцировать их. Мне хотелось отвесить им такую затрещину, которую они не забудут.

— Питер? — спросил Найтингейл, и я понял, что не слушал.

В крайнем случае я хотел показать им своё удостоверение и разрушить их предубеждения. Но так делать нельзя, потому что всегда есть шанс, что это закончится дракой. А тогда придётся их арестовывать. Что, не говоря уже об этических проблемах злоупотребления властью, выльется в тонну бумажной работы. Не говоря уже о том, что я был далеко от своего участка, так что это разозлило бы полицию Уэст-Мерсии, у которой, вероятно, были дела поважнее, чем тратить на это своё время. Так что я глубоко вздохнул и отвернулся.

Вот такой я, констебль Питер Грант — гордость своего территориального полицейского органа.

— Прошу прощения, сэр, — сказал я. — Отвлёкся.

— Я спросил, как ты себя чувствуешь, — сказал Найтингейл.

— Нормально, сэр, — сказал я.

— Рад это слышать, — сказал он.

Я напрягся, услышав, как заскрипели стулья — парни встали, — но они прошли с другой стороны стола и направились к главному выходу.

— Мне лучше вернуться, — сказал я. — Нужно кое-какие действия задействовать.

Снаружи солнце жарило парковку, а мои двое приятелей из кафе пытались небрежно облокотиться на синий «Ниссан Микра», не обжигаясь. Я гадал, ждут ли они меня или им просто некуда больше идти — возможно, они и сами не знали.

Высокий в солнцезащитных очках закурил «Силк Кат» и агрессивно затянулся.

Магия оказывает, как сказал бы доктор Валид (который был бы нашим резидентом-человеком науки, если бы не жил в милом викторианском особняке в Финчли), пагубное влияние на микропроцессоры. Мы не знаем, почему наложение заклинания может превратить чипсет вашего ноутбука в мелкий песок, но, поскольку в наши дни всё полезное — от телефона до кухонного комбайна — управляется чипами, нужно быть осторожным. Но просто потому, что вы не знаете, почему что-то происходит, не значит, что вы не можете попытаться измерить его эффекты.

А измерив эффект, становится гораздо легче превратить его в оружие. Всё, что нужно, — это немного модифицировать свой блуждающий свет парой formae inflectentes, и после примерно трёх недель проб и ошибок у вас есть проецируемое заклинание, которое выжжет каждый микропроцессор в удобно маленьком радиусе.

Я получил нагоняй от Найтингейла, у которого есть странное представление, что его ученик должен знать, что делает, прежде чем сунуть палец в электрическую розетку вселенной. Но даже он передумал, когда я указал, что: а) это, по сути, усиленный блуждающий свет, и б) его можно использовать, чтобы вывести из строя любую машину с микропроцессорной системой управления двигателем — а это сейчас почти все машины.

Стоя на раскалённой парковке у «Моррисона», я был в одном шаге от того, чтобы запустить один в их «Микру», но даже когда я прокручивал в голове форму, я вспомнил телефоны девочек. Согласно сводке результатов из криминалистики, с памяти телефонов и SIM-карт не удалось восстановить никаких данных. Но причина не была указана. Есть много вещей, которые могут испортить ваш телефон, но меньше вещей, которые настолько тщательны, что хорошая криминалистическая команда не может извлечь ничего полезного. И одна из этих меньших вещей, как я знал из горького опыта, — это всплеск магии.

Я широко улыбнулся двум парням — от этого улыбка едва не заставила высокого проглотить сигарету. Затем я быстро двинулся к «Асбо», но не настолько быстро, чтобы они поняли это неправильно.

Вернувшись в лемстерский участок, я вызвал список вещественных доказательств и нашёл отчёты, касающиеся обоих мобильных телефонов девочек. Их нашли у подножия очередного военного мемориала, на этот раз тощего креста, установленного на приподнятой травянистой платформе у B4362, где переулок, идущий параллельно Рашпулу к востоку, переходит в переулок, ведущий вверх по холму к месту под названием Бирчер-Коммон. Я распечатал схему и фотографии места, на котором была зафиксирована точная позиция телефонов. Затем я проверил заметки специалиста по поиску, который выдвинул гипотезу, что Ханна и Николь пошли пешеходной тропой на запад через поля, пока не достигли Паунд-Лейн, затем пошли на север по переулку, пока не добрались до B4362, где расстались со своими телефонами. Перекрёсток быстро стал центром двух типов поисков: один основан на предположении, что девочки продолжили путь пешком, а второй — что они добровольно или недобровольно сели в машину, управляемую лицом или лицами неизвестными.

Специалист по поиску и его команды покрывали вариант первый, Следственное подразделение — вариант второй, что было ужасной работой. Без камер видеонаблюдения и ограниченной системы автоматического распознавания номеров Следственному подразделению приходилось полагаться на опрос местных свидетелей на предмет информации о передвижении машин в этом районе и из него. И даже в сельской местности никто не настолько любопытен в пять утра. Тем не менее, им удалось собрать ошеломляющее количество сообщений о машинах, замеченных как в Рашпуле, так и на перекрёстке, где нашли телефоны. Они варьировались от «какой-то фургон, возможно, белый» до «я видел тот „Ситроен“, что принадлежит Уиллу Уиттону, который живёт за холмом в Орелтоне, и он явно затевал что-то нехорошее, это точно».

Пять офицеров были назначены перемалывать эти сообщения. Вы могли узнать их по жалобным стонам и тихим воплям отчаяния, доносившимся из их угла оперативного штаба.

Из списка действий я заметил, что они отдают приоритет периоду с четырёх до шести утра — это озадачило меня, пока я не нашёл перекрёстную ссылку на показания матери Николь о том, что она впервые заметила отсутствие дочери в пять утра. Когда её спросили, почему она не подняла тревогу тогда, она сказала, что Николь часто вставала на рассвете летом.

— Ей нравится смотреть, как встаёт солнце, — сказала она.

В записи о вещественных доказательствах — мобильных телефонах девочек — были контактные данные некой Кимберли Сидр из Отдела высоких технологий в Вустере, и я позвонил ей на том основании, что если хочешь сделать что-то быстро, лучше поговорить, чем писать электронные письма.

— Могу я вам помочь? — у Кимберли Сидр был сильный белфастский акцент. Я заподозрил, что Сидр — не её девичья фамилия.

Я представился и спросил о телефонах.

— Они полностью вышли из строя, —

— Были ли какие-то видимые повреждения? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — Никаких очевидных признаков физического повреждения.

— Вы смотрели на них под микроскопом?

Наступила пауза.

— Пока нет, — сказала она. — Что я должна искать?

Проблема с учёными в том, что вы не можете ослепить их наукой, если только вы не знаете больше, чем они, — а по определению я не знал.

— Я не хочу предвосхищать результаты, — сказал я, что всегда хорошая отговорка. — Но если вы что-то обнаружите, я хотел бы отправить фотографии специалисту в Лондон, чтобы он взглянул.

— Что за специалист?

Объяснять, что доктор Валид — всемирно известный энтеролог[258], вероятно, породило бы больше вопросов, чем ответов.

— Не знаю, — сказал я. — Я просто полицейский. Но если мы найдём то, что ищем, я попрошу его позвонить вам и всё объяснить. Как насчёт такого?

Наступила довольно долгая пауза.

— Это как-то связано с НЛО? — спросила Сидр.

— Нет, — сказал я с абсолютной честностью, в порядке исключения. — А у вас здесь много НЛО?

— У нас много наблюдателей за НЛО и много наблюдений, — сказала она. — Эти два факта могут быть связаны.

— Насколько мне известно, никакие НЛО не вовлечены, — сказал я. — Но если мы найдём, я дам вам знать.

Сидр согласилась проверить микропроцессоры и прислать мне изображения всего, что обнаружит.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мог бы быть немного более твёрдым в отношении непричастности внеземного разума.

Даже когда вы часть следствия, вы не просто так появляетесь на пороге родителей жертвы, начинаете задавать вопросы и шарить по их книжным полкам. Сначала я должен был согласовать действие с главным инспектором Уиндроу, который сказал мне согласовать его с детективом-констеблем Генри Картером, ведущим сотрудником по связи с семьёй, прикреплённым к Лейси. Произошла задержка, пока констебль Картер проверял у сержанта Коул, можно ли мне доверять или нет — очевидно, можно, потому что Уиндроу дал добро. Но только если либо сержант Коул, либо Картер будет со мной, чтобы держать Викторию Лейси за ручку.

Когда я ехал обратно в Рашпул, уже темнело, и я понял, что наконец-то начинаю понимать, как устроен этот ландшафт. Лемстер находится на равнине, где сходятся две долины. На северо-запад долина реки Лагг извивается к Эймстри. А на север уходит другая долина, осушающая земли вокруг Орелтона и чудесно названного Вуфертона. Между ними они образуют Y-образную форму, как рогатка мультяшного персонажа, причём гребень высокогорья, занятый Крофт-Касл и Бирчер-Коммон, образует резинку. Рашпул был одной из вереницы деревень, занимавших склоны ниже гребня, приютившихся в небольших долинах, прорезанных ручьями, стекающими на равнину.

Поздним вечером гребень становился тенью, надвигающейся на вас, когда вы достигали деревни, лишь пара огоньков виднелась от уединённых домов на склонах. Я осторожно вёл машину по главной улице, стараясь не наехать на забредших журналистов.

Лейси жили в здании, в своей основе — честном, настоящем фахверке шестнадцатого века. Это было такое место, которое каждое последующее поколение так сильно модифицировало, что взрослые консерваторы бывали доведены до слёз, потому что вся эта несоответствующая мешанина стилей и периодов одинаково исторична и стоит сохранения. За исключением, возможно, уродливой пластиковой двери ПВХ, заполнявшей дверной проём эпохи Реставрации, как дешёвые пластиковые вставные зубы. Дверь открыл Дерек Лейси, который не выглядел обрадованным моим визитом и, судя по запаху изо рта, уже успел приложиться к бутылке виски с нашей последней встречи.

— Заходи, — сказал он.

Виктория Лейси сидела за огромным дубовым кухонным столом и бесцельно вращала наполовину выпитый бокал красного вина. Остатки закуски — хлеб, дорогой сыр и магазинный салат, всё ещё наполовину в пластиковом контейнере, — были разложены между ней и стулом, к которому вернулся её муж. Детектив-констебль Генри Картер был здесь, чтобы присматривать за ними и заверить пару, что я не собираюсь сунуть их в котёл и съесть на ужин.

У Виктории было тонкое бледное лицо и каштановые волосы, стриженные бобом. Она была одета в мужскую толстовку с закатанными рукавами, обнажавшими болезненно тонкие запястья и длинные изящные руки. Её глаза, я заметил, когда она подняла на меня взгляд, были очень бледно-голубыми.

Я выразил своё почтение и сказал, что постараюсь быть как можно более ненавязчивым, но они просто неопределённо кивнули. На столе стояла недопитая бутылка красного, и оба потянулись к ней, когда я вышел из кухни.

Хотя я и поклонник георгианского формализма, мне нравятся дома, где вы можете спуститься на три ступеньки на первом этаже и оказаться в том, что я, предположительно, должен называть «логовом». Это определённо не была библиотека — всего пара книжных стеллажей «Икеа». И если Дерек Лейси использовал это как кабинет, у него не было привычки оставлять свою работу на виду. К телевизору среднего размера была подключена Wii[259] с двумя комплектами контроллеров, разбросанными у её подножия — Ханна и Николь. Я нашёл следы девочек и в других местах комнаты: стопка настольных игр в потрёпанных коробках с выцветшими обложками, коллекция подростковых журналов, приткнувшаяся на книжной полке, и потрёпанный экземпляр Гарри Поттера и Кубка огня, засунутый в щель между нетронутым изданием Волчьего зала и книжной версией Жизни Пи.

В одном углу комнаты было холодно, что не имело ничего общего с физическим сквозняком. Я почувствовал дуновение затхлого воздуха и стук какой-то ручной машины — маслобойки, если угадывать. Что касается вестигии, это было примерно на уровне дома такого возраста и ничего захватывающего.

Была предпринята полу-серьёзная попытка придать единый дизайн первому этажу дома: стены цвета овсянки с матовой отделкой, осознанно повторяющие оригинальную плетёную основу из прутьев и глины, но на втором этаже это развалилось. Я мог сказать по текстуре, что если соскоблить верхний слой белой с оттенком персика краски, то под ним обнаружится история живших здесь семей, написанная слоями обоев.

Больше вестигии в коридоре — щёлканье и жужжание кукушкиных часов, запах мази «Викс» и горячего пара. Ощущения резко обрывались внутри главной спальни. Современная кровать размера «king-size», крепкий антикварный гардероб и красивый викторианский туалетный столик из красного дерева. Разбросанная по углам обувь говорила мне, что Дерек и Виктория всё ещё делят супружеское ложе.

Дальше по коридору была пахнущая плесенью гостевая комната с латунной кроватью и розовым покрывалом и двойным штабелем переездных коробок в углу. Рядом — ванная, отремонтированная в течение последних

Спальня самой Николь была больше, чем главная спальня, но неудобной длинной формы, намекающей на то, что две комнаты были объединены. Она была приятно не-розовой, вместо этого оклеена обоями в тонкую полоску лимонно-жёлтого и светло-голубого цвета. Мебель была дорогой, но современной и пострадавшей по углам и краям. Опять же, не так много книг — только остальная часть серии о Гарри Поттере и то, что выглядело как учебники на откидном столике. Гораздо меньше плюшевых талисманов, но зато в щели между комодом и плинтусом забились заблудшие кусочки Lego. Очевидная пустота там, где отдел высоких технологий утащил её ноутбук. Плакат Голодных игр над кроватью — Дженнифер Лоуренс целится из лука.

Я вытащил один из «Гарри Поттеров». Он был практически в идеальном состоянии, вероятно, непрочитанный. Я положил его обратно и решил, что здесь ничего полезного нет.

— Я понимаю, почему вы должны это делать, — сказала сзади Виктория Лейси. Я обернулся и увидел её в дверях. — Я очень хочу, чтобы вам не приходилось этого делать.

— Я тоже, мэм, — сказал я. — У Николь был «Киндл»[260] или какая-нибудь другая электронная читалка?

— Почему?

— Прошу прощения?

— Почему вы хотите знать? — спросила она, скрестив руки на груди.

— На них могут приходить электронные письма и другие сообщения из соцсетей, — сказал я. — Многие люди этого не осознают. Мы должны убедиться, что не упустили из виду никакие каналы связи, которые могли существовать между Николь и другими людьми.

— Когда вы говорите «другие люди», вы имеете в виду педофилов, не так ли?

Её губы сжались в конце фразы. Я видел, что она пытается произнести немыслимое в надежде, что это окажется неправдой — это своего рода магическое мышление, но, к сожалению, не того рода, который работает.

— Не только педофилы, — сказал я. — Нежелательные контакты, отчуждённые родители, дилеры, члены банд, всё в этом роде. — Господи, подумал я. Ну и утешение.

— Это ваша специализация в Лондоне, да? — спросила она. — Уличное насилие, всё такое.

— Нет, — сказал я. — Я проверяю то, что упускают из виду другие офицеры.

— Потому что здесь нет никаких банд, — сказала она. — Я имею в виду, кроме цыган, и, возможно, некоторых поляков, но они здесь, как таковые, не живут. — Она замолчала и уставилась на меня. — Это хорошее место для воспитания детей, знаете ли. Не то что Лондон. Я имею в виду, в Лондоне может случиться всё что угодно.

Я спросил, выросла ли она сама в Лондоне, но она сказала, что родом из Гилфорда.

— Но я жила в Лондоне пару лет. До того как встретила Дерека, — сказала она. — Он отсюда родом. Я из приезжих. Это здесь имеет значение. Но, полагаю, в Лондоне все из приезжих.

Кроме тех из нас, кто из Кентиш-Тауна, подумал я.

— Дерек вытащил меня сюда почти сразу, как узнал, что я беременна, — сказала она. — К тому времени у него уже был дом, он купил его у церкви, когда деревня лишилась своего викария. Я рада, что он это сделал, потому что здесь есть место для детей. — Она оглядела комнату. — Как вы думаете, они что-то упустили?

Я огляделся — следы порошка для снятия отпечатков пальцев всё ещё виднелись на оконных рамах, двери и в любом другом месте, где мог прикоснуться злоумышленник. Я оценил, что за это время криминалисты потратили на одну эту комнату больше времени, чем за последние пятьдесят местных расследований ограблений.

— Нет, — сказал я. — Не думаю, что упустили.

Она заплакала. Я не уверен, что она даже осознавала это, пока не почувствовала слёзы на щеках. Я сделал шаг к ней, но она быстро развернулась и убежала.

Я спустился вниз и вышел.

На следующее утро мой телефон пиликнул, когда я был в душе. Это было письмо от Кимберли Сидр из отдела высоких технологий. К нему прилагалось изображение, которое даже на маленьком экране моего телефона можно было увеличить достаточно, чтобы увидеть знакомый узор микроскопических ямок и повреждений. Я переслал их доктору Валиду, но мне не нужно было его подтверждение.

Я узнаю гипертауматургическую деградацию, когда вижу её.

Телефоны уничтожила магия.

5. Клиент всегда прав

— А вот теперь ты меня начинаешь пугать, — сказал Доминик, пока я приседал, приближая лицо к старому камню военного мемориала. — Я всё ещё не понимаю, зачем я тебе нужен.

— Местный гид, — сказал я.

Было достаточно поздно, чтобы поисковые группы уже вышли, но достаточно рано, чтобы воздух был ещё прохладным и свежим. Камень удерживает вестигию дольше всего, за исключением некоторых видов пластика, но я хотел проверить первым делом, не теряя времени. Магия, достаточно мощная, чтобы повредить телефон, оставила бы след на монументе, если бы это случилось здесь. Я знаю это, потому что проводил эксперименты в контролируемых условиях, чтобы точно определить стойкость вестигии после магического события. Или, по крайней мере, настолько точно, насколько это возможно, используя своё собственное восприятие и короткошёрстного терьера по кличке Тоби.

— Что бы ни случилось с телефонами, — сказал я, — это произошло не здесь.

Это случилось не в доме Лейси. И, я перепроверил тем утром, не в доме Марстоу. Я столкнулся с возможностью, что мне, возможно, придётся просто обойти каждую дверь в деревне и принюхаться. И вот здесь было бы полезно иметь другого практика, чтобы разделить работу.

— Значит, ты думаешь, это дело «Фалкона»? — спросил Доминик.

— Возможно, — сказал я. — Но нет смысла идти к твоему начальнику, пока у меня не будет что ему сказать.

— Ему всё равно нужно знать, так или иначе, — сказал Доминик.

Как раз в этот момент над нашими головами с грохотом пролетел вертолёт — самый низко летящий самолёт, который я когда-либо видел, если не считать заходящих на посадку. Это был милитаризированный вертолёт «Еврокоптер Дофин» в армейском камуфляже. Когда он развернулся, чтобы направиться к гребню, мы попали под край его воздушной струи — вот насколько низко он летел.

— Восьмой полк, — самодовольно сказал Доминик. — Специальная авиационная служба[261]. — Он усмехнулся, увидев выражение моего лица. — Наконец-то, — сказал он. — Я уже начал гадать, хоть что-то здесь тебя поразит.

— Они присоединяются к поискам? — спросил я.

— Они в них с самого начала, — сказал Доминик. — Одно из преимуществ работы в Херефордшире — SAS обычно подключаются к таким делам.

Магия повреждает микропроцессоры только тогда, когда они включены, а это значит, что что бы ни случилось с телефонами девочек, это случилось, когда

Это было тревожно. Потому что если неизвестное лицо или лица сказали девочкам выключить телефоны, это демонстрировало тревожный уровень криминалистической осведомлённости.

— Если бы ты была одиннадцатилетней девочкой, для чего бы ты включила телефон? — спросил я.

— Отправить сообщение?

Я задумался.

— Обе одновременно?

— Может, твитнуть, — сказал Доминик. — Потому что «ОМГ, вы не поверите, что только что случилось».

Записи показывали, что ни сообщения, ни твита не было, но, возможно, то, что заставило их включить телефоны, уничтожило их почти сразу.

Случайно или намеренно? Вопросы шли по кругу.

Итак, подумал я. Если не можешь быть умным, будь хотя бы дотошным.

Я позвонил главному инспектору Уиндроу и предоставил ровно столько информации, чтобы усложнить его расследование, и недостаточно, чтобы помочь существенным образом. Я сказал ему, что работаю над гипотезой: что бы ни случилось с их телефонами, это произошло по дороге к перекрёстку, где их бросили. Я сказал, что мне нужно провести обследование всей деревни, поэтому он одолжил мне Доминика, поскольку тот был местным парнем, с которым люди будут разговаривать, и мы отправились.

В Рашпуле было сто семь отдельных жилищ, и мы быстро вошли в ритм: Доминик отвлекал домовладельца/жильца/собаку, пока я отлучался заняться тем, что Доминик начал называть моими «вудуистскими штучками». По крайней мере, пока я не сказал ему перестать это называть, и он переключился на «психические штучки», что было ненамного лучше.

Около четверти домов были пусты, их обитатели уехали в отпуск за границу. Во многих других жили люди среднего и старшего возраста, некоторые на досрочной пенсии, другие ездили на работу в город. Одна из вещей, которая меня поразила, — это нехватка маленьких детей. Пройдись по домам на улице или в квартале в Лондоне, и ты был бы по уши в ребятишках. Но в деревне было много свободных комнат, много ухоженных садов и ни одного брошенного грузовичка «Тонка» или самодельной ловушки из «Лего», спрятанной в траве.

Мы сделали перерыв на чай в тени большого дерева с красновато-коричневым стволом, чья крона раскинулась, как на китайской иллюстрации. Мужчину, который сделал нам чай, звали Алек, он работал на дому инженером-программистом. Его жена преподавала в частной школе за пределами Херефорда. Оба их ребёнка выросли и переехали в Лондон. Их сад располагался на террасе, с которой открывался вид на церковный двор и, дальше, изгиб долины, спускавшейся к Лемстеру. Большие деревья в дюжине оттенков зелёного и коричневого создавали лоскутное одеяло света и тени вдоль переулка. Было так тихо, как в Лондоне бывает только на рассвете в летнее воскресенье или в постапокалиптических фильмах.

Мы с Домиником молча выпили чай и продолжили работу.

За весь этот бессмысленный процесс ни один житель не отказался впустить нас или не возражал против того, что мы осматриваемся, что я нашёл жутким, потому что всегда есть один такой. Но Доминик сказал, что нет.

— Не в сельской местности, — сказал он.

— Дух общины? — спросил я.

— Да, — сказал он. — И ещё каждый узнает, что они не сотрудничали, что люди сочли бы подозрительным. В деревне такое прилипает на поколения.

Когда делаешь что-то достаточно часто, быстро учишься оптимизировать. Я рано понял, как выявлять каменные предметы, хорошо удерживающие вестигию, и как улучить несколько минут тишины, чтобы считать. Я подумывал научить Доминика — любой может, если есть с кого начинать. Но я решил, что у Найтингейла будут свои соображения по этому поводу. Тем не менее, я сократил время до примерно десяти минут на дом, с получасом на две фермы, прилегающие к главной деревне.

На фермах было полно вестигии. Запах свежескошенной травы в переоборудованном амбаре, фырканье и сопение лошадей у каменной стены на полпути по главному переулку. Кто-то был очень несчастлив около двухсот лет назад на кухне бунгало — ловкий трюк, поскольку я определил, что это место построили в середине семидесятых. Ничего яркого, ничего недавнего. Всё это был фон. Меньше активности, чем на улице в Харингее[263].

В полдень мы остановились перекусить у мамы Доминика в бунгало. Она сама развозила угощение поисковым командам, так что мы вскрыли её невероятно огромный американский холодильник, размером с криогенную капсулу, с устройством для производства льда и всем прочим. Он был по-дурацки полон для одинокой пожилой женщины, обслуживающей полностью теоретический гостевой бизнес.

— Половина моей семьи останавливается здесь по вечерам, — сказал Доминик, когда я спросил. — Думаю, она видится с нами чаще теперь, чем когда мы все жили в одном доме.

Я собрал бутерброд из немецкой салями с ломтиками помидоров и салатом, на упаковке которого было написано «Продукт Испании». Цельнозерновой хлеб из каменной муки, сказал Доминик, был из пекарни в Херефорде. «Я купил его позавчера».

Пока мы ели, Доминик открыл на планшете карту Ordnance Survey.

— Ты уверен, что… — Он посмотрел на меня в поисках подсказки, но я был слишком занят жеванием. — …«магическое событие» не произошло в деревне, да?

Я кивнул.

— Что, если телефоны подбросили после события не дети, а кто-то другой?

Я проглотил.

— Например, похититель?

— Или третья сторона, которая нашла телефоны и оставила их на перекрёстке, чтобы их нашли.

— Чтобы сбить нас со следа?

— Или потому что не хотели, чтобы кто-то знал, что они были в этом районе, — сказал Доминик.

— Но это уже два дня по телевизору, — сказал я. — Если бы они не были похитителями, разве они не объявились бы уже?

— Ты же знаешь, так не работает, — сказал Доминик.

Он был прав. Представители общественности печально известны тем, что не спешат добровольно делиться информацией, если думают, что это может их подставить — даже в таких серьёзных делах, как пропавшие дети. Они могут колебаться днями, и часто они пытаются передать информацию каким-нибудь окольным путём.

— Думаешь, они могли уже позвонить на горячую линию? — сказал я.

— Ага, — сказал Доминик.

В таком деле, как это, должно быть, уже были тысячи звонков. Но хорошая новость в том, что какой-то другой бедолага уже проделал основную работу по отработке.

Мой телефон зазвонил, и я проверил — это был номер Беверли.

Я ответил: «Привет, Беверли».

— Это констебль Грант? — спросила женщина с валлийским акцентом.

Я сказал, что да.

— Меня зовут мисс

— Забрать откуда? — спросил я.

Мисс Теведдиадд сказала. И хотя это была ни больница, ни полицейский участок, я не был уверен, что это не хуже. Я сказал, что сейчас буду.

— Мне нужно кое-куда съездить, — сказал я Доминику.

— Хочешь, я поеду с тобой? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Думаю, лучше мне самому. Ты начинай прозванивать звонки, а я присоединюсь, как только разберусь.

Литтл-Херефорд — это скопление домов и пара пабов в пятнадцати минутах езды к востоку от Рашпула, в долине реки Тем. Мой GPS свернул с главной дороги как раз перед тем, как я достиг каменного моста, и провёл мимо фруктового сада к кемпингу «Вестбери Караван Парк». Это был туристический парк, что означало, что он обслуживает те караваны, которые люди используют, чтобы забивать дороги летом, а не алюминиевые заменители домов с подозрительно рудиментарными колёсами. Приятная белая женщина в конторке кемпинга оторвалась от своих бумаг и спросила, может ли она мне помочь.

Я сказал, что приехал встретиться с мисс Теведдиадд.

Она широко улыбнулась мне — улыбка была слегка тревожной по своей горячности.

— Ах, — сказала она. — Вы к благословенным сёстрам.

Я сказал, что боюсь, что да, и она дала мне указания.

Участки были разбиты аккуратными прямоугольниками газона между пушистыми оливково-зелёными изгородями. Когда я хрустел гравием по подъездной дорожке, я видел, как марево дрожит над белыми алюминиевыми крышами караванов. Огромный полуголый белый мужчина с животом тревожного лобстерного цвета дремал в чёрно-белом полосатом шезлонге под навесом. Перед следующим караваном пожилая пара в одинаковых жёлтых панамах сидела рядом, пила чай и слушала Арчеров[265] на цифровом радио.

Толстый шмель прожужжал мимо моего уха — я подозрительно посмотрел на него, но он проигнорировал меня и направился к толстяку. Может, он принял его за баклажан.

Впереди слышались высокие крики и вопли — звуки играющих детей. За пятиворотной калиткой был то, что Найтингейл настаивает называть лугом, — участок естественно короткой травы, усеянный деревьями и столиками для пикника, окаймлённый крутым берегом, спускавшимся к реке. За столиками или в тени деревьев сидело несколько взрослых, но все дети были в воде. Здесь река была шириной более десяти метров, но достаточно мелкой, чтобы я мог видеть гладкие зелёные камни её дна. Я наблюдал с берега, как дети барахтаются в воде — пена ярких тропических синих, пурпурных и жёлтых тонов и тревожно бледных конечностей. Хотя я заметил по крайней мере одного мальчика смешанной расы среди остальных.

У меня возникло внезапное желание стянуть ботинки и носки, закатать штаны и пойти побродить.

— Прекрати, — сказал я вслух.

Вода оставалась прохладной и манящей, но я сделал шаг назад. И, потому что быть полицейским — это то, что никогда не проходит, я провёл быструю оценку безопасности, чтобы убедиться, что за детьми присматривает достаточное количество взрослых.

Удовлетворённый тем, что никто не собирается утонуть в пятнадцати сантиметрах воды, я повернул налево и пошёл вдоль берега, пока не достиг калитки, обозначавшей вход во фруктовый сад. Бледный маленький мальчик с белёсыми волосами стоял на нижней перекладине и смотрел внутрь. Услышав, что я иду, он спрыгнул и повернулся, чтобы подозрительно посмотреть на меня.

— Вам туда нельзя, — сказал он.

— Почему?

— Потому что там повсюду какашки, — сказал он. — Это отвратительно.

Он был прав, я чувствовал запах. Только это определённо были животные — овечье дерьмо, навскидку.

— Буду смотреть под ноги, — сказал я.

— И там ведьмы, — сказал он. У него был акцент «Чёрной страны»[266], так что «ведьмы» произносилось с долгим «е» — веедьмы.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

Мальчик переступил с ноги на ногу.

— Все так говорят, — сказал он. — Ночью слышно, как они поют.

Я двинулся открывать калитку, и мальчик поспешно убрался на то, что, по его мнению, было безопасным расстоянием. Я помахал ему и шагнул через калитку — прямо в овечье дерьмо. Виновницы, или, возможно, их родственницы, прискакали посмотреть, был ли я достаточно глуп, чтобы оставить калитку открытой. Сначала я подумал, что это козы, но затем понял, что бледный стриженый вид был результатом недавней стрижки. Они выглядели как стадо стереотипных английских туристов — им не хватало только узелковых платков на головах.

Несмотря на тень, под ветвями яблонь было жарко и душно, воздух был густым от запаха дерьма, зелёной древесины и сладкого запаха, похожего на гниющие фрукты. На этой стороне изгороди склон речного берега был менее крутым и удерживался на месте группами взрослых деревьев. Прямо на краю, среди деревьев, так заросший высокой травой и вьющимися цветами, что я почти его не заметил, стоял фургон-кемпер.

Вздохнув, я направился к нему — разгоняя овец.

Это был настоящий VW Type 2 Camper с раздвоенным лобовым стеклом и номерным знаком, начинающимся с «A»[267], что датировало его 1963 годом. Он был окрашен в синий цвет Королевских ВВС с белой отделкой, и на всех окнах, которые я видел, включая лобовое стекло, были задёрнуты шторы в стиле пейсли.

Когда я остановился проверить шины — это полицейское, — я увидел, что они почти полностью сгнили, и фургон стоял здесь достаточно долго, чтобы корни молодого дерева запутались в колёсной арке. С другой стороны фургона женщина напевала себе под нос. И я чувствовал запах — что уместно для такого автомобиля — что кто-то курит косяк. Я улыбнулся. Потому что всегда утешительно, когда ты полицейский, войти в ситуацию, зная, что, если всё остальное не сработает, ты всё равно можешь произвести законный арест.

Напев прекратился.

— В последнее время мы мало на нём ездим, — сказала женщина с другой стороны фургона. — Говорят, сейчас колёса не достать. — Я узнал голос по телефонному звонку — это была мисс Теведдиадд. Или, более правильно, как показали пять секунд в Google, мисс Тефеидиад[268]. Или даже более точно, поскольку мы находились на английской стороне границы, богиня реки Тем. Найтингейл называет их Genius Loci — духами местности — и говорит, что первое правило общения с ними лично — помнить, что каждый из них совершенно разный.

— Они, в конце концов, — сказал он и улыбнулся, — духи конкретной местности. Логично, что они будут несколько изменчивы.

Мисс Тефеидиад была такого же роста, как я, с лохматой головой светлых волос с седой прядью над виском, длинным прямым носом, тонкими губами и чёрными глазами. Это было лицо, которое стало привлекательно-интересным к моменту полового

Она ждала меня на дальней стороне VW, где к открытым боковым дверям был прикреплён тяжёлый красно-золотой тент, растянутый на паре шестов. В его тени стоял старый деревянный кухонный стол, покрытый красно-белой клетчатой клеёнкой.

— Должно быть, вы знаменитый Питер Грант, — сказала она и жестом пригласила меня на один из четырёх серых металлических складных стульев, стоявших вокруг стола. Ещё один стул занимала привлекательная женщина средних лет с длинными каштановыми волосами, ореховыми глазами и таким же длинным прямым носом — её сестра? мать? Родственница, несомненно. На ней было оранжевое летнее платье и широкополая соломенная шляпа.

— Это моя дочь Корве, — сказала мисс Тефеидиад.

Корве протянула руку и пожала мою. Её хватка была крепкой, а кожа шершавой от тяжёлой работы.

— Рада познакомиться, Питер. — Её валлийский акцент был менее выражен, чем у матери. Я заметил, что не было никаких видимых следов косяка.

Я кивнул и сказал «взаимно». Корве — это приток Темы — я заранее посмотрел весь водосбор, прежде чем приехать.

— Лили, дорогая, — позвала мисс Тефеидиад. — Будь добра, поставь чайник.

Что-то застонало и зашевелилось внутри VW, который тревожно закачался. Я понял тогда, что задняя часть фургона нависала над краем берега, словно земля размылась после того, как он припарковался.

За тем местом, где я сидел, тропинка спускалась к реке, корни деревьев переплетались, образуя тревожно правильные ступеньки. Внизу течение реки вырезало омут — более глубокий и тёмный, чем мелкая вода непосредственно ниже по течению. Интересно, осмеливались ли дети, игравшие менее чем в десяти метрах ниже по течению, когда-нибудь заходить туда купаться — или что бы случилось, если бы они это сделали.

Бледное лицо появилось в тени дверного проёма VW, мутно уставилось на нас из глаз, сильно подведённых чёрным, хрюкнуло, а затем повернулось к компактной плите, которая была вкладом Германии в семейный отдых в 1950-х годах.

— Моя младшая, — сказала мисс Тефеидиад и получила в ответ рычание.

— Не обращайте на неё внимания, — сказала Корве. — Она такая с тех пор, как Ральф де Мортимер женился на Глэдис Тёмной.

— Итак, Скотланд-Ярд[269] снова в деле, — сказала мисс Тефеидиад. — Бодро несётся туда, куда даже святые боятся ступить.

Мне хотелось спросить, где Беверли и как так вышло, что семейство Тем завладело её телефоном. Но если Найтингейл меня чему и научил, так это давать другим выговориться, прежде чем самому что-то раскрывать. Это то общее, что у него есть с Сиволлом[270] и Стефанопулос[271], и со всеми лучшими начальниками, которых я знаю.

— Я просто помогаю с поисками, — сказал я.

— Пропавших девочек? — спросила Корве.

— Да.

— Что ж, мы их не видели, — сказала мисс Тефеидиад. — Это я могу сказать вам даром.

Бледное лицо Лили высунулось из темноты фургона, огляделось, остановилось на мне.

— Вам сахар? — спросила она. Её левая бровь была практически скрыта за рядом пирсингов, а петли серебра пронзали левое ухо от мочки до кончика.

— Чай мне не нужен, — сказал я. — Спасибо.

— Мог бы и сказать, — фыркнула она и отступила обратно.

— Не вздумай снова заснуть, Лили, — сказала Корве. — Мы всё ещё хотим чаю.

— Вот что я вам скажу, констебль Грант, — сказала мисс Тефеидиад. — Там, где вы сейчас находитесь, — это не Лондон. Это даже не Англия.

— Да, мам, — сказала Корве.

— Только в политическом смысле, — резко бросила мисс Тефеидиад через плечо, прежде чем повернуть ко мне слегка менее успокаивающую улыбку. — Мы помним ваших, когда они только начинали, и более надменной компании… джентльменов… вы не встретите. Но у нас долгая память, уходящая далеко в прошлое, видите ли, к тем временам, когда ваш любимый Темз ещё бегал с высунутым языком, прилипшим к римским задницам.

— Раньше мы получали головы, — сказала Корве. — Друиды бросали их вместе с прочими подношениями.

— О да, — сказала мисс Тефеидиад. — В те дни к тебе относились с уважением.

— Не то чтобы мы сейчас искали головы, — сказала Корве. — Мы принимаем наличные или товары в счёт оплаты.

— Так что, когда ваши перебили друг друга или что там было, — сказала мисс Тефеидиад, — мы не очень-то рыдали в наш чай. И я должна сказать, что за последние годы мы немного привыкли управлять своими собственными делами. Так что не то чтобы нам не нравятся гости…

— Мы обожаем гостей, правда обожаем, — сказала Корве. — Они оживляют место.

— Но, думаю, в будущем мы будем вынуждены настаивать на определённых минимальных стандартах навигационного этикета. — Мисс Тефеидиад с ожиданием посмотрела на меня.

— Конечно, — сказал я. — Вовлечение заинтересованных сторон — жизненно важная часть наших планов модернизации на будущее.

— Слушай, — сказала она, — ты вообще хочешь получить свою подружку обратно или нет?

Мне хотелось сказать им, что она на самом деле не моя подружка и что им лучше отпустить её, пока её мать, богиня важной части Темзы, не узнала, что они её задерживают, и не приехала объясниться. Но моя жизнь и так достаточно сложна, и я стараюсь не усложнять её себе ещё больше.

— Да, пожалуйста, — сказал я.

Мисс Тефеидиад кивнула, а затем посмотрела на Корве, которая встала и пошла к вершине лестницы из корней. Я встал и последовал за ней, заглядывая через её плечо.

— Беверли, дорогая, — позвала Корве. — За тобой приехали.

Она вышла из омута совершенно голой — если не считать лавандового полного неопренового гидрокостюма и полиэтиленового пакета Tesco, обмотанного вокруг головы, чтобы волосы оставались сухими. Она сверкнула глазами на Корве, а затем повернула свои чёрные глаза на меня, её полные губы скривились в полуулыбку.

— Долго же ты, — сказала она.

— Я был занят, — сказал я.

Беверли повернулась к мисс Тефеидиад.

— Можно мне мою сумку обратно?

Фиолетовая поясная сумка вылетела из тёмных недр VW. Беверли поймала её на лету и перекинула через плечо.

— И это, полагаю, ваше, — сказала Корве и протянула Беверли её телефон. — Откровение, скажу я вам, — сказала она. — Мы не знали, что они делают их водонепроницаемыми — очень удобно.

— Я не могу иметь дело с этими штуками, — сказала мисс Тефеидиад и фыркнула.

За её спиной Корве скорчила гримасу.

— Позже, дамы, — сказала Беверли и, схватив меня за руку, поторопила прочь.

— Так вы не останетесь на чай? — спросила мисс Тефеидиад.

Беверли настойчиво сжала мою руку, и я сказал им, что не можем.

— Мне нужно вернуться к расследованию, — сказал я.

— Вот досада, — сказала мисс

И мы с Беверли ушли, пока было не поздно.

— Ни слова, — сказала Беверли, которая так стремилась уйти, что прошла половину пути обратно к машине, прежде чем поняла, что идёт босиком по гравию. Мы остановились достаточно долго, чтобы она достала из поясной сумки пару сланцев[272], и затем быстро пошли дальше. Она не расслабилась, пока мы не оказались в машине, а река Тем не осталась в километре позади.

— Это было близко, — сказала она.

— Что всё это значило? — спросил я.

Она стянула пакет Tesco и встряхнула волосами, обдав меня водой и наполнив «Асбо» запахом чистых влажных волос.

— Я думала, будет быстрее добраться сюда по воде, — сказала она, роясь в своей сумке и доставая жёлто-синее пляжное полотенце. — Нужно было взять пакет Marks & Spencer, — сказала Беверли и начала выжимать волосы прядями. — Эта сука Сабрина забыла упомянуть, что странные сёстры всё ещё обитают там, и я налетела на них прямо у Бурфорда.

— Им не понравилось, что ты вторглась?

— Я рада, что осталась жива, — сказала Беверли. — Не суйся в чужую реку без разрешения.

— Тебе нужно было ехать на машине, — сказал я.

— Мне всё равно пришлось бы пересекать Северн, а если ты это делаешь, нужно остановиться и отдать дань уважения Сабрине, иначе она закатывает скандал, — сказала Беверли. — Я подумала, что раз уж мочить волосы, то можно и срезать.

— Что ты вообще здесь делаешь? — спросил я.

— Меня назначили, — сказала она. — И отправили помогать в твоём расследовании.

— Кто?

— Как ты думаешь? — сказала она. — Твой начальник хотел кого-то, кто знает, где у коровы одно место, а где другое.

— И это ты?

— Кто-то из нас провёл год в деревне с сельскими родственниками, — сказала она. — И помнишь, чья это была блестящая идея? — Она сжала кулак и ударила меня в плечо — достаточно сильно, чтобы я чуть не отправил нас в придорожную изгородь. — И получил я хоть один визит?

— Это было трудное время, — сказал я.

— Это была долина Темзы, — сказала она. — А не Луна.

Мой телефон зазвонил — это был Доминик.

— Угадай, кого я нашёл, — сказал он.

Комната для допросов в камеральном блоке Лемстера была такой же чистой и неиспользованной, как и остальная часть участка. В ней также не хватало стола, который мы в Мете давно считаем незаменимым реквизитом: стучать по нему бумагами, толкать через стол сигареты, ставить кружки и, в крайнем случае, класть на него голову для быстрого сна, пока никто не видит. Вместо этого было два ряда по три стула, привинченных так, что один ряд смотрел на другой — на расстоянии лёгкого удара. Негде было положить бумаги или поддерживать одну из тех жёлтых юридических папок во время записей. Адвокатам это, должно быть, ненавистно — что, с точки зрения полиции, я определённо считал особенностью, а не ошибкой.

Доминик, который, в отличие от меня, прошёл пару курсов по методике расследования[273] в части допросов, сказал, что открытая планировка позволяет вам видеть язык тела подозреваемого — простите, опрашиваемого — целиком. Вы удивитесь, как много людей нервно отбивают ногой такт, когда их допрашивают, и как часто частота этого такта зависит от того, насколько близко вы подобрались к истине.

Наш «опрашиваемый» был шатеном с маленькими узко посаженными голубыми глазами и несчастным носом — он также отбивал ногой такт, который просто не унимался. Он выглядел как человек, который знал, что был непослушным мальчиком.

Именно так Доминик его и выследил — спросив себя, каким таким нехорошим делом нужно заниматься, чтобы не хотеть помогать полиции в её розысках. Учитывая тихий сельский характер местности, список был до боли длинным: от кражи овец, браконьерства, кражи сельскохозяйственной техники (новый трактор высшего класса дороже «Ламборгини» и его гораздо легче продать в Восточной Европе) до незаконной свалки мусора и публичной непристойности. Даже закоренелые преступники, особенно те, кто считает себя солью земли, пытающейся выжить, выходят на связь в делах о пропавших детях. Но никто не вышел. И, кроме того, быстрая проверка показала, что в ту ночь не произошло ничего серьёзно криминального. Доминик решил, что если не страх уголовного преследования, то, возможно, сексуальный стыд. А поскольку Бирчер-Коммон, чуть выше по переулку от того места, где нашли телефоны, был местным местом для секса на природе[274], он сосредоточил свои первоначальные усилия на машинах, замеченных на пустоши поздно ночью. К счастью, некоторые местные, устав от того, что их красивый сон нарушают ночные развлечения, взяли за правило записывать номера. Пятнадцать минут за компьютером дали ему список имён и адресов, и к тому времени, как я вытаскивал Беверли из плена, он стучался в парадную дверь первого в списке. Некоего Рассела Бэнкса с Грин-Лейн, Лемстер.

Мистер Бэнкс, взглянув на удостоверение Доминика, выпалил, что это именно он оставил телефоны на перекрёстке, но он не имеет никакого отношения к пропавшим детям, он бы никогда не причинил вреда ребёнку, ради бога, и, пожалуйста, не говорите жене, где он был той ночью.

— Очевидно, — сказал Доминик, — миссис не была участницей эскапад нашего Рассела.

Комната для допросов была частью камерального отдела внизу, поэтому имела толстые стены, что делало её заметно прохладнее по сравнению с остальным участком. Тем не менее, серо-голубая клетчатая рубашка на пуговицах Рассела Бэнкса темнела от пятен пота под мышками.

Доминик объяснил Расселу, что он не арестован, но, для его же защиты, допрос записывается на аудио и видео. И что в любой момент он может попросить уйти. Он сказал, что всё в порядке, но можно ли ему воды? Я протянул ему бутылку «Хайленд Спринг» из походного холодильника. Его рука дрожала.

— Мы просто хотим узнать о телефонах, — сказал Доминик.

Рассел кивнул.

— Я их нашёл, — сказал он.

— Где вы их нашли? — спросил Доминик.

— Не доезжая до мельницы, — сказал Рассел, что, казалось, имело значение для Доминика, если не для меня.

— Где именно? — спросил он. — Где?

— На обочине дороги, — сказал он. — На траве, просто лежали там, и я подумал, что это странно, но не знал, что это связано с теми пропавшими девочками, знаете. Даже не знал, что были пропавшие девочки, пока на следующий день не услышал по радио. — Его нога практически превратилась в размытое пятно.

— Почему вы вышли из машины? — спросил я.

Он резко повернулся ко мне.

— Что?

— Вы сказали, что нашли телефоны на обочине — верно?

— Да.

— Значит, вам пришлось выйти из машины — да?

Лично я пошёл бы с «остановился отлить»,

Он начал что-то говорить, но затем внезапно закрыл рот и посмотрел на Доминика в немой мольбе.

— Итак, — бодро сказал Доминик. — Где вы их на самом деле нашли?

Он сказал нам правду, хотя выудить все неприглядные подробности заняло вечность. Что просто показывает: если хочешь признания, используй телефонную книгу[275] — но если хочешь правды, нужно потратить время.

Наш Рассел наслаждался радостями секса на природе и вуайеризма на Бирчер-Коммон с единомышленниками. Утолив свои плотские желания, он направился обратно к своей машине и, когда включил фары, заметил телефоны у ворот в лес. Подумав, что кто-то из его коллег-свингеров потерял их в пылу страсти, он отнёс их на военный мемориал в надежде, что владельцы найдут их там — это, по-видимому, была принятая практика.

— Хорошо видеть, что соседская взаимопомощь работает, — сказал я.

— Спорим, в большом городе такого духа общины нет, — сказал Доминик.

Нам потребовалось ещё пару часов, чтобы выудить имена участников, которых он узнал, и описания других — «потрясающая блондинка», «невысокий волосатый парень» и «скажем так, ему повезло, что мы все это делали в темноте». Плюс марки и модели их машин. Всё это должно было породить тонну действий, которые обрушатся на группу констеблей, которые отправятся ОЗИровать каждого. Я подозревал, что сцена секса на природе в Северном Херефордшире ожидает серьёзный удар. Людям придётся вернуться к сексу в помещении, как в старые добрые времена.

К счастью для меня и Доминика, поскольку я был офицером-специалистом, мы могли оставить это другим.

— Нам нужно, чтобы вы отвезли нас на то самое место, где вы нашли телефоны, — сказал я.

— Ладно, — сказал Рассел. — Когда вы хотите это сделать?

— Сколько у нас осталось светового дня? — спросил я Доминика.

— Пару часов.

— Как насчёт прямо сейчас? — сказал я.

Я не думал, что полиция Уэст-Мерсии совсем готова к Беверли, так что прямо перед моей беседой с Расселом Бэнксом я высадил её в «Лебеде в тростниках» в Рашпуле и предложил, чтобы после того, как мы закончим на сегодня, Доминик, возможно, сможет помочь ей с жильём.

— Не волнуйся обо мне, — сказала она. — Я могу о себе позаботиться.

Я бы предложил поселить её в коровнике, но такого рода вещи могут быть неправильно истолкованы. Или, если честно, правильно истолкованы. И я не был уверен, что хочу туда идти.

Доминик посадил Рассела в грузовик своего парня, а я на «Асбо» последовал за ним, когда мы поехали обратно в Рашпул, вверх через деревню, через главную дорогу и снова вверх по узкому переулку, который вился к гребню. Мы проехали мимо довольно симпатичного коттеджа с аккуратной соломенной крышей, проехали по скотопрогону и припарковались на открытом пространстве за ним — достаточно долго, чтобы я пересел в грузовик. Затем мы продолжили движение по кремнистой дороге, достаточно грубой, чтобы съесть днище любого семейного хетчбэка.

— И вы проехали здесь на своей машине? — спросил я Рассела.

Он сказал, что все так делают, что, по моему мнению, означало, что вы можете отследить всех этих свингеров по их частым визитам в автосервис. Грузовик парня Доминика легко справлялся с грубой дорогой, как, вероятно, и с дикими животными и противопехотными минами. Мы поднялись к гребню с лесом слева и широким участком короткой травы справа. Примерно через пятьсот метров дорога, разрушающая автомобили, кончилась, и мы поехали прямо по траве.

— И вы проехали весь этот путь? — спросил я, пока «Ниссан» подпрыгивал и скрипел на подвеске.

— Да, — сказал Рассел.

— В темноте?

— Да.

— Боже, вы, должно быть, были очень отчаянны, — сказал я.

— Наверху, на пустоши, бывает более приличная публика, — сказал он. — Внизу слишком много ненормальных.

Рассел провёл нас до точки чуть ниже линии гребня, где забор, отделявший пустошь от леса, прорезали пятиворотные ворота, деревянная боковая калитка и деревянный знак с гербом Национального фонда и маркером тропы.

— Это часть Тропы Мортимеров, — сказал Доминик.

Мы вышли из грузовика, и Рассел показал мне, где он нашёл телефоны — прямо на голом участке, который ноги туристов вытоптали в траве перед деревянными воротами. Я ничего не получу от травы, зато металл — это всё, на что может надеяться практикующий маг. Я положил ладони на верхнюю перекладину, стараясь не придавать этому слишком театральный вид, и попытался разобрать хаотичные чувственные впечатления, посторонние мысли, звуки и фантазии, которые определённо не являются вестигией. И на мгновение мне показалось, что ворота чисты, пока я не понял, что именно чувствую. Найтингейл однажды описал вестигию как остаточное изображение в глазах после того, как посмотришь на яркий свет, но то, что я почувствовал у ворот, было другим. Это было больше похоже на выход из прохладного дома в яркий солнечный день — на мгновение всё смешивается в свете и тепле, а затем органы чувств адаптируются. Что-то мощное произошло вокруг этих ворот и вытеснило все другие следы магическим эквивалентом белого шума.

Я не хотел рисковать без подтверждения, но был готов поспорить, что то, что случилось с телефонами, случилось именно там, где я стоял.

— Это место, — сказал я.

— Ты уверен? — спросил Доминик.

— Эдмондсон захочет, чтобы сюда наведался специалист по поиску, — сказал я. — Пока не стемнело.

Доминик вытащил телефон и позвонил в участок, пока я медленно разворачивался, чтобы посмотреть, не бросится ли что-то в глаза. На гребне дул прохладный ветерок, лениво шевеливший траву и редкие заросли папоротника. Я слышал птичье пение и, далеко вдали, жужжание, похожее на газонокосилку, — работающий электроинструмент. Небо было цвета пудры, голубое и безоблачное — ни одного инверсионного следа.

Я услышал, как Доминик объясняет Уиндроу, что я уверен, что телефоны бросили именно в этом месте. Я заметил, что он не упомянул «М» или «Фалкон». Найтингейл говорит, что заговоры молчания — единственные заговоры, которые выдерживают испытание временем.

— Это место важно? — спросил я Рассела.

— Это Вайтвей-Хед, — сказал Рассел. — Здесь пересекаются все древние тропы.

Если я прищурился на сухую жёлтую траву, я мог отчасти понять, что он имел в виду.

Меня ненадолго отвлёк Рассел, спросивший Доминика, не молюсь ли я на Мекку, но я проделывал эту процедуру на Пикадилли-Серкус, так что это было лишь на мгновение. Короткая трава колола ладони и наполняла ноздри своим слабо тошнотворным запахом. Я бесцельно погнался за Беверли по лугам своего разума, прежде чем отпустить эту мысль, и на мгновение мне показалось, что здесь нет ничего, что можно было бы почувствовать.

Затем внезапно я почувствовал это. Очень тихо, но очень глубоко — цоканье зубил по камню и тяжёлые удары людей, несущих тяжести на плечах, с кряхтеньем и потом, и солёный запах жажды. В сельской местности действительно есть вестигия, подумал я, только она просачивается глубоко и лежит там, как вода под сухим руслом реки.

И было ещё кое-что — жирное напряжение, которое я помнил по тому моменту, когда Штадткроне раскрылась на вершине башни «Скайгарден» и наполнила воздух магией. Романтики были правы. Среди всей этой зелени была сила — potentia naturalis Полидори.

Я развернул карту Доминика. Украденный тайник Стэн находился вниз по Тропе Мортимеров к западу, Рашпул — по тропе к югу, а через долину к северу, на вершине следующего гребня, находился дом Хью Освальда — менее чем в полутора километрах по прямой, как летает пчела.

6. Вовлечение заинтересованных сторон

На следующее утро я позвонил Беверли, как только солнце коснулось фасада коровника. Она была не в восторге.

— Если ты остаёшься, — сказал я, — придётся поработать.

Она ждала меня на гравийной парковке за «Лебедем в тростниках», в мешковатых армейских штанах хаки цвета мха и фиолетовой футболке с надписью «Я МЕСТНАЯ, ТУПОЙ»[276] на груди. В одной руке она держала то, что я позже опознал как настоящий армейский вещмешок для противогаза, в другой — кружку кофе.

Я открыл пассажирскую дверь и жестом пригласил её внутрь.

— Секунду, — сказала она и осушила кружку. Затем, вытянув руку в сторону паба, она выкрикнула имя.

Молодая светловолосая фотограф в узких джинсах и красной толстовке выбежала из паба, улыбнулась, забрала кружку и убежала обратно. Я уставился на Беверли, когда она села в машину, но она просто проигнорировала меня.

— Так нельзя, — сказал я.

— Если ты собираешься будить меня в такую рань, не жалуйся, что я немного приглаживаю острые углы.

Я завёл «Асбо» и выехал с парковки.

— Как ты вообще там устроилась? — спросил я. — Я слышал, всё забито.

— О, — сказала Беверли, — милая женщина из «Скай Ньюс» уступила мне свою комнату.

— Просто так?

— Не совсем, — сказала Беверли. — Мне пришлось попросить дважды! Терпеть не быть так далеко от долины Темзы.

Помолчав, она спросила:

— Куда мы едем?

— Хочу услышать твоё профессиональное мнение об одной особе.

— А моя профессия в данном случае — кто?

— Богиня маленькой лондонской речушки к югу от Темзы.

Она кивнула, а затем протянула руку и коснулась моей щеки, которая начинала прилично опухать.

— Когда ты это сделал? — спросила она.

— Вчера вечером. Наступил на дерево.

После того как мы нашли телефоны, у нас оставалось ещё пара часов светового дня, и не то чтобы специалисту по поиску нужно было, чтобы мы смотрели через его плечо. Так что мы разделились. Доминик пошёл на восток по пустоши в сопровождении нашего любимого сексуального извращенца в качестве гида, а я пошёл на запад, в лес.

— И ты думал, что это умно, — сказала Беверли.

— Это собственность Национального фонда, — сказал я. — Не то чтобы там были гигантские пауки. Местные называют его «Волшебный лес»[277]. Так что я должен был проверить, не так ли?

— Думаешь, их похитили феи?

— Я даже не знаю, бывает ли такое, — сказал я.

Я спросил Найтингейла, когда вернулся в коровник. Он сказал, что за свою жизнь не сталкивался с таким делом, но ходят слухи, что такое случалось. Он пообещал поискать в книгах.

— Это бывает? — спросил я Беверли.

— Не то чтобы я знала, — сказала она. — Но это не значит, что не бывает. Мама не одобряет такого, так что кому-то пришлось бы быть очень глупым, чтобы рассказать мне об этом.

— А феи?

Беверли заколебалась, а затем:

— Питер, — сказала она, — о некоторых вещах не говорят.

— Даже со мной?

— Особенно с полицией, — сказала она. — Вдвойне с магической полицией.

Я искренне ненавижу слово «полиция» в американском смысле. Уж лучше бы меня называли «мусором» — по крайней мере, это был бы английский английский[278]. Меня бесит недостаток воображения.

Как раз перед перекрёстком у деревушки Мортимерс-Кросс мы с грохотом переехали каменный мост, и Беверли вздрогнула.

— Это Лагг? — спросила она.

— Кажется, да, — сказал я, пытаясь вспомнить карту на GPS. — Это важно?

— Нет, — сказала Беверли. — Профессиональное любопытство.

Я повернул направо на A410, которая шла на север с подозрительной римской прямотой в сторону Эймстри — деревушки, которая была скорее диорамой шестисот лет английской народной архитектуры, вытянутой вдоль дороги. Затем ещё один каменный мост через Лагг, где она изгибалась на запад к Уэльсу, а затем хитрый поворот, который провёл нас через Яттон и странно названный Лейнтолл-Эрлз, где жила странная Стэн. Справа от нас вздымался крутой уступ, увенчанный древним городищем Крофт-Амбре и Вайтвей-Хедом — хотя вид был бы лучше, если бы изгороди не были выше нашей машины.

— Я не очень комфортно чувствую себя на вершинах холмов, — сказала Беверли, когда мы поднимались по крутому лесистому подъёму.

— Это почему?

— Знаешь, вода, — сказала она. — Она течёт вниз, накапливается внизу.

— Имеет смысл. — сказал я. — А как насчёт пчёл?

— Почему ты спрашиваешь?

Я рассказал ей о необычной близости Мелиссы Освальд к пчёлам.

— И ты думаешь, она пчела? — спросила она.

— Скажем так, я думаю, там больше, чем просто интерес к собственному мёду.

— И как это нам поможет?

— Пчёлы покрывают большую территорию. Может, они что-то заметили.

— И рассказали твоей пчелиной девочке?

— Возможно.

Беверли цокнула языком.

— Не будь на пропавших девочках сахаром — не сказали бы, — сказала она.

— Они могли что-то видеть и не знать, что это такое. — Это начинало звучать довольно неубедительно даже для меня.

— Ты когда-нибудь препарировал пчелу? — спросила Беверли. — Один взгляд внутрь её головы — и ты поймёшь, что «не знать, что это такое» — это практически определение того, как работает пчела.

— Я сдавала биологию на A-level[279], — сказала Беверли. — Мама настояла. Она всё ещё надеется, что кто-то из нас станет врачом.

— И?

— Я лучше съем лягушку, чем буду её препарировать, — сказала она. — И уж точно не собираюсь совать руки в больных людей. — Она вздрогнула. — Но раз уж я застряла в деревне, — она подняла кулак, и я послушно дёрнулся, — я кое-что поднабрала в экологии, хотя бы потому, что все парни из Темзы только об этом и говорят. — Она легонько ударила меня в плечо — на этот раз не больно, почти не оставив синяка. — И позволь сказать тебе, я бы не придавала слишком большого значения эусоциальному поведению пчёл на твоём месте. Они маленькие машины для производства мёда, вот и всё.

— Почему бы тебе не подождать, пока не встретишь Мелиссу? — сказал я. — И посмотрим, что ты тогда скажешь.

Было душно, светло и жарко на кремнистой дороге у «Пчелиного дома». Я оставил в «Асбо» окна полностью опущенными — лучше пусть её украдут, чем приборная панель расплавится.

Беверли остановилась, чтобы посмотреть на башню.

— Мило, — сказала она. — Найтингейлу стоило бы жить здесь. Настоящая волшебная башня.

Парадная дверь открылась до того, как мы успели подойти, и Мелисса вышла нас поприветствовать. На ней были оранжевые капри с имитацией тай-дай и подходящая майка без рукавов, обнажавшая мягкий светлый пушок на верхней части рук и плеч.

— Здравствуйте, мисс Освальд, — сказал я. — Не могли бы мы с вами ещё немного поговорить? Вам и вашему дедушке.

Мелисса скрестила руки на груди.

— И что вам на этот раз нужно?

— Во-первых, — я указал на Беверли, которая подарила Мелиссе свою самую дружелюбную улыбку, — позвольте представить вам мою подругу Беверли Брук.

— Привет, Мелисса, — сказала Беверли и сделала шаг вперёд.

Глаза Мелиссы сузились, затем она расслабилась и улыбнулась — той восторженной улыбкой, которую она, я был уверен, не осознавала.

— Рада познакомиться, — сказала она, и они пожали друг другу руки.

Интересно, подумал я. Мгновенное узнавание, но только если они ищут его — в толпе они могли бы разминуться.

Мелисса вспомнила, что должна быть враждебной, и снова уставилась на меня.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Нам нужна ваша помощь.

— И с чего бы нам помогать вам?

— Две одиннадцатилетние девочки пропали, — сказал я. — Их зовут Ханна…

— Я знаю, как их зовут, — резко оборвала меня Мелисса, а затем смягчилась. — Что, по-вашему, мы можем сделать?

— Предоставить местные знания, — сказал я. — Особого рода.

Мелисса кивнула.

— Только не переутомляйте его, — сказала она и повернулась, чтобы провести нас внутрь.

Когда Беверли переступила порог, я готов был поклясться, что из верхней части башни донёсся глубокий гул. Мелисса вздохнула и закатила глаза.

— Секунду, — сказала она Беверли, а затем со всей силы ударила кулаком в стену. — Прекрати, — рявкнула она, и гул прекратился. — Некоторые из нас не привыкли к гостям.

— Семья? — спросила Беверли.

— Можно и так сказать, — сказала Мелисса и жестом пригласила Беверли следовать за ней. — Я знаю об этом, — сказала Беверли.

Я последовал за ними и постарался не выглядеть слишком самодовольным.

— Он наверху, в своём кабинете, — сказала Мелисса. — Если подниметесь, я принесу чай.

Я поднялся по прохладной темноте винтовой лестницы на первый этаж и обнаружил Хью Освальда за письменным столом, удобно расположившимся в потёртом кожаном кресле. Он выглядел лучше, чем в прошлый раз, когда я его видел, — лицо более живое, менее осунувшееся.

— А, если это не скворец Найтингейла, — сказал он. — Представишь меня своей подруге?

— Уверен, она появится, — сказал я и, вспомнив, что этот человек склонен засыпать в любой момент, перешёл к делу. — Я надеялся, что вы сможете мне помочь, — сказал я.

— Конечно, мой мальчик, — сказал Хью. — Присаживайся.

Я сгрёб полметра стопок Журнала по улучшению пчеловодства с деревянного крутящегося стула и сел.

— Найтингейл предложил мне поговорить с местным священником, — сказал я, — потому что они часто интересуются местным фольклором.

— Полагаю, многие интересовались, — сказал Хью. — Но когда-то быть пастырем было куда более неторопливым занятием, чем сейчас.

— Но потом я подумал, зачем беспокоить бедного трудолюбивого священника, когда в округе живёт дипломированный практик? — сказал я. — И проявляющий интерес.

— Это если предположить, что я проявлял интерес, — сказал Хью. — Я сломал свой посох, знаешь ли — lignum fregit.

Я кивнул на ближайшую книжную полку.

— А книги вы сохранили.

Хью улыбнулся.

— Ах, да, — сказал Хью. — Скворец Найтингейла. Сообразительный и умный, вот что он всегда говорил, что ищет, — если бы он вообще искал ученика.

Я не успел спросить, кому и когда Найтингейл это говорил, потому что нас прервали Мелисса и Беверли, прибывшие с чаем и тостами. Пока Мелисса ставила поднос на шаткую стопку книг, я представил Беверли — по её полному имени.

Хью выглядел слегка ошалевшим, когда до него дошло, но он достаточно пришёл в себя, чтобы быть сносно обаятельным. Беверли отвечала взаимностью и, бросив на меня косой взгляд без всяких оправданий, которые я мог бы заметить, удалилась вниз вместе с Мелиссой.

— Господи боже, — сказал Хью. — Откуда она взялась?

— Найтингейл прислал её, — сказал я, наблюдая, как он с болезненной медлительностью намазывает масло на тост. Мне хотелось сделать это за него, но я не думал, что ему это понравится.

— Должно быть, в Фолли всё изменилось, — сказал он. Наконец намазав тост, он поднял крышку маленького белого фарфорового горшочка и выудил ложку оранжевого мармелада. — Хотя Найтингейл всегда был немного нетрадиционен в выборе друзей. Было там одно существо, стройная, работала внизу — никогда не говорила. — Он замер, подыскивая имя.

— Молли?

— Да, вот как её звали, — сказал Хью. — Молли. Она ужасно пугала всех нас, новичков, но только не Найтингейла. — Хью улыбнулся. — Ходили слухи, конечно, — сказал он. — Это был скандал.

Он решительно откусил тост.

— Почему все называют его Найтингейлом? — спросил я.

Хью энергично пожевал, проглотил и перевёл дух.

— Потому что он был такой уникальный, такой необыкновенный — так говорили старшие. Конечно, большинство из нас не верили ни единому слову, но использовали это как прозвище — ирония, как мы думали.

Он смотрел в мою сторону, но его взгляд был где-то далеко, в его молодом «я». Мой отец делает то же самое, когда рассказывает о том, как слушал Фредди Хаббарда с Табби Хейсом в «Булз-Хед» в 1965-м, или о том, как был в «Ронни Скоттс» и впервые услышал живое соло Сонни Роллинза.

Мне так много хотелось спросить, но я боялся, что он отключится — или хуже.

— Тебе следовало

Он снова замолчал, и я понял, что утомил его и совершенно не получил нужной информации. Лесли была бы очень недовольна.

Дети пропали, сказала бы она, а ты сидишь и разговариваешь о древней истории.

— Я хотел спросить вас о местной магии и фольклоре, — сказал я.

Хью явно обрадовался смене темы, потому что сразу оживился.

— У меня может быть кое-что подходящее, — сказал он.

Это оказалась большая потрёпанная книга в твёрдом переплёте с тиснёным золотом названием Фольклор Херефордшира на бордовой тканевой обложке. Классический труд Эллы Мэри Лезер 1912 года, и у меня была его копия на планшете — по рекомендации Найтингейла. Я уже собрался вежливо отказаться на том основании, что это явно ценная старина, когда открыл её и увидел, что внутренние страницы покрыты рукописными примечаниями — одни карандашом, многие колючим курсивом. Также стоял штамп, указывающий, что том украден из библиотеки Глостер-Сити.

— Когда я только переехал сюда, мой врач советовал мне подолгу гулять, — сказал Хью. — Но я всегда был скорее исследователем, чем путешественником.

Я хотел спросить ещё, но понял, что измотал его. Я собрал чайную посуду и отнёс вниз, оставив Хью одного — «отдохнуть глазками».

В кухне или в саду не было ни Беверли, ни Мелиссы, поэтому я написал Беверли, что пора уходить. Я вышел через парадную дверь — на случай, если она пошла к машине, — и услышал её голос с другой стороны изгороди.

Я заглянул и увидел, как Беверли и Мелисса выходят из соседнего коттеджа. Пожилой мужчина с австралийским акцентом и его сыновья вышли следом попрощаться. Когда они это сделали, я уловил ощущение близости между Мелиссой и мужчинами — ничего откровенно сексуального, но задержавшееся прикосновение к руке одного из младших, касание её плеча груди старшего. Беверли заметила меня и помахала, затем повернулась к Мелиссе, и они быстро обменялись парой фраз. Одного из мужчин отправили обратно за ручкой, и Беверли написала номер на собственной ладони. Затем последовал ещё один раунд прощаний, и Беверли присоединилась ко мне у «Асбо». Мы задержались на мгновение с открытыми дверями, чтобы температура внутри опустилась ниже точки кипения свинца.

— Она… — я кивнул в сторону коттеджа.

— Не твоё дело, — сказала Беверли.

— Что, все трое?

— Как я уже сказала, не твоё дело.

— Чёрт, — сказал я.

— Повезло бы тебе, — сказала Беверли.

Я понял, что доктор Валид захочет получить полный отчёт о Мелиссе Освальд, когда я вернусь домой. Наверное, он попросит меня добыть образец ткани или заманить её в больницу UCH в Лондоне, чтобы он мог взять образец сам. Интересно, какой светский разговор можно ввернуть для этого — Вы уверены, что вы полностью человек? Не хотите узнать наверняка? Тогда добро пожаловать в крипто-патологическую лабораторию доктора Валида, где мы возвращаем «откровенность» в Франкенштейна!

— Уверена, она нашла бы для тебя время, — сказала Беверли.

— Она говорила, не заметили ли её пчёлы чего-то необычного?

— В отличие от некоторых, я не бестактна, — сказала Беверли. — Нельзя просто взять и спросить людей об их делах, строя предположения о том, что они делают и как. — Беверли постучала пальцем по груди. — Я лишь поинтересовалась, не заметила ли Мелисса чего-то из ряда вон выходящего.

— И заметила?

— Она сказала, что не уверена, но думает, что её мальчики…

— Её мальчики? — спросил я. — Мы говорим о тех, по соседству, или о жужжащих?

— О её жужжащих мальчиках, — сказала Беверли. — Они избегают юго-западного участка гребня — от края Бирчер-Коммон до реки.

Что бы ни убило мобильные телефоны, это было на краю той области, и мне не нужно было проверять карту, чтобы знать, что пропавший тайник Стэн находился прямо в центре.

— Она может связать это с пропавшими детьми?

— Если бы могла, сказала бы, когда вы пришли в первый раз.

— Я не могу пойти с этим к Уиндроу или Эдмондсону, — сказал я. — Даже если бы я убедил их изменить зону поиска, не думаю, что это хорошая идея.

— Уверена, она будет держать ухо востро, — сказала Беверли. — Есть ещё зацепки?

— Кое-что из показаний. Жду, когда Уиндроу разрешит новый допрос.

— В таком случае, можем мы…

Мой телефон зазвонил — Доминик.

— Вы всё ещё в Уайлде? — спросил он.

Я сказал, что мы заканчиваем.

— Одна из поисковых групп нашла кое-что, на что тебе стоит взглянуть, — сказал он. — Прямо по дороге от тебя.

— Это связано с поисками?

— Честно, — сказал Доминик, — я не знаю. Подумал, ты сможешь мне сказать.

Я, может быть, и городской, но я совершенно уверен, что эти липкие пурпурно-красные мягкие куски должны оставаться внутри овцы, а не быть разбрызганными по удивительно большой площади.

— Нападение животного? — спросил я.

И Беверли, и Доминик посмотрели на меня с жалостью. Стэн, которая обнаружила мёртвую овцу и вызвала Доминика, даже фыркнула.

— Если только та пума не пришла снова из Ньютаун-Кросс, — сказала она.

Мы стояли на большом поле прямо у римской дороги, недалеко от того места, где она пересекала Лагг. Лесистые склоны гребня поднимались на восток, а на обратной стороне находились Школьный лес и оплакиваемый тайник Стэн. Внизу, в долине, было даже жарче, и не хватало ветерка, который был наверху, у «Пчелиного дома». Ничто не разгоняло запах разлагающейся овцы.

— Хотя, надо сказать, — заметил Доминик, — когда дело доходит до поиска новых способов убить себя, овцы — гении.

Овца лежала на боку. Её недавно остригли, что придавало ей жалкий голый вид и слишком легко было заметить кровавую рану в животе, через которую, казалось, вытащили большую часть внутренностей. Я не очень люблю животных, даже когда они уже на пути к обеденному столу. Но полицейская работа не делается с зажатым носом и отведённым взглядом. Я надел хирургические перчатки, присел и провёл свою должную осмотрительность.

Края раны были рваными, что предполагало разрыв, а не разрез, а блестящие внутренности выглядели так, будто их выволокли наружу, расширив отверстие. Может, она зацепилась за какой-то крюк? Сельскохозяйственная техника выглядит довольно устрашающе. Много опасно острых металлических частей, прикреплённых к дизельным двигателям с нелепо высоким крутящим моментом — несчастный случай, который должен был случиться. Но я не видел следов шин в короткой траве вокруг тела. Я приблизил лицо к ране, закрыл глаза и задержал дыхание.

Вокруг тела присутствовала своего рода вестигия. Очень слабая, не такая, из-за которой Тоби вылез бы из своей

— Видишь здесь какие-нибудь лошадиные следы? — спросил я.

— Ты имеешь в виду копыта? — спросил Доминик, когда я встал.

Я сказал, что да, именно копыта, и мы все потратили пять минут, осматривая место, чтобы увидеть, не найдём ли мы их. Безрезультатно.

— Почему ты решила, что лошадь залезла в твой тайник? — спросил я Стэн. — Были следы? Запах?

— Не знаю, — сказала она. — Просто это пришло мне в голову, когда я нашла его открытым.

Вестигия, определённо. Что означало? Что-то неестественное возилось в сельской местности, но я не видел никаких признаков, помимо мёртвых телефонов, что это связано с Ханной и Николь. Насколько я знал, для деревенских жителей это повседневность. Мне нужны были настоящие улики. Или, на худой конец, пара часов с книгой фольклора Хью.

— Это «Фалкон», — сказал я. — Но это не обязательно связано с детьми.

— Мне позвонить Уиндроу? — спросил Доминик.

Я прикинул, сколько быстрой болтовни потребуется, чтобы объяснить, почему именно я хочу, чтобы полиция Уэст-Мерсии направила свои криминалистические ресурсы на вскрытие овцы, и позвонил доктору Валиду.

Он сказал, что будет рад, и если я смогу сохранить тушу и, возможно, взять несколько образцов, он пришлёт людей, чтобы забрать её.

— Каких людей? — спросил я.

— Есть пара фирм, специализирующихся на удалении биоопасных отходов и криминалистической консервации, — сказал доктор Валид. — Я иногда консультирую у них, и в ответ они присылают мне всё, что может показаться интересным.

Я получил GPS-координаты и отправил их ему, а он указал, какие образцы ему нужны. Я передал это Доминику, который сказал, что мы должны подать рапорт, на всякий случай.

Беверли сказала, что, хотя возиться с изуродованной овцой — это куча веселья, она пойдёт в паб у моста. «Я быстренько переговорю с рекой, — сказала она. — Забери меня, когда закончишь».

— Быстренько переговорить с рекой? — спросил Доминик, когда Беверли ушла.

— Я бы рассказал, но тогда тебе пришлось бы отправить меня на обследование, — сказал я. — У тебя есть чем взять образцы?

У Доминика в багажнике «Ниссана» был настоящий набор для раннего изъятия улик, полный набор для снятия отпечатков пальцев, блокнот для набросков и прозрачные пластиковые пакеты для улик — настоящие, с индивидуальными серийными номерами и отрывной полоской для сохранения цепочки хранения. Мы сделали фотографии хорошей цифровой камерой, которую Стэн принесла из дома родителей.

— Для охоты за НЛО, — сказал Доминик, когда Стэн была вне пределов слышимости.

— Внутренности обратно в овцу класть? — спросил я. — Или в отдельный пакет?

Никто не знал, поэтому я снова позвонил Валиду, и он сказал нам завернуть кишки в пластиковую плёнку и положить рядом с трупом. Я делал в своей жизни много мерзких вещей, но это было одно из худших. Запах мёртвой овцы я из одежды так и не вывел.

Как только наша овца была упакована и помечена, мы заплатили Стэн, чтобы она осталась с ней, пока не приедут люди доктора Валида. Платить пришлось мне, потому что, как указал Доминик, я объявил это операцией «Фалкон». Я аккуратно записал это вместе с остальными расходами. Доминик сказал, что поговорит с фермером, пока я заберу Беверли.

— Фермер не будет против, что мы забираем вещи с его земли? — спросил я.

— Ты шутишь, — сказал Доминик. — Фермер должен платить за безопасную утилизацию туш животных — мы оказываем ему услугу.

«Приречный трактир» был разросшимся зданием, наросшим вокруг массивного фахверкового ядра шестнадцатого века. Его ресторан был хорошо известен, и лучше, как мне сказали, бронировать заранее, чтобы избежать разочарования. К счастью, закуски можно было получить в саду паба, хотя их представление о сыре на тосте было — выдержанный чеддер, расплавленный на ломтике бриоши, посыпанный семенами горчицы и кресс-салатом. Помимо садовой террасы, трактир содержал полоску газона прямо на берегу реки у каменного моста, и именно там я нашёл Беверли, отдыхающую за деревянным столом для пикника с вышеупомянутым дорогим сыром на тосте и открытой бутылкой бордо. Она предложила мне бокал, когда я сел.

— Попробуй, — сказала она. — За счёт заведения.

— Не могу, — сказал я. — Я на службе.

— Точно, — сказала она и налила себе ещё.

Изящная белая девушка в чёрной юбке вышла, и по рекомендации Беверли я взял стейк-багет, к которому прилагалась почти что генеалогия коровы и полстраницы эссе о свежем хлебопечении в Северном Херефордшире. После всего этого, наверное, и хорошо, что он был вкусным, хотя по моим меркам немного недосоленным. Беверли подождала, пока у меня будет полный рот, затем попросила последить за ней и без лишних слов легла на берегу и сунула лицо и голову в воду. Готов поклясться, она пробыла в таком положении больше минуты, её локоны покачивались, как водоросли, на течении.

Я уже собирался похлопать её по плечу, когда она выпрямилась — дуга воды из её волос разлетелась по парковке и приземлилась на капот перегретого «Мондео», где зашипела.

— Светский визит? — сказал я.

— Никого нет дома, — сказала Беверли, отряхивая локоны. Вода покрыла блеском её шею и плечи и пропитала верх футболки так, что сквозь ткань проступила молния её спортивного бюстгальтера.

— Печально, правда, — сказала она.

— Что именно? — спросил я, отступая в сторону, когда Беверли снова отряхнула локоны и завязала их водонепроницаемой резинкой.

— Ужасное трио Темы рассказало мне, — сказала она. — Духа реки прикончили методисты в викторианские времена. Это их сильно разозлило — мисс Тефеидиад сказала, что такого поведения можно ожидать от англичан, но валлийские парни должны были знать лучше.

Мой телефон пиликнул, сообщая, что моя просьба о повторном допросе подруги Николь и Ханны была выполнена. Я сказал Беверли и спросил, не хочет ли она, чтобы я её где-то высадил.

— Можно я пойду с тобой на допрос? — спросила она.

— Как я тебя представлю? «Здравствуйте, меня зовут Питер Грант, я из полиции, а это моя коллега Беверли Брук, маленькая речка в Южном Лондоне»?

— Раньше ты так меня и представлял, — сказала Беверли.

— Да, но тогда я не знал того, что знаю сейчас, правда? — сказал я.

A2457 H TST ГАБРИЭЛЛА ДАРРЕЛЛ ПОВТ: НЕВИДИМЫЙ ДРУГ РАЗНОЕ

Габриэлла — зовут её просто Гэби, ни на что другое она не отзывается — Даррелл была крепкой девочкой, которая была либо сверхъестественно скучной, либо сидела на риталине, либо выжидала время, чтобы отомстить матери за её назойливость и властность. Её мать Кларисса была невысокой и нездорово худой, с узким напряжённым лицом и, насколько я мог судить, полным отсутствием чувства юмора.

Переоборудованный амбар, где они жили, недалеко от деревни Орелтон, был очень неплох: просторные комнаты, выстроенные в незагромождённой

Мне не нужно было вникать в их жизнь, поскольку о нём и его семье уже было более двадцати страниц информации — потому что Гэби утверждала, что они с Николь Лейси лучшие подруги, и их тщательно ОЗИровали, и дали показания. Полиция Уэст-Мерсии даже удосужилась проверить утверждения Гэби о её отношениях с пропавшими девочками — и пришла к выводу, что подругами они, может быть, и были, но лучшими подругами — ни в коем случае!

— Я хотел бы спросить вас о невидимом друге Николь, — сказал я.

Гэби открыла рот, но прежде чем она успела ответить, заговорила её мать.

— Зачем вам это знать?

Гэби закатила глаза и вздохнула — вот что мне приходится терпеть. Я подмигнул в ответ, и с этого момента мы стали союзниками.

— Мы отрабатываем все возможные точки контакта, — сказал я. — Мы хотим убедиться, что ничего не упустили в первый раз.

— Понимаю, — сказала она.

— Гэби, — сказал я. — Когда вы говорили с моим коллегой, он попросил вас перечислить всех, кого могли знать Ханна и Николь. Вы помните?

Гэби кивнула.

— И вы сказали, что у Николь был невидимый друг, — верно?

Гэби снова кивнула. Её мать открыла рот, чтобы заговорить, но я поднял палец, останавливая её. Она бросила на меня ядовитый взгляд, но промолчала.

— Но невидимый друг — это не то же самое, что выдуманный друг, верно?

Гэби кивнула — она явно собиралась заставить меня поработать.

— У того друга было имя?

Гэби скривилась, неохотно осознав, что придётся общаться.

— Принцесса Луна, — сказала она.

Я посмотрел на её мать, значит ли это для неё что-то, но она покачала головой. Я снова повернулся к Гэби, но прежде чем я успел задать следующий вопрос, она спросила меня, почему я коричневый.

— Гэби, — испуганно сказала её мать.

— Потому что моя мама из Сьерра-Леоне, — сказал я.

— Это где? — спросила Гэби.

— Западная Африка, — сказал я. — Ты когда-нибудь встречала Принцессу Луну?

Гэби кивнула.

— Когда это было?

— На дне рождения Ханны, — сказала она. — Мама не хотела меня пускать.

— Я подумала, что это начинается довольно поздно и там будет костёр, — сказала мать Гэби. — Но эта маленькая мисс устроила такой скандал… — Она пожала плечами.

— Когда это было? — спросил я.

— В середине марта, — сказала мать Гэби. — Я могу посмотреть дату, если хотите.

— Спасибо, — сказал я, и она достала свой iPhone и начала листать календарь.

— У нас были бенгальские огни, — сказала Гэби.

— 26 апреля, — сказала её мать.

Я спросил, где проходила вечеринка.

— В Рашпуле, — сказала мама Гэби. — На том поле за приходским залом.

— И они зажарили целую овцу на вертеле, — сказала Гэби. — И я вся перепачкала пальцы в жиру.

Мама Гэби издала маленький невесёлый смешок.

— Мы не особо вникали, откуда взялась овца, — сказала она.

— Мило, — сказал я. Я повернулся к Гэби. — Ты видела Принцессу Луну?

— Не глупите. Принцессу Луну нельзя увидеть — она невидимая.

— Конечно, нельзя.

— Николь и Ханна кормили её овцой, — сказала Гэби, и на секунду мне показалось, что я ослышался.

— Они кормили Принцессу Луну приготовленной овцой?

— Ага, — сказала Гэби. — Я бы тоже дала ей немного, но я уже всё съела. Я позволила ей облизать мои пальцы.

Я почувствовал, как её мать буквально подскочила на стуле, а затем снова осела.

— Какое это было ощущение? — спросил я.

— Как большой язык, — сказала Гэби.

— И это было низко или высоко?

Гэби спрыгнула со стула и продемонстрировала, вытянув руку прямо перед собой ладонью вверх. Примерно метр двадцать над уровнем пола, но то, как она держала руку, указывало на какое-то животное.

— Кто такая Принцесса Луна? — спросил я.

— Она пони, глупый, — радостно сказала Гэби.

В моей голове зазвучал маленький клаксон.

Аруга аруга, подумал я. Объявить готовность № 1 по всему кораблю.

Когда ты полицейский, иногда нужно просто остановиться и подумать о том, что ты делаешь — даже когда наступил День 5 и страхи, как всегда говорят СМИ, растут. Мне нужно было место для работы, нужны были покой и тишина, и нужен был защищённый интернет. Поэтому я направился в лемстерский участок — потому что два из трёх не так уж плохо.

Быстрый разговор с Беверли был бы полезен, но её телефон уходил на голосовую почту. Она сказала, что хочет быстренько пройтись вверх и вниз по реке Лагг, так что возможно, она была либо в мёртвой зоне, либо в данный момент под водой. Найтингейла я тоже не застал, а звонок в Фолли привёл лишь к долгому зловещему молчанию, означающему, что трубку берёт только Молли. Я всё равно оставил сообщение — Найтингейл их всегда получает. Не знаю как. Может, Молли записывает их для него.

Я прошмыгнул мимо оперативного штаба, спрятался в кабинете Эдмондсона и запустил ХОЛМС II. Сначала я написал новые показания Габриэллы Даррелл из своих заметок и отправил их на обработку, затем проверил электронную почту — не решил ли кто-нибудь из моих проблем за меня — не дождёшься. Затем я открыл аннотированную копию Фольклора Херефордшира, которую дал мне Хью Освальд, перешёл к индексу и поискал похищения — ни одного. Также ничего не было под подменыши, дети, но было кое-что под Феи-подменыши. Элла Мэри Лезер приводила рассказ о младенце, который никогда не рос и был странно волосатым, оказавшемся подменышем, и старший брат хитростью заставил его раскрыть местонахождение настоящего ребёнка. Лезер предположила, что такие истории о подменышах могут быть результатом гипотиреоза или других состояний, на что Хью написал на полях: Вероятно, но что, если нет грубых физических изменений? Что, если доживёт до взрослого? В других записях упоминается чай из наперстянки (дигиталис), чтобы прогнать младенца — оправданное детоубийство? Нет доказательств. В этом случае — фейри.

Я уже собирался перейти к лошадям, сверхъестественным или нет, но примечания Хью вели на следующую страницу, где выделялось название Эймстри. Это было в разделе о хобгоблинах, которых Элла Мэри Лезер связывала с брауни[281], которые, по её словам, были херефордширским названием Робина Доброго Малого, Пэка из Сна в летнюю ночь. Название связывалось с Покхаус-Вуд, который, согласно Google Earth, находился в полукилометре от того места, где Беверли сунула голову в реку, и где моя несчастная овца попрощалась с внутренностями. Он также находился на Тропе Мортимеров — той же самой тропе, что проходила мимо

Там одного путешественника однажды так замучил Пэк в лесу, что он оставил завещание, проценты с которого выплачивались местному жителю за звон в церковный колокол в определённое время ночи — чтобы направлять будущих путешественников домой. На полях Хью написал: Нет свидетельств о недавней активности. Лес сейчас передан Лесной комиссии, засажен хвойными.

Я сделал перерыв и загуглил Принцессу Луну — она оказалась персонажем из Моей маленькой пони и единорогом, причём не особенно невидимым.

Мой телефон пиликнул. Я взял его, ожидая Беверли или доктора Валида. Вместо этого я прочитал: ЧО ТЫ ДЕЛАЕШ В ГЛУШИ? <3 ЛЕСЛИ

7. Усиленный допрос

Я проснулся за час до рассвета, застряв в том странном состоянии, когда память о снах ещё достаточно сильна, чтобы управлять поступками. Уверовав, что слышал снаружи коровника чьи-то шаги, я поднялся и раздвинул двери. В лунном свете мне почудились выстроенные шеренгами яблони, заполняющие пастбище до самой старой стены, — сад из серебра и теней. Над их верхними ветвями светилась белая точка — слишком яркая для звезды. Планета — наверное, Юпитер. Рядом несколько ярких звёзд, а там, в просвете между деревьями, оранжевая искра, которую даже я мог опознать — Марс. В том полусонном состоянии я был уверен, что через сад идёт тропа, а за стеной — более тёмный и густой лес, полный тайных мест и скрытых обитателей.

Затем я моргнул — и передо мной снова было просто пастбище, старая стена и поля зерновых за ней.

Вернувшись в коровник, я порылся в сундуках, которые Молли прислала из Лондона, и извлёк старинную латунную примус. Когда я встряхнул её, внутри что-то ощутимо плескалось — парафина было достаточно.

Как только я получил сообщение от Лесли, я позвонил инспектору Поллоку из Департамента профессиональных стандартов, моему назначенному контактному лицу в группе, расследующей должностное преступление Лесли. Я сообщил ему, что Лесли вышла на связь, и привёл подробности. Он велел не отвечать, пока он не успеет оценить ситуацию. Я сказал, что подожду.

Примус лежал в деревянном футляре с медной кастрюлькой и крышкой и резервуаром с уайт-спиритом для розжига. Я тренировался зажигать такую с помощью «люкса», чтобы испарить парафин, но не хотел выключать телефон на случай, если Лесли напишет снова. Мне потребовалось меньше пяти минут, чтобы набрать воды из ванной, накачать давление, поджечь уайт-спирит, дождаться, пока загорится основная горелка, и поставить кастрюльку. Найтингейл рассказывал, что такой пользовался Амундсен по пути к Южному полюсу, а Хилари и Тенцинг тащили одну на склоны Эвереста.

Глубже в сундуке я нашёл потрёпанную жестяную коробку из-под печенья, где лежали полпачки крекеров «дайджестив», несколько пакетиков чая, засахаренные коржики в рисовой бумаге и бутылка патерсоновского «Кэмп кофе»[282] — настолько старого, что на этикетке сикх[283] всё ещё стоял, поднося поднос сидящему горному генерал-майору. Я решил не рисковать — не в последнюю очередь потому, что «Кэмп кофе» славится отсутствием кофеина.

После разговора с ДПС я позвонил Найтингейлу и рассказал о Лесли. Он, казалось, был впечатлён этим как тактикой.

— Довольно ловко нас прижимает, не так ли? — сказал он. — Я как раз подумывал последовать за тобой в Херефордшир.

— А как же майор-товарищ?[284] — спросил я.

— О, думаю, я взял бы и её. И Тоби, — сказал он. — Получилась бы славная прогулка. Но если Лесли знает, что ты за городом, я не могу отлучиться дальше, чем на быструю вылазку из Фолли. — И то, что бы ни скрывалось за дверью в подвале. То, что, как я начинал подозревать, Найтингейл остался в Фолли, чтобы защищать. Он не собирался оставлять это без присмотра.

Так что подкрепления не будет. Кроме Беверли, которая, казалось, больше интересовалась рекой Лагг, чем делом. Мне хотелось спросить Найтингейла об Эттерсберге и о том, что именно скрывается за чёрной дверью в подвале Фолли, но я струсил и попросил его поискать в литературе упоминания о единорогах и брауни.

Он сказал, что посмотрит, хотя почти уверен, что брауни считаются полностью мифическими.

Инспектор Поллок перезвонил и сказал, что я должен вступить с Лесли в разговор.

— Тяни время, — сказал он. — И если сможешь выманить её на прямой телефонный разговор, тем лучше.

Ему не нужно было говорить, что любая коммуникация — друг полицейского, что даже если мы не можем отследить твой звонок, сам факт, что ты говоришь, что-то нам сообщает, и каждый зашифрованный намёк, каждое отрицание, каждое странное высказывание о чём-то говорит. Даже если это всего лишь о том, что ты отчаянно нуждаешься в разговоре с кем-то.

Ему не нужно было говорить, что они отслеживают мой телефон.

Так что я ответил: Работаю. Ты где?

А затем занялся бумажной работой, а после — лёг спать и видел во сне яблони в лунном свете.

К счастью, брифинг прошёл не в тесном кабинетике Уиндроу, а на террасе первого этажа, нависавшей над столовой, как капитанский мостик у севшей на мель лодки. Возможно, это было бессознательное желание не придавать слишком много легитимности «фалконовской» оценке, но скорее всего — чтобы Уиндроу мог тайком выкурить сигарету. Мы стояли там в прохладной утренней тени, наслаждаясь холодным воздухом, пока восток золотился под небом цвета пудры.

Наступил День 6, и дела становились немного отчаянными. Эдмондсон протянул мне газету с заголовком: «ПОЛИЦИЯ ПОДВОДИТ ХАННУ И НИКОЛЬ, ЗАЯВЛЯЮТ ЖИТЕЛИ».

— Если не кормить собак, — сказал Уиндроу, — они укусят.

Я проверил авторскую строку — всегда полезно знать, с кем не разговаривать в следующий раз, когда у тебя есть сочная информация. Но имени я не узнал — Шэрон Пайк.

— Пишет колонки в паре национальных изданий, — сказал Эдмондсон.

— Что она делает на первой полосе? — спросил я.

— Считает себя местной, — сказал Уиндроу.

— У неё коттедж в Рашпуле, — сказал Эдмондсон. — Слышал, большую часть времени она проводит в Лондоне.

Я внезапно вспомнил её — во время наших с Домиником бесплодных поисков деревенской вестигии. Это была стройная черноволосая женщина в узких джинсах и лососевом кардигане. Я помнил, что она задавала много вопросов, и поспешно прокрутил в памяти, не наговорил ли лишнего.

Уиндроу, должно быть, заметил выражение моего лица.

— О вас она пока не упоминала, — сказал он.

Мне совсем не понравилось это «пока».

Уиндроу прикурил вторую сигарету от первой и глубоко затянулся, словно пытаясь заполнить дымом каждый кубический сантиметр лёгких.

— Запасаюсь перед тем, как придётся

Эдмондсон взглянул на часы и посмотрел, где солнце поднимается над дальними холмами.

— Такова твоя оценка? — спросил он.

— Прежде чем начать, сэр, я должен спросить, сколько именно «фалконовской» информации вы хотите услышать.

Эдмондсон моргнул, а Уиндроу почесал подбородок.

— Сколько ты обычно выдаёшь? — спросил Уиндроу.

— Столько, сколько людям комфортно, — сказал я. — Некоторые не любят, когда упоминают «М»[285]. Другие не против, но хотят объяснений для вещей, которые мы не можем объяснить.

— Парень, — сказал Уиндроу, — мы настолько отчаянны, что возьмём всё, что ты можешь дать.

Я начал с того, что уже им говорил: телефоны поджарила магия на Вайтвей-Хеде, где Тропа Мортимеров пересекается с Бирчер-Коммон. В лесах к юго-востоку вдоль тропы происходит нечто сверхъестественное, что, если это та же самая сущность, что и невидимый «Мой маленький пони» Николь, может быть связано с её исчезновением и исчезновением Ханны.

— Если невидимый пони действительно появился на вечеринке по случаю дня рождения, — сказал я, — то у нас есть чёткий путь из Рашпула на Вайтвей-Хед и затем на запад по Тропе Мортимеров к тому месту, где мы вчера нашли мёртвую овцу.

— Нам всё равно пришлось бы рано или поздно зайти в эти леса, — сказал Эдмондсон Уиндроу.

— У меня есть основания полагать, что нечто странное локализовано именно в этой области. А также есть исторические зацепки, которые стоит отработать, и я хотел бы привлечь специализированную помощь, — сказал я.

— Это будет Беверли Брук, двадцать лет, проживающая по адресу Беверли-авеню, Лондон, SW20? — спросил Уиндроу.

Ну конечно, они её проверили — наверняка через Доминика.

— Так точно, сэр.

— И кто она? — спросил он. — Конкретно?

— Лучше думать о ней как о консультанте, — сказал я.

— Боже правый, — сказал Эдмондсон. — Ты хочешь сказать, что она… — Он заколебался, поскольку его обязательное обучение разнообразию заставило его споткнуться о слово «вуду» или, возможно, «знахарка», — я не мог определить. — …традиционная спиритуалистка? — Это впечатлило меня до чёртиков, и мне захотелось согласиться, просто чтобы вознаградить такие доблестные усилия. Но одно дело — утаить информацию от старшего офицера и совсем другое — скормить ему ложные данные.

— Не совсем, сэр, — сказал я. — Просто есть люди, которые заговорят с ней, но не станут говорить с нами.

— Люди? — сухо спросил Уиндроу.

— Особенные люди, сэр, — сказал я. — Пчёлы избегают этой области. Поэтому мы думаем, что там что-то происходит.

Я подождал, не спросит ли кто-нибудь, являются ли пчёлы «особыми людьми», но, к счастью, у обоих были дела поважнее.

— Что ты собираешься делать дальше? — спросил Уиндроу.

— Я хотел бы повторно опросить обе пары родителей, — сказал я. — Узнать, что им известно о невидимой Принцессе Луне. А затем осмотреть Покхаус-Вуд и пару других мест, которые всплыли в литературе.

— Тебе будет трудно заставить Дерека или Энди прервать поиски, — сказал Эдмондсон. — Так что поговори с ними как можно скорее — до того, как мы снова начнём операцию.

— Я попрошу Коул организовать повторный опрос матерей, — сказал Уиндроу.

Из столовой донеслись голоса — сотрудники МСГ прибывали в поисках кофе.

— Пора нам туда, — сказал Эдмондсон. — Ты готов?

— Ещё одну сигарету, — сказал Уиндроу.

Энди дошёл до точки, когда он будет продолжать, пока кто-нибудь не скажет ему остановиться. Даже в ярком утреннем солнце он выглядел серым и уставшим. Очередные поиски должны были начаться на Бирчер-Коммон, где было достаточно места для парковки полицейских и добровольцев. Я отвёл Энди Марстоу за фургон «Пежо» в оранжево-жёлтой раскраске с гербом полиции Уэст-Мидлендс и спросил, знает ли он что-нибудь о невидимом друге Николь Лейси. Он просто уставился на меня пустым взглядом и сказал, что не понимает, о чём я говорю. Я бы предпочёл, чтобы он потребовал объяснить, почему я трачу его время. Что просто показывает: никогда не желай того, чего на самом деле не хочешь получать.

— Какого хрена это за бред?

Дерек Лейси уставился на меня, когда я задал ему тот же вопрос. Он был краснолицым и нервным, и, если я хоть что-то понимаю, находился примерно в одном дне от того, чтобы развалиться на части. Его голос был злым, но глаза — печальными, умоляющими, желающими знать, зачем я мучаю его этими глупыми вопросами. Я успокоил его с помощью запатентованного «спокойного полицейского голоса», стараясь держаться на расстоянии. К счастью, штатских успокаивать легче — форма имеет тенденцию провоцировать людей, но в любом случае важно сохранять спокойствие, но твёрдость. Вот тут-то и пригождается двухлетняя стажировка в Вест-Энде.

Я объяснил, что мы — и это всегда «мы», когда имеешь дело с раздражёнными гражданами, — перепроверяем каждую возможную точку контакта между Ханной, Николь и внешним миром.

— Когда дети говорят о выдуманных друзьях, — сказал я, — иногда они имеют в виду реального человека. Понимаете, если вы не хотите, чтобы родители ребёнка знали, что вы с ним разговариваете… вы говорите ребёнку никому не рассказывать, говорите, что случится что-то плохое, если он расскажет. Но дети любят болтать, особенно они любят рассказывать о своих друзьях. Особенно если те интересные или непослушные. Я имею в виду, какой смысл в интересном или непослушном, если нельзя об этом никому рассказать?

В глазах Дерека появилось странное выражение, и я подумал, что, возможно, мне стоило избегать аспекта «чужой опасности» в своей маленькой речи. Поделом мне за то, что я выдумываю на ходу. Затем он провёл рукой по редеющим волосам и глубоко вздохнул.

— Да, — сказал он. — Теперь я понимаю — извините. Какой был вопрос?

Я повторил вопрос, и он пожал плечами.

— О да, я помню Принцессу Луну, — сказал он. — Я думал, это уже прошло. Ники требовала дополнительные сладости для Принцессы Луны, а потом сама их сжирала. Вики сильно нервничала из-за этого — все эти статьи о детском ожирении в воскресных женских приложениях.

По-видимому, там была одна из тех материнско-дочерних борьб за власть, которые так оживляют жизнь моих маминых родственников, и Дерек предпочёл в неё не ввязываться. В конце концов Николь перестала говорить о своём выдуманном друге, и Дерек просто решил, что это была фаза.

— Если только он не был настоящим, — сказал он. — И однажды просто не ушёл.

И сколько же невидимых друзей на самом деле не выдуманы, спросил я себя, когда он ушёл к поисковой группе. Что, если такого дерьма гораздо больше, чем даже Фолли подозревает? Что, если это касается не только детей — а ещё и шизофреников?

Я ношу с собой блокнот со списком таких вопросов, и он становится длиннее с каждым месяцем — особенно

По словам сержанта Коул, Виктория Лейси и Джоанн Марстоу проводили утро вместе в доме Марстоу, пока заботливые родственники (у Джоанн их почти столько же, сколько у моей мамы) отвезли двух старших мальчиков на день в Херефорд. Когда я прибыл на внезапно — и подозрительно — чистую и аккуратную кухню, я застал обеих матерей сидящими по разные стороны стола, а сержант Коул устроилась в торце в качестве фактического рефери. Между женщинами можно было жарить яйца, и я чуть было не развернулся и не вышел обратно.

— Питер, — сказала Джоанн. — Хочешь чаю? — Она уже вскочила и засуетилась, прежде чем я успел ответить, так что я сказал «да» и намеренно сел на её место, чтобы разбить конфронтацию.

Виктория уставилась на меня, когда я сел, её лицо было маской.

— Это правда, что вы спрашивали о глупых выдуманных друзьях Ники?

Я скормил ей ту же лапшу, что и её мужу, и, думаю, она купилась или, по крайней мере, была готова убедить себя, что полиция не сошла с ума окончательно.

— Кто хочет чаю? — спросила Джоанн.

Я снова сказал «да», Виктория сказала «нет», а сержант Коул тоскливо посмотрела на кухонную дверь.

— Вы знаете, как бывает с детьми, — сказала Виктория. — Как только они зациклятся на какой-то идее, они не отпустят — чем больше пытаешься их остановить, тем сильнее они за неё цепляются. Но нельзя же всё время им потакать — правда?

Джоанн плюхнула кружку чая передо мной, и я спросил, утверждала ли Ханна когда-нибудь, что встречала Принцессу Луну.

— Ханна говорила, что её можно увидеть только в полнолуние, — сказала Джоанн, садясь со своим чаем. — Я помню, потому что она настояла, чтобы её чёртов день рождения был именно в ту ночь.

— Я удивлялась, почему ты это сделала, да ещё и так поздно, — сказала Виктория.

— Луна должна была подняться только после девяти вечера, не так ли? — сказала Джоанн. — Я думала, они взяли эту чушь из того фильма про хоббита.

— Я не помню единорога во Властелине колец[286], — сказала Виктория.

— Нет, это было в письменах на карте, — сказала Джоанн.

Виктория оторвала ниточку от плеча своей блузки.

— Кажется, я не очень-то обращала внимание, — сказала она. — Всё это казалось довольно глупым.

— Они заставили нас сходить на фильм дважды, — сказала Джоанн. — Они ждали следующую часть.

Джоанн отпила чай и посмотрела в окно.

Я воспользовался возможностью, чтобы украдкой проверить фазы луны на телефоне — 26 апреля было полнолуние.

— Я помню, когда они только пропали, мы думали, что они могли выскользнуть, чтобы посмотреть на луну, — сказала Джоанн. — Не так ли, Вики?

Этого не было в их первых показаниях — я заметил, как сержант Коул моргнула.

Виктория неохотно кивнула.

— Вслед за луной, — сказала Джоанн. — Как в прошлый раз.

— Думаю, я всё-таки выпью чаю, — сказала Виктория. — Если ты не против.

— Конечно, — сказала Джоанн и встала.

— Они уже сбегали раньше? — спросила сержант Коул примерно за две секунды до того, как я успел осознать последствия.

— Нет, — сказала Виктория. — Не Ники и Ханна, но они говорили об этом. Как об игре — следовать за луной.

— У них была песенка, — сказала Джоанн, вытаскивая пакетик чая и бросая его в раковину. — «Скоро-скоро мы уйдём, за луной пойдём»[287].

— Это не очень рифмуется, правда? — сказала Виктория.

Я задал несколько дополнительных вопросов, но Виктория старалась не замечать всю эту «ситуацию с выдуманным другом», как она выразилась, а у Джоанн трое мальчиков младше десяти лет, и она редко могла слышать себя, не то что Ханну.

Поскольку пресс-пул расположился лагерем у парадной двери, я вышел через чёрный ход, перепрыгнул через садовую изгородь и оказался на неофициальной — определённо не общественной — тропе, идущей позади домов. Теперь, когда я знал, что искать, я заметил, что почти вся застройка конца двадцатого века в деревне была возведена на месте списанных фруктовых садов. В некоторых местах старая линия изгороди стала границей задних садов. Один остаток изначальных садов сохранился за Старым пасторским домом, и я увидел понижение в его задней стене, через которое две одиннадцатилетние девочки могли бы легко перелезть. Это должна была быть их полусекретная тропа. Неудивительно, что они были неразлучны с тех пор, как научились говорить, — это было как иметь свой собственный тайный сад.

В сентябре паре пришлось бы расстаться — Николь должна была пойти в школу Lucton School, платную, а Ханну ждала обычная школа в Лемстере. Страх перед этой разлукой выдвигался как одна из причин, по которым они могли сбежать вместе. Интересно, каково это — расстаться? У меня не было друзей, которые пошли бы в дорогие школы, если не считать Найтингейла.

Тропа вывела меня на переулок у Спринг-Фарм, и, пройдя срезкой через заднюю часть кладбища — Рашпул был достаточно старой деревней, чтобы иметь два кладбища, — я оказался на парковке «Лебедя в тростниках», где меня ждала Беверли с «Асбо». И всё это — не привлекая внимания прессы.

Мы с Беверли припарковали «Асбо» у «Приречного трактира», перешли мост и нашли официальную пешеходную тропу Тропы Мортимеров в сотне метров дальше. Мы пошли по ней до очередных ворот и перелаза, пересекли ещё одно поле, съеденное до зелёной щетины овцами, затем перелезли через забор из колючей проволоки на кочковатое поле с высокой травой. Тропа была едва заметна как слегка утоптанная диагональ, но, к счастью, мы видели следующий перелаз в дальнем углу. Одинокая коза наблюдала, как мы проходим мимо, — наверное, мы были самым интересным, что случилось с ней за всё лето.

На середине поля я остановился, чтобы сориентироваться по телефону. Мы были менее чем в трёхстах метрах от того места, где нашли мёртвую овцу. Я посмотрел и смог разглядеть, где она лежала, — в следующем поле.

Покхаус-Вуд оказался не тем, чем я ожидал. Во-первых, ему не хватало многих деревьев. Легко было увидеть, где он был — грубый прямоугольник расчищенной земли на крутом склоне, спускающемся к тропе у реки Лагг. Свежепосаженные саженцы стояли в белых защитных цилиндрах, как шеренги воинских могил, а между ними кустарник и трава были пронизаны пурпурными куртинами наперстянки. Я узнал их, потому что загуглил растения после того, как увидел заметки Хью, — знаменитый источник дигиталиса, который в малых дозах может спасти жизнь, а в больших — убить.

Недостающие деревья объяснялись табличкой на калитке-поцелуйчике[288],

Согласно карте на моём телефоне, пешеходная тропа шла вдоль реки до исторической мельницы у Мортимерс-Кросс. Ступеньки, вырубленные в склоне и укреплённые досками, обозначали, где тропа вела вверх на гребень. Мы не должны были заниматься поисками как таковыми — полностью руководимая специалистом по поиску группа была на час позади нас. Но я хотел осмотреться, пока все эти сорок вторые размеры не растоптали землю.

На вершине ступенек была ещё одна дорога, на этот раз прорубленная горизонтально по склону холма и спускавшаяся к пересечению с пешеходной тропой у реки.

— Лесозаготовительная дорога, — сказала Беверли. — Поэтому её пришлось выравнивать. Знаешь, это немного странно.

— Хорошо, — сказал я. — Странное мы и ищем.

— Я не думаю, что это та странность, — сказала она. — Понимаешь, этот участок земли, на котором мы стоим, принадлежит Национальному фонду, но управляется Лесной комиссией[289].

Роль которой заключалась в том, чтобы бороться с тем, что Великобритании грозила потеря лесов, которые тогда были стратегическим национальным ресурсом, потому что из них делали… ну, всё. Это было до того, как «Икеа» появилась, подкреплённая бескрайними просторами шведских лесов, сказочной родиной фашистских байкерских банд, депрессивных детективов и оборотней.

— Правда? — спросил я. — Оборотней?

— Я слышала, — сказала Беверли.

Неудивительно, что детективы были депрессивными, подумал я. И только-только удержался от просьбы о дополнительной информации — приоритеты и всё такое.

— Они бы вырубили древний лес и посадили западную тсугу или пихту Дугласа, наверное, — сказала Беверли. Потому что в те времена нужно было дерево с прямым стволом, которое быстро растёт и легко поддаётся уходу. Затем, в конце шестидесятых, людям начало приходить в голову, что в лесовосстановлении есть нечто большее, чем просто посадка кучи деревьев. К началу 1980-х кто-то изобрёл слово «биоразнообразие», и владельцам сельскохозяйственных земель, которые до тех пор весело индустриализировали ландшафт, сказали, что они должны вернуть всё как было — на самом деле, лучше, чем было, если вы не против.

— Когда Национальный фонд взял это место, они, вероятно, обозначили его как ЛДДА[290], — сказала Беверли. Что означало «Лесные Древостои на Древнем Археологическом[291] Участке», что вело к следующему вопросу: что, чёрт возьми, такое древний лес?

— Его называют Диким Лесом, — сказала Беверли, и, по словам мужчин и женщин с серьёзными бородами и слегка растрёпанными волосами, которые сделали своим делом знание этого материала, он когда-то покрывал бо́льшую часть острова Великобритания. Затем, 6000 лет назад, появились фермеры со своими навороченными генетически модифицированными культурами и начали вырубать лес. А то, что они не вырубили, съели их искусственно выведенные мутировавшие коровы, овцы и козы. К Средним векам почти всё исчезло, и Британия вступила в Наполеоновские войны в отчаянной нужде в древесине.

— Почему ты всё это знаешь? — спросил я.

— Только об этом все, кто работает в сельской местности, и говорят, — сказала она. — Это и причудах режима субсидирования ЕС, и о том, какие злые супермаркеты. В любом случае, наземный покров имеет решающее влияние на уровень воды и скорость потока, так что будьте уверены, мы все в этом заинтересованы — даже Тайберн[292], который практически ливнёвка от начала до конца.

Беверли указала на деревья, которые оставили стоять, когда расчищали территорию. Длинная полоса их шла вдоль берега реки и у пешеходных троп.

— Это намеренно. Это остатки древних лесов, — сказала она.

— А что именно странно?

— Время, — сказала она. — Нельзя просто взять и расчистить десять гектаров коммерческого леса — который, помимо прочего, стоит кучу денег. Так что обычно вы ждёте, пока текущий урожай западной тсуги или пихты Дугласа созреет, а затем вырубаете их и сажаете исторически подходящие лиственные породы. Лесное хозяйство — не для людей с короткой концентрацией внимания.

Но, судя по датам, которые мы видели на табличке, деревья были лишь на полпути к зрелости, когда их срубили.

— Это был бы серьёзный убыток, и сомневаюсь, что Лесной комиссии это понравилось.

— И это то, что странно? — спросил я.

— Я же говорила, это не та странность, которую ты искал, — сказала Беверли. — Что ты хочешь делать сейчас?

Я оглянулся. Квадратная башня церкви Эймстри была видна на другой стороне реки, а вверх по дороге у моста я мог разглядеть фахверковую мешанину «Приречного трактира». Среди саженцев было жарко и открыто, воздух стоял неподвижный и душный. Было соблазнительно просто спуститься обратно, войти в бар и выпить пива или девять. Я повернулся и увидел, что Беверли смотрит на меня с беспокойством.

— Что?

— Ничего, — сказала она.

— Давай поднимемся немного, — сказал я.

И мы пошли по тропе, которая поднималась по диагонали по верхнему склону того, что ещё через двадцать лет или около того должно было стать древним Покхаус-Вудом. Мы получили представление о том, как это могло бы выглядеть, когда тропа свернула налево в зрелую полосу лиственных деревьев. Возле дальнего края деревьев тропа стала достаточно крутой, чтобы пришлось помогать себе руками на последнем участке, а это означало, что мои глаза оказались как раз на нужной высоте, чтобы заметить маленькую полоску розового, свисающую с пряди колючей проволоки, справа от перелаза.

Она была сантиметр в ширину и около шести в длину. Толстая розовая хлопковая нить, того же оттенка, что и капри Николь Лейси, в которых, как полагали, она была, когда вышла из дома. Я замер и сказал Беверли остановиться. При спуске с тропы нужно будет соблюдать осторожность, чтобы не загрязнить место ещё больше.

Я наклонился вперёд, закрыл рукой рот и приблизился настолько, насколько осмелился. Когда я убедился, что нет никакой обнаружимой вестигии, я откинулся назад и выругался.

— Что там? — спросила Беверли.

Я кивнул на полоску ткани. Вдоль одного края виднелось характерное красновато-коричневое пятно.

Мы полицейские. Мы привыкли к разочарованиям. Но я никогда не был в комнате, полной таких унылых копов, как на вечернем брифинге в День 6.

Уиндроу и Эдмондсон были хороши, но не было никакой возможности скрыть череду отрицательных результатов. Поступали сообщения со всей Великобритании, Европы и даже дальше. Полиция выезжала от Абердина до Марселя, что было обнадёживающим и одновременно совершенно бесполезным. В делах о пропавших детях рутина хороших и плохих новостей всегда такова: плохая новость — мы их ещё не

Но мы нашли полоску розовой ткани. Меньше чем через две минуты после того, как я сообщил о ней, над головой пролетел вертолёт, и менее чем через десять минут ведущие элементы поисковой группы в Эймстри прибыли — краснолицые, потные и доказывающие, что они намного выносливее меня. Они помогли оцепить место, но, когда народу прибавилось, мы с Беверли тактически отступили.

Уиндроу и Эдмондсон пригласили меня в участок, где мы провели двухчасовое обсуждение того, что привело меня именно на эту тропу именно в это время. Проблема заключалась в том, что поисковая группа прошла всю Тропу Мортимеров в День 2, и этой розовой полоски ткани там не было.

Когда об этом сообщили на брифинге, по рядам прошла рябь. Я знал, о чём они думают: похищение, храбрая, но тщетная попытка побега, поимка похитителем, затем паника. За которой, с неумолимой логикой, следуют смерть и избавление от тела.

Когда всё закончилось, я выскользнул на террасу, чтобы проветрить голову.

Было ещё достаточно близко к закату, чтобы небо было тёмно-синим, а не чёрным, но уже стало прохладнее. С запада дул отчётливый ветерок, доносящий обрывки Джеймса Брауна и гул генераторов — гул ярмарочного аттракциона, столь же неоспоримый, как разогревающаяся волынка. Гораздо ближе, внизу, я слышал беспокойный ропот пресс-пула, лижущего стены участка.

Мой телефон пиликнул. Абонент определился как «скрытый», но я знал, кто это.

Чо вы девочек до сих пор не нашли?

Беверли ждала меня у коровника — что было бы обнадёживающим в любую другую ночь. Дверь была открыта, и горел свет, отбрасывая жёлтый прямоугольник на дно сада и в пустой сад за ним.

Либо я оставил дверь открытой, либо Беверли взломала её.

— Мама Доминика дала мне запасные ключи, — сказала она.

— Хорошо порылась? — спросил я.

— Да, спасибо.

— Прекрасно, — сказал я. — Я иду спать. Можешь делать что хочешь.

— Ты грёбаный ненормальный, — сказала она.

— О, только не начинай.

Она шагнула так, что оказалась на моей линии взгляда.

— Я понимаю, у тебя есть самообладание и всё такое, — сказала она. — Я понимаю. Но ты просто… грёбаный ненормальный, Питер.

— Ладно, — сказал я. — Тоже можешь идти в постель, но я всё равно буду спать.

— Ты думаешь, я об этом говорю? — Беверли скрестила руки на груди.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — сказал я. — Почему бы тебе просто не сказать?

— Ты держал Безликого в руках, — сказала она. — И твоя лучшая подруга всадила тебе нож в спину, и ты такой: «О, ну что ж, когда-то выигрываешь, когда-то проигрываешь — хо-хо-хо». Что, блядь, ненормально.

— И ты думаешь, это помогает?

— Я думаю, было бы полезно, если бы ты хотя бы немного разозлился, — сказала она. — Я не прошу тебя зеленеть и устраивать погромы, но, знаешь, проявить немного недовольства было бы не лишним при данных обстоятельствах.

— Как ты? — сказал я, потому что я безнадёжно туп. — Закатить истерику — затопить несколько домов?

— Это другое, — сказала Беверли по существу. — И, кроме того, иногда это ты злишься, а иногда — исключительно сильные дожди в твоём водосборном бассейне. Честно говоря, иногда трудно отличить одно от другого. Но это я, правда? Я богиня, Питер, существо темперамента и каприза. Я должна быть своенравной и изменчивой — это практически моя должностная инструкция. И это не обо мне.

— Чего ты хочешь от меня, Беверли? Только ради тихой жизни.

Беверли повернулась и указала на одинокое дерево, стоявшее у садового забора. Оно было корявым и скрюченным; лучшее, что я мог сказать — лиственное.

— Почему бы тебе не взорвать это дерево? — сказала она.

— Что?

— Дай ему молнию, вырви его с корнем, повали — подожги? — Она замолчала.

— Что оно мне сделало? — спросил я.

— Это дерево, — сказала Беверли.

— Не могу, — сказал я.

— Здесь недалеко деревьев мало, — сказала она. — Они не заметят. И на случай, если ты волнуешься, никто в нём не живёт и магически с ним не связан. Возьми часть этой злости и выпусти её — тебе станет легче.

— Не могу.

— Да можешь, — сказала она.

— Не могу.

— Что с тобой не так?

— Не могу, — медленно сказал я. — Это, блядь, так не работает, понятно? Дело не в злости, не в любви и не в силе грёбаной дружбы. Дело в концентрации, в контроле. — Достаточно трудно создать форму, когда ты голоден, не то что когда ты зол. — Так что ты видишь, как форма катарсического освобождения это немного… дерьмово.

Беверли склонила голову набок и долго смотрела на меня.

— Ладно, — сказала она и, оглядевшись у основания дерева, подняла кусок ветки чуть длиннее бейсбольной биты. — Ударь его палкой вместо этого.

— Если я ударю дерево, — сказал я, — ты от меня отстанешь?

— Может быть.

Она улыбнулась, когда я взял ветку. Полная луна висела над крышей бунгало, и я вспомнил, как в полусне видел пустой сад, полный деревьев. Я подошёл к дереву, размахнулся одной рукой — удар выбил ветку из моих пальцев.

— Это жалко, — крикнула Беверли.

Я подхватил ветку и замахнулся на дерево.

— Слушай, — сказал я. — Я знаю, что вы, деревья, что-то замышляете.

И я с силой ударил его веткой, держа хватку свободной, чтобы на этот раз не выпустить, — раздался удовлетворяющий удар.

— Значит, прошлой ночью мне не приснилось, — сказал я. — Но это были не сны, да?

Удар.

— Это были деревья-призраки…

Удар.

— Не так ли? Потому что люди оставляют после себя след. Так почему бы и деревьям?

Удар. — Кусочек коры отлетел от ствола.

— След не обязательно должен быть большим, потому что вы существуете грёбаные годы — не так ли?

Удар.

— Но вы не можете говорить, потому что вы, блядь, деревья, так что на самом деле весь этот грёбаный усиленный допрос — пустая трата времени. — Я опустил ветку. — Как будто это всегда не было пустой тратой времени.

Я ударил чёртово дерево изо всех сил, так сильно, что онемели ладони, так сильно, что треск эхом отразился от старой стены. Потому что это всегда пустая трата времени — все эти поспешные, злые, глупые поступки. Они никогда не решают проблем. Потому что в реальной жизни этот прилив адреналина и ярости просто делает тебя тупым, а красная пелена перед глазами ведёт тебя прямо в суд за что-то отягчённое — нападение, побои, глупость.

Я снова ударил дерево, и моим рукам стало ещё больнее.

Потому что злость не помогает, и слёзы не помогают, и мольбы не помогают, и даже просто грёбаные

В какой-то момент палка сломалась.

Наверное, были мужские слёзы.

Возможно, Беверли Брук уложила меня в постель, а возможно, я сделал это сам, как делал всегда.

Я проснулся от того, что шторы были открыты, а кровать залита солнечным светом.

Я залез в душ, и горячая вода обожгла ладони. На обеих руках были царапины и порезы.

— Думаешь, это плохо, — сказал я своему отражению в зеркале ванной. — Ты бы видел другого парня.

Когда я вышел из душа, я размял плечи и потянул шею. Мне стало лучше, но в груди всё ещё был камень, когда я думал о Лесли. Некоторые вещи не исправляются парой часов первобытного крика — или чем бы это ни было, чем я занимался прошлой ночью.

Наступил День 7 — Ханна и Николь всё ещё были пропавшими.

Время «я» кончилось. Предстояла работа.

8. Упреждающие меры

Первый вопрос, который нужно себе задать: на что ты годен? Полиции Уэст-Мерсии не нужно, чтобы я прочёсывал кусты, потому что этим занимаются все — от поисково-спасательной службы Грампиана до SAS. Им не нужно, чтобы я держал за руку родителей, хотя держу пари, сержант Коул заплатила бы мне много денег, чтобы я этим занялся, и уж точно им не нужно, чтобы я общался с прессой. Я был единственным офицером с квалификацией «Фалкона» в этом районе и вместе со своим специализированным гражданским персоналом, то есть Беверли, лучше всего подходил для того, чтобы сосредоточиться на своей области знаний.

Второй вопрос: что, чёрт возьми, мне делать дальше? Поскольку странное дерьмо — это то, ради чего я здесь, я решил действовать, исходя из предположения, что именно странное дерьмо и случилось.

Мы знали, что девочки встали, оделись и вышли из своих домов самостоятельно. Не было никаких признаков взлома, и я не обнаружил вестигии в их комнатах. Предположим, их выманили, или, возможно, выманили одну, а она выманила другую. Предположим, что заманиванием занималось нечто сверхъестественное, и вот на сцену выходит подозреваемый номер один — Принцесса Луна. Невидимый друг в форме лошади, возможно, единорог, возможно, видимый только в лунном свете — физику этого я даже не хочу обдумывать.

Ближайшее появление Принцессы Луны к деревне было на вечеринке по случаю дня рождения Ханны, так что воткнём виртуальную булавку в поле за приходским залом. Предположим, девочки радостно побежали за «Моим невидимым пони» — следуя за луной, которая той ночью была в первой четверти. Они бы не пошли по дорогам, не в последнюю очередь из-за опасности попасть под колёса любителей секса на природе, и, кроме того, Доминик сказал, что деревенские дети ходят через поля — и их тропы не обязательно совпадают с теми, что отмечены на картах OS.

Итак, невидимыми тропами к Вайтвей-Хеду — хотя маршрут должен был быть достаточно прямым, чтобы соблюсти время, — где определённо произошло нечто магическое и сожгло оба телефона.

Теперь я предположил, что там они встретили третью сторону, возможно, друга Принцессы Луны или, может быть, владельца, и это был момент, когда весёлая прогулка девочек пошла наперекосяк.

Я позвонил в лемстерский участок, и они подтвердили, что, хотя у них были проблемы с получением точного совпадения ДНК пятна крови на розовой хлопковой ткани с образцами волос, изъятыми из комнаты Николь, вторая серия тестов с использованием мазков, взятых у Виктории и Дерека Лейси, подтвердила определённое родительское совпадение. Лаборатория сообщила, что с высокой вероятностью кровь принадлежала Николь Лейси.

Что означало, что они пошли на запад либо по Тропе Мортимеров, либо по лесозаготовительной дороге, идущей параллельно ей, и, вероятно, оставались в этом районе по крайней мере три дня, прежде чем Николь поранила ногу о забор из колючей проволоки над Покхаус-Вудом — местом, известным как обитель фей, — в двух шагах от того места, где мы нашли мёртвую овцу.

Я позвонил доктору Валиду и спросил, закончил ли он вскрытие.

— Алло, Питер, — сказал он. — Как ты держишься?

Я сказал, что нормально.

— Чудесный кусок баранины ты мне прислал, — сказал доктор Валид. — Закончил сегодня утром. Думал, тебе захочется узнать результаты.

— Что-нибудь интересное?

— Овца — самая обычная северо-английская мул, помесь свирлдейла с бордер-лейстером — порода, известная своим мясом и тем, что она ещё глупее обычных овец. Я отправил несколько образцов тканей в лабораторию, чтобы убедиться.

— Признаки магического воздействия?

— Ничего с точки зрения грубой физики. Я разрезал мозг, такой, какой он есть, но не было никаких признаков гипертауматургической деградации. Это была замечательно здоровая овца — если не считать огромной дыры в животе, конечно. Которая и стала причиной смерти, кстати. На случай, если вы сомневались.

— Вы можете реконструировать повреждение?

— Ну, никогда не легко судить только по фотографиям с места преступления. Но, навскидку, я бы сказал, что её ударили в живот, насадили, затем подняли и отбросили на некоторое расстояние. Вот как её кишки разбросало по такой большой площади.

— Вы хотите сказать, её забодали? — спросил я. — Бык или козёл?

— Я встречал и очень сильных козлов, но ни одного достаточно большого, чтобы отбросить взрослую овцу на три метра или около того, — сказал доктор Валид. — И здесь только одна колотая рана, так что сомневаюсь, что это был бык или даже корова — они могут быть весьма территориальными, знаете ли.

Я спросил, на что было похоже оружие.

— По крайней мере шестьдесят сантиметров в длину, круглое сечение, сужающееся к острому концу, — сказал доктор Валид. — Возможно, спиралевидной конфигурации.

— Как рог нарвала?

— Ага, — сказал доктор Валид. — Как раз как у нарвала.

— То есть вы думаете, это единорог?

— Я бы не стал торопиться с выводами, — сказал он. — Не имея больше доказательств.

— Но?

— Если ты ничего другого не добьёшься, — сказал он, — добудь мне образец ткани.

Предполагая, что Принцесса Луна реальна, а не физическая манифестация чего-то бестелесного. У тайника Стэн не было следов

Девочки позволили Принцессе Луне слизать сок от баранины с их пальцев.

Плотоядные единороги, подумал я. И если она действительно грабила тайник Стэн, то это мясоедный единорог, угашенный бензедрином, диазепамом и сельскохозяйственным дизельным топливом. Я знал о некоторых «сущностях», которые перемещались по захватывающей границе между телесным и бестелесным существованием. Привидения, ревенанты вроде моего друга Мистера Панча и определённые типы Genius Loci. У всех них было одно общее: какой бы обход закона термодинамики они ни придумали, рано или поздно им приходилось откуда-то черпать свою силу. Вестигия была одним из источников. Но ещё лучше — немного сырой магии.

И именно тогда я придумал хитрый план — один из моих лучших, если я сам себя хвалю.

— Мне пора, Абдул, — сказал я. — Меня осенила блестящая идея.

Прямо перед тем, как я повесил трубку, мне показалось, он сказал «да смилуется бог», но я не был уверен.

Я позвонил Уиндроу и согласовал с ним и Эдмондсоном свой план — который, по мнению Эдмондсона, был полным бредом, но к тому времени они уже привыкли к моим маленьким причудам. Доминика снова призвали в качестве связного с условием, что я сам объясню ему план.

— Ты уверен, что это сработает? — спросил Уиндроу.

— Честно, сэр, — сказал я, — я не знаю. Но если что-то сверхъестественное активно работает против нас, я предлагаю, что пришло время применить более агрессивно-проактивный подход.

Уиндроу удостоил эту фразу заслуженного невесёлого смешка и пожелал мне удачи.

Затем я позвонил Беверли.

— Хочешь выйти сегодня вечером? — спросил я.

— А что мы делаем?

— Охотимся на единорога, — сказал я.

— Разве они не вымирающий вид?

— Это зависит от того, помогали ли они похищать детей, — сказал я. — Не так ли?

Мне потребовалось около тридцати секунд в интернете, чтобы найти магазин в Лемстере, который продавал так называемые «подержанные компьютеры», пять минут, чтобы уточнить, что именно я хочу, и по крайней мере ещё пятнадцать минут, чтобы придумать правдоподобное объяснение, зачем мне это нужно. Затем я поехал в город, нашёл кафе, которое категорически отказывалось предоставлять генеалогию своих сосисок, и съел приличную жареную еду. Пока я это делал, я записал характеристики для следующей работы, которую хотел выполнить, — на это ушло бы гораздо больше времени, если бы я объяснял устно, и ещё больше — если бы пришлось отмазываться.

— И что это за научный эксперимент? — спросил мужчина в магазине, когда я осматривал устройства. Они хорошо поработали и даже добавили крошечный красный светодиод на конец каждого, чтобы показать, когда питание включено.

— Я хочу проверить, действительно ли высоковольтные кабели нарушают работу микропроцессоров, — сказал я. — Что вы использовали для корпуса?

Мужчина был немного выше меня, с элегантно подстриженной чёрной бородой, которая не вязалась с его полиэфирно-хлопковой бежевой футболкой с логотипом магазина на груди.

— Детские пластиковые биты для крикета, — сказал он. — Детский размер.

Я тщательно проверил каждый и заплатил.

— Вы на самом деле ищете НЛО, да? — сказал мужчина.

— Вы меня раскусили, — сказал я.

— Эти дети, — сказал мужчина. — Вы не думаете, что их похитили, а? Инопланетяне?

— Боже, надеюсь, нет, — сказал я. — Моя жизнь и так достаточно сложна.

Я протянул ему написанные от руки спецификации и подождал, пока он их прочитает, чтобы я мог уточнить пару моментов и помочь с тонкостями курсива.

— Это должна быть детекторная сеть? — спросил он.

Я сказал, что да, и он спросил, что я надеюсь обнаружить.

— То, чего в норме не бывает, — сказал я, и он кивнул, как будто это имело смысл.

— Мне придётся съездить в Бирмингем за оборудованием, — сказал он. — Я смогу сделать их через два дня.

Я заплатил парню, упаковал свои вещи и поехал в участок, чтобы сообщить Доминику о его роли в предстоящих мероприятиях.

Странно, но он был не в восторге от того, что я втягиваю его парня.

— Нам нужен его «Ниссан», чтобы добраться до грубых участков на Бирчер-Коммон, — сказал я. — И нужен кто-то, кто будет за рулём.

— И это не я, потому что…

— Потому что мы с тобой собираемся идти по Тропе Мортимеров и посмотреть, не удастся ли нам привлечь что-то сверхъестественное, — сказал я.

— Ты согласовал это с начальством? — спросил он.

— О да, — сказал я. — Представил оперативный план, анализ целей, оценку рисков. Всё как полагается.

— И что они сказали? — спросил Доминик.

— Они хотели, чтобы я взял с собой кого-то из Следственного подразделения, чтобы присматривал за порядком.

— И это буду я?

— Ага.

— Мы будем идти по лесу ночью?

— Это проблема?

— Просто я не очень люблю природу, — сказал Доминик.

— Но я думал, ты деревенский парень, — сказал я. — Ты вырос в маленькой деревне.

— Да, и как только я достаточно вырос, я переехал в город.

— Ты переехал в Херефорд, — сказал я. — Это не совсем одно и то же.

— Ещё как. У нас есть собор и секс-шоп[293], — сказал Доминик. — Это делает нас городом.

— Секс-шоп?

— Он прямо на площади, и всё такое, — сказал Доминик.

— Постой, — сказал я. — Разве твой парень не живёт на ферме?

— Больная тема, — сказал Доминик. — И, кроме того, с чего ты взял, что мы привлечём что-то сверхъестественное?

— Во-первых, сегодня ночью будет полнолуние, — сказал я. — А во-вторых, потому что я буду заниматься магией.

— Твоё имя Болдрик, — сказал Доминик. — И я требую свои десять фунтов[294].

Старые джазмены и старые полицейские согласны в одном: важно отдыхать, когда и где можешь. Именно поэтому я поехал обратно в коровник, принял ещё один душ, чтобы остыть, лёг на кровать в трусах и постарался немного ни о чём не думать.

Было жарко, даже с открытыми дверями. Но лёгкий ветерок трогал занавески и доносил запах травы и более сладкий запах, который, как я теперь знал, был цветущей первоцветом[295], хотя это мог быть и силос, откуда мне знать.

На одном краю потолка висело несколько нитей пыльной паутины. Маме Доминика нужно было обзавестись нормальной удлинённой шваброй или хотя бы научиться наматывать тряпку на палку.

Я лежал на спине и позволял потолку расплываться и фокусироваться.

Мой телефон пиликнул — номер скрыт.

Думаешь, их похитили феи?

Я сел и глубоко вздохнул, чтобы успокоить нервы. Затем зарегистрировал звонок, связался с командой ДПС по другому телефону, чтобы предупредить их, и ответил:

Почему ты думаешь на фей?

А кто еще?

Почему не люди?

Других зацепок нет.

Это заставило меня задуматься. Это было то расплывчатое мышление, на которое

И откуда ей знать, что у нас нет зацепок?

Я позвонил инспектору Поллоку из ДПС.

— У неё есть доступ к защищённой сети, — сказал я. — Или доступ к кому-то с правами доступа.

— Это ты? — спросил Поллок.

— Нет, — сказал я.

— Конечно нет, — сказал Поллок. — Потому что это облегчило бы мне жизнь.

Но не мою, подумал я. Я так ненавидел быть по ту сторону допроса.

— Если она следует той же схеме, что и в прошлый раз, — сказал Поллок, — она сделает ещё один ответ, прежде чем сменить SIM-карту. Постарайся, чтобы следующий вопрос оказался наводящим.

Я немного подумал, а затем подумал о дереве снаружи в саду и о тщетности гнева.

Я скучаю по тебе, — ответил я.

Я ждал, но она не ответила до того, как пришло время выходить тем вечером.

Парня Доминика звали Виктор Лоуэлл, и он был представителем новой породы фермеров, которые получают информацию о рыночных ценах через Twitter и водят тракторы под 50 Cent. У него были вьющиеся светлые волосы и изысканный акцент человека, получившего частное образование, но которому никто не сказал, что надо притворяться «своим парнем». Он также владел землёй, которую обрабатывал, что делало его, теоретически, самым богатым человеком из всех, кого я встречал.

— Не то чтобы я мог её продать, — прокричал он над ревом «Ниссан Техникал», разгоняя его по кремнистой тропе к Вайтвей-Хеду. — Она была в семье о… месяцев.

Доминик застонал — это была, очевидно, старая шутка.

— Значит, вы не из фермерской семьи? — сказала Беверли.

— О, это долгая печальная история фермеров. Просто я первый, кто владеет землёй, которую обрабатывает, — сказал он. — Мой дядя был арендатором, но мой отец сбежал в Лондон, где сколотил состояние на недвижимости. Затем я вернулся и купил землю.

— Он солгал мне, когда мы встретились, — сказал Доминик. — Сказал, что он биржевой маклер.

— У людей такие необычные предрассудки, — беспечно сказал Виктор.

Мы поднялись на склон до захода солнца, чтобы у Виктора было немного дневного света, чтобы спуститься обратно. Вайтвей-Хед, как я увидел, был седловиной между высокими точками гребня к востоку и западу. Это было логичное место для пересечения, если не хотелось тащиться вокруг любого из концов. Был также чёткий путь спуска с обрывистой стороны, хотя лично я не хотел бы нести мешок соли вниз по этому склону.

Мы взяли с собой бутерброды от мамы Доминика и бутылки воды, так что устроили импровизированный пикник, выбрав место на вершине гребня, откуда открывался хороший вид на долину.

Небо над головой было таким же жарко-голубым, как с тех пор, как я приехал в Херефордшир, но на западе солнце скрывалось за огромной стеной серо-синих облаков, громоздившихся на горизонте.

— Брекон-Биконс[296], — сказал Виктор. — Метеослужба объявила штормовое предупреждение. Может вызвать наводнение ниже по течению Лагга.

Я посмотрел на Беверли, которая пожала плечами.

— Кто знает? — сказала она. — Это не моя часть света.

Последние солнечные лучи, казалось, просачивались из-под облаков, заливая долину внизу. Я мог видеть A4110, пересекающую Лагг, — типичную римскую прямую линию, направленную на то, что Доминик опознал как Уигмор. «Навязывая себя ландшафту» — так они всегда говорили в Time Team. Особенно бородатые специалисты по бронзовому и железному векам — «Римляне навязывали себя ландшафту». Или, подумал я, они хотели добраться из пункта А в пункт Б как можно быстрее.

Доминик указал на Лейнтолл-Эрлз и белый угловатый шрам известнякового карьера, расползавшегося вверх по склону холма за ним. Поля покрывали дно долины, а на более высоких склонах серебрились пятна хвойных деревьев. На северо-востоке я увидел, как последний красный луч солнца блеснул на медном куполе башни Хью Освальда. Интересно, пчёлы всё ещё были снаружи или уже отступили в тот огромный улей под куполом.

Слушала ли Мелисса их, следила ли за ними? Спала ли она там? Вот была мысль. Танцевала ли она перед ними, тряся своим медовым задом, чтобы указать им, где лучшие цветы?

Мы съели сэндвичи с курицей тикка масала и выпили кофе из больших армейских термосов, которые я нашёл в сундуках. Доминик поцеловал Виктора на прощание, и мы наблюдали, как большой «Ниссан» с рёвом и тряской спускается с холма.

Луна взошла на востоке, набухшая и полная, но я заставил всех ждать, пока не стемнело, прежде чем мы подошли к воротам в лесу.

— Думаешь, это повлияет? — спросила Беверли, пока я держал для неё и Доминика ворота.

— Я просто не хочу потом возвращаться и делать это снова, — сказал я.

В лунном свете лесозаготовительная дорога была прямой молочной линией между тёмными рядами хвойных деревьев по обе стороны. Я предупредил Беверли и Доминика, чтобы они выключили телефоны, и достал свою первую мини-крикетную биту и включил её. Красный светодиод засветился в темноте.

— Что это делает? — спросил Доминик.

Я подумал, не сказать ли ему, что это сохраняет мой мозг, предоставляя источник питания, внешний по отношению к моему драгоценному серому веществу, но тогда мне пришлось бы объяснять всё остальное.

— Помогает мне колдовать, — сказал я.

— Ладно, — сказал Доминик. — Подожди — магические заклинания?

Я наложил простую комбинацию люкс импелло, которая дала желтоватый блуждающий свет примерно в двух метрах над моей головой, где он, надеюсь, будет плавать за мной, как воздушный шар, только ярко светящийся. Светодиод на крикетной бите начал мигать.

Доминик уставился на блуждающий свет.

— Какого хрена это? — спросил он.

— Это магическое заклинание, — сказал я, и Беверли фыркнула.

— Хвастун, — сказала она.

— Я же сказал, что буду заниматься магией, — сказал я.

— Но… — Доминик немного помялся, затем обвиняюще указал на меня. — Ты сказал, что есть странное дерьмо, но обычно оно оказывается имеющим рациональное объяснение.

— Так и есть, — сказала Беверли. — Объяснение — это сделал волшебник.

— Это моя реплика, — сказал я, и Беверли пожала плечами.

— Ты ничего не говорил о заклинаниях! — сказал Доминик.

— Это просто блуждающий свет, — сказал я.

Это было похоже на собственный уличный фонарь, но за пределами этого яркого круга лес был грудой угловатых теней — беспокойно смещавшихся, когда жёлтый свет качался на ветру.

— Можем мы хотя бы начать двигаться в правильном направлении? — сказал я.

— Иисусе Христе, — сказал Доминик, который всё ещё не мог прийти в себя. — Ещё что-нибудь я должен знать?

— Мы ищем невидимого единорога, а Беверли здесь — богиня маленькой речки в Южном Лондоне.

— Это довольно большая река, на самом деле, —

— Как люди обычно реагируют на это? — спросил Доминик.

— И большая её часть над землёй, — сказала Беверли.

— Обычно сначала немного шокированы, — сказал я. — Затем они либо злятся, либо впадают в отрицание, либо просто принимают как данность.

— Звучит знакомо, — сказал Доминик.

— В отличие от некоторых рек, которые можно было бы упомянуть, — сказала Беверли.

— Что ещё ты умеешь? — спросил Доминик.

— Что более важно, — сказала Беверли, — что заставляет тебя думать, что это сработает?

— Потому что бестелесным сущностям нужна энергия, чтобы взаимодействовать с реальным миром. А это, — я указал на блуждающий свет над собой, — это вывеска «шведский стол всё включено».

— Ты знаешь, что это прозвучало совершенно безумно? — спросил Доминик.

— Извините, — сказал я. — Профессиональная деформация.

— Да, да, — сказала Беверли. — Хватит отвлекаться. Погнали.

Итак, в лес мы пошли — там было на удивление шумно. Особенно одна громкая птица, чья трель звучала слишком весело для середины ночи.

— Это просто зарянка, — сказала Беверли.

Я сказал, что думал, они дневные.

— Весь день, всю ночь, — сказала она. — Они не замолкают.

Где-то глубже в сумраке, среди прямых стволов западной тсуги, что-то издало звук, похожий на загрузку игры с кассеты на ZX Spectrum[297] — Беверли сказала, что это козодой.

Даже без солнца воздух был тёплым, с пряным запахом смолы и пахнущей пылью коры.

Примерно через пятьдесят метров дорога раздвоилась, и мы взяли правую тропу, которая, согласно моей карте, вела нас параллельно вершине гребня. Поскольку мы должны были высматривать что-то странное, мы не разговаривали, и в этой странной спотыкающейся тишине мне показалось, что мои чувства сжались до маленького мерцающего круга блуждающего света.

Через четверть часа или около того мы достигли T-образного перекрёстка, где Тропа Мортимеров отделялась от лесозаготовительной дороги.

— Я думаю, это была ошибка, — сказал я.

— Определённо, — сказала Беверли, указывая налево, где было заметно темнее, чем справа. — Потому что туда мы не пойдём.

— Нет, — сказал я, моргая, чтобы попытаться восстановить ночное зрение. — Я имею в виду свет — мне следовало использовать более тусклый точечный источник. — Если бы только люкс не был таким надёжным средством привлечения привидений. Я проверил крикетную биту и увидел, что светодиод погас. Когда я потряс её у уха, я услышал, как внутри шуршит песок. Я заменил её на следующую биту — светодиод замигал, как только я включил её.

— Налево или направо? — спросил Доминик.

Я обдумал это. Если смысл в том, чтобы привлечь вещи к нам, то выбор более лёгкой дороги был разумным. Я бы хотел пойти по правой тропе к Крофт-Амбре, но не был уверен, что хочу бродить ночью по железному веку с его рвами и валами и другими удобными возможностями сломать ногу, пока не изучу его при дневном свете.

Это, кстати, называется в нашей профессии оценкой риска.

— Allons-y[298], — сказал я и повёл вниз по левой тропе.

Мы прошли ещё пару сотен метров, свернули за поворот и прошли мимо поворота, который Доминик опознал как ведущий вниз к Крофт-Касл, когда услышали цокот копыт.

Беверли услышала их первой, но как только она указала на них, я тоже услышал. Копыта били о землю в быстром, бойком ритме. Медленная рысь, как я узнал позже — иногда её называют «джог».

Потребовалось несколько раундов шиканья и прислушивания, чтобы установить, что звук доносится сзади. Я опустил крикетную биту, чтобы закрепить блуждающий свет на месте, и «пробежался» назад на пять метров, чтобы попытаться восстановить ночное зрение. Со светом позади меня дорога стала молочной полосой, извивающейся между вертикальными тенями деревьев, чьи заострённые вершины маршировали вдаль, как зубья забора. Луна висела полная и круглая и почти идеально выровненная с дорогой.

Если это и не была настоящая лунная дорожка, то для открытки она сгодилась бы.

Я не видел лошади, но слышал, как цокот копыт становится ближе — и ускоряется.

— Давай уйдём с дороги, — сказал я.

Ни Беверли, ни Доминик не спорили, даже когда мы обнаружили, что продираемся сквозь папоротник по пояс, который лежал невидимый в темноте, пока мы не налетели на него. Если что, мы были благодарны за дополнительное укрытие, когда присели и ждали, пока цокот копыт приблизится.

Я взглянул на блуждающий свет, послушно висевший прямо над дорогой, где я его оставил. Цвет определённо начинал смещаться к красному, когда приближающаяся сущность высасывала магию и понижала частоту излучаемого света.

Цокот копыт замедлился до шага, а затем до осторожной иноходи. Они звучали крупно — огромные копыта размером с обеденную тарелку тяжело опускались на пыль дороги с властной силой.

Я смотрел сквозь просветы в папоротнике, как блуждающий свет потускнел до унылого красного, и Принцесса Луна явилась. Она была прозрачной, но преломляющей свет, статуей из живого стекла, умирающий свет от блуждающего света окрашивал её плечи и бёдра в красный цвет и обрисовывал длинный спиралевидный рог, поднимавшийся между её глаз.

Затем блуждающий свет погас, и внезапно она оказалась здесь — огромная, настоящая, потная и бледная в лунном свете, её рог покачивался влево-вправо, когда она поворачивала голову и нюхала воздух.

Я удержался от желания отодвинуться дальше в папоротник.

Затем голова резко повернулась обратно, чтобы смотреть вниз по дороге, крупные мускулы её бедер напряглись, сжались, и зверь рванул вперёд, его огромные копыта поднимали пыль и осколки камней.

Мы выбрались из нашего укрытия и выбежали, чтобы уставиться на единорога, исчезавшего за поворотом дороги.

— Ладно, — сказала Беверли. — Я очень надеюсь, что один из вас девственник[299].

— И что теперь? — спросил Доминик.

— Мы следуем за ним, — сказал я.

Что мы и сделали, но невероятно осторожно, всё время до того, что Доминик заверил меня, было Школьным лесом — недалеко от того места, где Стэн спёрли её тайник. Я подумывал запустить ещё один блуждающий свет, но после краткого обсуждения с остальными мы решили отложить это до тех пор, пока не окажемся в пределах комфортного безумного панического рывка до того места, где Виктор ждал в «Техникале».

Более того, я велел Доминику включить его телефон обратно, чтобы он мог позвонить и убедиться, что Виктор действительно ждёт. Знаете — просто на всякий случай.

Дорога повернула на юг, так что высокие деревья отбрасывали лунные тени на тропу, что делало движение без света ещё более трудным. Тепло дня уходило из воздуха, и я поёжился от ветерка, подувшего с севера и пробежавшего по верхушкам деревьев.

Когда я решил, что мы достигли точки, где дорога начинала круто спускаться, я решил снова запустить большой

— И что ты планируешь, если Принцесса Луна снова появится? — спросила Беверли.

— Я хочу, чтобы вы двое держались позади, — сказал я. — А я пойду и попытаюсь с ней подружиться.

— А когда она неизбежно попытается тебя убить? — спросил Доминик.

— Вы ворвётесь и спасёте меня, — сказал я.

Беверли цокнула языком.

— Мы должны хотя бы сузить круг того, откуда она берётся, — сказал я. — Так что если она побежит, мы снова последуем за ней. А если нападёт, посмотрим, как далеко она нас преследует.

— Ради протокола, — спросил Доминик, — чего ты ожидал, когда мы впервые встретили её?

Я сказал им, что думал, что наш невидимый друг будет немного более бестелесным и немного менее похожим на ломовую лошадь со смертельным шипом на голове.

— Девочки всё ещё пропали, — сказал я. — Мы должны попытаться ещё раз.

— Ладно, — сказала Беверли. — Только держись подальше от рога, ясно?

Я пообещал.

Затем я включил последнюю из крикетных бит и зажёг блуждающий свет над нашими головами — немного больше, чем хотел, такой, который, как я узнал позже, был виден аж до Уигмора и Мортимерс-Кросс.

Как только он загорелся, я почувствовал, как Беверли вцепилась мне в руку.

В воздухе повеяло холодом, во рту появился медный привкус. Запах разбитого кремня и скрежет, как лезвия о точильный камень.

На дальнем краю блуждающего света тени среди деревьев начали дрожать.

— Я должна уйти с этого гребня, — сказала Беверли.

— Почему?

— Есть некоторые вещи, которые не делаешь, некоторые места, куда не ходишь, если только серьёзно не ищешь неприятностей.

— Мы говорим о почтовых индексах?

— К чёрту почтовые индексы, — сказала Беверли. — Это бесполётная зона, нарушающая резолюции ООН, вызывающая войны. Ты знаешь мою маму и Старика Речного[300], помнишь все те неприятности? Это ничто по сравнению с тем, что случится, если мы сейчас же не уберёмся с этого гребня.

— Я понял, — сказал я. — Но кто?

— Я не знаю, Питер, — сказала Беверли. — И не думаю, что стоит задерживаться, чтобы выяснить.

Я услышал цокот копыт на северо-востоке, позади нас. Ублюдок, должно быть, обошёл нас стороной или просто стоял невидимый в кустах и смотрел, как мы проходим мимо.

— В какую сторону? — спросил я.

Беверли заколебалась, а затем вытянула руку в юго-западном направлении.

— Туда, — сказала она. — К реке.

Подальше от единорога — казалось разумной идеей.

— Я думал, ты собирался подружиться, — сказал Доминик, энергично зашагав.

Я бы объяснил, что оперативная гибкость — ключ к успешной полицейской работе, но решил поберечь дыхание. Я также оставил крикетную биту и блуждающий свет позади в надежде, что это замедлит то, что преследовало нас.

— Как далеко до машины? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Доминик. — Полмили?

Я остановился и оглянулся.

В сотне метров позади меня единорог остановился под моим блуждающим светом, чтобы погреться в его сиянии. Пока я смотрел, он поднялся на дыбы, краснеющий свет блестел на его роге, и он издал глубокий рокочущий рёв.

Ничто, что ест траву, не издаёт такого звука, решил я и припустил за остальными.

Внезапно лес слева уступил место линии деревьев, укреплённой забором из колючей проволоки, а за ней — открытому пастбищу, серебристому в лунном свете. Беверли остановилась так резко, что я чуть не врезался в неё сзади.

— Туда, — сказала она, указывая на пастбище.

Я уже собирался спросить, почему мы не можем просто продолжать идти, когда увидел, что впереди дорогу преграждает нечто. В темноте это была неясная тень, но когда она двинулась, мой мозг без труда заполнил контуры — ещё один единорог.

— О, великолепно, — сказал Доминик.

Я посмотрел назад, где блуждающий свет мигал, а наш приплясывающий дружок опустился на передние копыта, опустив голову, как бык. Я повернулся обратно к забору в поисках перелаза или ворот, или даже щели, которая не потребовала бы разрывать себя в клочья о колючую проволоку.

— Питер, — сказала Беверли — я услышал цокот копыт с обеих сторон.

— Я знаю, — сказал я, пытаясь очистить свой разум.

— Быстрее, — сказала она.

— Я знаю, — сказал я, призывая в уме форму импелло и пытаясь вспомнить formae inflectentes, которые заставят её делать то, что я хочу.

— Я серьёзно, — сказала она, и я выпустил заклинание.

Это было не красиво, но выполнило свою работу — вырвало кусок забора из колючей проволоки и отбросило его в сторону, чтобы я, Беверли и Доминик могли пробежать через разрыв.

— Фермеру это не понравится, — крикнул Доминик, когда мы пробежали мимо искореженных остатков забора.

— Пусть пришлёт мне счёт, — сказал я.

Даже в моих ботинках для ООП бежать ночью по неровной земле было трудно, и Беверли вскоре вырвалась вперёд меня и Доминика. На открытом пастбище я внезапно осознал сине-чёрную бездну неба и реку звёзд, изгибающуюся над моей головой. На дальней стороне поля я мог разглядеть размытую линию тени на фоне полуночной синевы неба — я надеялся, что это ещё одна линия забора, потому что если это был обрыв или что-то в этом роде, мы были в глубоком дерьме.

Я услышал рёв единорога позади себя и, не оглядываясь, прибавил скорости, высокая трава хлестала по лодыжкам.

— Там забор, — крикнула Беверли впереди меня.

Делать магию на бегу, даже что-то столь базовое, как вариант импелло, невероятно сложно. Найтингейл говорил, что когда он обучался, только половина его сверстников могли работать под физическим стрессом. Поэтому в Фолли на боксёрских тренировках идёт: джеб, джеб, правый, уход, апперкот, люкс, джеб, джеб, импелло.

Я отключил звук собственного дыхания и ударов ног по траве, так что в моей голове остались только стук сердца и правильные формы — а затем я повернул эту форму в замке вселенной.

Впереди я увидел, как куски тени разлетелись в стороны. Это было не идеально, но я полагал, что даже российский олимпийский судья поставит мне по крайней мере восемь баллов за интерпретацию.

Затем я понял, что за забором земля обрывалась под углом в шестьдесят градусов, к счастью, лесистым, и я спасся, намеренно врезавшись в дерево и обхватив его руками.

Беверли внезапно вскрикнула, я услышал злое фырканье прямо у моего уха и бросился в сторону. Раздался ужасный хруст, и в стволе дерева, которое я держал, появилась дыра размером с пятидесятипенсовик. Ещё одно фырканье, на этот раз паническое. Кора слетела с краёв дыры в дереве, и с треском раскололась, появилась трещина длиной в метр.

Я почувствовал запах — лошадиного пота и грубой шерсти, ощутил вес и мощь мышц под невидимой кожей. И тут, словно луна вышла из-за облака,

— Питер, — голос Беверли донёсся с удивительно большого расстояния вниз по склону. — Не играй с ним — беги!

Я знаю хороший совет, когда слышу его, и наполовину сполз, наполовину съехал на заду по склону, используя деревья, чтобы не перевернуться и не сломать шею. Наверху и позади меня единорог фыркал от разочарования и топал копытами. Я был почти уверен, что он не рискнёт спускаться по такому крутому склону.

Вот где проявляется ценность всего этого происхождения от обезьян, безумно подумал я. Хрен тебе, четвероногий. Противопоставленные большие пальцы — не выходи из дома без них.

Деревья внезапно кончились, и я присоединился к Беверли и Доминику, глядя вниз на крутой склон, засаженный белыми защитными цилиндрами и покрытый кивающими цветами наперстянки. Я узнал это сразу.

— Покхаус-Вуд, — сказал я.

Девочек загнали сюда? Поэтому Николь и оставила окровавленную полоску своих капри на заборе из колючей проволоки — ей не помогла магия, расчищающая заборы. Интересно, был ли момент, когда единорог из невидимого друга превратился в ужасного хищника — момент, когда маска упала.

— Река внизу, — сказала Беверли. — Нам нужно перебраться через неё.

Учитывая траву по колено, крапиву, пружинистые кочки и неудобные ямы точно по размеру ноги, спускаться по склону с недавно посаженными саженцами было труднее, чем среди взрослых деревьев. Мы были серьёзно благодарны, когда добрались до лесозаготовительной дороги, которая пересекала склон холма по диагонали. По крайней мере, пока моя мысленная карта местности не напомнила мне, что выше по долине лесозаготовительная дорога сливалась с той, что в Школьном лесу. Круговой маршрут около километра — или менее десяти минут быстрой рысью разъярённого единорога.

Я указал на это, и когда мы повернули, чтобы бежать вниз по дороге, мы увидели их впереди.

Две фигуры, размером с ребёнка, бледные лица — бледные овалы в лунном свете, одна в зелёной футболке, другая в розовом топе.

— Ладно, — сказала Беверли. — Это странно удобно.

Я услышал цокот копыт сверху по дороге, два набора, в том, что я позже узнал как агрессивный кантер — тогда это звучало как галоп.

— Не то чтобы удобно, — сказал я.

Обычно я бы приближался к паре пропавших детей с тактом и осторожностью, действуя медленно, чтобы не усугублять возможное расстройство. Затем, медленно, я бы установил, кто они, пытаясь при этом осторожно выяснить, всё ещё ли поблизости находятся их похитители.

Однако, имея на хвосте пару тонн разъярённой сказки, мы с Домиником бросились к девочкам и без лишних церемоний подхватили их и перебросили через плечи — практически не сбавляя шага.

Беверли осталась позади, положив руку мне на спину для поддержки.

— Быстрее, — сказала она.

Я молод и в хорошей форме, но одиннадцатилетний ребёнок всё равно весит, и даже на спуске лучшее, на что я был способен, — это неуклюжая рысь. Доминик держался наравне, но по его прерывистому дыханию я мог сказать, что это ему дорого обходится.

Мы почти достигли подножия склона, но там зона посадок кончилась, и перед нами разверзлась тьма, скальная стена слева.

— Направо, направо, — крикнула Беверли сзади. — Через реку.

Я повернул направо и споткнулся, когда земля ушла из-под ног, умудрился опустить девочку, прежде чем упасть на неё, и приземлился плечом в пяти сантиметрах ледяной воды. Я услышал, как одна из девочек пронзительно вскрикнула от холода.

Рука схватила меня за воротник и рывком поставила на ноги — одной рукой — это была Беверли. Она держала другую руку вокруг талии девочки, и, когда я благополучно поднялся, она перепрыгнула через реку с ней так, словно девочка ничего не весила.

Я полез за ними следом, ноги скользили по галечному дну русла, и бросился на противоположный берег.

— Ты в порядке? — спросил Доминик, но он обращался не ко мне. Он присел на корточки перед двумя маленькими девочками и проверял, нет ли у них травм. — Можешь сделать свет? — спросил он меня, когда я присоединился к нему.

С другого берега реки донеслись топот и рёв.

— Не лучшая идея, — сказал я.

Оба единорога были среди высокой травы на дальнем берегу реки, видимые как лошадиные рефракции света и тени.

Беверли положила руку мне на плечо и шагнула вперёд, чтобы встретиться с ними лицом к лицу через то, что выглядело для меня как довольно узкая полоса мелкой воды.

— Да, — крикнула она. — Хотите их — идите и возьмите.

Саженец треснул и раскололся, когда рог длиной с мою руку вонзился в него. Копыта с силой ударили о землю в разочаровании. Но я заметил, что ни один единорог не продвинулся в реку.

— Ну давай же, — крикнула Беверли, для которой деэскалация была чем-то, что случается с другими людьми. — Намочи одно копыто — я тебя прошу.

Затем, с последним фырканьем, они развернулись и исчезли.

— Так я и думала, — сказала Беверли. — И оставайтесь на той стороне.

Доминик ругался на свой телефон, который, учитывая, сколько магии я разбрасывал прошлой ночью, не работал. Я вытащил свою рацию, включил её и протянул ему. Он позвонил в лемстерский участок, пока я присел и попытался определить, не ранена ли кто из девочек.

— Тогда тебе лучше пойти за ним, — сказал Доминик кому-то на том конце. — Потому что мы их нашли.

Часть вторая

Иная страна

Вселенная полна магических вещей, терпеливо ожидающих, когда наши умы станут острее.

Эден Филлпоттс «Проходит тень» (1919)

9. Управление после инцидента

Правило полицейского номер один: когда в руки падает что-то хорошее, как можно быстрее передай его наверх по команде, пока не случилось что-то плохое. Мы с Домиником подхватили по девочке, и Беверли повела нас к главной дороге. Пришлось снова пересечь Лагг, а точнее, второй рукав той же реки, потому что на самом деле мы стояли на острове.

— Конечно, мы были на острове, — сказала Беверли. — Думаешь, я стала бы так хорохориться, если бы нет?

Мы снова перелезли через забор из колючей проволоки в темноте, но как только перебрались, оказались на переулке, который шёл мимо церкви Эймстри к главной дороге. Мы поравнялись с тупым успокаивающим прямоугольником церковного шпиля, когда услышали сирены. Первым к нам подкатил патрульный BMW, за ним быстро —

Девочек вырвали из нашей хватки и быстро увезли парамедики. Их родители, сообщил Эдмондсон, уже ехали в Херефорд, где воссоединятся с ними в больнице.

Затем мы прошли обратно по тому же маршруту, только на этот раз славно толпой — с парой дюжин офицеров, двое из которых были вооружены. Мы показали Эдмондсону оба перехода через реку и место, где, насколько мы могли вспомнить, нашли девочек.

Он спросил, подозреваю ли я, что в похищении была замешана «фалконовская» составляющая, и мне пришлось ответить, что, хотя в округе определённо происходит какое-то странное дерьмо, у меня нет доказательств, что оно связано с исчезновением Ханны и Николь.

— Придётся подождать, что они сами расскажут, — сказал Эдмондсон.

Не было смысла заставлять офицеров метаться в темноте, поэтому было решено начать поисковые операции, на этот раз для сбора улик, на рассвете. А нас отвезли в лемстерский участок давать показания и отчитываться. Точнее, нас с Домиником — отвезли. Беверли сказала, что лучше вернётся в свой отель, если они не против. Странно, они не возражали и даже выделили для неё шикарный патрульный BMW.

Я позвонил Найтингейлу, когда мы были в пути.

— Хорошая работа, — сказал он. — Думаешь, скоро вернёшься?

Я подумал о единорогах, о Хью-пчеловоде и его воспоминаниях об Эттерсберге. Я подумал о совпадениях, о лунных дорожках и о том, что в тот момент ничто из случившегося не имело ни малейшего смысла.

— Думаю, есть кое-какие незаконченные дела, которые я хочу уладить, — сказал я.

— Отлично, — сказал Найтингейл. — Постарайся уложиться в неделю.

Расследование вроде операции «Мантикора» не заканчивается, когда вы находите пропавших детей, — но становится гораздо менее напряжённым. После этого вы пытаетесь выяснить, что случилось с бедными крошками, и надеть наручники на того или иного подлого негодяя, который оказался виноват. Затем нужно собрать достаточно доказательств, чтобы отправить его в суд, и, если повезёт, возможно, устроить так, чтобы он пару раз споткнулся по пути туда. На самом деле, с точки зрения главного инспектора Уиндроу и Следственного подразделения, найти девочек — это было только начало. Так что неудивительно, что нам с Домиником пришлось давать показания немедленно. Удивительным было то, что нам пришлось сначала встретиться и обсудить, что именно мы собираемся опустить в своих показаниях. Мы провели эту встречу на террасе, потому что тогда это можно было объяснить перекуром.

— Обычно мы делаем два заявления, — сказал Уиндроу, который выглядел ужаснувшимся. — Одно, без всех трудных мест, и второе, которое идёт в наши файлы, чтобы у нас была полная запись — на всякий случай.

— На всякий случай чего? — спросил Доминик.

— На случай, если это станет актуальным позже, — сказал я.

Уиндроу затянулся сигаретой и кивнул.

— Так что, чёрт возьми, мы скажем, что вы делали там посреди ночи? — спросил он.

— Опроссвидетелей, — сказал я и кивнул на Доминика. — После того, как Дом успешно нашёл Рассела Бэнкса, мы решили, что стоит провести быструю операцию по сбору информации среди людей, которые посещают этот район ночью.

— Таких как? — спросил Уиндроу.

— Свингеры, — сказал Доминик. — Наблюдатели за птицами.

— Астрономы-любители, — сказал я.

— Наблюдатели за лисами, — сказал Доминик.

— Друиды, — сказал я.

— Уфологи.

— Сатанисты, — сказал я.

Главный инспектор Уиндроу посмотрел на меня.

— Шучу, — быстро сказал я. — Сэр.

— Шатовато, — сказал Уиндроу.

— Мы нашли Ханну и Николь, — сказал Доминик. — Никого не будет интересовать, почему мы были там.

Уиндроу затушил сигарету в цветочном горшке, который стал неофициальным местом утилизации бычков для старших офицеров, и вздохнул — он явно хотел закурить ещё одну.

— Если это так делается, — сказал он, — так и сделаем.

Я заглянул через парапет. Гражданская парковка была почти полностью пуста, оставался только один фургон спутниковой связи и десятилетний «Форд Мондео», принадлежавший одному из репортёров Herefordshire News. Пресс-пул мигрировал скопом в больницу. Я спросил Уиндроу, есть ли новости.

— Они обе сейчас спят, — сказал Уиндроу. — И их родители с ними.

У них не было переохлаждения, и хотя на них была та же одежда, в которой они пропали, и девочки, и их одежда были относительно чистыми. Их определённо держали где-то с удобствами, их кормили и поили. Не было внешних признаков физического или сексуального насилия, но Николь, насколько известно, была замкнутой и необщительной. Ханна, напротив, говорила практически непрерывно с того момента, как воссоединилась с матерью, пока не уснула в её объятиях три часа спустя.

— Что она сказала? — спросил я.

— Не торопись, Питер, — сказал Уиндроу. — Я не хочу предвосхищать ваши показания. И, кроме того, я сам ещё не видел расшифровки.

Затем мы пошли внутрь и дали показания, что, поскольку это было серьёзное расследование, означало, что к рассвету мы закончили. Внизу ждал Виктор — ну, ждал Доминика. Но он был достаточно любезен, чтобы подбросить и меня до Рашпула.

У меня возникло безумное желание заехать в отель и проверить, не проснулась ли Беверли. Но между походом, магией и напряжённым уклонением от единорогов я был так вымотан, что постель казалась более привлекательной. И, поверьте, это случается не очень часто.

В то утро пресса сошла с ума, но, к счастью, мне удалось проспать бо́льшую часть этого.

Я проснулся от птичьего пения — что-то с криком, похожим на очень высокочастотный пневматический молоток. Интересно, знала бы Беверли, как это называется. Я похлопал по другой стороне кровати на случай, если Беверли таинственным образом материализовалась там, пока я спал, но нет, не судьба.

Я проверил часы. Было около трёх часов дня. Я не так уж долго спал, но чувствовал себя полностью отдохнувшим… просто не расположенным вставать.

Объективно говоря, вся моя операция прошлой ночью была бардаком от начала до конца. Я вышел привлекать неизвестные сверхъестественные сущности, не имея ни малейшего представления, что я буду делать, если преуспею. Хуже того, я подверг Доминика и Беверли риску из-за элементарного отсутствия здравого смысла. Найтингейл будет тихо критиковать, когда я объясню ход своих мыслей. Если бы мы не нашли Ханну и Николь, это выглядело бы ещё хуже — нам просто повезло.

Или нет?

Было ли действительно совпадением, что два, дайте два, невидимых единорога загнали нас прямо к их местонахождению?

Мой отец сказал бы мне: бери удачу, когда она приходит, и не беспокойся, откуда она берётся. Но моя мама не видела дарёной лошади, которую не отвезла бы к ветеринару проверить зубы по рентгену — хотя бы для того, чтобы установить её

Я решил, что в этом случае пойду по маминому пути.

В конце концов я встал, принял душ и оделся в единственные джинсы, которые Молли сочла достойными упаковки, и зелёную хлопковую рубашку с отложным воротником, которую одобрили бы оба моих родителя. Научившись никогда не доверять сельской местности, я обошёл свои хорошие туфли и снова надел ботинки для ООП.

Когда я вышел, Беверли ждала меня на лужайке.

Она сидела в складном брезентовом стуле за шатким уличным столиком с розовой столешницей из ламината. На ней была оранжево-красная цыганская юбка с подходящим топом-халтер и достаточно блестящих украшений, чтобы обеспечивать товаром торговца на Камденском рынке в течение года. Широкополая соломенная шляпа была нахлобучена поверх её дредов, на носу красовались круглые дымчатые солнцезащитные очки, и она читала потрёпанную книгу в мягкой обложке с характерной обложкой из чёрно-белых диагональных полос.

— Что читаешь? — спросил я.

Она помахала книгой, и когда она подняла руку, каскад эмалированных сине-голубых и серебряных браслетов скользнул вниз по её предплечью.

— Вэл Макдермид, — сказала она. Она пнула сине-белый пластиковый пивной кулер, стоявший в тени под столом. — Я принесла тебе выпить.

Я сел на второй складной стул у стола и смотрел на изгиб её обнажённой спины, пока она нагибалась, чтобы выудить пару бутылок из кулера. Это были коренастые, маленькие бутылки из толстого коричневого стекла, запечатанные пробками. На них не было этикеток, но когда я открыл свою, я уловил резкий запах ферментированного яблока.

— Сидр? — спросил я.

— Скрампи[301], — сказала Беверли.

— В чём разница?

Беверли задумалась на мгновение или два.

— Его не делают на фабрике, — сказала она.

— Так что, никакого контроля качества?

— Ты будешь говорить об этом или пить?

Я сделал глоток — он был терпким, алкогольным и на вкус как яблоки. Примерно то, что я ищу в сидре, на самом деле.

— Нравится?

— Давай поговорим о прошлой ночи, — сказал я.

— О какой части? — Беверли загнула угол страницы и положила книгу на стол.

— О той части, где «о боже мой, меня здесь не должно быть, мы нарушаем договор, капитан» и всё такое.

— Нарушение договора? — спросила Беверли, демонстрируя, почему, когда задаёшь вопросы, буквальность окупается. — Какого договора?

— Ты знаешь, о чём я говорю, — сказал я и сделал ещё один глоток скрампи.

— Ладно, — сказала Беверли. — Если ты действительно хочешь знать. — Она наклонилась над столом ко мне и жестом велела мне сделать то же самое, и мы не останавливались, пока я не почувствовал её дыхание на своей щеке, не уловил тепло её чистой кожи и не увидел патину, обесцветившую оправу её солнцезащитных очков.

— Видишь нас сейчас? — прошептала она. — Достаточно близко, чтобы шептать, достаточно близко, чтобы я чувствовала запах магии, липнущей к твоей коже, достаточно близко, что — если бы у тебя была смелость — ты мог бы меня поцеловать?

И я поцеловал её — просто мимолётное прикосновение, в порядке вежливого предложения.

— Давай посмотрим, сможем ли мы пока оставить это всё метафоричным, — сказала Беверли, что, по сути, и есть история моей жизни. — Тот факт, что мы близки, означает, что мы проходим через немедленный и непроизвольный набор взаимодействий — верно?

— Верно, — сказал я. — Немедленный и непроизвольный.

— А теперь представь, что ты так же близок к совершенно незнакомому человеку, — сказала она. — Что произойдёт дальше?

— Я отступлю, — сказал я.

— А если ты не можешь? Что если они буквально не вылезают у тебя из лица? — спросила она.

— Тогда мне пришлось бы предпринять меры, не так ли?

— Именно, — сказала Беверли и поцеловала меня.

Я поцеловал её в ответ — немедленное и добровольное действие. Это длилось не так долго, как мне хотелось бы, потому что Беверли отстранилась, чтобы посмотреть на меня поверх солнцезащитных очков, её губы изогнулись в улыбке.

— Но если бы ты застрял в метро, тебе, возможно, пришлось бы терпеть такую близость с незнакомцем, верно? — сказала она. — Потому что все эти вещи зависят от обстоятельств, не так ли?

Я заметил, что её тёмно-карие радужки были отмечены янтарными и золотыми крапинками вокруг зрачков.

— То есть это вроде личного пространства? — спросил я.

— Только более… географически, — сказала Беверли.

Потому что в любую другую ночь она могла бы беззаботно бежать по тропе, не заботясь ни о чём. Столкнуться с такой враждебностью было для неё шоком, поскольку Беверли, по словам Беверли, обычно ходит, куда захочет.

Я указал, что мне пришлось вытаскивать её из лап богини реки Тем и её дочерей, потому что она невольно вторглась на их территорию, но Беверли отмахнулась от этого новым каскадом браслетов.

— Это было небольшое недоразумение, — сказала она. — И, кроме того, мы пришли к взаимовыгодному соглашению.

— Которое было?

Она откинулась на спинку стула и протянула руку, чтобы постучать ногтем по моей бутылке.

— Пей свой скрампи, — сказала она. — Мы идём на вечеринку.

Я сделал, как мне сказали, и осушил бутылку. Затем я последовал за Беверли через забор и вдоль границы старого фруктового сада к приходскому залу. Впереди слышалось что-то похожее на большой пабный шум. Древесный дым лениво поднимался в тёплом воздухе, и я понял, что сейчас увижу вблизи, что происходит, когда хорошие люди Рашпула выходят на улицу.

Или, по крайней мере, как это делает половина семьи Марстоу.

Как мне позже объяснила мама Доминика, это не было точно спланировано. Семья Марстоу, будучи столь же распространённой и настойчивой, как грибок, уже вышла добровольцами в поисковые группы. Когда пришла новость, что Ханну и Николь нашли, добровольцы собрались в деревенском зале, чтобы ждать дальнейшего развития событий. Естественно, учитывая хорошие новости, был необходим праздничный напиток.

К полудню жёны, родители, мужья и партнёры начали приезжать из домов в Лемстере, Херефорде, Ладлоу и Киддерминстере. Лишив графство, по оценкам Доминика, около трети таксистов и около половины парикмахеров. Многие привезли с собой еду, и складные столы вынесли из общинного зала в поле сзади, чтобы все могли поделиться. Поскольку людей было много, включая массу детей, казалось разумным устроить сбор и сделать пару заездов в супермаркет. В какой-то момент кто-то решил, что было бы хорошо построить костёр — а если уж строить костёр, то можно устроить и барбекю.

Папа Доминика, будучи двоюродным братом Энди Марстоу, считался одним из семьи, поэтому он был обязан уговорить одного из доступных офицеров поддержки общины не пускать журналистов.

На поле было пара сотен человек, когда мы перелезли через самодельный перелаз. Я посмотрел на толпу, на складные столы, покрытые мисками, подносами и фольгой, на

— Это странно знакомо, — сказал я, потому что вы могли бы поместить мою маму прямо в центр, и она чувствовала бы себя как дома — хотя пресность еды была бы для неё небольшим шоком.

— Не правда ли? — сказала Беверли. — Не хватает только приличной аудиосистемы.

— А вот и он, — закричала женщина. — Вот он, мой грёбаный герой.

Джоанн, бледно-светлые волосы, колючие от пота, одетая в свободное джинсовое платье, двинулась ко мне и бросила мне руки на шею. Открытая бутылка сидра, которую она несла, врезалась мне в спину, и мне пришлось обнять её, чтобы она не упала.

— Боже, ты красивый, — сказала она и поцеловала меня пьяным поцелуем — в губы, к счастью, без языка. — Я бы и Доминика поцеловала, — сказала она, не ослабляя хватки. — Но не знаю, как он к этому отнесётся.

Я почувствовал дрожь, пробежавшую по её спине, и она уткнулась лицом мне в плечо. Я крепко держал её минуту, пока она тряслась, а затем она резко мягко оттолкнула меня и удержала на расстоянии вытянутой руки. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась.

— Надо тебя как следует напоить, — сказала она.

— Где Ханна? — спросил я.

— Где-то там, — сказала она. — С кузинами.

— А Николь?

— Всё ещё в больнице, бедняжка — температура, — сказала Джоанн, и в её тоне определённо была нотка самодовольства, когда она сказала, что Ханна перенесла это гораздо лучше, чем её подруга. Затем она потащила меня за руку в поисках алкоголя — манёвр, который выродился в грубое спиральное движение, которое, вероятно, закончилось бы тем, что мы споткнулись о стол, если бы Беверли не вмешалась и не предложила нам пару бутылок её бутлегерского скрампи.

Беверли небрежно положила руку мне на плечо и оставила её там.

Джоанн оглядела её с ног до головы и ухмыльнулась мне.

— О, тебе повезло, парень, — сказала она. — Ты должен наслаждаться этим, пока можешь — и что бы ты ни делал, никогда, слышишь, никогда не позволяй никому указывать тебе, кого трахать. — С этими словами она снова побрела в толпу.

— Салют покорителю героев, — сказала Беверли и подняла свою бутылку, чтобы чокнуться.

— Sic transit gloria mundi[302], — сказал я, потому что это первое, что пришло мне в голову. Мы чокнулись и выпили. Могло быть и хуже. Я мог бы сказать Valar Morghulis[303].

Беверли взяла меня за руку.

— Давай посмотрим, что здесь за еда, — сказала она.

Оказалось, что она включает в себя удивительно большое количество пасты. Пока мы накладывали себе на бумажные тарелки, я увидел кучку детей, слонявшихся под тентом у приходского зала, и узнал Ханну. Я быстро осмотрелся и без труда обнаружил Энди Марстоу — он не стоял рядом, но определённо держал её в поле зрения.

Мне бы хотелось быстренько переговорить с ней. Но опрашивать ключевого свидетеля, не говоря уже о ребёнке, минуя старшего следователя, было бы дисциплинарным проступком — не говоря уже о серьёзном нарушении этикета.

Беверли, когда мы поели, решила, что нам нужно на чём-то посидеть. Поэтому мы проскользнули в тёмный, пахнущий смолой зал, чтобы посмотреть, что можно раздобыть. Наложенные карты OS всё ещё были приколоты к пробковой доске, а последние поисковые зоны всё ещё были нарисованы меловыми карандашами на пластиковом покрытии. Я проследил маршрут, который мы проделали от Вайтвей-Хеда до реки Лагг, где Беверли изобразила Арвен[304]. Покхаус-Вуд был обыскан, как и Школьный лес — особенно недалеко от того места, где пропал тайник Стэн. И древнее городище железного века Крофт-Амбре тоже было обыскано. Главный вопрос был: где девочек держали семь дней? Глядя на карту, я предположил, что Эдмондсон и главный инспектор Уиндроу будут смотреть к северу от гребня. Я постучал по месту, где, хотя оно и не было отмечено, я знал, что находится «Пчелиный дом», — они почти полностью упустили из виду эту область.

Возможно, стоит нанести ещё один визит. И если мне удастся выудить из Хью ещё немного истории, тем лучше.

Беверли позвала меня по имени, и я обернулся, чтобы увидеть, как она пытается вытащить стопку складных стульев из-под полки. Ей пришлось нагнуться, чтобы ухватиться, и я наблюдал за игрой мышц под кожей её обнажённой спины, пока она не прорычала, чтобы я перестал бездельничать и помог ей.

Мы вынесли стулья на улицу, где все, кроме двух, были радостно приняты и розданы нуждающимся, немощным и немного подвыпившим.

Около пяти Доминик и Виктор подъехали с только что зарезанной овцой в кузове «Ниссан Техникал». На безумную секунду я подумал, что это часть дела, но Энди и ещё пара мужчин схватили её и поволокли в дальний конец поля, где проходила вечеринка. После двадцати минут обсуждения появились ножи и вертела, и я убедился, что нахожусь настолько далеко от разделки, насколько возможно. Доминик присоединился ко мне.

— Это деревенская штука, — сказал он. — Они все отчаянно пытаются доказать, что они не кучка изнеженных горожан.

— Ты не пойдёшь помогать Виктору?

— Я шесть месяцев проработал на свиноферме, — сказал Доминик. — Мне нечего доказывать — поверь.

На зажарку овцы может уйти удивительно много времени, особенно когда слишком много поваров. Но к 7:30 аутентично жирные куски баранины уже раздавали вместе с выбором между цельнозерновым хлебом из каменной муки и дешёвым белым пластиком «Моррисонса». Я взял цельнозерновой и последний комок английской горчицы, выскребенный из банки.

К тому времени кто-то притащил откуда-то усилитель и проигрыватель, и мы были удостоены десятикратного повторения песни Робина Тика «Blurred Lines», потому что это был текущий фаворит Ханны, прежде чем её отец утащил её спать, а её мать заснула на складном стуле с бутылкой пива в одной руке и довольной улыбкой на лице.

Когда стемнело и воздух начал остывать, фокус вечеринки сместился к костру, появились бутылки покрепче, и мне вручили пластиковый стакан с четверной порцией Bacardi, которую Беверли конфисковала и передала кому-то другому.

— О нет, — сказала она и оттащила меня от огня. — У меня на тебя другие планы.

Когда она вывела меня через передний ход и вниз по переулку к коровнику, я решил, что мне повезло, — что просто показывает, что принцип неопределённости Гейзенберга влияет на всё, включая мою любовную жизнь. Вместо постели мы оказались в «Асбо», Беверли за рулём, и поехали в сумерках.

Может,

Менее чем через пятнадцать минут мы свернули на парковку «Приречного трактира», что меня вполне устроило бы. Только вместо того, чтобы зайти внутрь, Беверли потащила меня к берегу реки. Там она бросила мне руки на шею и поцеловала — сильно. Я почувствовал, как её груди прижались к моей груди, а за ними её сердце билось с пугающей поспешностью.

Она отпустила одну руку достаточно долго, чтобы развязать свой топ, а затем направить мою руку в пояс своей юбки. Я медленно опустил её, позволяя ладони скользнуть внутрь её трусиков и по гладкой коже её бёдер. Её пальцы боролись с ремнём и пуговицами на моих джинсах, и я чуть не потерял равновесие, когда она схватила меня и сделала пару экспериментальных рывков.

Я остро осознавал, что мы находимся менее чем в пяти метрах от оживлённого гастро-паба, но если только посетители не выйдут с прожекторами и собаками, я не собирался останавливаться из-за них.

Мы достигли неизбежной стадии, когда по крайней мере один из вас должен сделать что-то неловкое, чтобы полностью раздеться. Беверли отпустила меня и вышла из юбки — смеясь, пока я сдирал с себя туфли и скакал на одной ноге, стаскивая джинсы через ступни. Носки остались — они всегда, блин, остаются. По крайней мере, я снял рубашку, не потеряв ни одной пуговицы.

Именно когда я нагнулся, чтобы снять носки, я понял, что будет дальше. Я посмотрел на реку и заметил тогда, что вода поднимается по деревянным планкам, выстилавшим набережную, наполовину затапливая кусты, посаженные вдоль берега.

Беверли скользнула руками вокруг моей талии и уткнулась лицом мне в плечо, вся её изящная длина прижалась ко мне.

— Будет ледяная, — сказал я.

— Не для тебя, пока ты со мной, — сказала она.

Я подумал о трёх сёстрах Темы.

— Мы же вроде как вторгаемся? — спросил я.

— Нет. Никого нет дома, — сказала она. — По крайней мере, никого, кто имел бы своё мнение на этот счёт.

Примерно тогда я, наверное, должен был сильно заподозрить неладное. Но, оглядываясь назад, если бы вы сказали мне тогда то, что я узнал позже, я бы всё равно продолжил не обращая внимания.

Отпустив меня, Беверли шагнула в воду без колебаний и даже не беспокоясь о равновесии. Река вспенилась вокруг её лодыжек, заметно поднимаясь, пока я смотрел, чтобы покрыть её икры, а затем колени. Когда она достигла середины реки, она повернулась ко мне лицом. Она была чёрно-серебряной в лунном свете, женщиной, сотканной из теней и изгибов. Её глаза были скрыты, но улыбка была бледным полумесяцем.

— Ты не присоединишься ко мне? — спросила она.

— Что ты задумала?

Она упёрла руки в бёдра.

— Как ты думаешь, что мы собираемся делать?

Я всё ещё колебался.

— Ты можешь сколько угодно позировать на пляже, Питер, — сказала она. — Но рано или поздно тебе придётся зайти в воду.

Итак, поскольку кто-то из нас должен быть практичным, я собрал нашу одежду и бросил её в багажник «Асбо». Затем спрятал ключи под ножкой одного из столиков для пикника. К тому времени, как я был готов, вода бурлила вокруг её бёдер.

— Поторопись, — крикнула она. — А то пропустим подъём.

О, подъём, подумал я, ливень над Брекон-Биконс, который не имел к ней никакого отношения.

Иногда это ты… Иногда — исключительно сильные дожди в твоём водосборном бассейне, — сказала она. Иногда трудно отличить одно от другого.

Я осторожно шагнул в воду — она была ледяной, и дно было ненадёжным. Я осторожно ощупывал путь к середине, где ждала Беверли, протянув мне руку. На ней всё ещё были её браслеты.

К тому времени, когда я добрался до неё, мои ноги так онемели от холода, что когда она коснулась меня, её руки показались горячими и лихорадочными на моей коже. Она снова поцеловала меня, и я поцеловал её в ответ.

Затем она откинулась назад, увлекая меня за собой на воду, которая поддерживала нас так неестественно, что Архимед бросил бы натурфилософию и ушёл в оливководы в деревню.

Я внезапно почувствовал это — штормовой подъём за моей спиной — в нём не было ничего от людей, ничего человеческого, это был запах утреннего дождя и зернистое прикосновение и трение красного песчаника. Это был смеющийся рёв воды, пробивающей себе путь сквозь кости земли.

Беверли обвила ногами мои бёдра в темноте.

— Доверься мне, — прошептала она и увлекла меня в воду.

10. Работа по наводке

Я очнулся в лучах солнечного света. Беверли спала, положив голову мне на плечо, и кокетливо обхватив меня за пояс одной ногой. Я зевнул и задумался, где мы — прошлой ночью мы точно плыли по течению, — но я осторожно не будил Беверли, не в последнюю очередь потому, что мы всё ещё сохраняли эту странную плавучесть, и я не спешил начинать тонуть.

Прямо надо мной было голубое небо и тёмные листья свисающих ветвей. Если я поворачивал голову, то видел арки и быки моста, который мы, должно быть, только что миновали. Иногда машина пересекала его вверх, вспыхивая металлическим отражением и шумом двигателя.

Мои воспоминания о прошлой ночи уже распадались в сознании. Я отчётливо помнил, как мы перелетели через водослив, набрав изрядную высоту, — ноги Беверли обвивали мою талию, её бёдра врезались в мои, она улюлюкала, её дреды хлестали вокруг наших голов, и мы крутились, как дельфины в лунном свете, прежде чем снова рухнуть в бассейн стока и медленно погрузиться под поверхность.

Я был уверен, что это действительно случилось, но воспоминание меркло, даже когда я пытался за него ухватиться.

Я крепче прижал к себе Беверли — она определённо была реальна — и наслаждался тёплым послевкусием человека, которому только что вынесли мозги по обоюдному согласию.

Это не могло длиться вечно. И вскоре я почувствовал, как мои плечи скребут по гравийной отмели. Мы развернулись по течению и выбросились на берег там, где река размыла себе нишу. Беверли вздохнула и перекатилась на меня сверху, выгнув спину, чтобы осмотреться.

— Где мы? — спросила она.

— Где-то ниже по течению, — сказал я, пользуясь случаем, чтобы потискать её в ответ.

Беверли повернулась, пока не увидела мост.

— О, — удивлённо сказала она. — Я думала, мы уйдём дальше.

— Так где мы?

— Сразу за Лемстером, — сказала она и повернулась обратно, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, её дреды свисали и капали водой на моё лицо и грудь. — Восемь или девять миль, — сказала она и поцеловала

— Думаю, нам лучше вернуть нашу одежду, — сказала она и встала.

Как только мы потеряли контакт кожей, вода вокруг меня стала холодной как лёд. Я вскочил на ноги с криком и уставился на Беверли, которая стояла, блестя, голая и беззаботная, на берегу.

— Чёрт возьми, — сказал я. — Предупреждать надо.

— Зато проснулся, да? — сказала она.

— Как мы вернёмся к машине? — спросил я.

— Не волнуйся, — сказала Беверли, поднимаясь по берегу впереди меня. — Я знаю, где можно получить помощь.

На мгновение я был слишком поглощён любованием, чтобы говорить, но к тому времени, как присоединился к ней наверху, я достаточно оправился, чтобы спросить, как далеко эта помощь. Всё, что я мог видеть, — это группы деревьев и мощёная дорога, ведущая к главному шоссе.

— Это A44, — сказала Беверли, указывая на дорогу. — Вон там и налево.

— Просто быстрая прогулка по дороге, — сказал я.

— Десять минут максимум, — сказала Беверли.

— Совершенно голыми? — спросил я.

— Хочешь — можешь остаться здесь, пока я принесу наши вещи, — сказала Беверли.

Через дорогу виднелся довольно вкусный особняк в стиле регентства с кремовыми стенами и красной черепичной крышей.

— Может, попросим их?

— Давай, давай, — сказала Беверли и указала. — Цивилизация вон там.

Несмотря на то, что было не более шести утра, солнце припекало достаточно сильно, чтобы быстро высушить воду с нашей кожи. К счастью, в сельской местности тротуары ещё не изобрели, так что мы шли по траве.

— После вас, — сказал я.

— Нет, нет, — сказала Беверли. — Прилично, чтобы женщина шла на два шага позади своего мужчины.

Я зашагал по обочине, осторожно глядя под ноги.

Беверли сказала что-то, чего я не разобрал.

— Что?

— Ничего, — сказала Беверли. Затем: — Ты в последнее время тренировался?

Я расправил плечи — я не мог себе помочь.

Когда мы отошли от моста, из коттеджа вышел белый мужчина средних лет и садился в свою машину, когда он замер и буквально сделал двойной дубль, увидев нас.

— Доброе утро, — крикнула Беверли.

— Доброе утро, — сказал мужчина и, заметив меня, кивнул. — Хороший денёк для прогулки.

— Великолепный, — сказала Беверли.

В отличие от Беверли, когда я краснею, это видно, хотя худшее для меня было, когда мы достигли кольцевой развязки и утренний трафик оживился.

Я пытался вспомнить, по каким статьям нас могут привлечь. Я был в безопасности от Закона о сексуальных преступлениях (2003), потому что критерий там — намерение вызвать страдание, тревогу или возмущение. То же самое с Законом о публичном порядке (1986), потому что я не намеревался оскорблять, вредить или беспокоить кого-либо — совсем наоборот. Если бы я был полицейским полным ублюдком, я мог бы привлечь себя за «оскорбление общественной нравственности» и, судя по хаотичному поведению некоторых встречных машин, за нарушение общественного спокойствия.

— Вон она, — сказала Беверли позади меня. — Слева от тебя.

Я посмотрел и увидел сквозь деревья, обозначавшие начало следующего поля, россыпь угловатых форм и ярких цветов. Это были какие-то путешественники, и когда я заметил указатель на Лемстерский индустриальный парк, я наконец сориентировался и понял, что это была ярмарка, которую я видел с террасы лемстерского участка.

Я прибавил шагу — мне нужны были штаны, прежде чем какой-нибудь проезжающий водитель не выложил нас обоих на YouTube.

Не бывает одной ярмарки. Разные аттракционы принадлежат и управляются разными семьями, каждая из которых выбирает, куда направиться дальше. Каждая из семей украшает свои аттракционы и автомобили разной ливреей, у каждой своя репутация и своя история — некоторые восходят к векам, некоторые пришли в этот образ жизни во время последней рецессии и так и остались. Говорят, что если ты в теме, то можешь зайти на ярмарку и определить, кто там, по цветам. К сожалению, я не в теме. Но Найтингейл рассказывал мне, что некоторые семьи являются частью той великой неформальной сети соглашений, которые связывают конные ярмарки, выставочные площадки, зимние лагеря, старые пути и дороги средневековой Европы.

Это выглядело скорее как место сбора, а не работающая ярмарка. Я мысленно отметил названия — Уилсон, Картер, Спаньоли, Реджинальд. Там было много паровых аттракционов поздневикторианской эпохи, ориентированных на ностальгический рынок, и пара настоящих паровых тягачей. Ближайший был огромным зверем из чёрного железа, окрашенным в малиновый и лесной зелёный цвета, — имя Королева фей было выгравировано на боку его навеса.

Белая женщина средних лет в афганском пальто спрыгнула с подножки Королевы фей и оглядела меня с ног до головы.

— Ничего себе, — сказала она. — Спорим, за пятерку вы таких не часто получаете.

Беверли шагнула ко мне и улыбнулась женщине, которая ответила взглядом настороженного узнавания.

— Доброе утро, — сказала Беверли. — Мы ищем небольшую помощь.

Женщина кивнула.

— Нам сказали, что вы можете появиться, — сказала она.

— Кто бы это сказал? — подумал я.

И помощь мы получили — в изобилии. Беверли проводили в один караван, меня — в современный Sterling Eccles парнем по имени Кен, который, несмотря на то, что носил волосы в хвостике, мог бы иметь «бывший десантник» на лбу. Внутри он нашёл кое-какие старые вещи, которые подошли мне по размеру, и заварил чай, пока я одевался. Кен работал на паровых яхтах летом, но зимой перебирался на Ибицу, где работал вышибалой.

— В основном испанцы в межсезонье, — сказал он. — Так что не так шумно.

У него была испанская жена на острове, и он приписывал успех своего брака своим долгим отсутствиям каждый год.

— Я уезжаю как раз когда она начинает от меня уставать, — сказал он, — и возвращаюсь, когда она готова к компании.

Выпив чашку чая, я встретился с Беверли снаружи. Я получил пару хаки-шорт и немного тесноватую футболку Status Quo. Она получила жилетку байкера из кожи и пару синих карго. Не хватало только пары ката́н, и мы могли бы отправиться охотиться на зомби вместе.

Хотя, ради протокола, в случае зомби-апокалипсиса я буду искать возможность освободить бронеавтомобиль Warthog PPV из казарм Риджентс-парк[305] — для дополнительной уверенности при общении с ходячими мертвецами.

Транспорт для нас предоставили в виде Land Rover Series II, который, несмотря на тёмно-синюю покраску и болезненно кое-как отремонтированное правое крыло, был в удивительно хорошем состоянии.

Опершись о Land Rover, стояла Лили, дочь Темы, бледная, в пирсингах и с надутыми губами. На ней были чёрные узкие джинсы и подходящая

Она подняла руку в знак приветствия, когда мы подошли, и спросила Беверли, как всё прошло.

— Потом, — сказала Беверли и крикнула «переднее», что означало, что я оказался сзади, где, я уверен, незадолго до этого ехала овца. Очень больная овца.

Для машины, которая была старше моей матери, у неё была довольно приличная стереосистема, на которой Лили играла Queen's Greatest Hits, но только, объяснила она, потому что её сестра одолжила её iPod и не вернула, а Queen's Greatest Hits был единственным CD в стереосистеме. Может, овцам это нравилось.

Мы только добрались до сомнительного первого куплета «Fat Bottomed Girls», когда въехали на парковку «Приречного трактира». Забрав ключи, я был отправлен внутрь выцыганить напитки у хозяина, который, поскольку было нерабочее время, разрешил мне взять сидр за счёт заведения. Пока я выносил их, я заметил Беверли и Лили на берегу реки, стоящих ко мне спиной и смотрящих в воду.

Я не говорю, что подкрался к ним. Но я определённо постарался не привлекать к себе внимания.

— Вам, ребята, не на что жаловаться, — сказала Беверли.

— Это не я, — сказала Лили. — Это мама и Корве — они много в это вложили, понимаешь?

— Я была слишком занята, чтобы обновлять Твиттер в тот момент, — сказала Беверли. — Но могу изложить тебе основные моменты, если хочешь.

Лили вздохнула.

— Знаешь, на самом деле это немного заманчиво, — сказала она.

— Я была иронична, — сказала Беверли.

— Нет, серьёзно, — сказала Лили. — Прошло так много времени, что мне не помешало бы напоминание.

— Ну, только не от меня, — сказала Беверли.

— Но ты уверена, что всё прошло хорошо?

— Доверься мне, — сказала Беверли. — Земля двигалась[307] — это всё, что тебе нужно знать.

— Твоё слово?

— Моё слово, — сказала Беверли.

— Твоё слово о чём? — спросил я.

Лили вздрогнула, но Беверли просто повернулась и взяла свой напиток.

— О том, что ни одна рыба не пострадала, — сказала она и с вызовом улыбнулась мне, предлагая что-то из этого сделать.

Не тогда, когда я в меньшинстве, подумал я.

Я кивнул на реку, которая вернулась к своему прежнему уровню.

— Куда делась вся вода? — спросил я.

— Это был просто подъём, — быстро сказала Лили. — Беспрецедентные сильные дожди в Брекон-Биконс.

— Это твоя мама устроила дождь? — спросил я.

Беверли пнула меня по голени и посмотрела точно таким же взглядом, каким моя мама однажды наградила меня, когда я спросил дядю Тито, почему у него две семьи. Мне было семь, и это тогда казалось немного несправедливым — учитывая, что мой отец, по сути, отсутствовал, даже когда, технически, присутствовал.

Я нарочно громко сказал «ой» и сделал вид, что мне больно. Так нужно делать — если не сделать вид, они пнут снова, чтобы убедиться, что ты понял.

Поэтому я спросил Лили о Land Rover вместо этого, и она сказала, что у него всё ещё оригинальный двухлитровый бензиновый двигатель, который, как я думал, устанавливался только на Series I. Пока Лили объясняла, что на некоторые ранние версии Series II ставили меньший двигатель, а не 2,25-литровый, который стал стандартом на следующие пару десятилетий, я ухмыльнулся Беверли, которая явно страдала. Поделом ей.

После ещё немного разговоров о машинах Лили, допив сидр, запрыгнула обратно в свой Land Rover и умчалась. Без сомнения, сообщить своей семье, что Беверли и её парень-болван удовлетворительно выполнили то, что должны были выполнить.

Я решил, что пришло время парню-болвану узнать, что именно это было — особенно потому, что мы всё ещё находились на месте преступления.

В дальнем конце парковки начиналась пешеходная тропа, идущая вдоль берега реки. С видом на лесистый склон холма, она показалась мне хорошим тенистым местом, чтобы поболтать о тёмных делишках. Мы молча шли, пока «Приречный трактир» не скрылся за изгибом тропы.

— Ладно, — сказал я. — Чем именно мы занимались прошлой ночью?

— Мне обидно, что ты не помнишь.

— А чем ещё мы занимались?

Беверли покачала головой из стороны в сторону.

— Мы помогали, — сказала она. — Помимо другого.

— Помогали кому?

— Ты не хочешь знать, — сказала она.

— Думаю, я имею право знать правду, — сказал я.

Она вздохнула.

— Видишь эту прекрасную реку? У неё большой потенциал, но некому за ней присматривать — заботиться о ней, — сказала она.

— Кроме Национального управления водных ресурсов[308], — сказал я.

— Не такая забота, — сказала она. — И ты хочешь знать или нет?

Затем возникло ощущение — недовольный пригородный водитель, запах автомобильного воска и громкой стереосистемы, чей-то крик на языке, который я позже опознал как корейский. Я понял, что не чувствовал вспышек истинной природы Беверли всё утро. С этим пришла волна возбуждения и желания, в котором я был почти полностью уверен, что оно исходило от меня — почти полностью уверен.

— Валяй, — сказал я.

— Ему просто нужна была небольшая искра, немного страсти, чтобы, ну, запуститься, — сказала она.

Мне пришлось немного подумать об этом.

— Ты хочешь сказать, что мы оплодотворили реку? — спросил я.

— Не совсем, — сказала Беверли. — Это было немного более… диффузно.

Я вспомнил размножение лягушек из школы: самка откладывает огромную кучу икры, а самец приходит позже и, по сути, поливает её сверху. Мне казалось, что виду в сексуальном плане не повезло.

— Ты хочешь сказать, я сделал это как лягушка?

Беверли пришлось сделать паузу и кое-что обдумать. Она была не в восторге, когда закончила.

— Ах, нет, — сказала Беверли. — Что у тебя за извращённый ум, Питер? Фу.

— Так это не так?

Беверли высунула язык и скорчила гримасу.

— Как ты мог вообще туда зайти? — спросила она. — Теперь этот образ застрял у меня в голове. Лягушки, пожалуйста.

— Ты сама так сказала.

— Не говорила.

— Тогда на что это похоже?

Беверли взяла меня за руку и повела вдоль берега, пока не нашла место, где мы могли сесть и свесить ноги, конечно, без обуви, в воду. Было уже около полудня, солнце вошло в полную силу, так что мы остались в тени того, что Беверли опознала как берёзы, но которые мне показались скорее красно-коричневыми.

— Видишь эту реку, — сказала Беверли. — Как я уже сказала, у неё большой потенциал, но никого нет дома. Ей нужно что-то, что встряхнёт её — иногда это может быть совершенно естественно, а иногда можно слегка помочь.

Я вспомнил Маму Темзу, которая утверждала, что вошла в реку студенткой-медсестрой, склонной к суициду, а вышла богиней. И с

— Мы делали пожертвование? — спросил я.

— Я знаю, ты хочешь стать отцом, — сказала Беверли, — но здесь не было замешано никаких генов, никакой передачи информации, мы были строго катализаторами процесса.

— Ты уверена?

— Вот что, — сказала она. — Если мы вернёмся через десять лет и он будет смотреть Доктора Кто, ты можешь назвать меня лгуньей.

— Он?

— Я думаю, это будет река-мальчик, — сказала Беверли, брызгая водой ногами. — Но никогда не знаешь — у неё может быть своё мнение на этот счёт.

— Знаешь, я почти уверен, что не должен заниматься подобным дерьмом, — сказал я.

Беверли обняла меня за плечо и наклонилась, чтобы тихо сказать мне на ухо.

— А что насчёт этого, Питер, — сказала она. — Ты был частью того, в чём ни один волшебник никогда не участвовал. Ты знаешь то, чего нет в их книгах.

Мне хотелось сказать, что многого нет в библиотеках мудрецов, включая тектонику плит, молекулярную биологию и полное собрание сочинений Дж. К. Роулинг, но она, наверное, сказала бы, что я упускаю суть. Должно быть, я замешкался достаточно долго, чтобы Беверли подумала, что она выиграла спор.

— Ты должен чувствовать себя привилегированным, — сказала она и положила голову мне на плечо.

— Я напишу об этом статью, как только вернусь домой, — сказал я.

— Давай, — сказала она. — Я тебя прошу.

— Мой молочный коктейль сгоняет всех богов на двор[309], — сказал я.

— Чёрт возьми, он лучше твоего, — сказала Беверли. — Я могла бы научить тебя, но мне пришлось бы взять плату.

Следующая строка, которая пришла мне в голову, была Плоскодонные баржи, вы заставляете речной мир вращаться! Но я решил оставить её при себе.

Вернувшись в коровник, я успел только переодеться в приличную одежду, когда главный инспектор Уиндроу вызвал меня обратно в участок для «обсуждения». Беверли, которая, казалось, не спешила покидать коровник, пока я одевался, помахала мне на прощание и залезла под моё одеяло вздремнуть, пока я ехал обратно в Лемстер.

Главный инспектор Уиндроу был обеспокоен, но это был на целый порядок меньше, чем до того, как мы нашли девочек. Он также жевал жвачку, чего я никогда раньше не видел у старшего офицера. Никотиновая жвачка, как я подозревал.

— Николь остаётся замкнутой, — сказал он.

Я спросил, что это значит — конкретно.

— Замкнутой, — сказал он. — Она ни с кем не разговаривает, не ест — не реагирует, как они это называют. Указывает на тяжёлую психологическую травму, говорят они.

— Какую, например, похищение? — спросил я.

— Ты знаешь современных врачей, — сказал Уиндроу. — Они никогда ни в чём не уверены. Всё «может быть, возможно, посмотрим, что будет».

— Я видел Ханну, бегающую вокруг прошлой ночью, — сказал я. — Она не выглядела особенно травмированной.

— У неё может проявляться другой набор симптомов, — сказал Уиндроу. — Врачи думают, что она может подавлять травму, создавая альтернативное повествование.

— Что заставляет их так думать?

— В её показаниях есть некоторые фантастические элементы.

— Как единороги?

Он протянул мне кипу распечаток.

— Думаю, будет лучше, если ты прочитаешь это сам, а потом дашь мне свою оценку.

Итак, я вернулся в кабинет Эдмондсона — где не собирался загрязнять своим колдовством хорошее рациональное расследование похищения Уиндроу. Кто-то, вероятно, сам Эдмондсон, потому что никогда не трогай вещи инспектора, — взломал окно кабинета так, что оно открывалось настежь, что по крайней мере означало, что в комнате было тепло, но не душно. Это также означало, что груды бумаг приходилось прижимать самодельными пресс-папье.

Я передвинул стопку рапортов об инцидентах, придавленных запасной рацией, и начал — Показания: Ханна Марстоу в больнице Херефорда, 22 июня.

Снять показания с кого бы то ни было может быть долгим процессом, потому что средний представитель общественности не узнает правду, даже если она наденет розовую пачку и станцует перед ними с песней про цыплёнка[310]. Это означает, что нужно задавать много уточняющих вопросов, а затем провести интенсивное перекрёстное сопоставление, чтобы выудить факты.

Снять показания с детей ещё хуже, потому что они не только любят выдумывать, но и если они испугаются, проголодаются, устанут или просто устанут от ваших вопросов, они могут, особенно если они плохо воспитаны, послать вас на хер. Безнаказанно. Теперь добавьте подозрение, что в деле, связанном с магией, вполне возможно, что правда действительно носит розовую пачку, и вы можете получить шесть часов видео и пару сотен страниц расшифровки.

Вы начинаете с расшифровки, маркера и своего блокнота.

Почему Ханна встала с постели?

Потому что договорилась с Николь пойти на ночную прогулку.

Что такое ночная прогулка?

Когда вы идёте и гуляете ночью — ну и ну!

Они уже ходили на ночные прогулки раньше?

Только когда было жарко.

Как давно они это делают?

Ханна не помнила. «Вечность», — сказала она.

Что они делали на ночных прогулках?

Гуляли, глупый. Смотрели на луну. Иногда они занимались непослушными танцами.

А что такое непослушные танцы?

Это когда ты раздеваешься догола и танцуешь в чём мать родила.

Затем следовало по крайней мере тридцать страниц, на которых детский психолог пытался установить, когда и где происходили эти непослушные танцы, кто был инициатором и были ли вовлечены взрослые.

Ханна с радостью открыто рассказала, что они танцевали на церковном дворе, иногда на поле за домом Ханны и, если чувствовали себя особенно смелыми, на перекрёстке у Рашпула. Вообще-то они не были полностью голыми, потому что оставляли свои босоножки или шлёпанцы. Её позабавила мысль о том, что может быть вовлечён взрослый, и она спросила, зачем взрослому смотреть, как они танцуют.

— Возможно, они хотят знать, что вы делаете ночью, — сказала детский психолог и мягко вернула Ханну к, как мы любим говорить, той самой ночи. В ту конкретную ночь, чья была идея пойти на ночную прогулку?

Ханна сказала, что Ники, так она любила называть Николь, предложила это в ту ночь.

Она уверена?

Она была уверена, что хотела бы остановиться, чтобы выпить и перекусить, и можно ли ей посмотреть телевизор, потому что это то, чего ей действительно хочется, и она бы очень хотела сделать всё это у себя дома, если это не слишком большая проблема.

Затем последовало то, что обычно называют межведомственной конференцией, на которой полиция, социальные службы, регистратура педиатрии и детский психолог в течение часа обсуждали свои варианты, прежде чем согласиться: да, Ханна должна поехать домой.

Я вошёл в ХОЛМС и быстро порылся — и

Детский психолог поехал обратно с Ханной и Джоанн в их дом и заметил, что Ханна объяснила, что у них разные виды танцев для разных случаев — когда Джоанн взорвалась. Детский психолог прямо написала это в своих заметках — в этот момент мать взорвалась! Это было бы страшное зрелище даже на просторном заднем сиденье патрульного BMW. Детский психолог посчитала, что эта вспышка могла быть хорошей вещью, потому что Ханна знала, что её мать расстроена, и была бы напряжена и скована в ожидании родительского неодобрения.

Но она была шокирована руганью, некоторые слова ей пришлось искать в интернете.

Ханна, теперь, предположительно, расторможенная, получила свой ужин, затем немного телевизора, а затем великодушно согласилась снова поговорить с детским психологом. При условии, что ей разрешат одновременно смотреть канал Disney.

Когда её спросили, что случилось после того, как она и Николь выскользнули из своих домов и встретились, Ханна рассеянно объяснила, что они пошли тайными тропами на пустошь, где встретили прекрасную женщину, ехавшую на единороге. Детский психолог зацепилась за последнее утверждение — имела ли Ханна в виду женщину на лошади?

Нет, она имела в виду леди, сидящую на единороге — в дамском седле!

Был ли этот «единорог» невидимым другом Николь Принцессой Луной?

Ханна не была впечатлена — Принцесса Луна — совершенно другой единорог.

У этого единорога было имя?

Леди никогда не говорила.

У леди было имя?

Да, леди звали Леди.

Затем детский психолог сидит целую серию Финеаса и Ферба, прежде чем Ханна, совершенно спонтанно, объясняет, что они шли много-много миль, затем спустились вниз и через пещеру у реки, а затем поднялись на холм, где поспали.

На открытом воздухе?

Нет, Ханна думала, что там были палатки, старомодные палатки из шкур или, возможно, радуги. И были кебабы, но она не думала, что это были хорошие кебабы, потому что потом ей стало плохо. Затем они проснулись и не нужно было умываться или чистить зубы, или что-то в этом роде.

Я сделал пометку проверить медицинское заключение и посмотреть, были ли их зубы в запущенном состоянии или нет.

На следующее утро они спустились с холма очень долго, и она очень устала, и уже темнело, когда они поднялись на холм и вошли в замок.

В какой замок?

В замок-замок.

Она могла вспомнить, какого он был цвета?

Розового, синего и оранжевого.

Были ли там какие-нибудь другие дома, или дороги, или указатели?

Кругом были одни деревья.

— Какие деревья? — спросил я себя, и несколькими строками ниже детский психолог тоже спросила, но к тому моменту было ясно, что Ханна потеряла терпение ко всей операции и хотела выйти поиграть с кузинами.

Она не спросила о Николь — интересно, было ли это важно.

Она помнила, что в лесу была какая-то дорога, вся заросшая, но леди заставила их очень быстро перебежать через неё. Там не было никаких указателей или домов, кроме, конечно, замка.

Я нашёл Уиндроу в его кабинете, читающим показания и утверждающим действия, — чем, наряду с посещением совещаний с другими старшими офицерами, старшие офицеры и занимаются бо́льшую часть времени. Уж лучше они, чем я.

Я спросил, есть ли новости о Николь, но Уиндроу сказал нет — межведомственная группа помощи сообщит, как только будет какое-либо изменение.

— Что ты думаешь о показаниях? — спросил он.

— Не знаю, сэр, — сказал я. — Могу я с ней поговорить?

— Посмотрим, будет ли она придерживаться той же версии в ближайшие пару дней, — сказал он. — Есть ли шанс, что это правда?

— Хорошо бы иметь какие-то физические доказательства, — сказал я. — Она упомянула пещеру — есть какие-то признаки?

— Судя по описанию, это могло быть на берегу реки в Эймстри. Там есть старые заброшенные каменоломни — так что возможно.

И недалеко от того места, где мы их нашли, и от клочка ткани из одежды Николь. Само собой разумеется, что любое отдалённо похожее на замок строение в радиусе тридцати километров от Рашпула будет тщательно прочёсываться. Я полагал, что в ближайшие пару дней Национальный фонд увидит значительное полицейское присутствие.

— Какие-нибудь проблемы с прессой? — спросил Уиндроу.

— Нет, сэр, — сказал я. — А ожидаются?

— Я не знаю, — сказал Уиндроу. — Я им не доверяю, когда они затихают.

Я пообещал держать голову низко, нос вытирать и всегда носить чистые трусы.

— Что ты планируешь делать дальше? — спросил он.

— Я собираюсь сделать то, что не сделал, когда приехал сюда, — сказал я. — Сесть за книги.

К счастью, он не спросил, за какие книги. Возможно, он предположил, что в Фолли у нас есть огромные тома, полные эзотерической мудрости, в которых освещается истинная история мира. Это правда об эзотерической мудрости, но с освещением всегда было туго. К счастью, я знал парня с большим количеством книг, которые мне были нужны. Все удобно расположенные в одном месте.

Я достал телефон, нашёл нужный номер и нажал вызов — он прозвонил дважды.

— Мёд Освальда, — сказала Мелисса. — Лучший мёд.

— Привет, Мелисса, — сказал я своим не-полицейским голосом. — Не мог бы я заехать и воспользоваться твоей библиотекой?

— Дедушка спит, — сказала она.

— Я буду тихо, — сказал я. — Ты даже не узнаешь, что я здесь.

— Ты привезёшь свою подругу?

— Кого, Беверли?

— Конечно, Беверли.

— Если хочешь, — сказал я.

— Ладно, — сказала Мелисса. — Приезжайте когда хотите.

11. Вариант предоставления услуг

В некоторых домах достаточно появиться три раза, чтобы потом уже самому себе наливать чай, придвигать стул к телевизору и обзывать кота ублюдком. Дом Освальдов был не из таких, не в последнюю очередь потому, что у них не было телевизора, но, по крайней мере, Мелисса, казалось, почти обрадовалась мне — или, скорее, Беверли.

— Ей здесь не хватает женского общества, — сказала Беверли, когда мы ехали вверх по крутому переулку к «Пчелиному дому». — Есть некоторые темы, которые она не может обсуждать с дедушкой.

Я попросил её попытаться выяснить, кто родители Мелиссы, но она ничего не обещала — даже не обещала рассказать мне, если выяснит.

— Некоторые вещи приватны, — сказала она. — Даже от полиции.

Поэтому, когда мы прибыли, меня бесцеремонно отправили наверх, в кабинет, а Беверли и Мелисса умчались на кухню с возгласами восторга и смутным обещанием, что угощение, возможно, появится в какой-то момент в будущем. Наверху, в кабинете, я осторожно освободил место на откидном

Хитрость, когда рыскаешь по библиотеке практика, заключается в том, чтобы найти книги с пометками на полях. Не знаю почему — возможно, это поощрялось в Кастербруке[311] — но я ещё не встречал волшебника, который мог бы удержаться от того, чтобы не набросать свои мысли на чужой работе. История Ладлоу Томаса Райта, эсквайра, магистра искусств, члена Королевского общества, почётного члена Королевского литературного общества, 1850 года, была обильно исписана, а также, судя по штампу, явно украдена из Бодлианской библиотеки[312]. Там было довольно много о волках и их набегах в десятом веке, рядом с чем Хью (я узнал его почерк) написал увы, больше нет. Одна книга привлекла моё внимание, потому что у неё была характерная однотонная бордовая обложка, которую я научился ассоциировать с ограниченными изданиями, опубликованными в Оксфорде для использования в Фолли. Я открыл её на форзаце и увидел название — Обзор значимых мест Англии и Уэльса Генри Боутрайта. Опубликованный в 1907 году, это был обзор вестигии земляных сооружений и древних памятников с, где возможно, подборкой любой информации, собранной авторитетными практиками об этих местах. Я проверил запись для Северного Херефордшира и нашёл перечисления для Крофт-Амбре, Брэндон-Хилл, Пайон-Вуд-Кэмп и поля битвы при Мортимерс-Кросс.

Боутрайт старательно записывал свои впечатления о возможной вестигии по мере осмотра мест. Но, будучи человеком прошлого века, он ещё не принял ультрасовременную шкалу магического влияния Япа.

Нужно было завести себе собаку для охоты на привидений, подумал я. Вот как мы, прогрессивные практики XXI века, калибруем наши научные эксперименты.

Боутрайт был невыразимо скучным писателем, но, надеюсь, добросовестным — он определённо много рассуждал о своих чувственных впечатлениях в манере, которая заставила бы Генри Джеймса гордиться. Я проходил Поворот винта по английской литературе в GCSE[313], если вам интересно. И должен сказать, я предпочитал поэтов-метафизиков[314] — так что вот.

Но Боутрайт определённо любил Пайон-Вуд-Кэмп, который находился по другую сторону дороги от Крофт-Амбре, — говорил о его нуминозном[315] качестве и ауре древней торжественности. Он также высоко оценил Крофт-Амбре из-за его возвышенного аспекта, но был разочарован, потому что не нашёл ничего, что подтвердило бы его теорию о том, что это место было последним пристанищем Каратака[316] перед римлянами. Брэндон-Хилл вызвал у него слабость в кишечнике, которую он позже приписал какой-то сомнительной варёной говядине, съеденной накануне вечером. Я пропустил Мортимерс-Кросс, потому что он был на другой стороне Лагга, и, судя по тому, как Беверли противостояла единорогу, всё, что бегало по гребню, не любило пересекать реку. Почему это могло быть так, я планировал выяснить у Беверли.

Каратак перенёс двойное унижение: его увезли в Рим в цепях, и Элгар написал о нём оперу. Помимо необходимости иметь дело со строптивыми британскими вождями, римляне не очень интересовались северным Херефордширом, кроме как как маршрутом к Врокстеру и местам севернее. Они сделали это, построив Уотлинг-стрит[317], которая пересекает Англию по диагонали, как молния на платье Мэри Куант[318], от Дувра до Врокстера. Это та самая дорога, которая пересекала Лагг у «Приречного трактира» и которой я любовался сверху на гребне — навязывая себя ландшафту, определённо. Я сделал пометку проверить, не может ли оказаться, что либо Пайон-Вуд, либо Крофт-Амбре были тем замком, о котором говорила Ханна. Возможно, замок был таким же нематериальным, как единороги, — продуктом магии. Или, возможно, ещё более призрачным — призраком замка, вроде тех бестелесных яблонь, что я видел в лунном свете. Если бы это было правдой, я бы определил Римскую дорогу как ту, которую она описывала пересекающей. Только она сказала, что она была частично заросшей. Согласно карте OS, ближайший заброшенный участок римской дороги начинался в километре к северу от Эймстри и продолжался, огибая восточную сторону Уигмора.

Примечания Хью были обширными, но зашифрованными, в основном памятками самому себе. Вроде BA не согласен и См. IB07, BA подтверждает IB06. Наиболее многообещающим для меня было примечание на странице Крофт-Амбре, которое гласило Активность прекращается в 1911 году, у BA нет объяснений. Мне потребовалось ещё полчаса систематических поисков, чтобы найти ряд старых потрёпанных блокнотов с тускло-коричневыми картонными обложками, на которых было от руки написано Журнал происшествий, графство Херефорд, а затем год — с 1899 по 1912. Если у меня и были какие-то сомнения относительно того, какие именно происшествия они регистрировали, они развеялись словами ipsa scientia potestas est[319] — знание само по себе сила — написанными тяжёлым курсивом на внутренней обложке каждого блокнота. А под этим — имя. Барнаби Аткинс, эсквайр, магистр искусств (Оксфорд), графский практик[320] (Херефордшир). CP означало County Practitioner — термин, который я слышал от Найтингейла. Но никогда не воспринимал его серьёзно. Он вызывал у меня ассоциации с пробковыми шлемами и чаем на веранде с окружным комиссаром. Но вот он — Барнаби Аткинс, он же BA — и его журналы происшествий, или JP, с 99 по 12 год.

Это были рабочие тетради, полные сокращений и слов, которые, я уверен, означали не то, что я думал. Меня особенно подозревало количество женщин, с которыми Барнаби имел «контакт» в ходе своей деятельности. Большинство его дел передавались ему главным констеблем полиции Херефордшира, местными мировыми судьями или, что удивило меня, епископом Херефорда. Всё выглядело очень неформально, расслабленно и совершенно не заботясь о правах кого-либо, зарабатывающего менее 160 фунтов в год. Я знал, что в разделе обычной библиотеки Фолли были отдельные листы, сброшюрованные в гроссбухи, — каждый был украшен названием графства. Туда, должно быть, попали официальные отчёты Барнаби Аткинса, эсквайра, — Найтингейлу пришлось бы поискать их для меня, — но я подозревал, что многое решалось тихо и никогда не сообщалось. Особенно такое, как: Среда утром — счастливые минуты с Мэри, горничной миссис Пакнар — весьма удовлетворительно.

Оставив в стороне сексуальные похождения Барнаби, мне потребовалось некоторое время, чтобы просмотреть материал. Я начал с 1912 года и работал в обратном направлении, чтобы увидеть, для какой активности у BA не было объяснений и которая прекратилась в 1911 году. TH жалуется, что больше

Призрачные лошади, Крофт-Амбре, летние месяцы — это кому-нибудь ничего не напоминает?

Барнаби, отдадим ему должное, продолжил расследование и обнаружил, что ряд других магических явлений в Эймстри, Мортимерс-Кросс и Яттоне — два привидения и, по иронии судьбы, неземной звон колокола — также прекратились.

Я уже гадал, почему Барнаби не спросил местные реки, знают ли они что-нибудь, когда нашёл вот это в JP05 — Встретил сегодня одну из речных нимф в омуте у моста в Литтл-Херефорде и, будучи побеждён её красотой, глупо попытался схватить её. На что она нанесла мне такой удар по голове, что мне пришлось немедленно отправиться к врачу, а затем пролежать в постели две недели.

Я сфотографировал это, чтобы показать Беверли потом.

— 1911 год, — подумал я. — Что случилось в 1911 году?

Более того, имело ли это отношение к моему делу? Призрачные лошади говорили «да», но в те времена лошади были так же распространены, как люди, так что… совпадение?

Я услышал шум на лестнице и, подумав, что, возможно, прибыл чай, высунул голову за угол, чтобы посмотреть, не нужно ли помочь. К своему изумлению, я увидел Хью Освальда, поднимающегося по лестнице ко мне — ступенька за ступенькой. Когда он увидел меня, он поднял дрожащую руку в знак приветствия, но был слишком запыхавшимся, чтобы говорить. Я двинулся помочь ему, но он отмахнулся, качая головой. Ему потребовалось по крайней мере десять минут, чтобы достичь кабинета, и в конце он принял мою руку, чтобы дойти до расчищенного места на диване.

Он с благодарностью сел и, задыхаясь, издавал извиняющиеся жесты. На это было больно смотреть. Я предложил ему бутылку воды из моей сумки, и он с благодарностью взял её, делая маленькие глотки между вздохами.

— Не думаю, что вам стоило подниматься по этим ступенькам, — сказал я.

Хрипы стали внезапно рваными, что встревожило меня, пока я не понял, что он смеётся.

— У меня был шанс получить бунгало в палладианском стиле, — сказал он. — Но я хотел башню. — Он снова замер, чтобы перевести дух. — В неё даже кресло-подъёмник не впихнуть, — Мелисса почти год пыталась найти способ. Издержки жизни в здании, состоящем под охраной государства.

Я предложил сходить за Мелиссой, но он был категорически против.

— Она скоро сама меня найдёт, — сказал он. — Я хотел немного побыть с тобой наедине. А она слишком суетится.

— Если вы уверены, — сказал я.

Его лицо потеряло часть своей багровости, а дыхание — хрипловатости.

— У меня кое-что для тебя есть, — сказал он и указал мне на сундук, спрятанный под пыльной красной подушкой и двумя томами Британники. Я открыл его и почувствовал запах камфоры и тёплый запах старой ткани. Внутри лежал длинный цилиндрический мешок цвета хаки с грубой плетёной плечевой лямкой. Я достаточно возился в подвале Фолли, чтобы узнать армейское снаряжение. На боку мешка было трафаретом выведено Oswald, H. 262041, и он был застёгнут на три пряжки. Содержимое было тяжёлым — по крайней мере два-три килограмма, я прикинул, когда вытащил его из сундука. По указанию Хью я положил его на пол перед его ногами и присел на корточки, чтобы расстегнуть его.

Когда я открыл его, выпала толстая брошюра с тускло-красной обложкой, на которой было написано Солдатская расчётная книжка. Когда я поднял её, между страниц вылетела фотография — сепия, выцветшая, с изображением молодого человека. Моложе меня, с шоком понял я, неловко позирующего в своей форме — несомненно, Хью Освальда. Я подобрал фотографию и протянул её и книжку Хью, который взял их, даже не взглянув. Он кивнул на мешок.

— Как думаешь? — спросил он.

Внутри мешка были два посоха размером и формой с черенки для кирок. На одном конце у них были рукоятки из обёрнутой ткани и кожи, а на другом — железный наконечник. Аккуратно выжжено на одной стороне было то же цифровое обозначение, что и на мешке, — навскидку, военный номер Хью, — и клеймо с молотом и наковальней, символ Сынов Вейланда[321] — легендарных кузнецов британского волшебства.

Изготовители посохов.

— Не стесняйся, — сказал Хью. — Они тебя не укусят.

Пара неудачных случаев научила меня определённой осторожности при обращении с незнакомыми оккультными объектами, так что сначала я просто коснулся поверхности дерева кончиками пальцев. Я сразу же почувствовал это — царапающее, танцующее, извивающееся, пропитанное мёдом, тёплое, интимное жужжание улья.

— Вы держали это на своём чердаке? — спросил я.

— Собственно говоря, да. Хорошо подмечено, — сказал Хью. — Возьми как следует. Тебе не будет больно.

Я сжал руку вокруг одного посоха и поднял его как дубинку. Он был тяжёлым и удобным и мог бы, если я хоть что-то понимаю, сослужить хорошую службу в рукопашной в крайнем случае. Случалось ли ему быть в таком крайнем случае? Использовал ли этот хрупкий старик, которому приходилось собирать силы, чтобы есть тосты, чтобы огреть им какого-нибудь бедного ничего не подозревающего немца? Получай, Фриц! Отведай английского дуба. Я почувствовал тогда его сердце — биение молотов и жаркое дыхание кузницы, а за ними — реки стали и океаны угля, и лязг, лязг, лязг Империи.

Не знаю насчёт врага, но меня это напугало до чёртиков.

— Я хочу, чтобы ты взял их, — сказал Хью.

— Я не уверен, что мне следует их брать, — сказал я. — Разве Мелисса не захочет их?

— А теперь послушай меня, парень, — сказал Хью. — В 1939 году мы понятия не имели, что нас ждёт — конец света может наступить без всякого предупреждения, и мудрый человек позаботится, чтобы у него была припрячена большая палка на всякий случай.

Я кивнул.

— Спасибо, — сказал я. Я положил посох обратно в мешок и застегнул его.

Более практичное оружие, подумал я, из менее цивилизованной эпохи.

— Что на самом деле случилось в Эттерсберге? — спросил я. Вопрос, который я отчаянно хотел задать.

— Операция «Рябчик»[322], — сказал Хью.

— Что пошло не так? — спросил я.

— Что пошло правильно? Мы стали жадными, думали, что война почти закончена, и

Он посмотрел на бутылку воды, которую держал, словно пытаясь вспомнить, зачем она.

— Это была гордыня, — сказал он, отпил ещё немного и, когда заговорил снова, его голос стал сильнее. — Найтингейл был против с самого начала, говорил, что нужно послать Королевские ВВС и разбомбить лагерь с большой высоты. Он сказал, что это единственный способ быть уверенным. — Он с недоумением посмотрел на меня. — Я что-то смешное сказал?

— Никак нет, сэр, — сказал я. — Вы упомянули жадность. Жадность до чего?

— До войны были некоторые блестящие молодые умы, — сказал Хью. — По обе стороны. Такие люди, как Дэвид Мелленби, которые говорили, что, возможно, удастся сформулировать теорию, объединяющую магию с теорией относительности. — Хью снова замолчал, глаза расфокусировались. — Или это была квантовая теория? Какая из них с котом?

— Кот Шрёдингера? — сказал я.

— Вот именно, — сказал Хью.

— Квантовая теория, — сказал я.

— Он называл это «закрыть разрыв», — сказал Хью. — У него было много друзей за границей, особенно в Германии — все практики или учёные — что было чертовски необычно, понимаешь. Он воспринял начало войны очень плохо, как личное предательство. Понимаешь, нацисты взяли его работу и… я не уверен, какое слово здесь подходит.

— Извратили?

— Нет, — сказал Хью. — Мы думали, что они, возможно, закрыли разрыв, но методы, которые они использовали… — Хью дрожал, и я подумал позвать его дочь, но затем увидел выражение его глаз и понял, что это гнев. Не просто гнев, а ярость — даже семьдесят лет спустя. — Они делали ужасные вещи с живыми заключёнными, с мужчинами, женщинами, фейри и…

Он замолчал, его грудь вздымалась, и он оглядел свой кабинет, моргая.

— И, будучи немцами, — сказал он наконец, — они всё это записали, напечатали в трёх экземплярах, перекрестно сослали и аккуратно разложили по сотне картотечных шкафов в центральном бункере в лагере недалеко от городка Эттерсберг.

— О, чёрт, — сказал я. Я понял последствия. Хью бросил на меня укоризненный взгляд. — Они хотели получить исследовательские данные, — сказал я. — Вот зачем была вся операция.

— Мы не могли позволить русским получить их, или американцам, или французам, если на то пошло, — сказал он. — К 45-му году всем было очевидно, что это последний триумф Империи. Русские готовились выиграть Большую игру, а янки не терпелось вытеснить нас с Дальнего Востока. Думаю, некоторые, включая Дэвида, верили, что это может вернуть нас в игру.

— В какую игру?

— Именно, — сказал Хью и посмотрел на меня так, будя я был очень доволен, что я не стал уточнять, что имею в виду буквально. — И мы захватили библиотеку, Чёрную библиотеку, как мы её потом назвали, хотя мало толку от неё было. Задачей Найтингейла было прикрывать эвакуацию, и, боже, именно это он и сделал. Но даже он не смог спасти тех, кто был отрезан в лагере.

Итак, операция «Рябчик» провалилась, и рейдовый отряд, насчитывавший более восьмисот человек, был разбит и уничтожен по частям, а остатки бежали на запад отрядами или поодиночке — оборотни по пятам.

— Они были настоящими оборотнями? — спросил я. — Или просто спецназом?

— Никто не знает наверняка, — сказал Хью.

Найтингейл был среди последних из немногих отставших, которым удалось пересечь линию фронта союзников.

— Он позаботился, чтобы раненые были на планерах вместе с библиотекой, я среди них, и он уступил своё место, чтобы Дэвид мог бежать, — сказал Хью.

— Дэвид Мелленби выбрался? — сказал я. — Я думал, он погиб в бою.

— Нет, — сказал Хью. — Покончил с собой, к сожалению. Заперся в своей лаборатории и застрелился. Был не единственным, конечно, не единственным, если подумать.

— Ты должен понять, Питер, — сказал Хью. Его голос дрожал, и я увидел, что на его глазах слёзы. — Я ни о чём не жалею, и если бы я мог вернуться в прошлое к своему молодому я, я сказал бы ему перестать быть тряпкой и сделать дело. Иногда нужно сделать выбор, а иногда нужно действовать, полагаясь на слепую веру, и надеяться, что твои товарищи тебя не подведут.

Я услышал, как его внучка зовёт его снизу.

— Но когда ты делаешь это, Питер, — сказал он, — убедись, что ты знаешь, кто твои товарищи.

Мелисса влетела в комнату и выразила своё недовольство обоим нам. Я позволил выставить себя вниз. Хью выглядел измотанным, и я не хотел, чтобы он навредил себе. Я схватил посохи вместе с остальными вещами, тяжёлое дерево глухо стучало по бедру, когда я перекинул лямку через плечо.

На кухне я застал Беверли сидящей за штабелем картонных паллет, содержащих коренастые зелёные стеклянные банки с самодельными этикетками.

— Надеюсь, ты заставила её заплатить за них, — сказал я Мелиссе.

— Получила свои денежки, — сказала она и подмигнула Беверли, которая рассмеялась.

— Ты можешь помочь донести их до машины, — сказала она.

Если я не мог поговорить с Ханной, я решил, что могу поговорить со следующим лучшим вариантом — с её мамой. Поэтому я позвонил сержанту Коул и спросил, могу ли я взять интервью у Джоанн. Она сказала, что, по правде говоря, Джоанн сама обо мне спрашивала, так что могу ли я зайти прямо сейчас? При условии, что я соглашусь держать это в неформальном тоне. Что на полицейском языке означает: подождать, пока объект не сможет тебя видеть, прежде чем записывать свои заметки. Я уже достаточно хорошо ориентировался в переулках вокруг Рашпула, чтобы объехать, высадить Беверли у «Лебедя», а затем доехать до дома Марстоу, не сдавая назад и не делая сложных разворотов. Я заметил, что часть пресс-пула вернулась на парковку «Лебедя», и когда я свернул в тупик Марстоу, я заметил фотографа, караулившего там. Он сделал пару снимков, когда я проезжал, но это было автоматическое движение. Рутина.

Я также заметил, что «Тойота» Энди Марстоу не стояла перед домом, поэтому представьте моё отсутствие удивления, когда я застал Дерека Лейси с прочно обосновавшимися ногами под кухонным столом. Я прошёл вслед за Джоанн внутрь, и он вскочил, увидев меня, и пожал мне руку.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, спасибо, спасибо.

А затем, удивившись, что всё ещё держит мою руку, он отпустил её и предложил мне сесть напротив него и Джоанн.

— Спасибо, — сказал он снова. — Какое неадекватное слово.

На кухонном столе стояли две открытые бутылки вина и два бокала. Когда я сел, Дерек, очевидно знакомый с кухней, нашёл ещё один винный бокал и плюхнул его передо мной.

— Красное или белое? — спросил он.

Я выбрал белое. В конце концов, мне было

Я попробовал вино. Год, проведённый за столом Найтингейла, означал, что я, по крайней мере, отличал хорошее от плохого — и это было неплохо.

— Хорошее, правда? — сказал Дерек. — Южноафриканское.

— Так как там Николь? — спросил я.

— Разве они вас не информируют? — спросила Джоанн.

— Я всего лишь констебль, — сказал я. — Я практически последний, кому кто-либо что-либо говорит.

— Она возвращается домой завтра утром, — сказал Дерек. — Поэтому меня послали вперёд убедиться, что всё в порядке.

— Значит, она оправилась от шока?

— Не совсем, — сказал Дерек и осушил свой бокал. — Но врачи думают, что привычная обстановка может помочь.

Помочь чему? — подумал я, но иногда лучше просто выглядеть заинтересованным и надеяться на лучшее.

— У неё проблемы с речью, — сказал Дерек. — Она постоянно забывает слова — врачи называют это афазией. Когда мы её впервые увидели, она была совершенно non compos mentis, но сейчас гораздо лучше. — Он сделал паузу, чтобы достать другую бутылку — на этот раз «Совиньон блан». — Я просто рад, что они вернулись.

— Питер, — сказала Джоанн, а затем замолчала и посмотрела на Дерека, который вздохнул.

— Если бы с девочками что-то случилось… — сказал он. — Полиция не стала бы скрывать это от нас — чтобы пощадить наши чувства?

— Нет, — сказал я.

Если только вы не под подозрением, — подумал я, и даже тогда…

— Точно нет, — сказал я.

— Ты уверен? — спросила Джоанн.

— Думаешь, что-то случилось? — спросил я.

Дерек наполнил свой бокал и долил мой.

— Не знаю, — сказал он. — Они всегда были такими счастливыми девочками — спросите кого угодно. Тревожно видеть Ники такой замкнутой и неразговорчивой.

— И мы волновались в прошлый раз, — сказала Джоанн.

— В прошлый раз? — спросил я.

Дерек вздохнул.

— Не в первый раз кто-то из моих сбегает, — сказал Дерек.

Этого не было ни в одной из прочитанных мной сводок по делу, а, поверьте, в делах о пропавших детях «уже сбегала раньше» обычно довольно заметно в первоначальной оценке.

— Николь уже сбегала раньше? — спросил я. — Когда?

— Боже, нет, — сказала Джоанн. Её бокал был пуст, поэтому я долил его — это было просто вежливо.

— Это было давно, — сказал Дерек. — И это была не Николь. Это была моя старшая — Зои.

— Я не знал, что у вас есть старшая, — сказал я и подумал — если это есть в файлах, Лесли была бы так зла на меня за то, что я пропустил.

— От Сьюзен, моей первой жены. Она уже взрослая, — сказал он. — Живёт в Бромярде.

Я наполнил свой бокал и сделал глоток — вторая бутылка была не такой хорошей. Не то чтобы Дерек это заметил. Я наполнил и его бокал.

Учитывая количество выпитого вина, я решил просто спросить их, что случилось.

— Зои всегда была трудным ребёнком, — сказал Дерек.

— Она была совершенно нормальной девочкой, — сказала Джоанн.

— Ну, она же тебя любила, правда? — сказал Дерек Джоанн.

Джоанн повернулась ко мне и сказала по секрету: «Я нянчилась с ней, когда она была маленькой».

— И баловала её, — сказал Дерек. — И слушала её истории.

— У неё было потрясающее воображение. Обожала Гарри Поттера и все эти книжки про фей, — сказала Джоанн.

— Она говорила, почему сбежала? — спросил я.

— Нет, — сказал Дерек. Но он сказал это слишком быстро, и его глаза невольно метнулись к Джоанн, которая делала вид, что делает долгий глоток вина, обдумывая убедительный ответ. Я дал ей столько времени, сколько ей было нужно.

— Это был просто глупый спор, — сказала она, а затем произнесла фразу, которую никогда не следует произносить в присутствии полиции. — Это ничего важного.

— И мы быстро её нашли, — сказал Дерек.

— Как раз вовремя, — сказала Джоанн. — Мы уже собирались вам звонить.

— Где вы её нашли? — спросил я.

— У обочины на главной дороге, — сказал Дерек. — Той, что слева, если свернуть к Лактону, когда выезжаешь из деревни.

Я достал телефон и попросил их показать место на Google Maps. Думаю, они хотели избежать этой темы, но не могли этого сделать, не привлекая внимания к тому факту, что они этого хотят.

Место находилось к востоку от Рашпула, в противоположном направлении от того, куда, как предполагалось, Ханна и Николь пошли, пересекая ту же дорогу по пути на Бирчер-Коммон.

— Зачем вам это знать? — спросила Джоанн.

— Привычка, — сказал я и сделал глоток вина. — Я так обучен — сначала задавать вопросы, а потом уже думать, зачем нужна информация.

Я не оставался намного дольше после этого и оставил их допивать третью бутылку. Интересно, что произойдёт в тот момент, когда я выйду за дверь, и мне захотелось вернуться и заглянуть в окно. Я решил не делать этого — даже у полиции должны быть какие-то стандарты. И, кроме того, они могли меня увидеть, и тогда их полезность как источников информации закончится.

Я приехал в коровник и застал Беверли роющейся в моих вещах.

— Что ты делаешь? — спросил я.

Она стояла на коленях у моих сундуков, одетая только в синие шёлковые трусики и подходящий топ-камисол, и систематически раскладывала содержимое на полу вокруг себя.

— Я в нетерпении ожидала твоего возвращения, — сказала она, — но через десять минут мне стало скучно.

— Это объясняет бельё, — сказал я. — Которое очень красивое, кстати.

— Да, это так, — сказала Беверли.

— Но что ты делаешь в моих вещах?

— Нам нужен подарок для Хью, — сказала она. — В обмен на то, что он дал тебе.

— Не думаю, что он хочет что-то взамен, — сказал я.

— Не глупи, — сказала Беверли. — Он отдал тебе самую важную вещь, которая у него была — это дисбаланс. Так нельзя. Он старик — что, если он умрёт?

Она вытащила лёгкие двустволки Purdey с самооткрывающимся механизмом, щёлкнула ими, открывая стволы, и оглядела их с тревожно профессиональным видом.

— Как думаешь, ему бы понравились они? — спросила она.

Я сел на кровать и начал раздеваться.

— Думаю, с оружием он покончил, — сказал я. — Ты так не думаешь?

Я решил оставить трусы — мужчина должен сохранять некоторую тайну, в конце концов.

— Да, — сказала она. — А Мелисса только отдала бы их своему гарему.

Беверли закрыла сундук и посмотрела на меня.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Я нетерпеливо ожидаю, — сказал я. — Когда

— С чего ты взял, что я ещё в настроении?

— В отличие от некоторых, — сказал я, — я привержен этому состоянию нетерпения. Я вкладывал в него часы. При необходимости я могу поддерживать его неопределённо долгое время.

— Я могла бы вернуться в свою комнату в «Лебеде», — сказала она.

Я медленно заложил руку за голову и кокетливо согнул левую ногу.

— Но тогда, — сказал я, — ты была бы совсем одна, а я всё ещё был бы здесь неотразимо-нетерпелив.

Она заставила меня ждать по крайней мере минуту, а затем забралась ко мне в постель. Последовали поцелуи и хватания за разные места — подробностями я вас утомлять не буду, за исключением того, что когда мы уже приступили к делу, я сделал паузу достаточно долгую, чтобы спросить: «Мы не… ну, оплодотворим этот сад или что-то в этом роде?»

— Питер! — прорычала Беверли. — Сосредоточься!

После мы лежали потные поверх пухового одеяла, раскинувшись, чтобы поймать слабый ветерок, проникающий в дверь, не касаясь друг друга, кроме как её рукой на моём бедре и моей рукой поверх её.

— Когда тебе было одиннадцать, — сказал я, — ты когда-нибудь выскальзывала из дома?

— Постоянно, — сказала Беверли.

— Куда ты ходила?

— В реку, конечно, — сказала она. — Куда же ещё?

— Ты не танцевала?

— На суше?

— Ага?

— Может, и танцевала — не знаю.

— Голая?

— Когда мне было одиннадцать?

— Я просто подумал, может, это что-то из фейри.

— Я знаю, — сказала она и перекатилась лицом ко мне, подперев голову рукой. — Я видела, как ты смотрел на меня.

— Не мог отвести глаз, — сказал я.

Она протянула руку и кончиками пальцев обвела мой живот, заставив меня смеяться и задыхаться одновременно.

— Дети делают странные вещи, — сказала она. — Им не нужно быть другими, чтобы хотеть танцевать голыми, как шимпанзе.

Она провела рукой по моей груди, толкая перед собой маленькую волну — моего пота, понял я, — сгущающегося таким образом, который нельзя было объяснить инерцией и поверхностным натяжением.

— Я была голой, когда впервые увидела тебя — помнишь? — спросила она. Её ладонь скользнула по моим плечам, как рука ребёнка, собирающего материал для песочного замка.

— Это была ты в реке в Ричмонде, — сказал я. — Что случилось с твоим гидрокостюмом?

— Я была у мамы, а мой гидрокостюм был у меня дома — когда мы получили сигнал тревоги, мне пришлось идти как есть. Мы неслись по реке как угорелые — я, Флит, Челси и Эффра — если бы ты нас тогда увидел, ты бы реально обосрался.

Взмахом запястья она повернула руку ладонью вверх, и над ней повисла сфера воды.

— Мы загнали маленьких мальчиков Отца Темзы обратно в их лодку и только собирались высказать им пару ласковых, как подлетает «Ягуар» и выскакивает Найтингейл. Я была совершенно незаметна, потому что, знаешь, Найтингейл… У мамы свои взгляды на то, как много неприятностей нам следует искать. И тут я вижу этого туповатого парня, стоящего на берегу.

Сфера начала вращаться и немного сплющилась.

— Ты обматерила меня, — сказал я.

— Я порезалась о проволочную клетку, — сказала она. — Какая-то глупая мера защиты от эрозии или что-то вроде того.

Я протянул руку и сосредоточился, что было непросто, когда одна из грудей Беверли касалась моего бока. Aqua — это форма, которую я выучил совсем недавно, но мне удалось заставить приличную сферу воды парить над моей собственной ладонью.

— Ну, спасибо, — сказала Беверли, и без всяких церемоний моя сфера перепрыгнула и слилась с её. Она увидела мой удивлённый взгляд и усмехнулась.

— Как ты это сделала? — спросил я.

— Хотел бы ты знать? — сказала Беверли и, элегантным взмахом руки, отправила сферу к потолку, где та взорвалась облачком пара. Прохладный туман опустился на нас, покрывая капельками её плечи и бедро и заставляя меня дрожать.

Я мог сказать, что она знала, что я собираюсь спросить снова, потому что она наклонилась и поцеловала меня, пока я не забыл, что собирался спросить. После этого одно привело к другому, но, к счастью, Беверли сделала паузу достаточно долгую, чтобы снова создать облачко пара, чтобы мы не умерли от теплового удара.

Увы, все хорошие вещи должны заканчиваться — даже если только для того, чтобы избежать растяжения спины.

— И какой у тебя план на завтра? — спросила она.

— Завтра, — сказал я, — я перехожу к высоким технологиям.

12. Пассивная стратегия данных

— Я знал, что это связано с инопланетянами, — сказал мужчина из магазина электроники, которого звали Альберт, но он разрешил называть себя Эл.

— Без комментариев, — сказал я, что, конечно, подтвердило самые заветные подозрения «зовите меня Эла». Он хорошо поработал, быстро соорудив партию патентованных детекторов магии Питера Гранта. Каждый из них представлял собой одноразовый мобильный телефон за предоплату, модифицированный по моим спецификациям и помещённый в яркий пластиковый корпус с закруглёнными углами. Треть были жёлтыми, другая треть — синими, а остальные — ярко-красными.

Я постучал по одному пальцем — корпус был из прочного ПВХ.

— Где вы их взяли? — спросил я.

— В спортивном магазине, — сказал Эл. — Это детские плавательные круги для бассейна.

Он подобрал их по дороге из Бирмингема, где купил телефоны. Респектабельные магазины не продадут вам больше трёх одноразовых телефонов за раз, но, к счастью, все остальные — особенно за наличные. Одно из преимуществ работы в полиции: когда хочешь купить что-то немного сомнительное, ты обычно знаешь, где покупать.

Их было тридцать штук, и они заполнили весь багажник «Асбо». Я также оставил четыре телефона в пластиковой упаковке для дальнейшего использования.

— Вы его видели? — спросил Эл, помогая мне нести детекторы к машине.

— Видел что?

— Два дня назад было наблюдение недалеко от Крофт-Амбре, — сказал Эл.

Мы вернулись в магазин, открыли мой ноутбук и загрузили программное обеспечение для отслеживания.

— Множество свидетелей, классический Тип V, источник света, видимого тела нет, — сказал Эл, пока мы ждали завершения диагностического теста. Он был удивлён, что это не попало в национальные газеты. — Но ваши ребята как раз в тот день нашли тех детей, — сказал он, намекая, что считает эти два события связанными, — что, конечно, так и было.

Ноутбук протестировал каждый детектор по очереди, а затем перевёл их в пассивный режим. Поскольку это были дешёвые одноразовые телефоны, в них не было GPS, так что мне пришлось бы записывать местоположение каждого при установке.

— Эймстри всегда был горячей точкой для близких контактов, — сказал Эл. — Некоторые из них очень трудно объяснить.

Я спросил, есть ли у него список, и он направил меня на сайт

Мы провели последний тест, чтобы убедиться, что детекторы регистрируются на моём ноутбуке.

— Похищения? — спросил я.

— Полно, — сказал он. — Но ни одно не подтверждено.

Эл, будучи твёрдым сторонником того, что внеземная жизнь посещала Херефордшир, был твёрдым агностиком в вопросах похищений и увечий скота. Хотя он жил в надежде.

— Только представьте, что было бы, если бы у нас было неопровержимое доказательство того, что мы не одни, — сказал он. — Подумайте, какую разницу это бы сделало.

Примерно тогда меня осенила идея метода расследования, который я называю (по причинам, слишком гиковским, чтобы упоминать) «обратный Найл»[323]. Я заплатилу Элу наличными, взял его личный номер мобильного на случай, если понадобится техническая консультация посреди ночи, и направился в лемстерский участок.

Толпа там немного поредела, поскольку поиски больше не проводились оттуда. Следственное подразделение всё ещё было забито в своих перегретых офисных помещениях. К счастью, кто-то раскошелился на промышленный вентилятор с диаметром лица, как у мусорного бака, и с несчастной склонностью выдувать любые незакреплённые бумаги в ближайшее окно. Если бы у нас был зелёный экран, мы могли бы снимать элементы для малобюджетного фильма-катастрофы. Эдмондсон довольно решительно вновь утвердил контроль над своим кабинетом, но офис-менеджер Следственного подразделения нашёл мне место в соседнем кабинете территориальной полиции.

Я как раз входил в UKUFOindex.com, когда Лесли прислала мне сообщение. Ты уже одичал?

Я не ожидал звонка до вечера, поэтому потратил следующие десять минут, пытаясь вскрыть жёсткую пластиковую упаковку одного из запасных одноразовых телефонов, пока полицейский поддержки общины не сжалился надо мной и не одолжил мне ножницы. К счастью, одноразовые телефоны почти всегда поставляются с некоторым зарядом — по крайней мере, достаточно, чтобы сделать мой первый ответ.

Нет, — ответил я, используя одноразовый телефон. — Но я ел овец.

У меня не было сомнений, что Лесли заметит, что я использую другой телефон, но вопрос в том, догадается ли она, почему?

Пока я ждал ответа, я углубился в UKUFOindex.com и обнаружил, что в некоторых кругах НЛО теперь называют НАФ — Неопознанные Атмосферные Феномены[324] — хотя принятие этого термина вызвало споры. Индекс представлял собой просто длинный каталог инцидентов, упорядоченных по дате без какой-либо функции поиска, уходящий корнями в 1940-е годы. Один парень считал, что его похитили в Нортумберленде, а Уинстон Черчилль якобы подавлял сообщения о НЛО, замеченных разведывательными полётами Королевских ВВС. У Херефордшира было своё наблюдение летом 1942 года, когда поступило сообщение о крушении самолёта недалеко от Эймстри, но когда власти прибыли на место, не было никаких следов обломков.

Одноразовый телефон пиликнул.

Значит, мы можем поговорить?

— Нам нужно подтолкнуть её, — сказал инспектор Поллок, когда мы обсуждали последний обмен сообщениями. — Возможно, она тянется к тебе, потому что чувствует дискомфорт в своей нынешней ситуации. Нам нужно облегчить ей возможность общаться, но в то же время тебе нужно давить на неё эмоционально. Мне жаль, но это просто необходимо сделать.

— Что необходимо сделать, — подумал я, — и написал, — а как твоё лицо?

1950-е годы ознаменовались появлением НЛО от Саутенд-он-Си до авиабазы ВВС США в Лейкенхите, но ничего, что я мог бы найти в Херефордшире или окрестностях. 1960-е оказались временем космической значимости, по крайней мере в количестве наблюдений НЛО по всей стране. Но только в августе 1970 года у меня произошёл первый близкий контакт. У пары, ехавшей в сторону Уигмора по A4110, таинственно заглохла машина, а затем отказалась заводиться. Хотя никаких огней не было, пара утверждала, что высокое человекоподобное существо с большими глазами, одетое в длинные тёмные одежды, подняло руку — прямо как регулировщица, знаете, останавливает движение, чтобы дети перешли дорогу. Они уже собирались выйти из машины, чтобы посмотреть поближе, когда фигура исчезла, и, чудом, когда они снова повернули ключ зажигания, машина завелась.

Херефордшир оставался благословенно свободным от вторжения пришельцев до 1977 года, когда было наблюдение в самом Херефорде, а затем ничего до 2002 года, когда маленькая девочка заявила, что встретила инопланетян недалеко от Мортимерс-Кросс, к югу от Эймстри. Я нажал на гиперссылку и был перенаправлен на соответствующую страницу, где прочитал отчёт. К сожалению, отчёт, очевидно, был кратким изложением, а не оригинальным заявлением. В нём описывалось, как маленькая девочка сбежала из дома в соседней деревне и была «привлечена» к пешеходной тропе к северу от мельницы Мортимера.

Я проверил карту OS — от водяной мельницы не было отмечено никакой пешеходной тропы, но если идти на север оттуда, то окажешься на восточном берегу реки Лагг, ведущем прямо в Покхаус-Вуд.

Сообщается, что безымянная девочка встретила высокого инопланетянина с большими глазами и чешуйчатой серебристой кожей/одеждой, похожей на рыбу, который немного поговорил с ней и дал ей что-то выпить. Девочка считает, что то, что она выпила, возможно, было наркотиком, потому что она заснула и проснулась позже той же ночью на дороге недалеко от своей деревни.

Три угадайки, кем могла быть эта маленькая девочка.

Теперь, учитывая, что главный инспектор Уиндроу и его команда были более чем компетентны, одним из первых их действий было бы ОЗИровать всех близких родственников. Поэтому мне потребовалось всего пять секунд поиска по словам, чтобы найти учётную запись на ЗОИ ТОМАС, дочери Дерека Лейси от его первой жены Сьюзен Томас и сводной сестры Николь Лейси. Они провели полную проверку по Интегрированной разведывательной платформе[325], так что у меня были её, несколько жалкие, криминальные записи, а также текущий адрес, место работы и печальный факт, что, кроме работы, по своему мобильному она общалась ровно с тремя людьми. Одна из которых была её матерью.

Одноразовый телефон пиликнул. Всё равно лучше твоего.

Я позвонил инспектору Поллоку и сообщил, что Лесли клюнула на приманку.

— Если предположить, что это Лесли, — сказал Поллок, — а не подделка, чтобы увести нас в сторону.

— Увести в сторону от чего? — спросил я. — Это определённо она.

— Посмотрим. В любом случае, я проинформирую Найтингейла.

— Вы хотите, чтобы я вернулся?

— Абсолютно нет, — быстро сказал Поллок. — Нам всем нравится, где ты сейчас находишься — очень, очень далеко. Мы сообщим тебе, как пройдёт операция.

После того как я повесил трубку, я пошёл и плеснул холодной водой в лицо в ванной, а затем посмотрел, что можно безопасно съесть в зоне кофе. Одна целая полка холодильника была забита пончиками с заварным кремом из «Моррисона», которые, по-видимому, можно было

Эл, электронный парень, был прав насчёт того, что Эймстри стал горячей точкой для наблюдений — много ночных огней, подозрительное движение в деревьях, встреча с невидимой «сущностью» и нечеловеческий крик, как при пытке свиньи. Я сделал пометку спросить Доминика, является ли пытка свиней распространённым ночным времяпрепровождением в этих краях.

Вся эта активность происходила после лета 2002 года, когда Зои Томас встретила своего высокого инопланетянина в рыбьей чешуе — пришло время поболтать. Я сообщил офис-менеджеру Следственного подразделения, какие действия я предпринимаю, чтобы их можно было должным образом задокументировать, запрыгнул в «Асбо» и направился на восток по A44 к могучему мегаполису Бромярд.

В таких городах, как Бромярд, вы можете сказать, когда достигаете исторической части, потому что внезапно дома начинают тесниться на узких тротуарах и приобретают сжатый фасад, типичный для спланированного средневекового города. Помимо этого и некоторых поразительно хорошо сохранившихся зданий шестнадцатого и семнадцатого веков, он выглядел как большой пригород со всеми вытекающими последствиями.

Зои Томас жила в комнате с пансионом над китайской закусочной на Олд-роуд недалеко от центра города. Пахло кисло-сладкой свининой, и царила та неустойчивая небрежность, которая возникает, когда человек борется за поддержание элементарных стандартов, но проигрывает. Не было никаких контейнеров для фастфуда, ведущих вторую карьеру в качестве комбинированной пепельницы и биологического эксперимента, но посуда в раковине отстоялась по крайней мере два дня, и я заметил пыль и паутину, скапливающиеся по углам.

— Я уже разговаривала с полицией, — сказала Зои. Она сидела на кровати, потому что мне, как гостю, досталось единственное кресло — деревянный прямой стул, который, очевидно, входил в дорогой комплект лет пятьдесят назад, а затем был перекрашен в глянцевый белый цвет кем-то безвкусным.

Я ободряюще улыбнулся и изобразил с ручкой над блокнотом.

— Это просто продолжение, — сказал я.

— Их же нашли, да? — спросила она. — По телевизору показывали.

У неё был румяный белый цвет лица, квадратный лоб и птичий нос, который, должно быть, достался от отца, и большой зубастый рот, который, должно быть, достался откуда-то совсем другого. Когда она улыбалась, что случалось редко, у неё появлялись ямочки.

На ней были брюки и тёмно-синяя форменная рубашка с вышитым на груди логотипом Countrywide. Countrywide была сетью магазинов, о которой я никогда не слышал, которая поставляла всё необходимое деревенским жителям: резиновые сапоги — я полагаю, — органический корм для свиней, медвежьи капканы. Проверка в ИРП показала, что Зои работала полный рабочий день продавцом-консультантом в местном филиале.

— Это по смежному делу, — сказал я, и она сразу напряглась.

Она не предложила мне чаю, когда впустила внутрь, что всегда плохой знак. Согласно PNC[326], два года назад её направили на принудительное лечение по Закону о психическом здоровье, но отпустили после двадцативосьмидневной психиатрической оценки. Также у неё были многочисленные аресты и предупреждения за магазинные кражи и мелкие правонарушения. Обычно люди, которые контактировали с уголовной системой более трёх раз, перестают предлагать случайным полицейским чай. Но можно надеяться.

— О да, — сказала Зои.

Пот начал прилипать её волосы ко лбу, но она не сделала никаких движений, чтобы открыть окна и впустить ветерок. Моя шея начала потеть в ответ. Пахло разогретым в микроволновке рисом.

— Я хотел бы поговорить о 2002 годе, — сказал я. — Когда тебе было одиннадцать и ты сбежала из дома.

— О каком именно разе ты говоришь? — спросила она.

— О том, в августе, — сказал я. — Ты часто сбегала в детстве?

— Не до того, как мама сбежала первой, — сказала она. — Мне тогда было девять.

— Ты пыталась последовать за ней? — спросил я.

Она вздрогнула и впервые посмотрела прямо на меня — её глаза были прекрасного орехового цвета. Я был не только уверен, что она унаследовала их не от отца, но и почти уверен, что видел в одном из отчётов, что они указаны как голубые.

— А ты сбегал? — спросила она.

— Каждый сбегает хотя бы раз в жизни, — сказал я.

— Почему ты сбежал? — настойчиво спросила она, и когда она это сказала, я почувствовал странный трепет, похожий на биение крыльев мотылька о стекло. Слабое эхо того ощущения, которое возникает, когда кто-то сверхъестественный пытается на тебя повлиять — и поверьте мне, каждый, кого я встречал до сих пор, пробовал это сделать хотя бы раз.

— Почему я что сделал? — спросил я, чтобы выиграть время.

— Сбежал, — сказала она, и трепет повторился.

Практик может имитировать этот эффект, но это нелепо сложное заклинание, так что я предположил, что это было бессознательное явление. Фейри часто расточительны в своём обаянии, и я предполагаю, что они используют его так же неосознанно, как юные леди свои прелести — так говорит Виктор Варфоломей, который, хоть и тупица и мудак, меня ещё не подводил.

— Мой отец был героиновым наркоманом, — сказал я. — Иногда жизнь с ним была похожа на жизнь с ходячими мертвецами — поэтому мне пришлось уйти.

— Хочешь чаю? — спросила Зои.

— Вот что, — сказал я. — Ты сделай чай, а я помою посуду.

Я пришёл как раз вовремя — ещё двадцать четыре часа, и Агентство по охране окружающей среды объявило бы раковину Участком Особого Научного Интереса и отказало бы нам в доступе. Я ненадолго задумался о том, чтобы взять метлу и смести паутину по углам, но вы не получите от меня полного «Студии Гибли»[327] без солидного аванса.

Одноразовый телефон пиликнул, пока я вытирал посуду. Еда здесь отвратительная.

Это должно было быть упоминание о больнице. Пыталась ли она сказать мне, где находится? Зачем она мне пишет? Она тянется или пытается ввести в заблуждение?

— Девушка? — спросила Зои, когда увидела, что я смотрю на телефон.

— Коллега, — сказал я не подумав и ответил. Ты сама виновата.

У Зои Томас была фотография себя до инцидента, портрет головы и плеч в школьной форме. На ней она криво улыбалась в камеру, слегка склонив голову набок, как будто спрашивая о смысле всего предприятия. Снимок был достаточно большим, чтобы я мог разглядеть, что её глаза были голубыми. Я поднял взгляд от фотографии и увидел, что Зои смотрит на меня.

— Твои глаза… — сказал я. — Когда это случилось?

— В ночь, когда я сбежала, — сказала она. — И знаешь что? Мои родители даже не заметили.

— Думаю, тебе лучше

Даже когда она была маленькой, ей нравилось выходить ночью — особенно когда была луна.

— Это лучшее, что есть в деревне, не так ли? — сказала она. — Все эти звёзды.

Я спросил, не танцевала ли она голая, и она странно на меня посмотрела.

— Нет, — сказала она. — Почему ты спрашиваешь?

— Расскажу потом, — сказал я.

После того, как мама ушла, она стала уходить дальше от дома.

— И это прозвучит странно, — сказала она. — Но я чувствовала, что меня зовут.

Я спросил, слышала ли она когда-нибудь голоса, но она сказала нет — это было больше похоже на чувство. — Хотела бы я слышать голоса, — сказала она. — Это облегчило бы объяснение. Конечно, теперь я понимаю, что это было телепатическое принуждение.

Я боялся спросить, от кого, — но должен был знать.

— От инопланетян, — сказала она мне.

— Инопланетян?

— Я не сумасшедшая, знаешь, — сказала она. — Меня отправляли на принудительное лечение. Они держали меня четыре недели на «оценке», и в конце главный психиатр приглашает меня в свой кабинет, смотрит мне в глаза и говорит: «Ты здоровее меня — иди отсюда».

— Ты рассказывала им об инопланетянах? — спросил я.

— Я, возможно, опустила некоторые детали, — сказала она и макнула печенье в чай.

Определённо здорова, подумал я.

— Так будет справедливо сказать, что тебя ту ночь вызвали?

Я не спрашивал, был ли призывателем невидимый единорог — это было бы наводящим вопросом. Этому учат на курсах PEACE[328] — не наводящим вопросам, не единорогам. Единороги — это то, что нужно постигать на практике.

— Не совсем, — сказала она и виновато улыбнулась. — Я застала своего отца за трахом моей няни.

— Ни хрена себе, — сказал я, а затем понял, кем должна была быть эта няня. — Джоанн Марстоу?

— Эта самая сука, — сказала Зои. — Они меня, конечно, не видели — слишком заняты были, — так что я поднялась наверх, собрала вещи и вышла за дверь. Я хлопнула ею сильно, но они, должно быть, были слишком заняты, чтобы даже услышать.

— Подожди, — сказал я, прикидывая в уме даты. — У неё уже должна была быть Ханна к тому времени — где она была?

Зои пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Не в нашем доме.

И я достаточно насмотрелся на шоу Дерека и Джоанн, чтобы знать, что они, вероятно, всё ещё этим занимаются одиннадцать лет спустя. Это было возмутительно, но я не был уверен, что это актуально — я уж точно не собирался это записывать на этот раз. Чтобы сменить тему, я достал на телефоне фотографию рюкзачка, который нашли во время поисков возле B4362, и показал Зои.

— Это был твой?

— О боже мой, — Зои схватила мой телефон и поднесла прямо к лицу. — Это моя сумка. Я получила её бесплатно с журналом — я обожала эту сумку.

Я объяснил, где и когда её нашли.

— Удивительно, что она так долго продержалась.

— Значит, она была с тобой, когда ты ушла из дома?

— Точно, — сказала она. Но она не знала, когда именно потеряла её. Уж точно не было, когда она добралась до Мельницы Мортимера. Я спросил, что привело её туда, и она сказала, что это был свет, только свет в её голове.

— Ещё телепатия? — спросил я.

— Наверное, — сказала Зои. — Я думаю об этом как о направляющем луче, как в аэропортах для посадки самолётов в плохую видимость.

Держу пари, «Зовите меня Элу» понравилось бы это объяснение.

От мельницы шла тропа вдоль берега Лагг вплоть до Покхаус-Вуд, который летом 2002 года не был особенно лесистым, поскольку сильно страдал от нехватки деревьев.

— Его только что расчистили, — сказала Зои. — Стволы были сложены штабелями у лесозаготовительной дороги — в лунном свете это выглядело очень странно, словно всё было сделано из призраков.

Она пошла вверх по лесозаготовительной дороге — той самой, по которой мы с Беверли и Домиником бежали, преследуемые единорогами, — и именно там она встретила своего инопланетянина. Примерно там, где мы нашли Ханну и Николь.

Был яркий свет, похожий на очень интенсивный лунный свет.

— Только теперь, когда я думаю об этом, — сказала Зои, — я думаю, что это тоже было в моей голове.

Она была уверена, что инопланетянин был настоящим.

— Это было похоже на встречу с кем-то знаменитым, — сказала Зои. — И я имею в виду не знаменитость уровня Большого брата. Я имею в виду по-настоящему знаменитого, как Мэрилин Мэнсон. Это шок, когда ты его видишь, и ты думаешь: «О боже». И как бы круто ты ни хотел себя вести, ты просто несешь чушь. Понимаешь?

Я сказал, что понимаю, хотя единственный раз, когда я встречал какую-либо знаменитость, я чуть не арестовал её, а Лесли пришлось прижать к земле её телохранителя. Удивительно, как быстро знаменитость становится просто ещё одним клиентом, когда есть полицейский долг. Шутка среди полицейских: «Вы знаете, кто я?» — «Да, сэр, вы арестованы».

Зои описала своего инопланетянина как высокого, человекоподобного, только с глазами, которые смотрели вниз и имели фиолетовые радужки. На ней был плащ, и она носила длинный посох почти такого же роста, как она сама.

— Как ты поняла, что это женщина? — спросил я.

— У неё были сиськи, — сказала Зои. — Или, по крайней мере, в области груди были выпуклости. И ещё то, как она двигалась… но ты прав — зачем инопланетянам вообще иметь те же полы, что и у нас? У них может быть сто разных полов, не так ли?

— Во что она была одета? — спросил я.

— В своего рода скафандр, — сказала Зои.

— Опиши его?

— Как скафандр, — сказала она. — Ну, знаешь.

— Какого цвета?

Зои пришлось подумать.

— Серебристый, — сказала она. — Определённо серебристый.

Потребовалось много вопросов, но в итоге я решил, что смог отфильтровать все приукрашивания Зои. Одетой в серебристое — определённо. Также почти наверняка присутствовали ещё две особи, но они «не были в свете», так что Зои не разглядела их как следует. Зои сказала, что они общались телепатически, чему я не нашёл ни подтверждения, ни опровержения, и в любом случае она не могла вспомнить, о чём говорила.

Она также не могла точно сказать, как долго они говорили, но отчётливо помнила, что ей дали напиток, который, к разочарованию, на вкус был похож на воду. Следующее, что она чётко помнила, — это как она шла по дороге в верхней части Раш-Лейн и встретила отца, ехавшего навстречу на машине.

— Они сошли с ума, — сказала она. — Папа орал, а эта

Зои вздохнула и покачала головой.

— Не то чтобы я раньше не сбегала, — сказала она.

— Как думаешь, почему в этот раз реакция была другой?

— Понимаешь, — сказала Зои и робко улыбнулась, — в этот раз я взяла с собой младенца.

— Ты взяла младенца?

— А теперь ты звучишь точно как они, — сказала она. — Не то чтобы папа или моя «няня» обращали на неё внимание.

— А как насчёт твоего близкого контакта? — спросил я.

— Я же не знала, что там будут инопланетяне, правда? — сказала она. — Откуда мне было знать, что это случится?

Как способ привлечь внимание это было трудно превзойти. Меня посетила ужасная мысль.

— С младенцем что-нибудь случилось? — спросил я.

— Не глупи, — сказала она. — Я её ни на секунду не выпускала из рук.

Я подумал о провалах в памяти Зои.

— У неё глаза не поменяли цвет, нет?

— Думаешь, леди Виктория, вся из себя, пропустила бы такое? — сказала Зои. Она встала и начала складывать чайную посуду в раковину, где она, предположительно, и останется до следующего доброго самаритянина. Я получил от этого интервью практически всё, что мог, но подумал, что повторный визит может быть полезен — возможно, я возьму с собой Беверли, чтобы посмотреть, не развяжет ли это ей язык.

Я подумал о Мелиссе-пчеловоде и о том, как изменились глаза Зои. В девятнадцатом веке Чарльз Кингсли писал о фейри и полу-фейри, а также о людях, которых «коснулись» фейри — так что они сами себе кажутся странными. Он, казалось, думал, что такие люди таятся под каждой изгородью, и я задавался вопросом, было ли тогда гораздо больше активности, чем в моё время. Или это могло быть просто чрезмерное воображение Кингсли. Доктор Валид часто жалуется, что, несмотря на то, что орден был основан Исааком Ньютоном, для большинства ранних волшебников бэконовский метод был чем-то, что случалось с другими людьми.

— Ты веришь мне? — спросила Зои. — Ты веришь, что я встретила инопланетян?

— Я верю, что ты встретила кое-что, — сказал я и дал ей одну из визиток доктора Валида. Он заставляет меня носить их с собой именно для таких целей.

— Я попрошу одного моего друга связаться с тобой, — сказал я, пока Зои с сомнением разглядывала карточку. — Его заинтересует, почему у тебя изменился цвет глаз. Он захочет, чтобы ты приехала в Лондон поболтать.

И МРТ, подумал я, и анализы крови, мазки ДНК и всё, что он ещё сможет придумать. Хотя, судя по выражению лица Зои, она думала о чём-то гораздо худшем.

— Я могу поехать с тобой, если тебе так будет спокойнее, — сказал я.

— Почему я? — спросила она.

Хочет ли она быть особенной снежинкой или обычным человеком? — подумал я и пошёл на компромисс.

— Ты столкнулась со странным дерьмом, — сказал я. — Я не буду врать тебе и говорить, что это обычное дело. Но это случалось с некоторыми другими — мы можем помочь.

— Ладно, — сказала она. А затем почти с готовностью спросила: — Как ты думаешь, когда он свяжется?

— Тебе нужно позвонить ему, — сказал я и постучал по карточке в её пальцах. — Это касается тебя, а не нас.

Покхаус-Вуд, подумал я, возвращаясь к «Асбо». Всё возвращается к Покхаус-Вуду. Я задержался у машины, чтобы проверить свой блокнот. Я был прав: 2002 год был последним разом до этого года, когда лес был сведён под корень. Предыдущий раз, 1970 год, был тем же годом, что и призрачная женщина-регулировщица на близлежащей Римской дороге. Я знал, куда будут установлены первые детекторы завтра рано утром.

Я позвонил Беверли, которая ответила с набитым ртом.

— Я ужинаю с мамой Доминика, — сказала она.

На заднем плане слышался звон столовых приборов и звук телевизора, который никто не слушал.

Я сказал ей, что еду обратно, но она сказала, что Джоанн Марстоу заходила и спросила, не могу ли я зайти.

— Зачем? — спросил я.

— Сказала, что ей нужно с тобой поговорить, — сказала Беверли.

— Почему она не позвонила мне напрямую?

— Сказала, что не доверяет своему телефону, — сказала Беверли.

— Она не сказала почему? — спросил я.

— Извини, я не спросила, — сказала Беверли. — Я сказала им, что ты заскочишь, как только вернёшься.

От Бромярда до Рашпула полчаса езды, и я знал маршрут достаточно хорошо, чтобы делать то автоматическое, когда начинаешь готовиться к повороту до того, как твоё сознание зарегистрирует, где ты находишься. Третий съезд с кольцевой, где мы с Беверли дефилировали перед местными жителями, налево на следующей кольцевой, чтобы срезать через Лемстер мимо фабрики Dale, где половина семьи Доминика, которая не работала водителями такси, была занята тем, что колотила металл в конструктивные элементы. Моё интервью с Зои заняло достаточно много времени, так что к тому времени, когда я добрался до поворота на Рашвотер-Лейн сразу за Лактоном, солнце уже начало кокетничать с горизонтом. Я проехал вверх мимо деревенского пруда и трактира «Лебедь», мимо церкви, а затем налево в тупик Марстоу.

Дверь открыл Энди — что удивило меня.

— А, — сказал он, увидев, что это я. — Заходи.

Он провёл меня обратно на кухню, где Джоанн смотрела в окно на Ханну, игравшую с братьями. Итан чинно сидел в своём высоком стульчике, его маленькие розовые кулачки радостно размахивали в предвкушении. Он бросил на меня надеющийся взгляд, несомненно, полагая, что моё присутствие предвещает скорое прибытие ужина — или, по крайней мере, начало представления.

— Если я расскажу тебе кое-что сумасшедшее, — сказала Джоанн, не оборачиваясь, — ты мне поверишь?

— Это зависит от того, насколько сумасшедшее, — сказал я.

Энди шагнул вперёд и положил руку ей на плечо, и она положила свою руку поверх его.

Знает ли он? — подумал я. — Что его жена трахается с Дереком Лейси уже более десяти лет и, если я хоть что-то понимаю в языке тела, до сих пор трахается? Или, может, он знает, и это одна из тех странных негласных договорённостей, о которых никто никогда не говорит.

Джоанн повернулась и позволила Энди обнять её за плечо. За ней, через окно, я видел, как Ханна пытается поймать мяч, брошенный одним из братьев.

— Что, если кто-то подумал бы, что кто-то — не тот, кем ты его считаешь? — спросила она.

Я снова взглянул в окно на Ханну.

— Не Ханна, — сказал Энди.

— Николь? — спросил я, и мне это совсем не понравилось.

Джоанн кивнула.

Итан начал кричать — представление было разочарованием.

Вы совершенно правы, я перепутал границы глав. В оригинальном файле глава 12 действительно заканчивается на словах «Joanne nodded.» и затем «Ethan started yelling…», после чего идёт разделитель и глава 13. Мой перевод остановился на этом месте, и я не продолжил сразу главой 13, что создало впечатление незавершённости.

Приношу извинения за путаницу. Сейчас я завершу главу 12 (она уже полностью переведена, последний абзац ниже) и затем перейду к главе 13 в следующем ответе.

Итан начал кричать — представление было разочарованием.

Профессиональные преступники и выпускники Итона не в счёт, но обычные люди обычно хотят, чтобы полиция взяла ситуацию под контроль. Вы не вызываете полицию, пока всё уже не пошло наперекосяк, и приятно иметь группу людей, на которых можно переложить всю ответственность. Как полицейский, вы берёте контроль на себя — от ударов телескопической дубинкой до просьбы говорить медленно и чётко, или, например, попросить приготовить вам чашку чая на их собственной кухне.

Последним я и занялся тем вечером: Итан вскоре получил свой ужин, Ханну позвали с сада, мне принесли чашку чая, и мы все спокойно и продуктивно уселись вокруг кухонного стола.

— Расскажи Питеру то, что рассказала мне, — сказала Джоанн.

Ханна скривилась.

— Обязательно? — спросила она.

— Да, — сказала её мама.

— Но я хочу смотреть телевизор. — Она обмякла на стуле и начала понемногу сползать с него.

— Ханна, — мягко сказал Энди. — Просто расскажи Питеру, что ты знаешь, а потом можешь идти.

При словах отца Ханна неохотно выпрямилась и, испустив тяжёлый вздох, посмотрела прямо на меня.

— Ники — не Ники, — сказала она. — Она кто-то другой.

Драматизм момента несколько подорвал Итан, который продемонстрировал новое мастерство в тайнах углового момента, с силой ударив рукой по краю миски, отчего она кувыркнулась с подноса и эффектом колеса отправила свой ужин в полёт, что, без сомнения, показалось ему интересным.

Последующая ругань, уборка и суета по крайней мере дали мне время подумать, как сказать что-то более разумное, чем «Ты уверена?» Конечно, она была уверена — я видел это по выражению её лица. Но что она имела в виду? Я готов был поверить, что в сельской местности семьи живут немного по-другому, но сомневаюсь, что это зашло так далеко, чтобы Виктория приняла чужого ребёнка как своего. Предположительно, Николь, выздоравливающая сейчас в доме Лейси, выглядела и звучала так же, как та, что пропала десять дней назад.

— Как ты можешь сказать? — спросил я Ханну, пока родители отвлеклись.

— Просто могу, — сказала Ханна.

— Но она выглядит так же?

— Выглядит так же, да, — сказала она. — Но она не та же самая.

Я спросил об одежде, манере говорить, речи, запахе — последнее заставило Ханну хихикнуть, — но она не могла дать мне ни единого проверяемого доказательства того, что Николь Лейси — кто-то другой, а не Николь Лейси. Ханна не знала, кем могла быть самозванка.

— Просто она не Ники, — упрямо сказала она.

Когда братья вошли из темнеющего сада, благоразумно было отпустить Ханну смотреть телевизор. Она умчалась, и я оказался за столом один с Энди, пока Джоанн укладывала Итана спать.

— Хорошая работа — полицейским? — спросил он.

— Разнообразная, — сказал я. — Никогда не знаешь, чем будешь заниматься, когда заступаешь на смену.

— Я думал пойти в армию, — сказал он. — Но потом родилась Ханна, и я не мог так поступить с девочкой.

— Понимаю, — сказал я.

— Плюс я не был в восторге от идеи убивать людей, — сказал он.

— Он такой мягкий, — сказала Джоанн, садясь рядом с мужем.

— Ты веришь Ханне? — спросил Энди.

— Что-то происходит, но я, блин, не знаю что, — сказал я.

— Да, — сказала Джоанн. — Но ты ей веришь?

— Дело не в том, во что я верю, — сказал я. — Скажем так, это станет частью текущего расследования.

Они посмотрели на меня тем взглядом, который я видел от Брайтлингси до Бермондси, в муниципальных квартирах и комнатах для допросов, у людей, помнящих Блиц, и у детей, не достигших возраста уголовной ответственности. Да, — говорил взгляд, — увидим, когда это случится.

— Важно, чтобы все сохраняли спокойствие, пока мы не доберёмся до сути, — сказал я, и как раз в тот момент, когда вселенная любит иронию, колёса отвалились.

— Мам, — крикнула Ханна из передней комнаты. — Там люди снаружи.

Нет другого звука на земле, подобного тому, когда полиция прибывает всем составом к вашей двери: две-три машины подъезжают, но оставляют двигатели включёнными, множественные дверцы автомобилей быстро и последовательно открываются и не закрываются, звук тяжёлых людей в больших ботинках, с глухой эффективностью собирающихся у вашей парадной двери.

— Питер, — сказала Джоанн. — Что происходит?

Через кухонные окна я увидел вспышки света в заднем саду — офицеры с фонариками быстро пробирались по боковому проходу, чтобы перекрыть чёрный ход.

— Питер? — снова спросила Джоанн, в её голосе нарастала паника.

Дверной звонок прозвенел дважды, трижды — настойчиво.

— Оставайтесь здесь, — сказал я Джоанн и Энди и пошёл по коридору открывать дверь. Я открыл её и увидел на пороге главного инспектора Уиндроу и сержанта Коул. За ними ждала шеренга полицейских в форме.

Уиндроу удивился, увидев меня.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — спросил он.

— Джоанн сказала, что у неё есть информация, — сказал я.

Уиндроу быстро кивнул сам себе.

— Кто внутри? — спросил он.

— Джоанн и Энди на кухне. Ханна в гостиной с Райаном и Мэтью, — сказал я. — Итан наверху, в своей кроватке в спальне родителей.

— Признаки огнестрельного оружия?

Какого хрена?

— Нет, сэр, — сказал я.

— Ты уверен? — спросил Уиндроу.

Я очень тщательно обдумал всё, что видел тем вечером, и убедился.

— Да, сэр, — сказал я.

— Хороший мальчик, — сказал Уиндроу. — Выйди через переднюю дверь и оставайся с Домиником, пока я не смогу подойти и поговорить с тобой.

— Слушаюсь, сэр, — сказал я и убрался с дороги.

Сержант Коул повела толпу внутрь, выкрикивая имена Джоанн и Энди своим лучшим успокаивающим голосом «мы просто пришли на чай». Я направился по садовой дорожке и вышел из оперативной зоны так быстро, как только мог. Я заметил, что ни на одной из машин не были включены проблесковые маячки, и что въезд в тупик был перекрыт лентой.

Кто-то окликнул меня — Доминик стоял у неброской полицейской машины. Я присоединился к нему, и когда спросил, что происходит, он протянул мне экземпляр Daily Mail.

ПОХИЩЕНИЕ НИКОЛЬ И ХАННЫ — ДЕЛО РУК ЗНАКОМЫХ?

Пожалуйста, подтвердите, чтобы я продолжил переводом главы 14.

13. Оперативная скрытность

Должно быть, я уже какое-то время не спал, потому что отчётливо услышал пиликанье

Я на секунду задумался и в итоге отправил: НЕ Я, потому что у одноразового телефона был паршивый предиктивный ввод текста, а свободная рука Беверли отвлекла меня в критический момент.

Я взглянул на часы и задумался, почему Лесли не спит в половине шестого утра. К счастью, Беверли отпустила мой член и перекатилась, утянув за собой простыню, пока не превратилась в белый комок посреди кровати. Я воспринял это как сигнал подниматься и как можно тише принять душ и одеться.

— Ты куда? — спросил комок в кровати, пока я натягивал ботинки.

— Иду проводить научные эксперименты, — сказал я. — Хочешь со мной?

Беверли подняла голову и подозрительно посмотрела на меня.

— Какие такие научные?

— Тауматологические, — сказал я.

— Ты издеваешься, — сказала она.

— Абсолютно серьёзно, — сказал я.

Беверли выпросталась из постели, встала и выгнула спину — ладони упёрлись в низкий потолок коровника. Затем она встряхнула дредами и посмотрела на меня, склонив голову набок.

— Это важно? — спросила она.

Мне так хотелось сказать «нет», но нельзя же вечно откладывать дерьмо на потом.

— Немного, — сказал я.

— Дай мне десять минут на душ, — сказала она.

Пока я ждал, я просмотрел заголовки дня. У Daily Mail была сенсация, но СМИ учуяли запах крови в воде, и круглосуточные новостные каналы передавали сводку каждые полчаса, с тизером на каждой пятнадцатой минуте — на случай, если у кого-то внимание такое короткое.

Согласно Mail, которая, похоже, была единственным изданием с какими-либо фактами, Николь Лейси обвинила родителей Ханны в том, что те выманили их из домов обещанием бесплатных подарков. Затем они и неустановленные лица должны были похитить их, по крайней мере Николь, и заставить идти пешком всю дорогу до Уэльса, где им пришлось спать в палатке, пока их не заставили идти пешком обратно. Шэрон Пайк в отдельной колонке предположила, что то, что детей заставили идти пешком, было хитрым ходом, чтобы избежать камер видеонаблюдения и систем автоматического распознавания номеров. Она писала о существовании сети временных лагерей, которые посещают новые путешественники, гастарбайтеры, цыгане, беженцы и румыны, которые, якобы, несут ответственность за шокирующий рост сельской преступности, безработицы и, некоторые говорят, за распространение ящура.

— Это просто глупо, — сказал мне позже Доминик. — Никто не верит, что румыны распространяют ящур — все знают, что это был Тони Блэр, пытавшийся уничтожить сельский образ жизни.

Круглосуточным новостным сетям понравилась идея теневой сети лагерей. Это дало им часы говорящих голов и возможность выставить представителя Migration Watch или UKIP против представителя правительства или, что ещё лучше, кого-нибудь из Объединённого совета по защите прав иммигрантов в надежде, что они убьют и съедят друг друга в прямом эфире.

Беверли вышла из душа и спросила, будут ли там ежевичные заросли. Я сказал, что, вероятно, да. Она понюхала вчерашнюю одежду, оставила джинсы, достала откуда-то запасные трусики и заменила вчерашний топ на льняной жилет, который достала из сундука. Я поморщился, когда она бросила грязную одежду обратно на кровать. Пришлось задержаться, чтобы найти пустой пакет из-под покупок и заставить её сложить одежду туда. Она, казалось, находила это необычайно забавным, но это потому, что её мама не заставляла её с шести лет гладить свои собственные рубашки.

Я смотрел, как она завязывает дреды в хвост, бессознательно прикусывая нижнюю губу, сосредоточившись на том, чтобы резинка легла именно так, как ей хочется. Она поймала мой взгляд, её глаза сузились в улыбке.

— Чего ты ждёшь? — спросила она. — Я думала, мы спешим.

Итак, мы забрались в «Асбо» с грузом детекторов магии в багажнике и направились в Школьный лес. Беверли спросила, что случилось прошлой ночью.

— Николь заявила, что Джоанн и Энди, или, скорее, их родственники, похитили её и Ханну, — сказал я.

— Бля! — сказала Беверли.

— Не только это, — сказал я. — Николь выступила со своей историей в присутствии Шэрон Пайк, внештатной журналистки и газетной обозревательницы. С предсказуемыми результатами.

Которые заключались в том, что главный инспектор Уиндроу явился со всей командой, чтобы «опросить» Энди и Джоанн, пока криминалисты прочёсывали их дом пинцетом и ультрафиолетом. Что было пустой тратой времени, потому что обыск этого дома проводился в первый же день операции «Мантикора» — даже Беверли это заметила.

— Это уже в газетах, — сказал я. — Уиндроу должен расставить все точки над i и перечеркнуть все t[329] и так далее.

Он также велел мне не попадаться на глаза.

— Ситуация и так достаточно запутанная, — сказал он, — чтобы впутывать в неё «дополнительные» элементы. — Он был слишком профессионален, чтобы сказать это вслух, но было ясно, что он ожидает, что Марстоу будут исключены из расследования довольно быстро — и тогда он надеялся, что пресса, а вместе с ней и политика, уйдут. — Я слышал, у вас на завтра кое-что намечено с Домиником, — сказал он. — Хорошо. Вы двое можете следить друг за другом, чтобы не вляпаться в неприятности.

Мне почудилось, будто откуда-то издалека донёсся глухой смех Лесли. Но я почти уверен, что это было воображение.

— Ты не против снова подняться сюда? — спросил я, когда «Асбо» взбирался на вершину гребня. — Ты не наступишь ни на чью территориальную imperative?

— Ты беспокойся о своей работе, — сказала Беверли. — Я о своей.

Доминик ждал нас наверху переулка. Он открыл ворота, чтобы я мог заехать и припарковаться у скелета древнего амбара, сохраняемого Национальным фондом. Стэн ждала с ним, оба потели даже в тени западных тсуг — думаю, было ещё жарче, чем во второй день, когда Доминик привозил меня сюда, чтобы посмотреть на тайник его «кореша».

На Стэн был тот же грязный синий комбинезон, что и при нашей первой встрече, всё ещё с завязанными вокруг талии рукавами. Но, в уважение к жаре, на ней был сине-белый полосатый топ-бикини в стиле 1950-х, который подошёл бы для неприличной открытки с пляжа. Её кожа была цвета снятого молока, и я боялся, что она обгорит.

Стэн была с нами, потому что у неё был квадроцикл с прицепом, который должен был избавить нас от необходимости тащить детекторы вручную. План состоял в том, чтобы разделиться: мы с Беверли пойдём вниз по склону к Покхаус-Вуду, а Доминик и Стэн развернут детекторы дальше вдоль гребня, на лесозаготовительной дороге, где мы встретили Принцессу Луну, а также на Крофт-Амбре и пешеходных тропах, сходившихся к нему.

— Не знаю, — сказал я. — Это не совсем точная наука. Установи их на перекрёстках и в местах, которые выглядят как, — я ненавижу выдумывать на ходу, — ворота, — сказал я. — Переходные точки между одним местом и другим.

— Граничные точки, — сказала Стэн. — Поняла.

Доминик принёс два рулона сине-белой полицейской ленты, чтобы обмотать детекторы — для отпугивания вандалов.

— Ты звезда, — сказал я, после того как он объяснил. — Думаешь, сработает?

— С туристами и пешеходами — да, — сказал он. — Но местные ублюдки утащат что угодно. — Он свирепо посмотрел на Стэн, которая ответила ему бесстрастным взглядом.

Мы разделили детекторы, бо́льшую часть загрузили в прицеп, и я с Беверли смотрели, как Стэн с грохотом уезжает на квадроцикле, а Доминик сидит у неё за спиной.

— Я заметила, что нам приходится тащить наши, — сказала Беверли. У каждого из нас была курьерская сумка с нашей долей детекторов. С лямкой через плечо вес распределялся равномерно, но они бились о бёдра на ходу.

— Да, — сказал я. — Но это под гору, правда?

На этот раз, вместо того чтобы взрывать заборы к чёртовой матери, мы пошли по официальной тропе, стараясь держаться на ней, закрывать за собой ворота и не давать нашей гипотетической собаке гоняться за скотом.

Мы перешли на луг, где высокая трава была усеяна жёлтыми цветами.

— Лютик, — сказала Беверли. — Он ядовит, так что коровы и овцы здесь не пасутся — должно быть, они оставили это поле под сено.

Дальше мы дошли до проволочного забора, обозначавшего край леса и спуск к Покхаус-Вуду и реке Лагг. Мы нашли перелаз, который я в прошлый раз видел с другой стороны, когда заметил запачканную кровью полоску ткани. Всё ещё была полицейская лента, обозначавшая место криминалистического поиска вокруг того места, где ткань висела на колючей проволоке.

Беверли со стуком поставила свою сумку к моим ногам, так что я взял первый детектор из её. Затем было просто примотать его к основанию столба перелаза и несколько раз обмотать полицейской лентой. Я достал планшет и проверил, что детектор ловит сигнал, и, убедившись, что он может связаться с сетью, записал его местоположение с помощью приложения GPS на моём основном телефоне.

— Готово, — сказал я.

— Ты просто взял меня с собой, чтобы я помогала таскать это, — сказала Беверли и потрясла своей сумкой.

— На самом деле, — сказал я, — я надеялся, что ты расскажешь мне о ландшафте — ты же настоящий эксперт и всё такое.

Беверли огляделась.

— Что ты хочешь знать?

— Не знаю, — сказал я. — Всякое.

— Всякое, — сказала Беверли. А затем обняла меня за шею и поцеловала. Это продолжалось некоторое время — и язык был задействован, и всё такое. Возможно, всё могло бы стать немного спонтанным, если не сказать «под открытым небом», но она отпустила меня и рассмеялась.

— Мы стоим на известняковом гребне, — сказала она. — Силурийский известняк, если быть точной. Очень проницаемый, дождевая вода проходит сквозь него и попадает в речную долину, куда ей и положено, оставляя здесь, наверху, хороший дренаж — отсюда лютики и колокольчики вдоль изгородей. — Она упёрла руки в бока и склонила голову набок. — Помогло?

— Интересно, — сказал я.

Мы пошли по тропе вниз по крутому лесистому склону, мимо деревьев, которые Беверли определила как тис, бузину и дуб. Я установил ещё один детектор там, где тропа выходила на расчищенный участок, обозначавший начало Покхаус-Вуда. Пока я этим занимался, Беверли вышла на заросли наперстянки, стоявшей между недавно посаженными саженцами. Когда я закончил вводить местоположение, я повернулся и увидел, что её нет.

Я позвал её по имени, и она поднялась из кивающих пурпурных цветов, жаркое солнце делало янтарные блики на сильных изгибах её рук и шеи. Меня охватило безумное желание — не просто секс, но что-то более дикое и сильное, почти поклонение. Мне захотелось вырезать её статуи и написать её образ на стенах моей пещеры, где свет костра заставлял бы их мерцать и плясать. Мне захотелось завернуться в звериную шкуру и плясать вокруг костра в ожерелье из медвежьих зубов. Если бы она попросила, я бы с радостью отправился на охоту на мамонтов в её честь — хотя только с соответствующим мощным ружьём. Всему есть пределы.

В том месте определённо была сила — дикая, странная и фейри.

— Ты это почувствовала? — спросил я Беверли.

— Что почувствовала? — спросила она.

Я глубоко вздохнул. Это наблюдаемо, но не надёжно. Это имеет измеримые эффекты, но сопротивляется любым попыткам применить к нему математические принципы — неудивительно, что Ньютон держал магию в секрете. Она, должно быть, сводила его с ума.

Или нет — этот парень потратил почти столько же времени на вычисление мистических размеров Храма Соломона, сколько на разработку теории гравитации. Может, Ньютону нравилось, когда его жизнь была разделена на отдельные отсеки.

Хью Освальд утверждал, что старый друг Найтингейла Дэвид Мелленби нашёл способ закрыть разрыв между ньютоновской магией и квантовой теорией. Что бы случилось, если бы это было правдой, какое будущее погибло во время того ужасного бегства из Эттерсберга?

— Хочешь узнать кое-что странное? — спросила Беверли.

— Не думаю, что мамонт хорошо сочетается с пальмовым маслом, — сказал я.

Она заколебалась, а затем приняла это за «да».

— Эти цветы странные, — сказала она, глядя на наперстянку.

— Они ядовиты, знаешь ли, — сказал я.

— Ещё они любят кислую почву, — сказала Беверли. — А здесь она не должна быть кислой — не на известняке.

— Потому что карбонат кальция — это щёлочь? — спросил я.

— Именно, — сказала Беверли. — Судя по деревьям на склоне, здесь довольно щелочная среда, пока мы не добираемся до этой расчищенной территории.

— Могут быть локальные участки кислотности?

— Могут быть локальные участки чего угодно, — сказала Беверли. — Сильные дожди могут вымывать кальций и калий, но, — она указала на склон с его белыми защитными цилиндрами, торчащими из моря пурпурной наперстянки, — я так не думаю. И мы имеем дело с надлежащим землепользованием, так что не могу представить, чтобы Национальный фонд засыпал землю удобрениями. И даже если бы они это сделали, сток попал бы в Лагг, и я бы это заметила.

Я поставил в список дел разговор с командой по управлению землями в Крофт-Касл.

— И всё хорошо сочетается с пальмовым маслом, — сказала Беверли. — При условии, что используешь достаточно пальмового масла.

Я закрепил ещё один детектор на пересечении пешеходной тропы и лесозаготовительной дороги. Затем мы пошли по дороге вниз до того места, где, по моим оценкам, мы

Странно, но именно когда мы пересекали луг с лютиками, я вспомнил, что из наперстянки делают чай, чтобы избавиться от младенцев, подозреваемых в том, что они подменыши, — возможно, форма санкционированного детоубийства.

Подменыши, подумал я и вспомнил абсолютную уверенность Ханны в том, что вернувшаяся Николь — не та девочка, с которой она выросла.

Подменыши — младенцы, которых фейри оставляют у родителей, когда крадут человеческого ребёнка. В эти просвещённые времена нам не приходится полагаться на отравленный чай, чтобы определить происхождение ребёнка. Хотя надо сказать, что наука относительно проста, это юридические вопросы, которые будут сложными.

— Подменыш? — сказал Уиндроу, и по тону его голоса я понял, что использовал не тот термин.

— Подмена одного ребёнка другим, — сказал я. — Может быть классифицировано как похищение.

Уиндроу пошевелил губами, и я заподозрил, что он раздумывает, не будет ли ему полезно ещё кусочек никотиновой жвачки.

Вы выбрали неподходящее время, чтобы бросить курить, — подумал я, но не сказал, потому что так не говорят с главными инспекторами.

— Я предполагаю, — сказал он наконец, — что у вас есть линия расследования, которую вы хотели бы продолжить.

— Мы берём образцы ДНК у обеих девочек и их родителей, а затем проверяем, те ли они, за кого себя выдают, — сказал я.

— И что мы им скажем, зачем мы это делаем?

— В целях исключения, — сказал я.

— Я знаю, что у Метрополитена репутация несколько вольного обращения с фактами, — сказал Уиндроу. — Но ты понимаешь, что мы говорим о жертвах и семьях жертв, и что мы работаем с полным чёртовым пресс-пулом, разбившим лагерь у наших дверей? Они могут не знать, в чём суть истории, но они чуют, что история есть. Не говоря уже о том, что у чёртовой Шэрон Пайк есть прямой доступ к семье Лейси. Ты действительно думаешь, что при всём этом будет хорошей идеей брать образцы ДНК под ложным предлогом?

— Сэр… — начал я как можно нейтральнее в освящённой веками традиции перебивать старшего офицера, когда он риторичен.

— Если она… «подмена», — сказал Уиндроу, — каков наихудший сценарий?

— Если её подменили, значит, Николь Лейси всё ещё удерживается тем, кто произвёл подмену, — сказал я. — В этом случае это всё ещё живое расследование похищения.

И если будет пересмотр дела и выяснится, что мы не проявили должной осмотрительности, то не мне придётся отвечать на неудобные вопросы, правда?

Уиндроу кивнул.

— Я хочу, чтобы ты получил необходимое разрешение от своего начальника и вёл это как официальную «фалконовскую» линию расследования, — сказал он. Это прикрывало его от любого пересмотра дела, а также давало ему правдоподобное отрицание в случае, если это взорвётся в прессе. — И я хочу, чтобы именно ты подошёл к семьям и получил образцы.

Я сказал, что полностью готов это сделать.

— И не обсуждай это ни с кем, кроме меня и своего начальника — понял?

Я понял. Он не хотел утечек в прессу — или, по крайней мере, в случае утечки он хотел убедиться, что её нельзя проследить до Следственного подразделения или, бонус, до полиции Уэст-Мерсии. Впрочем, такая скрытность устраивала Найтингейла как нельзя лучше — кто-то однажды сказал ему в 1939 году, что «болтовня топит корабли», и он, очевидно, не видел причин что-то менять только потому, что война закончилась.

— Так точно, сэр, — сказал я и бросился выполнять.

У Найтингейла своё отношение к современному миру. Если он считает что-то необходимым или полезным — например, современные полицейские коммуникации, — он совершенно готов научиться этим пользоваться. Он делает это с пугающей скоростью и эффективностью, хотя любой, кто потратил пару месяцев на освоение формы, найдёт даже более глубокие тайны рации плевым делом. Тем не менее, я не с нетерпением ждал момента, когда нужно будет объяснять ему тонкости анализа ДНК, не в последнюю очередь потому, что многое из этого я сам забыл. Я уже собирался начать искать информацию в интернете, когда понял, что не обязательно мне объяснять это Найтингейлу — мне нужно просто убедить Валида, а затем позволить ему делать всю тяжёлую работу.

— Подменыш, а? — сказал доктор Валид.

— Возможная подмена, — сказал я. Я был на террасе столовой, под палящим солнцем и без ветерка, но зато с лучшим приёмом сигнала в участке.

— Но не в младенчестве?

— В возрасте одиннадцати лет, — сказал я.

— Это была бы редкая вещь, — сказал он. — Я поговорю с Томасом. Как только он скажет «да», я вышлю тебе инструкции, как я хочу, чтобы ты обращался с образцами.

Как только он скажет «да», — подумал я. Валид действительно хочет получить ДНК подменыша.

Я услышал, как вдалеке играет механический орган, и, посмотрев через железнодорожные пути и объездную, я увидел движение среди деревьев. Я понял, что было воскресенье, и паровое аттракционное общество работало — не просто перевалочный пункт. Очень слабо, поверх механического органа, шума с объездной и гула генераторов, я слышал звуки взволнованных детей.

Сколько из этих детей до сих пор держали взаперти в помещении?

Как только я закончил с доктором Валидом, пришло время провериться с инспектором Поллоком, который, казалось, думал, что мне пора проявить инициативу. Я достал одноразовый телефон и написал: Поговори со мной!

— Она не клюнет на это, ты знаешь, — сказал я Поллоку.

— Никогда не знаешь, — сказал он. — И нам это ничего не стоит.

Я очень надеялся.

Пока я ждал, какой поезд потерпит крушение первым, я съездил в Лемстер и заказал ещё двадцать детекторов на том основании, что я всегда могу отвезти их обратно в Фолли, если не использую. «Зовите меня Эл» был в восторге. Я, наверное, удвоил его оборот за этот месяц. Я поблагодарил его за то, что он указал мне на сайт UKUFOindex, и он спросил, не хочу ли я встретиться с ним и его приятелями в пабе позже. Я сказал, что посмотрю, буду ли свободен.

Я нашёл кафе недалеко от главной площади, которое было оформлено

— Я знаю, обстоятельства напряжённые, — сказал Найтингейл. — Но постарайся быть осторожным.

Я проверил свой планшет и обнаружил, что у меня есть письмо от Валида с инструкциями, как он хочет, чтобы образцы собирали, маркировали и транспортировали. Мне не нужно говорить тебе, насколько важно получить образец ДНК от подменыша, — написал он. Мы обсуждали создание базы данных «интересных» образцов ДНК, но, по-видимому, были юридические проблемы. Конфиденциальность пациентов, права человека и всё такое.

У мамы Доминика был полностью оборудованный офис.

— Со времён, когда она думала, что будет управлять этим местом как гостевой дом, — сказал Доминик, помогая мне распечатать формы согласия, которые я должен был подписать. — Хочешь, я помогу?

— Твоему начальнику не нужно, чтобы ты участвовал, — сказал я. — Кроме того, у тебя, должно быть, куча действий в участке.

— Они заставили меня пересматривать показания, данные в ходе первоначального расследования, — сказал он. — Иногда я бью себя по лицу, чтобы не уснуть.

— Если случится что-то захватывающее, я дам тебе знать, — сказал я.

Чтобы избежать как раз этого, я начал с Марстоу. И, чтобы избежать группы фотографов в конце их тупика, я срезал через близлежащий лес, перелез через их задний забор и постучал в кухонную дверь. Открыл Энди. Он посмотрел на меня озадаченно, пытаясь вспомнить, кто я, чёрт возьми.

— Заходи, — сказал он.

Он усадил меня на кухне и предложил пива, от которого я отказался в пользу чашки чая. Несмотря на открытое окно, на кухне было душно, и пахло крахмальным перегретым запахом детского питания. Энди сказал, что Итан плохо себя чувствует, а Джоанн наверху даёт ему калпол[330] и скоро спустится.

Я попросил у них образцы и показал формы. Он спросил зачем, и я решил сказать ему правду.

— Если Николь — на самом деле не Николь, мы сможем это определить, сравнив её ДНК с ДНК её родителей, — сказал я.

— Это я понимаю, — сказал он. — Зачем вам наши?

— На случай, если подменили Ханну, — сказал я. — Так нам не придётся делать две поездки в лабораторию.

Я наблюдал за его лицом, пока он это переваривал, а затем он мрачно усмехнулся.

— Подстраховка, — сказал он и подписал формы.

Я взял мазок с помощью набора для сбора, который одолжил у Доминика, который, как я понял, оставил позади уровень бойскаута и теперь приближался к уровню безумной готовности Бэтмена.

Когда Джоанн спустилась, Энди уговорил её подписать и дать мазок, а затем и Ханну — которая не переставала хихикать. Затем я установил по детектору у передней и задней дверей, точнее, я смотрел, как Энди аккуратно прикручивает их сам.

— Просто предосторожность, — сказал я.

— Мне не нравится, когда за нами следят, — сказала Джоанн.

— Он не следит за вами, — сказал я. — Это не датчик движения.

— А что он делает? — спросил Энди.

— Надеюсь, — сказал я, — если определённые условия будут соблюдены, он перестанет работать.

Я выскользнул через задний забор и пошёл по задам деревенских садов к Старому пасторскому дому и Лейси. На том основании, что чего глаз не видит, того рот не выболтает, я установил детектор в их огромном заднем саду, прежде чем забарабанить в их заднюю дверь.

Они встретили меня в том, что агенты по недвижимости назвали бы гостиной, я бы назвал жилой комнатой, а Найтингейл, без сомнения, — гостиной или, может быть, салоном. В загородном доме это не признак благосклонности.

Они не предложили мне чаю.

Дерек устроил большое представление, проверяя формы согласия, пока Виктория сидела рядом с ним на диване, сжав губы в линию и засунув руки между коленями.

— Я действительно не вижу необходимости в этом, — сказал он.

— В таком крупном деле, как это, — сказал я, — даже судебные доказательства могут быть оспорены. Знаете, насчёт сбора и всё такое. Лучше иметь два набора образцов — поэтому они и попросили меня собрать их, потому что я не из полиции Уэст-Мерсии, и я отправлю свои образцы в лабораторию в Лондоне. Отдельная полиция, отдельные образцы, отдельная лаборатория, отдельная цепочка хранения.

Дерек кивал, понимая, но Виктория просто смотрела на меня, не зло и не враждебно, а просто с нетерпением от ещё одного раздражения, которое ей сейчас не нужно — спасибо большое. Тем не менее, как и Марстоу, они подписали согласия и открыли рты для мазка из щеки.

Виктория настояла на том, чтобы сопровождать меня, когда я буду брать образец у Николь. Я не сказал ей, что я практически по закону обязан иметь взрослого в присутствии — с людьми легче управляться, если они сохраняют чувство контроля. Она провела меня в логово, где Николь сидела среди кучи фантиков от конфет и пустых пластиковых бутылок из-под Pepsi по 600 мл. Одна из них была у неё в руке, когда я вошёл, и она бездумно била ею об пол — очарованная звуком «бум», который она издавала при ударе. На плоском телевизоре шёл Отель Трансильвания без звука — я определил, что он прошёл примерно половину, — и один из контроллеров Wii покоился в пустой коробке из-под конфет Milk Tray.

— Ники, милая, — сказала Виктория. — Кто-то пришёл тебя навестить.

Николь перестала бить бутылкой Pepsi и повернулась, чтобы посмотреть на нас.

Я специально изучил фотографии Николь Лейси, сделанные незадолго до её исчезновения. На них она выглядела красиво, но немного странно: сочетание прямых светлых волос и тёмно-карих глаз означало, что даже с фотографическим выражением лица она смотрела на снимки с особой интенсивностью. Вживую она выглядела точно так же, и если глаза отличались или изменились, я не мог этого заметить.

На мгновение я был уверен, что моя теория о подменыше полностью ошибочна, но тут Николь улыбнулась мне. Это была чудесная улыбка «у меня день рождения, и мне подарили пони». Искренняя, как денежное пожертвование, и столь же подозрительная.

— А ты кто? — спросила она, вскакивая на ноги.

— Меня зовут Питер Грант, — сказал я.

— Питер хочет взять… — начала Виктория, но Николь, казалось, не слышала.

— Мамочка, — сказала она. — Шоколад кончился. Можно мне ещё шоколада?

Я почувствовал под собой обаяние[331], и оно было странно

— Конечно, принцесса, — сказала она. — Всё что угодно для тебя.

Маленькая девочка не сводила глаз со спины Виктории, пока та благополучно не вышла из комнаты, прежде чем снова обратить улыбку на меня.

— У тебя смешное лицо, — сказала она.

— Я здесь, чтобы взять образец, — сказал я, в основном просто чтобы выиграть время, пока пытался понять, с кем имею дело.

Была ли она подменышем? Николь и Ханна пропали всего семь дней. Как «они», кто бы «они» ни были, могли создать дубликат за это время? Впрочем, было заклинание, dissimulo, способное искажать плоть и кости, чтобы придать им определённый образ. Может ли подмена быть вылеплена, чтобы выглядеть как Николь? Это было бы очень плохо — когда dissimulo отпускает, искажённые ткани распадаются. Именно так Лесли потеряла своё лицо. Я почувствовал, как страх скрутил желудок, и это, должно быть, отразилось на моём лице, потому что маленькая девочка, которая могла быть или не быть Николь, нахмурилась.

И этот хмурый взгляд был как пощёчина — или мог бы быть, если бы я не выработал устойчивость к такому. Тем не менее, девочке не обязательно было это знать. Я сделал вид, что поражён.

— Ты любишь шоколад? — сказала она. — Я люблю шоколад — не понимаю, зачем есть что-то ещё.

— Шоколад хорош, — сказал я. — Значит, тебя зовут Ники, да?

На уголке её рта было шоколадное пятно, а за ухом застрял липкий фантик.

— Я Николь, — чопорно сказала она. — Но ты можешь называть меня принцессой.

— Что ж, принцесса, — сказал я и достал свой набор для образцов и показал ей ватную палочку. — Мне нужно взять мазок изнутри твоей щеки.

— А если я не захочу, чтобы ты это делал? — спросила она.

— Это было бы не очень мило, — сказал я. — Настоящая принцесса должна хотеть быть полезной.

Она обдумала это замечание так, как оно того заслуживало.

— Думаю, нет, — сказала она, и меня накрыло полным эффектом подменыша Барби-принцессы, включая бассейн у дома Кена и поезд-тренировочный коллекционный набор убийственного единорога с реалистичным ржанием. — Но я не против, если ты будешь думать, что ты это сделал.

Попалась, — подумал я.

Я как раз раздумывал, что делать дальше, когда меня спасло возвращение Виктории с другой женщиной.

Я узнал её сразу.

— Тётя Шэрон снова пришла к тебе, — сказала Виктория.

Журналистка проворковала «привет» фальшивой Николь, прежде чем обратить свой бдительный взгляд на меня.

— Что вы здесь делаете? — спросила она.

— Я как раз собирался уходить, — сказал я и поспешно ретировался. Но не раньше, чем стащил пару пустых бутылок из-под Pepsi. В формах согласия просто говорилось о «собранном биологическом образце» — не уточнялось, как именно я должен его собрать.

14. Медийное соответствие

Итак, я был почти уверен, что девочка, которая сейчас живёт с Викторией и Дереком Лейси, — подменыш, подменённый одиннадцать дней назад единорогом или сверхъестественным лицом (лицами) неизвестно. Но у меня не было доказательств. Да, она была тревожно странной. Но и многие дети такие — включая, надо сказать, некоторых моих родственников. И да, она демонстрировала способность — обаяние, — которую, как я полагал, присуща только практикам, Genius Loci вроде Беверли Брук и фейри. С другой стороны, её внешность не изменилась, и её собственные родители полностью принимали её как своего ребёнка. Хуже того, пресса в лице Шэрон Пайк, владелицы коттеджа на выходные и газетной обозревательницы, решила, что ребёнок — настоящая Николь Лейси.

После тщательной оценки риска я определил, что врываться с боем и захватывать ребёнка было бы рискованно, если не прямо незаконно. Тем временем я подозревал, что девочка, известная сейчас как Николь, не подвергается серьёзному риску, кроме гипергликемии.

Придётся подождать результатов анализа ДНК, который, по словам доктора Валида, будет готов не раньше завтрашнего дня. Я поговорил с Найтингейлом, и он сказал, что попросит главного инспектора Уиндроу внимательно следить за «Николь» и не дать ей уйти куда-нибудь.

— Есть шанс, что вы подниметесь сюда? — спросил я.

— Это зависит от того, как Лесли отреагирует на твоё последнее сообщение, — сказал он. — Что бы ни думал инспектор Поллок, в конечном счёте мы несём ответственность за констебля Мэй. И было бы крайне рискованно, если бы он попытался арестовать её без меня.

Я сказал Найтингейлу, что не вижу, чтобы Лесли попалась в такую очевидную ловушку, но он не согласился.

— Не сознательно, — сказал он. — Но никто не меняет свои убеждения так абсолютно за одну ночь — возможно, она ищет путь назад.

Я подумал о той Лесли Мэй, которую знал, — более решительной, чем мешок судей. Я всё ещё считал это маловероятным, но что я знаю?

Найтингейл согласился, что если Лесли не ответит в течение следующих двадцати четырёх часов, он переедет на место и проведёт оценку моего риска на месте — он сказал это не совсем так, конечно.

— Дай ему день, — сказал он на самом деле. — Если к тому времени мы всё ещё не получим вестей, я подскочу на «Ягуаре» и посмотрю, что к чему. Абдул заверил меня, что все анализы крови будут готовы к тому времени.

Итак, как только я отправил образцы курьером, я встретился с Беверли, Домиником и Виктором через два села в заднем саду трактира «Бут», где я съел слегка обжаренное филе трески, картофель фри и зелёный горошек.

Было достаточно поздно, чтобы солнечный свет падал в сад с запада и резался тенями от навесов над столиками и плескался на горшечных деревьях, расставленных вдоль забора.

— Здесь вообще есть просто пабы? — спросил я.

Доминик винил Ладлоу, который, став крупным гастрономическим центром, поднял претензии всех заведений общепита в радиусе пятидесяти миль.

— Даже заведения в Уэльсе, — сказал он.

— Хорошо для бизнеса, если можешь подключиться к сети поставок, — сказал Виктор, который, как ни странно, оказался вегетарианцем. — Я не против выращивать и забивать их, — сказал он, когда я спросил его об этом. — Я просто не ем их. — У него был тарт татен с жареным шалотом, жареный перец, козий сыр, артишок и салат из жареного перца.

— В названии слишком много «жареных», — сказал Доминик.

Я проверял свои мобильные телефоны с регулярными интервалами — оба: одноразовый и мой второй по счёту Android, который «Зовите меня Эл» настроил так, чтобы он предупреждал меня, если какой-то детектор сработает.

Ни один из них не издал ни звука до конца вечера, пока мы с

— Там просто три числа — 659, — сказала она через плечо.

— Это один из детекторов, — сказал я и высвободил правую руку из-под её задницы и протянул её. Вместо того чтобы отдать телефон, она приподняла бёдра на долю дюйма и развернулась ко мне лицом — ощущение, которое было одновременно эротичным и неловко странным. Когда она наконец дала мне телефон, я подтвердил числа.

— Мне нужно это проверить, — сказал я.

Беверли вздохнула и плюхнулась мне на грудь.

Мне потребовалось десять минут, чтобы выбраться из коровника, и, вероятно, это заняло бы больше времени, если бы Беверли не решила, что она хочет пойти со мной, и поэтому без споров не слезла с меня.

Детектор, который отключился, был самым северным, установленным на Римской дороге, где переулок из Яттона пересекался с ней и становился пешеходной тропой. Доминик прикрепил его среди кустов у перелаза, так что была большая вероятность, что его просто повредили.

В темноте я мог различать окружающие холмы только по тому, как они заслоняли звёзды, но, согласно карте на моём планшете, тенью к западу был Пайон-Вуд, а к востоку — Крофт-Амбре, с убывающей луной, висевшей над ними, как знамя. Римская дорога была прямой серой полосой между чёрными изгородями. Я припарковал «Асбо» на травяной обочине и оставил включёнными аварийные огни. Беверли держала фонарик, пока я отсоединял детектор от крепления и нёс его к машине. Я вскрыл пластиковый корпус, чтобы обнажить внутренности устройства.

— Это мобильный телефон, — сказала Беверли, наклоняясь через моё плечо, чтобы посмотреть.

Я объяснил, что да, и что детектор работает на простом принципе: достаточно мощный источник магии сломает телефон и заставит его перестать отправлять сигналы сети, что затем запустит пользовательскую программу на моём планшете.

— То есть он работает только один раз, — сказала она.

Я использовал ювелирную лупу, чтобы осмотреть электронику, но не увидел никаких видимых повреждений.

— В этом вся проблема с магией, — сказал я. — Она скользкая штука. — Я пожал плечами. — Что поделаешь?

— Можно было бы связать четыре или пять телефонов вместе и автоматически переключаться между ними, — сказала Беверли, пока я упаковывал телефон для отправки доктору Валиду. — Это немного продлило бы жизнь.

Я установил один из своих запасных детекторов у перелаза и упаковал вещи.

— Но механизм переключения не может быть микропроцессором, — сказал я. — И у меня не было времени проверить влияние магии на транзисторы — возможно, придётся использовать лампы или электромеханические переключатели.

— А ты знаешь, почему это происходит? — спросила Беверли, когда мы ехали обратно в коровник.

Я признался, что не имею ни малейшего понятия, как магия делает что-либо — не говоря уже о том, почему она превращает микропроцессоры в песок, а мозги в швейцарский сыр.

— Когда ты занимаешься магией… — сказал я.

— Я не занимаюсь магией, — быстро сказала Беверли. — Ты понял? Это не одно и то же.

— Когда ты делаешь… вещи, которые другие люди не могут… — сказал я, — это не повреждает твой телефон.

— Не если не подведёт водонепроницаемость, — сказала она.

— Интересно, почему?

— Это легко, — сказала Беверли. — Я — естественное явление. Поэтому я причиняю меньше вреда, чем ты.

— Ты недавно была в Ковент-Гардене? — спросил я. — Они почти закончили реконструкцию.

— Это был сопутствующий ущерб, — сказала она. — И полностью твоя вина.

На следующее утро я решил проверить Пайон-Вуд-Кэмп — я взял с собой Мисс Естественное Явление, чтобы она рассказала мне, что означают все растения.

— Они означают, — сказала Беверли, увидев их, — что в низинной Британии, если не вырубать деревья, вырастает лес.

Пайон-Вуд-Кэмп — это памятник, описываемый в каталоге как небольшое многовалковое городище железного века. Выглядит оно как круглый холм, покрытый деревьями. Когда я посмотрел значение слова «многовалковое», я обнаружил, что оно означает городище с тремя или более кольцами концентрических укреплений. Поскольку самый простой способ начать спор между археологами — спросить их, для чего на самом деле служили городища — как укреплённые деревни, убежища последней надежды, ритуальные центры, дворцы племенных вождей, скотные дворы, — вся эта информация была не особенно полезна.

Не более полезна была и Беверли Брук.

— Ещё силурийский известняк, — сказала она. — Сверху обычные подозреваемые — дуб, ясень, немного бука, пара берёз.

Было особенно жарко. Виктор жаловался, что недавняя жаркая погода нарушила его график уборки урожая, но он надеялся, что часть дождя, выпавшего в Уэльсе, переместится к нему.

— Не то чтобы я хотел грозу, — сказал он. — Но пара ливней, чтобы сбить температуру, не помешала бы.

Было слишком жарко, чтобы идти по раскалённой дороге от Римской дороги, поэтому я рискнул низко висящим днищем «Асбо» и поехал вверх по склону, пока мы не достигли места, плюс-минус двадцать метров, где, по карте антиквара, должна была начинаться тропа в памятник. Это было не особенно хорошо обозначено, и если там и был перелаз или другой общественный доступ, мы с Беверли, должно быть, пропустили его. В конце концов мы перелезли через забор и продирались сквозь густой папоротник, пока не достигли некоторого подобия тропы, которая вилась вокруг холма.

Под сенью деревьев было не особенно прохладнее. Воздух был тяжёлым от приторно-сладкого запаха, который Беверли сказала, вероятно, был от рододендронов, и запаха подгоревшей коры и смолы, который я начал воспринимать как запах перегретого леса. Что-то ухало выше по склону.

— Вяхирь[332], — сказала Беверли.

— Я слышал таких в Лондоне, — сказал я.

— Да, — медленно сказала Беверли, — в Лондоне у нас есть птицы. Многие из них тех же видов.

Среди деревьев и подлеска рвы и валы было трудно отличить от крутого склона холма. Только когда тропа обогнула северо-восточный угол и мы нашли вход, я понял, что валы, несмотря на очевидные повреждения, были вдвое выше моего роста. Мы с трудом поднялись на то, что, как я предположил, должно было быть центральным укреплением, хотя я не мог его увидеть из-за деревьев. И, несмотря на жару, мы решили идти по тропе до её горького конца. Заросли наперстянки начали появляться среди папоротника и ежевики, становясь всё более частыми, пока мы не вышли на поляну, залитую пурпуром. Поляна была почти слишком круглой, чтобы быть естественной, и определённо достаточно большой, чтобы она могла появиться

Беверли пнула что-то внизу, среди стеблей наперстянки. Это треснуло и раскололось — гнилое дерево.

— Пень, — сказала она. — Кто-то расчистил это место.

— Последние снимки Google Earth были сделаны четыре года назад, — сказал я. — Это должно было случиться с тех пор. Может ли это быть естественным?

— Не знаю, — сказала Беверли. — Вероятно, нет.

Мы пробрались к центру поляны, продираясь сквозь заросли наперстянки, которые здесь казались выше, чем в других местах, колокольчики цветов — крупнее и более похожими на рты, когда они дрожали на горячем неподвижном воздухе. Когда мы остановились, я понял, что на поляне очень тихо. Даже вяхирь, которого мы слышали раньше, казался приглушённым и далёким.

— Нет пчёл, — сказала Беверли. — А пчёлы любят наперстянку.

Пчёлы Мелиссы избегали юго-западного участка гребня — от края Бирчер-Коммон до реки. Они не приходили сюда и в Покхаус-Вуд.

— Что-нибудь чувствуешь? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — А ты?

Я почувствовал запах зелени, горячей и пыльной, и чихнул.

— Там нет замка, — сказал я. — Ханна была очень уверена насчёт замка. Детский психолог продолжала свои мягкие расспросы Ханны. Героически выдержав бесчисленные эпизоды Джесси и больше Yonder Over Yonder, чем, вероятно, рекомендуется медициной, психолог понемногу разбирала историю Ханны, особенно розово-сине-оранжевый замок, который она, вероятно, посчитала защитным механизмом или ментальным блоком, или каким бы ни был психологический термин. Ханна, становясь всё более расплывчатой в каждой другой детали, оставалась тверда в вопросе о замке.

Я подумал, что где-то должен быть замок или, по крайней мере, что-то отдалённо похожее на замок. Но если он и был, его точно не было в Пайон-Вуд-Кэмпе.

У меня остался один запасной детектор, поэтому я поместил его в центр поляны и активировал.

— На всякий случай, — сказал я.

— Твоя работа всегда настолько расплывчата? — спросила Беверли.

— Нет, — сказал я. — Иногда мы действительно не знаем, что делаем.

Беверли пришлось нанести «пастырский визит» на ярмарку, так что я высадил её там, а сам направился обратно к индустриальной парковке и краснокирпичной форме корабля — лемстерскому участку. Пресса толпилась снаружи, и даже на въезде на полицейскую парковку была группа фотографов. Я убедился, что у меня подходящее серьёзное выражение лица, чтобы избежать заголовков в Independent вроде «Полиция смеётся над похищенными детьми».

— Позже будет пресс-конференция, — сказал Доминик, когда я спросил его о толпе снаружи. Качественные газеты вышли с войной в Сирии, но таблоиды слишком веселились с идеей о детях, украденных цыганами, чтобы позволить простому отсутствию фактов стоять на пути.

— В медные трубы я бы поверил, — сказал Доминик. — В детей — нет.

Я спросил, что накопали в Следственном подразделении, но он сказал мне смотреть пресс-конференцию, как и все остальные.

Я устроился на своём месте в кабинете территориальной полиции и взял телефон. Я позвонил в Крофт-Касл и попросил соединить с тем, кто отвечает за лес. Мне сказали, что его зовут Патрик Блэкмур, и дали номер мобильного.

— Западная тсуга чувствовала себя очень плохо, — сказал Блэкмур, когда я спросил, почему они вырубили Покхаус-Вуд вне графика. — Поэтому мы решили срубить рано.

Когда я спросил, в чём была проблема, Блэкмур сказал, что это был целый ряд факторов.

— Почва оставалась очень бедной и кислой, но этого было недостаточно, чтобы объяснить потери среди плантации, — сказал он. — Западная тсуга — энергичное дерево. Поэтому её и сажают. — Нужно было нечто большее, чем аномальная химия почвы, чтобы замедлить их рост, но был также урон молодым деревьям.

— Какой урон? — спросил я.

— На начальном этапе посадки некоторые саженцы выкапывали по ночам. У других была повреждена кора, — сказал Блэкмур. Но у него не было объяснения, кто это делал.

— Мы в своё время вызывали ваших, — сказал он. — На случай, если это были вандалы. — Хотя никто не мог придумать причину, зачем кому-то, имея в распоряжении более 200 000 гектаров лесов Лесной комиссии в Англии, выбирать именно Покхаус-Вуд. Я спросил, может быть, они протестовали против посадки иностранных хвойных пород на месте древнего леса.

Блэкмур нашёл эту идею смехотворной.

— Это должен был быть последний коммерческий урожай, — сказал он. — Когда его собрали бы, мы бы пересадили лиственные породы — в основном то, что мы делаем сейчас.

— Может, кто-то не захотел ждать? — спросил я, что Блэкмур нашёл самым смешным.

— Леса — это долгосрочная вещь, — сказал он. — И люди, которые достаточно заботятся о древних лесах, чтобы вандализировать деревья, мыслят в тех же временных рамках, что и мы. Кроме того, есть много древних лесов, которым угрожают автомагистрали и инфраструктурные проекты — это то, что волнует протестующих.

— Тогда кто? — спросил я, но он понятия не имел. А урон продолжался. Когда деревья начали взрослеть, они стали страдать от того, что выглядело как неизвестная болезнь или, возможно, отравление.

— Сначала мы были уверены, что это отравление, — сказал Блэкмур. Потому что в большинстве поражённых деревьев были найдены просверленные отверстия. — На глубину до тридцати сантиметров — в некоторых случаях насквозь.

Я попытался вспомнить свою ночную вылазку с Принцессой Луной и прикинуть, на какой высоте оказался бы рог в режиме «проткнуть полицейского».

— На какой высоте от земли были отверстия? — спросил я.

Блэкмур не мог сказать точно, не заглянув в свои записи, но помнил, что отверстия были в основном на высоте груди. — От пяти до шести футов от земли, — сказал он.

Я вспомнил ту ночь: стеклянный единорог, преломляющий блуждающий свет, хруст, когда что-то невидимое и острое пронзило дерево на высоте, на которой находилась бы моя голова, — если бы я не был достаточно умён, чтобы убраться с дороги.

— Признаков отравления мы не нашли, — сказал Блэкмур.

Некоторые деревья просто таинственно падали. Многие другие демонстрировали субоптимальный рост или другие деформации. Поэтому они устроили укрытие в лесу выше по склону и направили камеру замедленной съёмки на этот район.

— Она перестала работать после второй ночи, — сказал он.

Ещё бы, — подумал я.

Они дошли до того, что разрешили паре «этих уфологов-психопатов» разбить лагерь в лесу на две недели. Но те не заметили ничего странного, а они действительно искали.

Я спросил, были ли временные закономерности в повреждениях.

— В основном это происходило летом, — сказал Блэкмур. — Это всё, что я могу сказать навскидку.

— Вы вели записи? — спросил я. И они вели, как оказалось — вандализм был важной проблемой для Национального фонда. Блэкмур сказал, что пришлёт их мне, если я пообещаю, если выясню причину, поделиться информацией с ним.

И если окажется, что это священная роща, или место силы фей, или какая-то мистическая херня, подумал я, захочет

Инспектор Эдмондсон нашёл для меня дело о вандализме в лесу, и когда записи из Крофт-Касл прибыли в виде большого электронного листа, я начал сопоставлять их со своими наблюдениями НЛО и с хронологией встречи Зои Лейси. Я всё ещё занимался этим, когда началась пресс-конференция. Мы с Домиником взяли холодные напитки и присоединились почти ко всем остальным в участке, чтобы посмотреть её на внутреннем мониторе. В наши дни разумные полицейские следят за тем, чтобы у них была независимая запись любой встречи с журналистом. Это означало, что мы видели всё — то, что очень немногие из публики видели.

Для трудолюбивых нижних чинов полиции нет развлечения более захватывающего, чем наблюдение за тем, как их старший офицер проводит пресс-конференцию. Мало того, что есть вероятность, что это будет забавно смущающе, но если всё пойдёт очень плохо, полезно иметь предупреждение, чтобы можно было сделать ноги. Офицеры в звании инспектора и выше — сила в государстве, и им не нравится, когда их мягко противоречат, не говоря уже о том, чтобы им мешали или выставляли напоказ публично. Я уверен, что я был не единственным офицером в оперативном штабе, смотревшим телевизор и придумывавшим удобный список действий, который держал бы меня подальше от лемстерского участка — на всякий случай.

Началось всё нормально: инспектор Эдмондсон и главный инспектор Уиндроу сидели за столом на возвышении на подиуме и делали свои лучшие суровые, деловитые, «не на что смотреть, просто делаем свою работу с недооценённым профессионализмом» лица. Мы полиция, и мы навели порядок из хаоса — поверьте, братан!

Им потребовалось около десяти минут, чтобы перечислить список обвинений и объяснить, почему это чушь. Нет доказательств, что кто-то из семьи Марстоу был причастен к похищению, нет доказательств, что кто-то из местной цыганской общины был причастен, и нет доказательств существования неформальной сети лагерей по контрабанде детей. Когда Уиндроу закончил, пара журналистов спросила его, уверен ли он на сто процентов, что семья Марстоу не была вовлечена и что по стране не бродят цыгане, ворующие детей и незаконно живущие на пособие по нетрудоспособности, — крест его сердце и умереть надеюсь.

Уиндроу повторил себя в манере человека, который совершенно счастлив сидеть и повторять себя, пока всем не надоест и они не разойдутся по домам. По непонятным причинам он не выдвинул рабочую теорию о том, что детей похитили феи.

Именно такое введение в заблуждение, подумал я, и порождает недоверие к полиции.

Шэрон Пайк определённо не доверяла полиции, потому что встала и потребовала объяснить насчёт Гарри Плимптона.

— Которого Николь назвала по имени как одного из мужчин, которые её удерживали, — сказала она.

Я посмотрел на Доминика, чтобы узнать, значит ли это имя что-то для него, — его лицо сморщилось в напряжении.

— Сын дочери сестры тёти Энди, — сказал он через мгновение. — Второй двоюродный брат. Ты встречал его на запекании овцы.

Я был впечатлён. В моей семье, как только дело доходит до племянников или дядей, все становятся двоюродными братьями и сёстрами, и даже это включает любого случайного бывшего незнакомца, которому удалось засунуть ноги под стол.

Я услышал оживление из оперативного штаба, пока кто-то искал соответствующее досье в ХОЛМСе. Тем временем Уиндроу оттягивал время, спрашивая, где и когда произошло опознание.

— Неужели это не суть вопроса? — сказала Шэрон Пайк. — Неужели вопрос в том, почему полиция не провела тщательное расследование?

Я заметил, что Уиндроу взглянул туда, где у него, должно быть, был спрятан планшет.

— Гарри Плимптон, — сказал он, — был всесторонне исключён из расследования. Не только он провёл бо́льшую часть интересующего нас периода, помогая в качестве добровольца в поисках, но и может отчитаться о своём местонахождении в остальное время.

Я посмотрел на Доминика, который кивнул в сторону оперативного штаба — Следственное подразделение работало, пока некоторые из нас развлекались в лесу.

— Его ставили в строй для опознания? — спросила Шэрон Пайк. — Были ли предприняты какие-либо усилия, чтобы попытаться опознать мужчин, похитивших Николь?

— Из-за серьёзности преступлений расследование было тщательным, — сказал Уиндроу. Он был слишком профессионален, чтобы позволить своему раздражению проявиться. — Мы следовали каждой линии расследования, как только она попадала в наше поле зрения.

— Тогда почему вы никого не арестовали? — спросила Шэрон Пайк.

У полиции была двухкамерная установка в зале для прессы, и, после некоторого времени случайного переключения взад-вперёд, тот, кто управлял микшерным пультом, решил, что Шэрон Пайк интереснее Уиндроу, и остановился на ней.

Я заметил, что журналисты по обе стороны от неё, казалось, были встревожены её поведением, но я не мог сказать, было ли это из-за её манеры или её вопросов.

— И кого же нам следовало арестовать? — спросил Уиндроу.

Шэрон Пайк театрально моргнула, как будто вопрос удивил её.

— Ну, Эндрю и Джоанн Марстоу, для начала, — сказала она. — Поскольку это был их план с самого начала.

Уиндроу перешёл на полицейский язык и повторил, что нет планов арестовывать Эндрю и Джоанн Марстоу, и они не помогают полиции в её расследовании и не считаются лицами, представляющими интерес.

— Конечно нет, — сказала Шэрон Пайк. — Потому что весь этот ужасный заговор был организован офицером полиции Уэст-Мерсии! — Она почти выкрикнула это. Журналисты вокруг неё начали отодвигаться, как будто опасаясь оказаться с ней в одном кадре.

— Шэрон, — сказал Уиндроу. — Если у вас есть какие-либо доказательства…

— Детектив-констебль Доминик Крофт, — сказала она.

— Ну, это многое объясняет, — сказал я. — Ты всегда был подозрительно на шаг впереди остальных.

— Это не смешно, — сказал Доминик, его лицо побледнело.

Он был прав, что волновался. Публичное обвинение такого рода будет висеть на нём.

Уиндроу буквально открыл рот от шока, но, к счастью, инспектор Эдмондсон вмешался.

— Это очень серьёзное обвинение, — сказал он. — Если у вас есть доказательства…

— Конечно, у меня есть доказательства, — сказала Шэрон Пайк и, порывшись в сумке, подняла то, что выглядело как прямоугольник чёрного пластика, и замаршировала к подиуму, крича, что «вот её доказательства», прежде чем шлёпнуть это перед Уиндроу.

— Это то, что вы не сможете замести под ковёр, — сказала Шэрон Пайк и ударила рукой по тому, что на вид и при дальнейшем криминалистическом анализе оказалось пластиковым подносом из-под коробки конфет Milk Tray.

Уиндроу посмотрел на пластиковый поднос, затем снова на Шэрон Пайк, после чего прикрыл рукой микрофон перед собой и что-то сказал.

— Конечно, со мной всё в порядке, — сказала Шэрон

Уиндроу снова заговорил, слишком тихо, чтобы его можно было разобрать.

Шэрон Пайк уставилась на него, а затем посмотрела на жалкий смятый кусок пластика перед собой. Её голова резко дёрнулась вверх, и она открыла рот, но не заговорила. Угол камеры был неудачным, чтобы чётко разглядеть выражение её лица, но вы могли прочитать замешательство в положении её плеч, когда она снова посмотрела на своё «доказательство».

Затем, не сказав ни слова, она повернулась и ушла. Полицейская камера бешено задвигалась, чтобы удержать её в кадре, пока она шла вверх по центральному проходу между рядами молчаливых журналистов и операторов.

У меня наступил один из тех моментов «кто-нибудь, сделайте что-нибудь», когда вы внезапно понимаете, что человек, который должен что-то сделать, — это вы. Я выкарабкался из-за стола и побежал вниз по лестнице, не заботясь о безопасности и о двоих полицейских в форме, поднимавшихся навстречу. Они благоразумно прижались к перилам, и я крикнул «спасибо», когда проскочил мимо.

Я не нашёл её на парковке, поэтому побежал к полицейской зоне и запрыгнул в «Асбо». К тому времени, как я был на главной дороге, я уже проверил по PNC, на чём она ездит — BMW X5 Diesel, что казалось довольно серьёзной машиной для человека, который живёт один в маленькой деревне. Может, у неё много родственников?

Я решил, что наиболее вероятным местом её назначения будет её дом в Рашпуле, на втором месте — её основной дом в Лондоне. За пределами этого — кто знает. Мне удалось связаться с Домиником по рации и попросить его вежливо спросить, не могут ли они присмотреть за BMW и Шэрон Пайк.

— Она будет вести себя немного странно, — сказал я. — Так что, возможно, её придётся госпитализировать по закону о психическом здоровье.

Я услышал, как Доминик поперхнулся. Госпитализация видной журналистки была бы, как они говорят, проблематичной. Но и Варфоломей, и Кингсли оставили подробные заметки о людях, которые попали под влияние, — seducere, как называл это Варфоломей, — и стали настолько безумными, что рвали на себе одежду и могли причинить себе вред, если бы их не сдерживали.

Я подумывал включить проблесковые маячки, но не хотел превышать свои полномочия — и не был уверен, что это сильно поможет, если я врежусь в прицеп с сеном. В моей голове рос наихудший сценарий, поэтому я поехал прямо к фахверковому особняку Лейси. И, конечно, снаружи был припаркован белый BMW X5 Diesel с правильным номером. Я подъехал и увидел Шэрон Пайк, колотящую в пластиковую дверь и кричащую во всё горло.

Прежде чем я успел до неё добраться, дверь открылась, и Шэрон Пайк резко отшатнулась, когда навстречу ей вышла маленькая бледная фигурка. Всё, что она собиралась сказать, застряло в горле. И в наступившей тишине я услышал, как маленькая девочка сказала:

— Ты чего себя бьёшь?

Шэрон Пайк ударила себя, и девочка хихикнула и велела ей сделать это снова.

Я добрался до них как раз вовремя, чтобы увидеть, как Шэрон Пайк бьёт себя по лицу достаточно сильно, чтобы пошла кровь.

Некоторые полицейские ситуации одинаковы, где бы и с кем бы вы ни имели дело. Я встал между Шэрон Пайк и девочкой и заговорил своим командным голосом.

— Прекрати это!

Вероятно-не-Николь усмехнулась на меня.

— Ты мне не нравишься. Уйди.

— Прекрати это!

— Уйди, — закричала она.

— Посмотри мне в глаза, — сказал я и ждал, пока она неохотно поднимет голову, чтобы сделать это. — На меня это не действует.

Ненастоящая-Николь прищурилась на меня.

— Почему? — спросила она.

— Потому что я полицейский, и моя работа — бить маленьких детей, если они плохо себя ведут.

— Ты не будешь, — сказала она.

— Могу и буду, если ты не будешь вести себя прилично, — сказал я.

— Ты не посмеешь!

Ты думаешь, что, потому что ты маленькая, я не буду тебя бить. Но я твоя мать, и я знаю, что для тебя лучше. И если я должна тебя бить, значит, я буду это делать — это правда, подумал я. Взрослея, вы превращаетесь в своих родителей.

— Иди внутрь и веди себя прилично, — сказал я. — Мы поговорим об этом позже.

Она бросила на меня угрюмый взгляд, прежде чем повернуться и уйти в дом. Она хотела хлопнуть дверью, но не посмела.

Шэрон Пайк стояла с ошарашенным видом человека, которого сбил автобус. Я решил отвести её в приходской зал — это будет достаточно нейтральное место. Когда я взял её под руку, она посмотрела на меня тем смутно-благодарным взглядом, который вы получаете от представителей общественности, когда они понимают, что вы уводите их из того бардака, в который они сами себя впутали.

Место было расчищено со времени праздничного запекания овцы, но в холодильнике за прилавком всё ещё было несколько бутылок «Эвиан». Шэрон Пайк с благодарностью взяла свою, и когда я усадил её на складной стул, она сделала изящный глоток. Я разложил второй стул и сел напротив неё, достаточно близко для интимности, но достаточно далеко, чтобы не угрожать.

— Что случилось? — спросила она.

— Вы были подвергнуты форме внушения, — сказал я. — Вроде гипноза.

Шэрон сделала ещё глоток воды и покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Это невозможно.

— Обычно — нет, — сказал я. — Это особый случай.

— Кто? Кто сделал это со мной?

— Не могу сказать, — сказал я.

— Не можете или не хотите? — спросила она, замешательство уходило. Я не думал, что мне нужно беспокоиться о том, что она разорвёт на себе одежду, но моё окно для получения полезной информации сужалось, пока она переходила из жертвы в журналиста.

— Это часть текущего расследования, — сказал я. — Но вы только что встали и обвинили полицию Уэст-Мерсии в сговоре с целью сокрытия похищения двух детей, и сделали это перед всем пресс-корпусом.

Шэрон подняла руку, чтобы остановить меня.

— Да, да, да, — сказала она. — Я была там. О боже, это всё записано на плёнку.

— Мисс Пайк, — сказал я. — Это важно. Вы помните, откуда взялись эти идеи?

— Вы констебль Питер Грант, — сказала она. — Я наводила о вас справки, вы работаете в Специальном оценочном подразделении — собственном «Секретных материалах» Метрополитена. Я слышала, вы расследуете привидений, инопланетян и экстрасенсов… — Она замолчала. — Экстрасенсов, — она потерла лоб. — Господи Иисусе. — Она посмотрела на меня, прищурившись.

— Экстрасенсов? — спросила она.

— Это текущее расследование, — сказал я.

— Знаете, я бы с радостью сказала, что это маленькое чудовище заставило меня это сделать. Но я думаю, она просто подтолкнула меня в правильном

— Вы уверены, что это была девочка? — спросил я. — Не Виктория или Дерек?

— О, это была маленькая Ники, — сказала Шэрон. — Виктория, я уверена, вы могли заметить, совершенно бесхребетная. А Дерек не лучше, чем должен быть.

— Дерек? — спросил я, гадая, что это значит.

— Всё, что дышит, — сказала она. — Даже я пару раз. — Она снова вздохнула и допила воду. Хорошая новость об обаянии в том, что оно всё в голове — с ней всё будет в порядке. — Лучший секс в моей жизни.

— Все имена и детали, которые вы перечислили на пресс-конференции…

— Вы решили постоянно это поднимать, — сказала Шэрон.

— Вы предоставили детали? — спросил я. — Или Николь? — Я решил не поднимать возможность того, что девочка была подменышем. Не тогда, когда Шэрон так любезно думала, что зашла в тупик.

— Нет, — сказала она. — Я предоставила все детали — вот вам и профессионализм. — Она выпрямила плечи. — Николь экстрасенс?

— Мы не используем этот термин, — сказал я.

— Правда? Какой термин вы используете?

— Мы просто называем их людьми, которые необычно хорошо умеют заставлять других делать то, что они хотят, — сказал я. — Это сбивает с толку, но, к счастью, довольно редко. — Как и моя способность нести чушь, подумал я.

— И Николь — один из таких необычных людей?

— Расследование продолжается, — сказал я.

За исключением того, что оно не продолжалось. Потому что я застрял в ожидании результатов ДНК.

Первым шагом было выставить людей в поле за Старым пасторским домом, чтобы убедиться, что ненастоящая Николь не сбежит через задний двор. К счастью, я был в хороших отношениях с Уиндроу за то, что так быстро разобрался с Шэрон Пайк.

— Кто где? — спросил он, когда я позвонил ему.

— В своём коттедже, отдыхает, — сказал я.

— Признаки прессы? — спросил он.

— Пока нет, — сказал я. — Какова была реакция после того, как мисс Пайк ушла?

— Недоумение, — сказал он. — Думаю, они могут просто сделать вид, что этого не было.

— Серьёзно?

— Скоро узнаем, — сказал он.

Итак, я выставил людей в поле и на главной дороге с указаниями следить за любыми приходами и уходами, но не вмешиваться, если не попросят. Я как раз пытался сообразить, что делать дальше, когда позвонил доктор Валид.

— Во-первых, — сказал он, — Ханна и Николь — сводные сёстры, у них общий отец Дерек Лейси.

— Господи, — сказал я. — Шэрон Пайк не шутила насчёт Дерека. — А затем до меня дошли последствия. — Подождите. Если вы могли это определить, значит, образец, который я вам дал, принадлежал Николь Лейси.

— Правильно, — сказал доктор Валид. — Образцы, взятые с бутылок из-под напитка, определённо принадлежат ребёнку Дерека и Виктории Лейси — если, конечно, вы не перепутали образцы.

Я не стал спрашивать, уверен ли он. Когда доктор Валид даёт результат ДНК, вы можете брать его в суд — буквально.

Он, очевидно, правильно истолковал моё молчание как доказательство того, что я в замешательстве, потому что продолжил рассказывать, что связался с лабораториями, которые обрабатывали образцы ДНК для расследования.

— Образцы с бутылок совпадают с образцом крови с полоски ткани, которую вы нашли, но не с базовыми образцами, которые были взяты в доме Лейси в начале расследования, — сказал Валид. — Волосяные фолликулы, кажется. Хотя у них есть общий родитель.

— Дерек Лейси?

— Очень хорошо, — сказал доктор Валид.

Боже, подумал я, он действительно не пропускает ни одной юбки.

Одиннадцать лет назад Зои Лейси сбежала с младенцем-сводной сестрой, встретила фейри и вернулась с другой сводной сестрой. И Лейси одиннадцать лет растили подменыша, пока неделю назад. Когда фейри, по какой-то причине, не подменили их обратно.

Что я собирался сказать главному инспектору Уиндроу? Я только что умудрился продать ему идею подменыша. И что я собирался сказать Виктории Лейси — что на самом деле, генетически, монстр в их логове — её биологическая дочь?

И почему они были физически идентичны?

— Что ты планируешь делать дальше? — спросил доктор Валид.

— Не знаю, — сказал я. — Придётся что-то придумать.

15. Окно возможностей

Если спросить любого полицейского, почему он остаётся на работе, которая подвергает его оскорблениям от мелких преступников и до министров правительства, он скажет: из-за разнообразия. Из-за того, что никогда не знаешь, чем будешь заниматься, когда заступаешь на смену. Соответственно, ваше обучение и опыт делают упор на свободный набор принципов, которые можно применять к широкому кругу ситуаций.

Они таковы: не дай этому распространиться, убедись, что никто не умер, убедись, что никто не умрёт в ближайшее время — и убедись, что ты вызвал подкрепление до того, как оно понадобится.

Я окружил дом Лейси, следующим шагом было убедиться, что Виктория и Дерек не ранены и не мертвы. Поэтому я вернулся внутрь, но не раньше, чем попросил Доминика собрать здоровенных полицейских в форме и ждать снаружи с инструкцией прийти за мной, если я не выйду через десять минут.

Я застал Дерека и Викторию на кухне, по-видимому, невредимых, за исключением их доблестной попытки заработать алкогольное отравление. Они сидели друг напротив друга за огромным дубовым кухонным столом. Дерек поставил перед собой две полбутылки Bell's — одну пустую, другую почти допитую — в то время как у Виктории было две бутылки красного вина и подозрительного вида бутылка Bailey's, которая, как я подозревал, относилась к нескольким прошлым Рождествам.

— Как вы, ребята, поживаете? — спросил я.

— Нормально, — ровно сказала Виктория. — Спасибо, что спросили.

Дерек закатил глаза и посмотрел на меня с выражением «посмотрите, что нам, мужикам, приходится терпеть», которое я проигнорировал.

— Где Николь? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более бодро и деловито.

— В логове, — сказала Виктория.

Прежде чем пойти посмотреть, я задержался у входа на кухню и спросил, не хочет ли кто-нибудь из них выйти из дома.

— Сейчас самое подходящее время для этого, — сказал я.

Виктория продолжала сидеть ко мне спиной.

— С чего бы нам хотеть уходить? — сказала она. — Всё, что нам нужно, здесь.

Они что-то знают, — подумал я, осторожно направляясь в логово. Но что именно они знают? Трудно было представить, что Дерек провёл ночь с фейри и ничего не заметил — или, возможно, мать его ребёнка просто выглядела как туристка или, возможно, особенно привлекательная овца. Мне очень хотелось спросить, но я сомневался, что он ответит прямо сейчас. Я мысленно добавил это в список дел на

Я услышал её ещё до того, как достиг двери, — очень свиноподобный храп, и действительно, я нашёл её лежащей на спине спящей среди фантиков от конфет. Она выглядела в точности как любой другой надоедливый одиннадцатилетний ребёнок, которого меня когда-либо заставляли нянчить.

Я снова подумал о том, чтобы просто подхватить её прямо здесь и сейчас и бежать. Но бежать куда? И с какой целью? Я не думал, что социальные службы Херефордшира будут в восторге от того, что я сваливаю на них плохо социализированного предподростка со способностями контроля над разумом. И, предположив, что мы вернём настоящую фальшивую Николь, ту, которая на самом деле выросла в Рашпуле, у нас окажется на одного ребёнка больше, чем нужно. В этом случае нам нужно будет найти кого-то, кто позаботится о ней.

Я оставил спящего подменыша в покое и отступил из дома, прежде чем Доминик и отряд головорезов ворвутся внутрь.

Доминик ждал снаружи, прислонившись к заднему борту «Ниссана», который он, очевидно, задом заехал в подъездную дорожку Лейси, чтобы создать внушительный блокпост. Отряд головорезов — на самом деле пара офицеров поддержки общины из команды безопасного соседства — убрался, как только увидел, что я в порядке.

Уже близился вечер, но жара не спадала, и не было никаких признаков ветерка. Я присоединился к Доминику у заднего борта, который, по крайней мере, находился в тени деревьев, отделявших пасторский дом от переулка. Он протянул мне бутылку «Эвиан», которая, если и не была холодной, то заметно прохладнее меня. Я включил свой телефон обратно и проверил сообщения. Затем я включил одноразовый телефон и проверил его — то же самое.

Я сказал Доминику, что не думаю, чтобы кто-то куда-то пошёл — по крайней мере, до темноты.

— Ты, кажется, очень уверен, что сегодня вечером что-то случится, — сказал он. Что означало: ты что-то знаешь, и тебе лучше сказать мне что.

— Это фазы луны, — сказал я. — Ханна и Николь пропали две недели назад, когда луна была в первой четверти.

— Это когда половина на половину, да?

— И когда я просматривал все базы данных, стало ясно, что все подтверждённые события и большинство подозрительных событий произошли между первой и третьей четвертью. Другими словами, для любого из этого дерьма луна должна быть по крайней мере наполовину полной. А сегодня ночью…?

— Последняя ночь?

— Да, — сказал я. — Возможно.

— Возможно?

— Почему луна должна влиять на всё это? — сказал я. — Какой возможный механизм действует?

— Ну… — начал Доминик.

— Ты собираешься спросить о приливах, да?

— Нет, — сказал он. — Я собирался сказать, что механизм не имеет значения в данный момент.

— Сегодня ночью — та самая ночь, — сказал я.

— Так что насчёт приливов? — спросил Доминик.

— Гравитация, — сказал я. — Это механизм приливов.

— Во всех живых существах есть вода, — сказал Доминик.

— Гравитация воздействует на океаны, потому что они плещутся, — сказал я. — Не потому, что они состоят из воды.

— Ну, меня и просветили, — сказал он.

— Чёрт возьми, — сказал я.

— Итак, луна влияет на магию, почему?

— Я работаю над несколькими теориями, — сказал я. — Но в настоящее время я склоняюсь к гипотезе, что луна оказывает, казалось бы, произвольное влияние на магию, потому что ей нравится меня бесить.

— Это теория с высокой степенью применимости к другим сферам жизни, — сказал он.

— Да, — сказал я, и мы спонтанно ударили кулаками.

Проблема с подкреплением в том, что когда оно нужно, оно нужно сейчас, а не через два-три часа из Лондона. Поэтому, пока я шёл обратно в коровник, чтобы принять душ и переодеться, я прокручивал в голове, что скажу. Я как раз пытался подобрать формулировки, которые не намекали бы на то, что ничто из случившегося не было моей виной, когда зазвонил одноразовый телефон.

Наверное, не туда попали, — подумал я, когда ответил. Но это была не ошибка. Это была Лесли.

— Привет, Питер, — сказала она.

— Где ты? — спросил я.

— Типа я тебе скажу, — сказала Лесли, её тон был таким же, как если бы мы всё ещё шли по Черинг-Кросс-роуд, засунув большие пальцы за бронежилеты. Я остановился и сел на невысокую садовую стену. Мне потребовалось мгновение, чтобы перевести дух.

— Ты должна вернуться, Лесли, — сказал я. — Это не закончится ничем хорошим.

— Слушай, — сказала она. — Слушай, я позвонила, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке.

— В порядке ли со мной? — Мой голос даже подскочил на октаву. Это было неловко. — Это ты по уши в дерьме.

— Да, но по крайней мере я знаю, что делаю, — сказала она.

— Что ты делаешь?

— Я не собираюсь тратить наше маленькое время на разговоры о херне, — сказала она. — Ты уже трахаешь Беверли?

— Какое тебе дело?

— Потому что я хочу, чтобы ты был счастлив, ты, болван, — сказала она. — Потому что ты слишком много времени тратишь на переживания о херне, которая не важна. И ты никогда не знаешь… — Она заколебалась, и на этот раз я услышал, как её голос дрогнул. — Никогда не знаешь, когда всё это могут отнять.

— Вот что я тебе скажу, — сказал я. — Ты вернись, и я позволю тебе управлять моей личной жизнью.

Я услышал что-то, что могло быть смехом, а могло быть кашлем.

— Да, это заманчиво, — сказала она.

— Хочешь сделать меня счастливым, Лесли? — сказал я. — Встретимся где-нибудь — чтобы я, по крайней мере, знал, что ты в безопасности.

На этот раз настоящий смех — горький.

— Я перешла черту, Питер, — сказала она. — Я никогда больше не буду в безопасности.

— Нет, — сказал я.

— И я сделала это с открытыми глазами, — сказала она. — Ты всегда говорил, что люди должны принимать последствия своих поступков — это я принимаю.

— Ты знаешь, что я нёс херню. И, кроме того, вернуться — это и было бы принятием последствий, — сказал я.

— У тебя есть около года, Питер, — сказала Лесли. — Потом всё точно начнётся — если будешь держать голову низко, я, возможно, смогу тебя из этого вытащить.

— Вытащить из чего? — спросил я.

— Время вышло, — сказала Лесли. — Береги себя.

Связь оборвалась.

Вечерний свет разрезал верхушки деревьев, машина замедлилась, проезжая мимо меня, а затем ускорилась в сторону приходского зала. Что-то безумно чирикало в кусте в паре метров от моей головы.

Что это, чёрт возьми, должно было быть — дружеское предупреждение? Что-то, чтобы облегчить её совесть? Или вторые мысли? Было ли это частью плана, и если да, то чьего плана? Год? Блядь, блядь, блядь. Почему год?

Слишком поздно я потянулся за своим телефоном, чтобы позвонить Найтингейлу, но от инспектора Поллока

Итак, подкрепления не будет до особого уведомления.

Я встал и побежал вверх по переулку к коровнику. Мне нужен был душ, чтобы успокоиться, смена одежды и план.

Итак, сдерживание. Остановить маленького монстра, который сейчас обитает в пасторском доме, от того, чтобы делать что-то с другими представителями общественности. Предотвратить дальнейшие нарушения общественного порядка со стороны Принцессы Луны и её друзей. Что оставляет Николь, нашего обратного подменыша, застрявшей с фейри, пока Найтингейл не сможет приехать и помочь.

Где застрявшей? В розовом, оранжевом и синем замке Ханны.

Я оставил душ прохладным в надежде, что это запустит мой мозг.

Продержаться ночь, а затем попросить разрешения допросить Ханну. Может быть, немного пошаманить, чтобы показать ей, что я на её стороне. В долгосрочной перспективе — расширить сетку детекторов на возможные места обитания фей. Повторно опросить Зои Томас насчёт инопланетян и допросить Дерека Лейси насчёт его случайных сексуальных контактов со сверхъестественным.

Я вышел из душа и обнаружил, что мой планшет пищит. Детекторы в Пайон-Вуд-Кэмпе и на перекрёстке Римской дороги перестали передавать сигнал. Совпадение? Не смешите меня.

На мне были хаки брюки, которые я использую только для грязной работы и которые определённо не для улицы, — немодные, но с усиленными коленями и множеством карманов. Я натянул их вместе с ботинками для ООП.

Мы могли бы также привлечь фольклористов и священников и начать составлять списки вероятных мест замков, плюс профессор Постмартин мог бы раскопать записи графских практиков по Херефордширу и соседним графствам — кто-то же должен был заметить замок фейри.

К востоку от Римской дороги детектор в Яттоне отключился.

Затем я надел свой служебный пояс с телескопической дубинкой, перцовым баллончиком, наручниками, а затем бронежилет поверх того, что, как я понял, должно быть, было одной из футболок Беверли, потому что она была мне мала и на ней было написано «ПЕРЕСТАНЬ ПЯЛИТЬСЯ И УЙДИ С ДОРОГИ». Когда я натягивал её, я почувствовал запах Беверли — не её вестигию, а человеческий запах пота и чистой кожи.

Я подумал о ружьях — но я, вероятно, только отстрелил бы себе ногу. То же самое, вероятно, относилось и к посохам Хью Освальда, но когда я вытащил один из мешка, он показался мне твёрдым и успокаивающим в руке.

Ночь может быть темна и полна ужасов, — подумал я, — но у меня есть большая палка.

— Есть что-то, что я должен знать? — спросил Доминик, когда я снова присоединился к нему снаружи Старого пасторского дома. Я показал ему трек детекторов на планшете и сказал, что подкрепление приостановлено. Он вздохнул.

— Ты был прав, — сказал он. — Сегодня та самая ночь.

— Похоже на то, — сказал я.

— У меня есть время переодеться? — спросил он.

— Да — не думаю, что что-то начнётся, пока не поднимется луна. — Я проверил свой блокнот. — А это не раньше половины одиннадцатого.

Итак, пока Доминик уехал подпоясывать чресла, я позвонил Беверли, которая, казалось, была на вечеринке у парового органа.

— Я веду переговоры, — крикнула она поверх шарманки и визжащих детей.

— О чём? — закричал я в ответ.

— О речных делах, — закричала она. — Расскажу, когда вернусь — не жди.

Доминик вернулся через полчаса в карго и настоящих фермерских резиновых сапогах. Оказывается, они настоящие, когда грязь навсегда обесцветила резину до уровня лодыжек. Он принёс свою собственную телескопическую дубинку и свой бронежилет в бежевом «под прикрытием» чехле.

Он также принёс складной стол, пару складных стульев и корзину для пикника. Мы установили их в задней части «Ниссана», сели и выпили.

— Потрясающе, — сказал я. — Теперь нам не хватает только колоды карт.

Когда солнце село, детектор в Крофт-Амбре отключился, и мы позвонили Стэн, которая жила поблизости в Яттон-Марш, чтобы узнать, не заметила ли она чего-нибудь. Доминик закричал в телефон, чтобы Стэн выключила музыку, но без видимого успеха. Он скривился и повернул телефон в мою сторону, чтобы я мог услышать отрывок сырого кавера Children of the Revolution, прежде чем Доминик с отвращением отключился.

— Она снова нюхала солярку и слушала 9XDead[334], — сказал он. — Ничего внятного от неё не будет до среды. — Он убрал телефон. — У нас вообще есть оперативный план на случай встречи с единорогами? — спросил он и рассмеялся. — Не могу поверить, что я это сказал.

— Приоритет номер один — защита гражданских, — сказал я. — Приоритет номер два — если сможем, проследить за ними туда, откуда они пришли, в надежде вернуть настоящую Николь.

Доминик решил рискнуть и сбегать за напитками. Пока его не было, я развлекался тем, что подключился к вайфаю Лейси и посмотрел первые страницы онлайн-газет. Express вышел с новой теорией заговора о Диане, качественные газеты — с Сирией и вкраплениями фрекинга, таблоиды — с крикетом и королевской семьёй. Уиндроу был прав. Небольшое помешательство Шэрон Пайк тихонько забывалось. В этом был смысл. Ни одна профессия не любит выносить грязное бельё на публику.

Найтингейл позвонил наконец.

Они вычислили сигнал телефона Лесли до квартиры в поместье Дог-Кеннел-Хилл в Далвиче[335], и после необходимого количества времени, проведённого с криками «полиция» и «чисто», Найтингейл вошёл на кухню и обнаружил на столе конверт с его именем.

— Это был один из тех белых конвертов, в которых приходят поздравительные открытки, а внутри была такая же, с котом на обложке, облизывающим лапу, и надписью «С соболезнованиями» розовыми буквами. Внутри были слова «ХОРОШАЯ ПОПЫТКА».

— Я же говорил, — сказал я.

— Она могла бы оставить нам демоническую ловушку, — сказал Найтингейл. — Или что-то обыденное, но столь же неприятное. Это очень бесит, если честно. Я уверен, что она пытается нам что-то сообщить, но будь я проклят, если знаю, что именно. Она сказала что-нибудь важное по телефону?

— Я лучше расскажу вам об этом звонке лично, — сказал я.

— Вполне, — сказал Найтингейл. — Как у тебя дела?

Я кратко ввёл его в курс дела.

— Думаю, у вас скоро начнётся движуха, — сказал я. — Не помешала бы помощь.

— Я выеду, как только убежусь, что Лесли действительно покинула этот район, — сказал он. — Это поставит меня в твоём районе через четыре-пять часов. Продержишься до тех пор?

— Так точно, сэр, — сказал

— Помни, Питер, фейри — как павлины. Они важничают и хвастаются, и будут ожидать того же от тебя, — сказал он. — Устрой хорошее шоу, и, возможно, тебе удастся избежать реального физического столкновения.

— А если я не смогу избежать физического столкновения?

— Я бы предпочёл, чтобы ты смог, — сказал Найтингейл.

— А если не смогу?

— Дерись как полицейский, — сказал он. — Это должно застать их врасплох.

Но какой полицейский? — подумал я.

Найтингейл сказал, что ему пора, и повесил трубку. Я сидел, глядя в сгущающуюся темноту, пока зарянка храбро пыталась залиться трелью. Но по крайней мере чёртов вяхирь к тому времени заткнулся.

Доминик вернулся с флягой кофе, и мы некоторое время сидели молча, пока что-то вдалеке имитировало музыку из сцены в душе из Психо[336].

— Певчий дрозд, — сказал Доминик.

Планшет запищал, и все детекторы в Покхаус-Вуде отключились — все.

— Всё возвращается к Покхаус-Вуду, — сказал я. — Как будто это петля, вокруг которой все движутся.

— Петля?

— Не знаю, — сказал я. — Ось, кольцевая развязка, склад, врата?

— Думаешь, нам стоит проверить это место? — спросил Доминик.

— Не нужно, — сказал я. — Думаю, они идут сюда.

Мы пили кофе и слушали птиц и ждали.

— Виктор хочет пожениться, — сказал Доминик.

— Поздравляю, — сказал я.

— Я не очень-то хочу, — сказал Доминик.

— Правда?

— Господи, нет, — сказал Доминик. — Я не хочу портить то, что у нас есть.

— Почему это должно испортить?

— Во-первых, мне пришлось бы жить на его чёртовой ферме, — сказал он. — Не то чтобы он собирался переезжать в мою квартиру. Это всё Дэвид Кэмерон виноват, знаешь ли — ему нужен был его модный чёртов Закон об однополых парах[337].

— Скажи ему, что хочешь долгой помолвки, — сказал я.

Доминик вздохнул.

— Ты бы женился на нём? — спросил он.

— На ком, на Викторе?

— Конечно, на Викторе.

Я немного подумал.

— Нет, — сказал я. — С таким графиком работы — на работе и так плохо со сменами. Но фермерство — от зари до зари — нет, спасибо.

— В этом-то и дело, — сказал Доминик.

— Спорим, он останется в форме, — сказал я. — Вся эта тяжёлая работа.

— Есть такое, — сказал Доминик. — Даже если он и пахнет коровьим дерьмом. А как насчёт Беверли?

— Чего, замужества?

— Почему нет?

Я вспомнил Изиду, жену реки Оксли, которая сказала мне, что не стоит торопиться в воду. «Это не решение, которое стоит принимать сгоряча», — сказала она. Но я принял его, той ночью на берегу Лагга. Бросился очертя голову, как дурак.

— Я пересеку этот мост, когда подойду к нему, — сказал я.

— Питер, — сказал Доминик.

— Да?

— Все птицы замолчали, — сказал он.

Мы медленно встали на ноги и прислушались.

Я едва мог слышать звук телевизора, доносящийся из дома вверх по дороге, и низкий гул голосов, который, вероятно, был толпой у «Лебедя в тростниках». Далеко-далеко автомобиль с дизельным двигателем с трудом поднимался по крутому склону.

Доминик использовал свою рацию, чтобы вызвать наблюдателей, которых мы разместили в поле к западу от деревни, сидящих в «Тойоте», откуда открывался хороший вид на бездорожные подходы как к Старому пасторскому дому, так и к дому Марстоу. Им было приказано сообщать о любом движении, странных огнях и/или другой общей странности и не выходить из «Тойоты», если им не скажут. Пока они ничего не видели. Доминик посоветовал им оставаться начеку.

— Тебе не обязательно делать это со мной, — сказал я, проверяя хватку на посохе Хью Освальда и немного помахивая им.

Доминик рассмеялся.

— Мой район, моя деревня, — сказал он. — Вероятно, и мой фольклор. Так что да — на самом деле, думаю, да.

— Хорошо, — сказал я. — Если что-то странное зайдёт мне за спину, прикрывай меня и бей всё, что не маленький ребёнок. Изо всех сил — ты хочешь повалить их как можно быстрее.

— Повалить кого?

— Хотел бы я знать.

— Итак, резюмируя, — сказал Доминик, — мы охраняем Лейси, предотвращаем любое сверхъестественное вмешательство, следуем за любой… вещью туда, откуда она пришла.

— Что, вероятно, будет Покхаус-Вуд.

— И спасаем любых пропавших детей, которые могут валяться поблизости. Это всё?

— Такой план, — сказал я.

Который в ту же секунду полностью развалился.

На моём планшете заиграл сигнал красной тревоги из Звёздного пути, означающий, что один из детекторов в деревне отключился. Я, естественно, повернулся, чтобы посмотреть на Старый пасторский дом, — отошёл в сторону, чтобы попытаться заглянуть за угол, — но ничего не было. То же самое от наших наблюдателей в «Тойоте» — ничего.

Я проверил планшет и увидел, что другой деревенский детектор отключился — тот, что у дома Марстоу.

От Старого пасторского дома до тупика было не менее четырёхсот метров, и мы с Домиником преодолели их менее чем за полторы минуты, что довольно впечатляюще, учитывая всё снаряжение, которое мы несли, и тот факт, что это был, чёрт возьми, подъём в гору.

Изнутри дома доносились звуки ударов и высокие крики, что означало, что мы, возможно, даже прибавили шагу, прежде чем вспышка осветила окна первого этажа. За ней последовал характерный грохот дробовика, заставивший нас замереть у парадной двери.

Мы встали по обе стороны дверного проёма, и я носком ноги толкнул дверь. Она была не заперта и открылась внутрь.

Эти деревенские жители, подумал я, не пренебрегают основами домашней безопасности.

Мы услышали, как Энди ругается, увидели ещё одну вспышку и услышали ещё один выстрел.

— Энди, приятель, — крикнул Доминик. — Это ты там с ружьём?

— Да, — крикнул в ответ Энди изнутри. — Ублюдки пытаются залезть через задний вход.

Двойная вспышка, два выстрела подряд, звон разбитого оконного стекла.

— Мы заходим через передний вход, — крикнул Доминик. — Не смей, блядь, стрелять в нас.

— Лады, — почти небрежно крикнул Энди.

Доминик вошёл первым. Это была его идея, в конце концов.

Мы застали Энди прижатым к стене у кухонной двери, с ружьём наготове.

— Я пытался вам позвонить, — сказал он, когда мы присоединились к нему. — Но все телефоны сдохли.

— Где дети? — спросил Доминик.

— Наверху с Джоанн, — сказал Энди.

Я заглянул за дверной косяк. Свет на кухне был выключен, половина окон выбита. Свет с верхнего этажа заливал сад, освещая качели, вращающуюся сушилку для белья и блестящую форму — похожую на лошадь, выточенную из стекла. Она фыркнула, и её огромная голова замоталась из стороны в сторону — выискивая проход.

Энди покорно отдал ружьё, когда Доминик попросил.

— Всё равно патроны кончились, — сказал он. Тем не менее Доминик открыл его и проверил. Интересно, есть ли у Энди лицензия на ружьё, но решил, что сейчас не время спрашивать. Доминик аккуратно положил его и

— Энди, — сказал я. — Я хочу, чтобы ты поднялся наверх, выбрал самую безопасную комнату и забаррикадировал себя, Джоанн и детей.

Я ожидал, что он будет спорить, но он, казалось, испытывал трогательное доверие к полиции и сделал, как ему сказали.

— Что теперь будем делать? — спросил Доминик, когда Энди благополучно поднялся наверх.

— Мы идём вперёд, — сказал я. — И деэскалируем ситуацию.

Доминик кивнул.

— Деэскалация, — сказал он. — Один из моих любимых приёмов.

Павлины, — сказал Найтингейл.

Я расправил плечи, поднял посох Хью и вышел на кухню, уставился на зверя снаружи и сказал: «Эй, солнце! Прекрати это».

Единорог повернулся ко мне, лунный свет блестел на гребнях его спирального рога, и мгновение мы смотрели друг на друга через разбитое окно кухонной двери. Затем, быстрее, чем я мог бы поверить возможным, он опустил голову и рванул ко мне.

Его голова пролезла в разбитое окно, но плечи врезались в раму, вырвав её из кирпичной кладки с шумом, похожим на то, как если бы экскаватор таранил магазин товаров для дома. Между кухонной мебелью и столом у меня не было места, чтобы увернуться, а поворачиваться спиной к полуметровому шипу мне не казалось хорошей идеей.

Но я не был каким-то испуганным крестьянином, я был учеником, и меня тренировал человек, который командовал арьергардом при Эттерсберге. И сейчас мы должны были выяснить, насколько хороша была эта подготовка.

Предвидеть, — вдалбливал мне Найтингейл, — сформулировать, высвободить… и ради бога, Питер, у тебя должен быть следующий шаг готов в тот момент, когда ты высвобождаешь первое заклинание.

Я предвидел атаку и произносил заклинание, даже когда щепки дождём сыпались с потолка. Это был мой щит, знаменитый тем, что останавливал семь из десяти пистолетных пуль — в хороший день. Если бы зверь ударил в него в лоб, этот рог прошёл бы его насквозь. Но я держал его не в лоб — я держал его под углом, чтобы остриё соскользнуло вправо, потому что поверхность щита была очень скользкой.

И я знал это не из какого-то древнего текста, а потому что настрелял часы на полигоне, вызывая эту штуку под разными углами, пока Молли тыкала в меня палкой.

Зверь заревел от ярости, когда его рог безудержно скользнул влево. А куда рог, туда и голова, шея и плечи. Он врезался в кухонный стол чуть выше уровня колен и рухнул на бок среди осколков ламинированного ДСП. Его огромные копыта заскребли по линолеуму, пытаясь снова встать. Но у меня был готов следующий шаг — я развернулся и ударил посохом Хью изо всех сил. Я бы хотел попасть ему по голове, но моя досягаемость была недостаточна, и вместо этого железный наконечник посоха прошёлся по плечу единорога.

Он взревел от боли и разочарования.

Холодное железо, — подумал я. — Легенды правдивы.

Я ударил его снова, и он закричал.

Я продолжал удерживать щит направленным вниз, чтобы прижать его, и снова поднял посох.

Единорог перестал пытаться подняться и лежал, дрожа, уставившись на меня безумным карим глазом — в темноте он казался реальным, твёрдым и настоящим.

— Ты будешь хорошим мальчиком? — спросил я.

Безумный глаз закатился, но голова опустилась среди обломков кухонного шкафа, столовых приборов из нержавеющей стали и остатков лучшего сервиза Джоанн.

— Доминик, — сказал я. — Ты ещё здесь?

— Да, — сказал он. — Это было интересно.

— Мы сейчас отступим в коридор, — сказал я. — Дадим Принцессе Луне шанс встать.

Доминик положил мне руку на плечо и направил назад — отступая, я убрал щит с единорога, хотя старался держать его между собой и зверем.

Он замешкался сначала, но затем, с треском битого стекла, встал на ноги. Я думал, он попытается снова, но он сразу же начал разворачиваться, попутно срывая раковину со стены и обрушивая последний целый навесной шкаф. Вода ударила в потолок, когда холодный кран взлетел в воздух и вылетел в одно из разбитых окон. Даже когда он вышел через руины кухонной двери, он начал бледнеть, пока не остался только звук копыт, исчезающих в ночи.

— Мы не последуем за ним? — спросил Доминик.

— Я знаю, куда он идёт, — сказал я.

— Знаешь, — сказал Доминик, — кажется, я всё-таки женюсь на Викторе. Такие переживания заставляют взглянуть на жизнь в перспективе.

— Правда? — сказал я. — Моя всё ещё проносится перед глазами.

— Ладно, — сказал Доминик, когда мы отступили, чтобы избежать растущей лужи из-за воды, хлещущей из разбитой раковины. — Но ты уверен, что то, что ты видишь, — это не остаток твоей жизни?

Следующим шагом было безопасно вывести Марстоу из дома. Мы сыграли в камень, ножницы, бумагу, чтобы определить, кто из нас будет объяснять Джоанн, почему ей придётся выбивать новую кухню у совета графства Херефордшир, — я выиграл. Мы ждали внизу, пока они собирали вещи на ночь, и Доминик только что достал свою рацию, чтобы вызвать подкрепление, когда услышал сирену.

У неё было более медленное изменение тона, характерное для скорой помощи. Мы услышали, как она поднялась по склону, а затем остановилась дальше внизу — примерно там, где был Старый пасторский дом.

— О, чёрт, — сказал Доминик.

К тому времени, когда мы добрались туда, Дерека уже выкатывали из дома на каталке. На нём был шейный корсет и кислородная маска — на боку головы была давящая повязка. Инспектор Эдмондсон взял руководство местом происшествия. Мы рассказали ему санированную версию того, что случилось с нами, а он объяснил, что его люди обыскали дом и что Виктория и ненастоящая-Николь пропали.

16. Движение вперёд

Дом Пэка, Покхаус[338], где блуждающие огоньки имели обыкновение заводить путников в чащу, — и заставлять полицейских нарушать правила дорожного движения с особой жестокостью. Я сказал Доминику дать газу, и он именно это и сделал.

Кто бы ни ударил Дерека Лейси по голове — а я ставил на Викторию Лейси на кухне с бутылкой Bailey's, — у них было хороших двадцать минут форы. Но, поскольку машину они не взяли, у нас мог быть шанс их перехватить — буквально у перевала, как потом оказалось.

Большой «Ниссан» взревел, когда мы делали тонну[339] по B4632 в сторону Мортимерс-Кросс. И, поверьте, не стоит этого делать без катапультного кресла. Позади я увидел огни и сирены — ресурсы начали стягиваться из Лемстера; чёрт знает, что главный инспектор Уиндроу обо всём этом подумает.

— Думаю, у нас будут проблемы, — сказал я.

— Что значит «у нас»? — сказал Доминик. — Я планирую свалить всё на тебя.

Он резко свернул направо в поворот, который

— Это, — сказал Доминик, — не соответствует кодексу сельской местности.

Насколько я мог судить, мы прыгали по открытому полю — впереди в свете фар блеснул какой-то тусклый металл.

— Ещё ворота, — крикнул Доминик, и я высунулся и сбил и эти. Посох, казалось, завибрировал у меня в руке, когда я использовал его, мурлыча, пока металлические пятиворотные ворота без лишнего шума падали на землю.

Затем мы тряслись по туннелю из деревьев, с проблесками светло-серого слева. Я понял, что мы на той самой тропе, по которой Зои шла с младенцем Николь более десяти лет назад. Тропе, по которой вообще-то не предназначено ездить на скорости.

Я увидел бледные лица, внезапно попавшие в свет фар — Доминик тоже их увидел и ударил по тормозам. «Ниссан» заскользил, занес корму к берегу реки, прежде чем выровняться, и замедлился до остановки в паре метров от фигур.

Это были подменыш-Николь и Виктория. Женщина связала девочке руки, как выглядело, изолентой и обмотала кусок вокруг её нижней части лица, чтобы заткнуть рот.

Мы вышли из «Ниссана» и осторожно приблизились.

— Ты не можешь меня остановить, — закричала она и потащила девочку вверх по тропе.

Перед лицом низкоуровневой ситуации с захватом заложника ваша первая задача — успокоить захватчика достаточно, чтобы выяснить, чего он хочет. Затем вы можете убедительно врать ему, пока не вернёте заложника или не окажетесь в положении, позволяющем навалиться на преступника. Доминик достал фонарик и держал его на ногах Виктории, чтобы не запугать её — это могло пригодиться позже.

— Что мы не можем тебе помешать сделать? — спросил я.

Виктория недоумённо посмотрела на меня.

— Ты не можешь помешать мне вернуть Николь, — сказала она.

Я посмотрел на девочку, которая была не-Николь, но, вероятно, её сводной сестрой. Она свирепо смотрела в ответ поверх изоленты, как будто это была моя вина. Что, технически, наверное, так и было.

Итак, это был обмен заложниками — значит, если мы будем умны, мы сможем вернуть Николь и оставить не-Николь тоже.

— С кем ты собираешься обмениваться? — спросил я.

Мы выходили из туннеля деревьев. Справа от нас безлесный склон Покхаус-Вуда поднимался к гребню. Белые столбики, защищавшие молодые саженцы, торчали среди ежевики и зарослей наперстянки, которые стояли серыми и дрожащими в лунном свете. Я почувствовал запах лошадиного пота и злобы — я не думал, что мы одни.

— Леди, которой принадлежит Принцесса Луна… — сказала она. — Она приходила ко мне прошлой ночью. Я думала, это был сон. Но это не мог быть сон, правда? Потому что сны никогда не запоминаются, не так ли?

Виктория начала тащить девочку вверх по диагонали лесозаготовительной дороги — это было медленно, не в последнюю очередь потому, что не-Николь обмякла, пытаясь остановить её.

— Эта — твоя биологическая дочь, — сказал я.

Виктория замерла.

— Нет, — сказала она.

— Помнишь, когда Зои сбежала с младенцем? — спросил я. — Она пришла сюда.

— Ради бога, зачем?

— Ради внимания, полагаю…

Виктория прервала меня брезгливым звуком.

— Ради внимания, конечно, — резко сказала она. — Я имею в виду, с чего она взяла, что подменять Ники — это хорошая идея?

— Это была случайность, — сказал я. — Она даже не заметила, как это произошло.

— О, ну, — сказала она. — Тогда всё в порядке. — Она грубо встряхнула не-Николь за руку. — Эта — не моя, — сказала она. — Кровь — ещё не всё — я хочу свою дочь обратно.

— Я тоже, — сказал я. — И когда появится другая сторона этого обмена, может быть, мы сможем поторговаться.

— М-м, — срочно сказал Доминик. — Это было бы примерно сейчас.

Не могу сказать, что они материализовались из воздуха, но это было так, будто когда я повернул голову, они возникли в моём слепом пятне, так что когда я снова посмотрел в ту сторону, они уже были там. Это было жутко, и это определённо было хвастовство.

И они были настоящими, там, в Покхаус-Вуде, в последнюю ночь четверти луны. Из плоти и крови. Человекообразные, но высокие и худые, с длинными тонкими лицами и руками и чёрными глазами. Женщина стояла впереди нас, одетая в доспехи, сделанные не из металла, а из перекрывающихся каменных чешуек, возможно, сланца, отполированного до яркого сине-серого блеска.

Как чешуя рыбы, сказала Зои.

Виктория могла называть её леди, но я узнаю королеву, когда нахожусь на расстоянии коленопреклонения.

На её голове был серебряный обруч с единственным крупным сапфиром на лбу. В руке она держала прямое копьё из белого дерева с наконечником в форме листа из кремня. Я достаточно видел Time Team, чтобы знать, насколько острым может быть такое лезвие. С её плеч ниспадал плащ из белой шерсти, и под одним его подолом я заметил маленькую фигурку с бледным встревоженным лицом. Настоящая Николь, как я предположил.

На безумное мгновение я подумал просто подойти и арестовать их всех — как план, он, по крайней мере, обладал достоинством простоты. Его главный недостаток заключался в том, что Королеву по бокам охраняли её звери, настоящие и вонючие. Я мог видеть блеск пота на их пятнистых боках, и у того, что слева, была неприятная рана на плече — тёмная полоса крови на боку. У этого был особенно безумный взгляд — специально для меня.

— Сзади нас пара симпатичных парней IC7[341], — тихо сказал Доминик. — С луками и стрелами. И ещё двое выше по склону.

— Хорошие сектора обстрела, — сказал я.

— Я так и подумал.

— Всё в порядке, пока мы не сделаем ничего глупого.

— Ты даёшь мне этот совет сейчас? — сказал Доминик.

Виктория схватила не-Николь за плечи и вытянула их на расстоянии вытянутой руки к Королеве.

— Я привела эту, — сказала она. — Теперь верни мне мою дочь.

Королева прищурилась, и внезапно я понял, что уже видел это выражение на чьём-то лице. Она откинула плащ и мягко положила длинную тонкую руку на плечо Николь.

Виктория толкнула не-Николь, которая была совершенно против и отказывалась двигаться.

— Шевелись, — прошипела Виктория, и губы Королевы изогнулись в тонкой улыбке. Она встряхнула копьё, и плечи не-Николь поникли, её голова опустилась — она сделала шаг вперёд.

Что пользы полицейскому, подумал я, если он приобретёт одного заложника, но потеряет другого?

Я поднял блуждающий свет в

Я рассчитывал на солнечный свет, и он окатил нас, как внезапное лето, окрасив единорогов в розовые и белые тона, переливаясь, как масляная плёнка, по чешуе доспехов Королевы и сверкая на сапфире у её лба.

— Это полиция, — сказал я. — Всем сохранять спокойствие и оставаться на местах.

— Ты идиот, — закричала Виктория.

Королева обратила на меня свои глаза, и я почувствовал, как сила её взгляда толкает, тянет и пихает меня, словно праздничная толпа.

— Вы не поверите, сколько людей пробовали это на мне, — сказал я. — Боюсь, вам придётся просто говорить.

Бледная безупречная кожа её лба сморщилась, и, если меня когда-нибудь, это выражение было мне знакомо — каждый раз, когда я не доедал то, что мне ставили на ужин в Фолли. До сих пор Королева держала рот на замке, но я готов был поспорить, что у неё во рту полным-полно острых зубов, а за ними — длинный и цепкий язык.

Я рассмеялся от чистого восторга, получив ответ на этот вопрос.

Теперь, когда я знал, на что смотреть, сходство с Молли было очевидным. Не столько физическое, сколько то, как они держались, как они двигались, словно они стояли на месте, а мир любезно перестраивался вокруг них.

Итак, Молли была фейри или, что ещё лучше, этого конкретного вида фейри — как бы этот вид фейри ни назывался. Итак, мы продвигаемся в нашем познании вселенной шаг за шагом, камешек за камешком.

— Отдай мне моего ребёнка, — закричала Виктория. Королева взглянула на неё, и Виктория внезапно замолчала и упала на колени.

— Прекрати, — сказал я.

Королева посмотрела на меня и склонила голову.

— Я не могу позволить тебе забрать ни одного из детей, — сказал я. И, поскольку меня воспитывали вежливым, — Извините.

Выражение лица Королевы сменилось с раздражения на презрение, и по обе стороны её звери замерли, застучали копытами и опустили головы.

Я уставился на моего единорога, того, у которого кровоточила рана на плече, и сделал финт посохом. Он отпрянул, а затем отступил на пару шагов, прежде чем встал на дыбы с испуганным ржанием.

Королева бросила на него ядовитый взгляд, и я подумал: Только подожди, пока она останется с тобой наедине. Тебе будет крышка. Единорог опустился на землю по её безмолвной команде, но оставался заметно нервным.

Затем Королева повернулась ко мне и улыбнулась — на этот раз показав зубы.

И внезапно появилось по крайней мере ещё дюжина вооружённых фейри, стоящих среди наперстянки и между деревьями у реки. На них были доспехи из того же сине-серого сланца, и в руках они держали наполовину натянутые метровые луки.

Я глубоко вздохнул.

— Питер, — сказал Доминик. — Ты умеешь вообще писать слово «деэскалация»?

И я медленно выдохнул.

— Давайте не будем ничего делать второпях, — сказал я и опустил посох.

Я услышал, как Доминик бормочет что-то странное о троне из крови. Я посмотрел на девочку, наполовину укутанную в плащ Королевы, на её сводную сестру, связанную и пышущую злобой, и на её мать, стоящую на коленях и беззвучно плачущую. Мой разум внезапно стал ясным и свободным от сомнений и, учитывая то, что я собирался сделать, возможно, свободным от мысли.

— Меня зовут Питер Грант, я присяжный констебль короны и наследник форм и премудростей сэра Исаака Ньютона, — сказал я. — Я предлагаю себя в обмен на детей, мать и моего друга. Возьмите меня — отпустите всех остальных.

Она заставила меня ждать, не так ли? Конечно.

Затем её улыбка стала шире, и она склонила голову в изящном согласии.

— Доминик, — сказал я.

— Ты идиот, — сказал Доминик.

— Забери девочек и миссис Лейси и убирайся отсюда как можно быстрее. Иди в ближайшее место в помещении, где много людей, — паб подойдёт, — сказал я.

Королева стукнула древком копья о землю.

— Я сейчас буду, — сказал я, а затем Доминику: — Ты должен передать сообщение моему начальнику, главному инспектору Найтингейлу. Скажи ему, что куда бы они меня ни повели, это будет через Пайон-Вуд-Кэмп, понял? Замок, должно быть, где-то за ним, я думаю, в Уэльсе.

Два резких удара древком копья — времени больше нет.

— Они не любят Римскую дорогу, — быстро сказал я и протянул Доминику свой посох. — Это было бы хорошим местом для перехвата.

Прежде чем Доминик успел что-либо сказать, я шагнул вперёд, пока не оказался между Викторией и не-Николь и Королевой. Единорог, которого я ранил, фыркнул и забил копытом — я посмотрел на него.

— Теперь девочку, — сказал я.

Королева радостно кивнула и направила Николь к её матери. Она прошла мимо меня, маленькая фигурка, одетая во что-то похожее на шерстяную рубаху. Я услышал, как её мама всхлипнула от облегчения.

— Дом? — спросил я, не оборачиваясь. — Они освободили тебе путь?

— Да, — сказал Доминик.

— Тогда давай, — сказал я и шагнул вперёд.

Вы приносите присягу, когда становитесь полицейским — вы обещаете служить королеве в должности констебля с честностью, добросовестностью и беспристрастностью, и что вы будете обеспечивать сохранение мира и предотвращать все преступления против людей и собственности. На следующий же день вы начинаете делать первые из многих мелких и грязных компромиссов, необходимых для выполнения работы. Но рано или поздно Работа подходит к вам, прижимает к стене, смотрит в глаза и спрашивает, как далеко вы готовы зайти, чтобы предотвратить все преступления. Спрашивает, что на самом деле значили для вас ваша клятва, ваше удостоверение?

Я мог бы струсить и не предлагать обмен. Никакая дисциплинарная проверка не признала бы меня неисполнившим долг, если бы я просто попытался сдержать ситуацию и ждал подкрепления — на самом деле это была бы правильная процедура.

И не то чтобы мои коллеги не поняли бы. Мы не солдаты и не фанатики, хотя, думаю, я бы слышал шёпот за спиной в столовой — был он там на самом деле или нет.

Но иногда правильный поступок — это правильный поступок, особенно когда речь идёт о ребёнке. И я полагаю, что не было ни одного полицейского, с которым я работал, который не сделал бы тот же выбор. Я не говорю, что они протискивались бы в очередь, и уж точно не сделали бы это с радостной песней на устах, но когда дело доходит до крайности…?

Итак, я сделал это. Потому что

Плюс я полностью ожидал, что Найтингейл придёт меня спасать.

В конце концов.

Я надеялся.

Они последовали за Королевой, когда она повернула и пошла вверх по лесозаготовительной дороге. Единороги развернулись и поскакали вперёд. Её глашатаи, решил я, и проявления её желаний. Вокруг меня остальные члены отряда двигались в свободном строю, некоторые по дороге, некоторые бесшумно скользили среди саженцев. Трудно было определить, сколько их было.

Я услышал, как «Ниссан» завёлся и, после того, что прозвучало как немного отчаянный разворот в три приёма, взревел прочь. Двигатель звучал странно приглушённо, но в то время я просто списал это на расстояние и мешающие деревья.

Либо мы свернули с лесозаготовительной дороги, либо она просто сошла на нет, потому что вскоре мы шли по узкой тропе, вьющейся между взрослыми деревьями. Кое-где было видно лунный свет, но мне было трудно поспевать, и Королеве приходилось несколько раз останавливаться, чтобы подождать меня. Всякий раз, когда она это делала, я слышал характерное ритмичное шипение её свиты — я узнал его по Молли. Смех.

Спустя долгое время мы вышли на голую вершину холма. Один из единорогов напирал на меня, толкая плечом и грубо направляя в углубление между двумя травянистыми валами. Там Королева и её свита разбили лагерь, сели и закутались в свои серые плащи. В воздухе был холод, и когда один из свиты предложил мне плащ, я с благодарностью взял его, хотя он и пах подозрительно лошадью.

Единороги встали на страже по обоим концам углубления и, под их бдительными взглядами, я уснул.

Мне приснилось, что я остановил летающую тарелку и пытался решить, следует ли обвинить пассажира в вождении в непригодном состоянии по статье 4 Закона о дорожном движении (1988)[343]. Что было глупо, потому что это была летающая тарелка, и их нужно было бы обвинить в непригодности к полётам по части 5 Закона о железных дорогах и транспорте (2003)[344]. Не говоря уже о нарушениях различных правил Управления гражданской авиации[345] и, конечно, о нелегальном въезде в Великобританию по Акту 1971 года[346].

Я проснулся под серым небом и на мокрой траве.

Крофт-Амбре, вот где я, по моим расчётам, находился, в одном из рвов, которые придают слову «многовалковый» его значение для городища железного века. Я почувствовал запах дыма и, взглянув, увидел группу закутанных в серое фигур, сидящих на корточках вокруг костра.

Плевать на Найтингейла, подумал я, у Национального фонда будут истерики по этому поводу. Тихонько я встал. И, отойдя подальше от костра, направился вверх по склону нижнего вала. Если я был в Крофт-Амбре, возможно, будет возможность рвануть вниз по склону к Яттону. Несмотря на низкие облака, было влажно, и я вспотел к тому времени, как добрался до вершины.

Внизу простиралось беспрерывное море деревьев. Не упорядоченные ряды сосен и западной тсуги, а разбросанные разноцветные кроны дуба, ясеня, бузины и всех традиционных пород древнего леса. Я узнал очертания холмов и долин по Google Maps и по тому моменту, когда стоял на Вайтвей-Хеде дальше по гребню.

Но не было видно ни сельскохозяйственных угодий, ни белого шрама карьера в Лейнтолл-Эрлз, ни деревни Яттон — так что никакой Стэн, нюхающей свою химию и слушающей дэт-метал. Это был Дикий Лес, пишется с заглавной «Д», который когда-то покрывал остров Британия и покроет снова, как только надоедливые приматы с инструментами сделают приличное дело и истребят себя.

Я не думал, что это путешествие во времени, потому что слабо, как старый шрам, я мог видеть линию Римской дороги, идущей на север по долине от Эймстри к Уигмору. И, за дорогой, одинокий курган, где находился Пайон-Вуд-Кэмп, — только здесь был замок Ханны, синий и оранжевый и, ну, я бы лично сказал скорее лососевый, чем розовый. Группа стройных башен с пузатыми конусами и округлыми куполами. Это выглядело как нечто среднее между обложкой альбома какой-то прогрессив-рок-группы и термитником.

Я понял тогда, что фейри не сосуществуют с нами в материальном мире. Это была параллельная реальность какого-то рода. Та, из-за которой математики и космологи приходят в такое волнение и самодовольно сообщают вам, что ваш крошечный, лишённый математических способностей мозг не может её охватить. Но я её охватил. Ужасающим, тошнотворным пониманием своего положения. Потому что я не думал, что Найтингейл сможет меня отсюда вытащить.

— Ёб твою мать, — громко сказал я, — я в стране фей.

Я услышал за спиной шипение и обернулся — Королева от души смеялась.

В своём собственном мире они были более реальными, особенно свита — их лица были покрыты следами от угрей и шрамами. Ногти у них были грязными, а на доспехах виднелись треснувшие чешуйки или следы явного полевого ремонта. Единороги всё ещё были зверями размером с ломовых лошадей, с темпераментом добермана-пинчера и большим наступательным оружием посреди лба.

Больше всего меня сейчас пугала Королева, когда её плащ пах сырой шерстью и имел полосу грязи по подолу. Когда она повернулась, чтобы организовать сбор лагеря, она казалась слишком плотной для комфорта.

Удивительно, какие несущественные вещи приходят на ум, когда уже поздно. Потому что, глядя на Дикий Лес и тревожно органические башни замка на Пайон-Маунт, я понял, какой подарок я могу сделать Хью Освальду в обмен на его посохи.

Нам следует открыть школу, — подумал я, — хотя бы на день. Привезти Хью и всех его приятелей и показать им имена, которые Найтингейл вырезал на стенах. Пусть знают, что их помнят, сейчас, пока некоторые из них ещё живы, пока не стало слишком поздно.

И привезти их детей и внуков — даже если, как Мелисса, некоторые из них определённо немного странные. На самом деле, особенно странных. Так они узнают, что не одиноки, и я, доктор Валид и Найтингейл сможем хорошенько их рассмотреть и записать для будущих поколений.

И почему бы не пригласить всех остальных? Беверли, реки, Заха[347] гоблина, Тихих Людей[348], всех странных и неуловимых членов полумира и показать им стену, и устроить фуршет на свежем воздухе.

Собрать всех нас в одном месте, чтобы мы могли хорошенько рассмотреть друг друга и прийти к какому-нибудь подобающему соглашению. Такому, с которым мы все могли бы жить.

День становился теплее, когда мы двинулись вниз по склону и в долину, где Яттон определённо больше не существовал. Реальность не помешала манере передвижения фейри — они скользили среди деревьев, даже когда я спотыкался

Через пятнадцать минут пересечения дна долины Королева подняла руку, и отряд остановился. Она сделала быстрый жест двум из своей свиты, один из которых достал из мешка верёвку, а другой изобразил, как держит руки перед собой, прижав запястья друг к другу. Я взглянул на Королеву, которая устало посмотрела на меня с выражением «только не вздумай», и поэтому я вытянул руки, как было указано. Другой член свиты обмотал верёвку вокруг моих запястий, завязал её с некоторой тщательностью, чтобы сохранить кровообращение, но не оставляя мне свободы, и обмотал другой конец вокруг своего запястья.

Я почувствовал волнение. Раньше они не беспокоились о том, чтобы ограничивать мои движения, но тот факт, что они почувствовали необходимость сейчас, указывал на то, что они боялись, что я попытаюсь сбежать. Что означало, что, возможно, есть способ сбежать поблизости.

Это была дорога. Римская дорога. Эти имперские ублюдки оставили свой след на ландшафте, это точно. Даже до такой степени, что они вторглись в страну фей. Было ли это их намерением — разрушить местных фей и облегчить завоевание материального мира? Или им просто нравились прямые линии, и им было плевать на последствия?

Возможно, дорога сосуществовала и в обыденном, и в волшебном мире. Возможно, молодой человек, быстрый на ногу, мог бы сбежать по этой дороге в безопасное место. Должно быть, Королева так думала, иначе зачем связывать мне запястья? Она взяла другой конец верёвки в свою руку — я воспринял это как знак уважения.

Римские инженеры любят широкое основание, и междугородная дорога часто была шириной восемь метров, с подлеском, расчищенным ещё на пять-шесть метров по обе стороны. Я увидел её сначала как просветление в лесном сумраке, а затем как длинную прямую просеку. Дикий Лес сделал всё, что мог, — молодые деревья и подлесок захватили дорогу почти до середины. Но ни одно из взрослых деревьев не заходило дальше, чем на метр.

Отряд замер в тени на краю. Королева склонила голову, словно прислушиваясь к чему-то далёкому. Рядом с ней единороги беспокойно забили копытами. Затем она резко развернулась ко мне — вопрос в глазах.

— Я ничего не слышу, — сказал я.

Но тут я услышал.

Жужжание, которое прошло мимо моего уха на эффекте Доплера. Пчела — и не толстый шмель, я заметил, а стройная работница из улья. Она вильнула мимо одного из единорогов, который гневно тряхнул гривой, затем обратно ко мне, где она один раз облетела вокруг моей головы и улетела обратно по линии Римской дороги.

Мне почудилось, что я слышу звуки крошечных труб.

Я взглянул на Королеву, которая ждала, недвижимая, как статуя, по крайней мере минуту, прежде чем поднять руну, чтобы жестом направить нас вперёд. Но прежде чем мы успели двинуться, в подлеске раздался треск, и огромный белый олень ростом с меня в холке промчался мимо того места, где мы ждали. И, словно он был следопытом, за ним последовала волна животных. Я заметил диких свиней, ещё оленей, кроликов — рыжих и белых, коричневый мех и рыжевато-красный. Птицы с криком проносились над головой.

По щиколоткам, подумал я, что-то злое приближается[349].

Королева издала низкое рычание. И тут я услышал это.

Это звучало как поезд, как паровоз — пыхтя и дуя. Поток животных сократился до ручейка. Я наблюдал, как кошка размером с лабрадора, панически петляя, пробежала мимо нас и скрылась в подлеске. Я посмотрел вниз по чистой тропе, откуда доносился шум, и увидел, как лес меняется. Деревья падали назад, прочь от дороги, их стволы раскалывались и разлетались на куски, когда они падали, так что к тому времени, как они достигали земли, они превращались в пыль. Серые камни размером с мой кулак выталкивались из лесной подстилки, как замедленная съёмка грибов.

Королева вскрикнула от боли, когда её единороги заплясали и попятились.

Я услышал шаги марширующих ног и почувствовал запах мокрого железа и гнилой рыбы, когда старая Римская дорога прорвала лес, как свежая рана.

Королева притянула меня ближе и затем, резко дёрнув верёвку, бросила меня на колени. Она сунула своё лицо в моё, губы оскалились над острыми зубами, и её беспокойный язык щёлкал, как кнут вокруг губ.

— Заставь её остановиться, — прошипела она.

— Заставить кого? — спросил я.

— Заставь её остановиться, — прошипела она, схватила мою голову и дёрнула её так, что я увидел машину, несущуюся на нас. Я узнал тогда чёрное железо, окрашенное в малиновый и лесной зелёный цвета, и увидел имя, написанное на навесе — Королева фей. Водитель был всё ещё скрыт за поршнями, крутящимися частями, трубами и стойками. Но я вдруг понял, кто пришёл меня спасать.

— О боже, — сказал я. — Вам теперь точно будет!

Я скажу это о Королеве. Она была храброй — или, возможно, глупой. Легко перепутать эти два понятия. Она стояла на своём, пока все её приближённые бежали вместе с остальными обитателями леса. Она держала меня на коленях рядом с собой, пока огромная железная машина пыхтела, шипела, лязгала и нерешительно остановилась рядом с нами.

Мы ждали, казалось, целую вечность, пока двигатель тикал, жужжал и издавал таинственные вспышки пара. Внутри кабины раздался лязг, и знакомый голос сказал: «Бля, бля, бля, бля».

Затем тишина.

Затем Беверли Брук шагнула на подножку и нацелила дробовик прямо в голову Королеве — я узнал Purdey из моего сундука. Приятно было видеть, что он наконец-то вышел в свет.

На самой Беверли была слишком большая кожаная куртка и джинсы. Её дреды были стянуты в косу на спине, а старинные кожано-латунные очки были сдвинуты на лоб.

— Руки на голову, — сказала она, — и отойдите от парня.

Королева зашипела и крепче сжала верёвку.

— Мне всё равно, — медленно сказала Беверли. — Он не волен заключать такие сделки.

— Тем не менее, — прошипела Королева, — он заключил сделку и должен её выполнить.

— Дамы, — сказал я.

— Питер, — сказала Беверли, — ты заткнись, блядь.

Она передёрнула дробовик.

— Я зарядила это ружьё металлическим ломом, — сказала она. — Не знаю, убьёт ли тебя выстрел в голову или нет. Но просто представь, как весело нам будет это выяснять.

Пока они болтали, я создал маленький щит и очень осторожно перерезал верёвки на запястьях. Королева почувствовала, когда они ослабли, и повернулась, чтобы схватить меня, но Беверли закричала «Нет!» И она передумала. Она угрюмо смотрела, как я пробираюсь к паровому тягачу

— За поручни, — сказала Беверли. — Держитесь за поручни.

Когда я был на борту, Беверли нырнула обратно в кабину, потянула за то, что она назвала рычагом реверса, проверила единственный омеднённый манометр и потянула за второй рычаг. Королева фей рванула назад.

Когда мы отступали, я услышал, как Королева, настоящая Королева, закричала от разочарования. Но даже когда она кричала, звук начал затихать. Когда он затих, выглянуло солнце, и деревья, теснившиеся у дороги, растаяли, как роса, пока мы не отъехали назад по хорошей старой A4410, глядя поверх изгородей на спокойные и цивилизованные поля за ними.

Облака исчезли, и исчез термитник.

Я вздохнул с облегчением.

Беверли остановила паровой тягач и потратила то, что показалось мне очень сложными десятью минутами, чтобы развернуть его и направить в другую сторону. Беверли зашикала на меня, когда я попытался заговорить.

— Это нелегко, — сказала она. — Если честно, если бы я не жульничала, я не уверена, что вообще смогла бы это сделать.

Мне захотелось узнать, как она жульничает, но она смотрела на меня, пока я не замолчал.

Как только мы благополучно заковыляли в правильном направлении, я попросил её объяснить, как получилось, что она пришла меня спасать. Она вернулась в Рашпул примерно в то же время, что и Доминик. Беверли втерлась в разговор — «Я почувствовала, что мой долг — предложить мои знания», — сказала она — и, оценив ситуацию, составила свои собственные планы.

— Твой начальник их одобрил, конечно, — сказала она. — Он ждёт нас в Эймстри.

Я сомневался, что Найтингейл был так уж спокоен насчёт роли Беверли, и боже, как он офигеет, когда я попытаюсь объяснить ему всю эту параллельную вселенную. Не говоря уже о слишком человеческих незаконченных делах, которые разлетались вокруг этого дела.

Я спросил, знает ли Найтингейл, что делать с не-Николь.

— То есть ты совершил этот глупый обмен заложниками, даже не зная, что ты будешь делать со злой маленькой строптивицей потом?

— Это была стрессовая ситуация, — сказал я. — Как ты думаешь, Молли не нужна подружка?

— Не такая подружка, — сказала Беверли. — Кроме того, у Молли есть свои друзья.

— Например? — спросил я и подумал: например, кто?

Беверли заколебалась.

— Это не мне говорить, правда? — сказала она. — Ты сам должен спросить у неё.

— Девочка должна пойти в социальные службы, — сказал я.

— Как будто это не будет полной катастрофой, — сказала Беверли.

— Я открыт для предложений.

— Отдай её Флит[350], — сказала Беверли. — У неё уже куча приёмных детей, и она замужем за фейри. Так что маленькая мисс Психо не будет ей проблемой.

— Замужем за фейри?

— Ага, — сказала Беверли. — Скандально, правда?

Впереди я увидел мост через реку Лагг, рядом с которым я позволил увлечь себя в воду. На берегах реки стояли ольховые рощи, а в изгородях — кизил, лещина и боярышник. По полям перекликались малиновки и дрозды, а пара вяхирей всё ещё отказывалась, чёрт возьми, замолчать.

Я обнял Беверли за талию и уткнулся лицом в её волосы. Под маслом и металлом она пахла мятой и маслом ши.

Я был готов вернуться домой, в Лондон.

Благодарности

Глубокий вдох — обычные подозреваемые: Эндрю Картмел, Джеймс Своллоу, Мэнди Миллс, Злой Монстр-Мальчик. Сабрина и Андреас за сельский транспорт. Джон и Джон из «Дэ Менеджмент», инспектор Боб Хантер из MPS[351] и инспектор Мартин Тейлор из WMP[352] за всё полицейское. Соня Тааффе за латынь, Нил Паттерсон (Церковь Англии) и Клэр Гринер (NFU[353]) за деревенские дела. Бен Андо из BBC за понимание медиа. Как всегда, все ошибки в книге — мои собственные и ничьи больше. И наконец, я хотел бы поблагодарить Джона, Саймона, Маркуса, Джиллиан, Софи, Джен и Пандору из Orion, Бетси и Шейлу из DAW, Джошуа из JABberwocky, Тибо, Тину и всех остальных, кто терпел мою медлительность — я обещаю в следующий раз постараться.

Архитектурные и исторические примечания

Читатели с глазом на эзотерику и необычное в архитектуре узнают дом Хью Освальда как «Глупость в Херефордшире»[354], построенный в 1961 году Рэймондом Эритом, чьим ответом на модернизм было притворяться, что он никогда не случался. Он стоит именно так, как я его описываю, в Уайлде, и его стоит увидеть — хотя, пожалуйста, помните, что это частный дом, и ведите себя соответственно.

Хью Освальд демонстрирует преимущества классического образования, цитируя 17-ю книгу Илиады:

Аякс же, прикрыв Менетиада широким щитом, твёрдо стоял, словно лев над своими детёнышами…

Покхаус-Вуд — реальное место, но я изменил даты его восстановления, чтобы они соответствовали потребностям моего сюжета. Я почти полностью уверен, что он не образует врата в страну фей, поскольку если бы это было так, я уверен, что его владельцы, Национальный фонд, по крайней мере установили бы полезный информационный знак, если не центр для посетителей с прилегающим кафе и небольшой игровой площадкой для потенциальных подменышей.

После событий этой полиция Уэст-Мерсии вступила в тесный союз с несколькими соседними полицейскими службами. В результате участок в Лемстере теперь полностью укомплектован персоналом, в то время как Ладлоу стал таким же беззаконным городом, каким в свое время был Дедвуд[355] — хотя, предположительно, с лучшей кухней. Это, конечно, если они снова не реорганизовались, пока я отвернулся.

Эвсапия Палладино – медиум эпохи расцвета спиритуализма из Неаполя, Италия.

Название происходит от «Суини Тодд», что является кокнирифмованным сленгом для «Летучий отряд»: Sweeney Todd – Flying Squad.

Программа А – двухлетний курс по дополнительным предметам, необходимым для поступления в высшие учебные заведения. По окончании этого курса проводятся экзамены, по каждому из предметов можно получить балл от А до Е. Для поступления нужно получить балл определенного уровня. Обычно сдается не более трех предметов.

Николас Никлби – герой воспитательного романа Чарльза Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никлби».

Home Office Large Major Enquiry System – сокращенно HOLMES. Аббревиатура полностью совпадает с написанием фамилии Шерлока Холмса, культовой личности для британской полиции.

Западноафриканская пословица «говори тихо, но держи в руках большую дубинку, и ты далеко пойдешь» использовалась в речи Т. Рузвельта в отношении стран Латинской

Белгравия – район Вестминстера к юго-западу от Букингемского дворца.

«Большой брат» – британская версия международной телевизионной франшизы реалити-шоу «Большой брат», созданной продюсером Джоном де Молем в 1997 году. Первоначально шоу транслировалось ежегодно с 2000 по 2018 год, следуя предпосылкам других версий формата, в котором группа участников, известных как «соседи по дому», живут вместе в специально построенном доме, который изолирован от внешнего мира. За «соседями по дому» постоянно следят во время их пребывания в доме с помощью телевизионных камер, а также персональных аудиомикрофонов. На протяжении всего конкурса кого-то из «соседей по дому», за которого проголосовали вне конкурса, выселяют из дома. Последний оставшийся сосед по дому выигрывает соревнование и получает денежный приз.

Шифу – признанный мастер, в китайской традиции уважительное обращение к человеку, достигшему высокого мастерства в каком-либо искусстве.

Табби Хейз (Tubby Hayes, 1935–1973) – британский джазовый мультиинструменталист. Играл на саксофонах, флейте, вибрафоне.

Знания – власть (лат.).

Джонни Китинг (1927–2015) – шотландский тромбонист и композитор.

Лита Роса (1926–2008) – Лилиан Патрисия Лита Роза, британская певица. Была замужем за Ронни Хьюзом, трубачом.

Игбо (или ибо, самоназвание – «лесные жители») – народ в юго-восточной Нигерии.

В 1968 году конструкцию Лондонского моста продали американскому нефтяному магнату Роберту Маккалоху. Сумма сделки составила 2,5 миллиона долларов. Еще около 7 миллионов ушло на его демонтаж, перевозку и сборку на новом месте, в американском городке Лейк-Хавасу, штат Аризона.

Ориша́ – духи, эманации единого бога Олодумаре (Творца) в религии африканского народа йоруба – ифа, кубинской сантерии и ряде афро-бразильских культов, таких как умбанда и кандомбле. Они являются посредниками между Миром Духа и Миром Земли. Считается, что Олодумаре при создании мира очень устал от своей работы и не отвечает на молитвы, поэтому последователи традиции молятся Ориша – тем, кто всегда перемещается между небом и землей.

«Свингующий Лондон» (англ.Swinging London) – лондонская молодежная субкультура в 1960-е годы. Термин родился в 1966-м благодаря статье в журнале Time. Этот период характеризуется отказом молодежи от традиционных ценностей, гедонизмом и оптимизмом. Период «свингующего Лондона» отразился на музыке, литературе, изобразительном искусстве, не говоря уж о стиле жизни. Настоящими культурными иконами этого времени стали рок-музыканты The Beatles, литературный персонаж Яна Флеминга Джеймс Бонд, автомобиль «мини-купер». Период «свингующего Лондона» закончился примерно в 1967-м, когда на смену ему явилась субкультура хиппи, пришедшая с западного побережья США.

Значительным явлением в культурной жизни Великобритании в 1990-е стал период Cool Britannia («клевая Британия»). Его начало (возможно, неслучайно) совпало с приходом к власти в стране лейбористов во главе с Тони Блэром. Период характеризуется подъемом патриотизма, а также общего интереса к британской культуре, что отразилось, в частности, в музыке, моде, кино, а также в архитектуре города. Всемирную известность приобрели многие новые герои Лондона: модель Кейт Мосс, группы Blur, Suede, исполнявшие музыку в обретшем широкую популярность стиле брит-поп, новые поп-звезды Робби Уильямс, Spice Girls, East 17, кинорежиссер Гай Ричи.

Огромные, покрытые сталью конструкции, установленные поперек Темзы в лондонском районе Вулидж, в случае необходимости могут быть в течение нескольких часов задействованы для спасения города от приливной волны. В сверкающих, похожих на паруса сооружениях находятся системы, способные защитить город от разрушения при наводнении, которое может привести к бесчисленным жертвам среди населения. Осознать такую опасность лондонцам пришлось в 1953 году, когда вызванная штормом приливная волна стала причиной гибели тысяч людей в Нидерландах и более 300 человек на восточном побережье Англии.

Великое зловоние (англ.The Great Stink) – событие, произошедшее в Лондоне летом 1858 года. Жаркое лето и отсутствие централизованной канализации привели тогда к загрязнению Темзы и прилегающих территорий фекалиями и отходами. Свирепствовали болезни, горожане массово бежали из Лондона. Парламент сложил с себя полномочия.

Джозеф Базалгетт (1819–1891) – инженер, создатель канализационной системы Лондона. Благодаря этой системе Великое зловоние было ликвидировано.

«Лондонский блиц» – бомбардировка Великобритании нацистской Германией в период с 7 сентября 1940 года по 10 мая 1941-го, часть Битвы за Британию.

Time team – документальный научно-познавательный сериал. Основная тематика – историко-археологические исследования в Великобритании.

Isis – название отрезка Темзы в районе Оксфорда, Isis (Изида) – египетская лунная богиня, олицетворяющая женственность, материнство, магию, исцеление и силу.

Друри-Лейн – старейший из непрерывно действующих театров Великобритании. Был открыт в 1663 году, через девять лет после открытия сгорел. Новое здание открылось в 1674 году.

Бальные книжки дамы брали с собой на бал, чтобы заранее вносить туда перечень танцев. Кавалер мог впоследствии вписать свое имя напротив названия танца, на который он приглашает эту даму.

Уолтемстоу – населенный пункт в лондонском пригороде Уолтем Форест.

Панч и Джуди – традиционный уличный кукольный театр, возникший первоначально в Италии в XVII веке, а затем, в конце того же века, появившийся и в Великобритании. Центральными персонажами театра являются Панч (Пульчинелла) и его жена Джуди. Спектакли этого театра представляют собой короткие сцены продолжительностью, как правило, не более трех минут. В каждой из сцен, по жанру относящихся к буффонаде, принимают участие два персонажа – Панч и какой-либо другой, отличающийся от него по характеру. Действие построено таким образом, чтобы зрители могли присоединиться к просмотру представления или покинуть его после каждого эпизода, – это связано с уличным характером представления.

В подобных представлениях был практически всегда задействован один кукловод, скрытый от зрителей, управлявший двумя перчаточными куклами. В Великобритании этого кукловода называли «профессор» или «панчмен».

Побеждает тот, кто властвует над собой (лат.).

Запретная Планета – магазин фантастической атрибутики.

Аберистуит – административный центр и курорт на западе

Генри Айленд (1775–1835) – известный фальсификатор шекспировских произведений.

В конце XX века Стейнс стал печально известен как родной город вымышленного персонажа кино и телевидения Али Джи. Хотя многие местные жители считали, что репутация города страдает из-за его ассоциации с персонажем, Саша Барон Коэн, создатель Али Джи, похвалил Стейнс за то, что он был «прекрасным, зеленым пригородом среднего класса… где лебеди плавают под водой».

Элизабет Бартон – монахиня, жившая в Англии в XVI веке, прорицательница, казненная в Тайберне за то, что предсказала брак английского короля Генриха VIII с Анной Болейн (дочерью одного из королевских вельмож) – против воли папы.

Джентльмен Джек – Джек Шепард, повешенный на виселице в Тайберне в возрасте 22 лет за многочисленные преступления.

Преподобный Джеймс Хэкман – настоятель храма в Норфолке, казнен в Тайберне в 1779 году за убийство оперной певицы Марты Рэй, совершенное в фойе Ковент-Гардена.

Надпись на карточке настольной игры «Монополия».

Генри Филдинг в 1748 году был назначен главным судьей Лондона. Объединившись со своим младшим братом Джоном, он помог образовать в 1749 году подразделение «Бегунов с Боу-стрит» (The Bow Street Runners), которое считается первым полицейским подразделением Лондона.

Олд-Бейли (Old Bailey) – традиционное название центрального уголовного суда, расположенного в величественном здании в стиле неоампир (1902–1907) в центре Лондона, между Холборном и собором Святого Павла.

Уильям Джойс (William Joyce) – нацистский пропагандист, ведущий англоязычных передач германского радио, прозванный в Британии лордом Гау-Гау (Lord Haw-haw). В 1945 году схвачен британскими войсками. Казнен (повешен) британскими властями за измену с нарушением действовавших юридических норм, поскольку не был подданным Великобритании.

Братья Крэй – легендарные гангстеры-рэкетиры, державшие под контролем весь восточный Лондон после Второй мировой войны. Джек Маквити – бандит, убитый ими.

Выговор кокни Дика Ван Дайка в экранизации «Мэри Поппинс» 1964 года был назван одной из худших в истории кино попыток сымитировать акцент. Ван Дайк потом оправдывался, что во всем виноват его преподаватель актерской речи, ирландец по происхождению, чей выговор был так же плох. «Я не говорю с британцами, потому что они меня только путают», – сказал он в интервью.

Полковник Томас де Вейль (1684–1746) был первым гением уголовного сыска в Англии. Прославился храбростью, любвеобильностью (после него осталось 25 законных детей, сколько незаконных – неизвестно) и фантастической по тем временам проницательностью.

«Синяя лампа» – детектив, снятый в Великобритании в 1950 году. Профессионалы Скотленд-Ярда разыскивают убийцу полицейского. «Синяя лампа» на жаргоне означает «полицейский участок».

«Виктор рекорд» – самая известная звукозаписывающая компания начала XX века, созданная в США. Фирменные виниловые пластинки были оформлены в черно-золотом, сине-золотом и красно-золотом цвете, с изображением граммофона и собаки.

Колледж Святой Хильды – колледж в восточной части Оксфорда, в 1893 году был основан как женский, теперь предлагает смешанное обучение.

Gut (англ. «кишка») – журнал Британского общества гастроэнтерологов.

КРИМИНТ (criminal intelligence) – база данных Лондонской полиции, созданная в 1994 году. Содержит справочную информацию о преступниках, подозреваемых и нарушителях общественного порядка.

Стадион Хайбери был расположен в одноименном районе Хайбери на севере Лондона. С 6 сентября 1913-го по 7 мая 2006 года являлся домашней ареной футбольного клуба «Арсенал».

Джек Кетч (англ. Jack Ketch; ум. в 1686) – знаменитый палач ирландского происхождения, который служил английским королям Карлу II и Якову II.

Во время казни лорда Рассела Кетч орудовал орудием смерти либо с садистским мастерством, либо с таким отсутствием простой ловкости – никто не мог сказать, как именно, – что жертва ужасно страдала от удара за ударом, каждый из которых был мучительным, но сам по себе не смертельным. Даже среди кровожадных толп, которые обычно посещали казни англичан, кровавое и мучительное зрелище вызвало такое возмущение, что Кетч сочинил и опубликовал брошюру под названием «Апология», в которой он оправдывал свое выступление утверждением, что лорд Рассел не смог «распорядиться собой наиболее подходящим образом» и что он поэтому отвлекся, целясь ему в шею.

Просперо – волшебник, персонаж пьесы Шекспира «Буря».

Британский телесериал-мелодрама, стартовавший 9 декабря 1960 года.

Закон о предоставлении доказательств регулирует полномочия полиции и личной охраны в части задержаний, обысков, арестов, расследований, выяснения личности и допроса подозреваемых.

Polizei– полиция (нем.).

Raus– вон, наружу (нем.).

Семья фон Траппов – герои книги Марии фон Трапп «Семья певцов фон Трапп», по которой впоследствии был поставлен знаменитый мюзикл «Звуки музыки».

Seven Dials – семь улиц района Севен-Дайлс сходятся на центральной кольцевой развязке примерно круглой формы, в центре которой находится колонна с шестью солнечными часами, причем сама колонна выполняет роль седьмых солнечных часов.

Thames Water Utilities Ltd, известная как Thames Water, крупная частная коммунальная компания, отвечающая за общественное водоснабжение и очистку сточных вод в большей части Большого Лондона, Лутоне, долине Темзы, Суррее, Глостершире, северном Уилтшире, крайнем западном Кенте и некоторых других частях Англии. Это крупнейшая в Великобритании компания по водоснабжению и водоотведению, которая поставляет 2,6 миллиарда литров питьевой воды в день и обрабатывает 4,7 миллиарда литров сточных вод в день.

«Переулок джина» – гравюра Уильяма Хогарта, созданная в дни так называемой лондонской джиномании в 1751 году. Расположенный в приходе Сент-Джайлс – печально известном районе трущоб, который Хогарт изобразил в нескольких работах примерно того же времени, – «Переулок джина» изображает убожество и отчаяние общины, выросшей на джине. Отчаяние, смерть и разложение пронизывают сцену.

Капитан Свинг («Swing, Captain») – подпись под угрожающими письмами к землевладельцам и фермерам во время волнений сельскохозяйственных рабочих в Англии (1830–1831).

Уот Тайлер – Уолтер Уот Тайлер (англ.Walter Wat Tyler; 4 января 1341 – 15 июня 1381) – предводитель крупнейшего в средневековой Англии крестьянского восстания 1381 года.

Освальд Мосли – сэр Освальд Эрнальд Мосли (англ.Oswald Mosley; 16 ноября 1896 – 3 декабря 1980) британский политик, баронет, основатель Британского союза фашистов.

«Горящая кровать» – научно-популярная книга 1980 года Фэйт Макналти об избитой домохозяйке Франсин Хьюз и телесериал 1984 года. 9 марта 1977 года Франсин Хьюз после тринадцати лет физического домашнего насилия со стороны своего мужа, Джеймса Берлина Микки Хьюза, приказывает своим детям надеть пальто и ждать ее в их машине. Затем она поливает бензином кровать, в которой спит Микки, в их доме в Дансвилле, штат Мичиган, и поджигает кровать.

Вернер Магнус Максимилиан фон Браун (нем.Wernher Magnus Maximilian Freiherr von Braun; 23 марта 1912 – 16 июня 1977) – немецкий, а с конца 1940-х годов – американский конструктор ракетно-космической техники, один из основоположников современного ракетостроения, создатель первых баллистических ракет.

Закон «О чистом воздухе» был принят после Великого смога 1952 года и включал новые экологические стандарты, направленные на ограничение использования грязных видов топлива в промышленности и на запрет сажесодержащих выхлопных газов.

Грязь (The Filth) – уничижительное название столичной полиции Лондона.

Черный Жезл – сокращенное название официального титула герольдмейстера палаты лордов. Постоянное должностное лицо в палате лордов; назначается монархом; присутствует на всех заседаниях палаты лордов; отвечает за соблюдение порядка в палате лордов; наиболее известная обязанность герольдмейстера состоит в приглашении членов палаты общин присоединиться к палате лордов для проведения церемонии открытия парламента и заслушивания речи монарха; во время церемоний несет черный жезл; титул существует с 1350 года.

Парад лорда-мэра является одним из крупнейших мероприятий города. Традиция этого праздника древняя и берет начало в 1215 году. Она символизирует присягу лорд-мэра на вeрность британской короне. Этот праздник знаменует процветание лондонских гильдий, и во время парада лорд-мэр будет ехать в старинной золотой карете, которая является одновременно и церемониальным транспортным средством, и музейным экспонатом (в остальное время карета демонстрируется в музее Лондона).

«Принц города» – американский триллер режиссера Сидни Люмета по одноименному роману Роберта Дейли (1978). Нью-йоркский детектив из отдела по борьбе с наркотиками неохотно соглашается сотрудничать со специальной полицейской исследовательской комиссией, в которой многие открыто берут взятки и подтасовывают показания. Вскоре он обнаруживает, что не может доверять никому из своих прежних друзей.

Барьер Темзы (англ.Thames Barrier) – защитное сооружение поперек реки Темзы в восточном Лондоне, способное перекрывать движение воды вверх по реке для защиты города и его окрестностей от нагонной волны высотою до семи метров со стороны Северного моря.

Старый дядюшка Том Кобли и иже с ним – идиоматическое выражение, обозначающее множество народа, длинный перечень имен. Выражение берет начало из старинной английской песни «Уайткомбская ярмарка».

Уильям Бут – британский проповедник. Родился в 1829 году в Ноттингеме в семье с малым достатком. Некоторое время работал ломбардщиком, однако вскоре оставил эту работу, чтобы посвятить себя проповеднической деятельности. В 1865 году Бут переехал в Лондон, где проводил евангелизационные собрания среди бедняков. Вскоре к нему присоединился ряд верующих, и движение Бута приняло название «Христианская миссия» (англ.The Christian Mission). С 1878 года оно стало называться «Армия спасения» (англ.The Salvation Army), а Уильям Бут, как основатель организации, стал ее первым генералом.

Храм Святого Климента – расположен в Вестминстере, за пределами королевских судов на Стрэнде. Современное здание было завершено в 1682 году сэром Кристофером Реном.

Великий лондонский пожар – продолжался в течение четырех дней, с 1 сентября по 5 сентября 1666 года.

Ладгейт-Хилл – холм в Лондонском Сити, рядом со старыми Ладгейтскими воротами, воротами в город, которые были снесены вместе с пристроенной к ним тюрьмой в 1760 году. На этом месте находится собор Святого Павла, традиционно считающийся местом римского храма богини Дианы. Это один из трех древних холмов Лондона, другими являются Тауэр-Хилл и Корнхилл. Самая высокая точка находится к северу от собора Святого Павла, на высоте 17,6 метра (58 футов) над уровнем моря.

Олд-Бейли – традиционное название центрального уголовного суда, расположенного в величественном здании в стиле неоампир (1902–1907) в Лондонском Сити, между Холборном и собором Святого Павла.

Пилум – метательное копье римских легионеров.

Черная канава – подземная река, протекающая в районе Уаппинг.

Стиральная доска – музыкальный инструмент, представляющий собой оригинальную стиральную доску или предмет с аналогичными свойствами, специально изготовленный для исполнения музыки.

Боудикка (Боудика,кельт. Boudic(c)a, неточная римская передачаБоадицея, лат.Boadicea, ум. 61 г.) – жена Прасутага, тигерна зависимого от Рима бриттского племени иценов, проживавшего в районе современного Норфолка на востоке Англии. После смерти мужа римские войска заняли ее земли, а император Нерон лишил ее титула, что побудило ее возглавить антиримское восстание 61 года.

Супермарин «Спитфайр» (англ. Supermarine Spitfire) – английский истребитель времен Второй мировой войны.

Алистер Кроули – крупнейший философ-эзотерик XX века. «Книга лжи» – «За названием этой книги, давно уже ставшей одним из классических трудов современного эзотеризма, не кроется никакой мистики и черной магии: всем известно, что “мысль изреченная есть ложь”. Лишь мысль, еще не облеченная в слова, может быть истинной. Отсюда – надежда на то, что слово, намеренно искаженное, может оказаться ближе к Истине…»

Yale, Chubb – британские компании, занимающиеся производством замков и сейфов.

Flying Squad (Летучий отряд) рифмуется со Sweeney Todd. В жаргоне кокни принято для краткости опускать рифмующуюся часть, таким образом Flying Squad превращается в Sweeney.

Кокни – один из самых известных типов лондонского просторечия, на котором говорят представители низших социальных слоев населения Лондона. Для кокни характерны особое произношение, неправильность речи, а

Династический кризис – 1936–1937 гг., после смерти короля Георга V преемником престола стал Эдуард VIII, подвергший монархию серьезным испытаниям, желая вступить в брак с американкой Уоллис Симпсон. В ответ на желание короля церковь, правительство и королевская семья решительно заявили: «Или трон, или Симпсон». Эдуард отказался от престола, который занял Георг VI.

Грайм – музыкальный жанр, возникший в начале 2000-х годов в Восточном Лондоне (Ист-Энд) на стыке гэриджа и хип-хопа.

Муса ибн Шакир – средневековый персидский астроном, отец трех сыновей – Мухаммада, Ахмада и ал-Хасана, выдающихся ученых, известных как Бану Муса («сыны Мусы»).

ЦЕРН – Европейский центр ядерных исследований.

«Клуб «Буэна Виста» (англ.Buena Vista Social Club, 1999) – документальный фильм немецкого режиссера Вима Вендерса о музыке Кубы. Свое название фильм получил в честь клуба в Гаване, который был средоточием кубинской музыки в 1940-е годы.

Кен Джонсон по прозвищу Змеиные Кольца – один из первых чернокожих британских поп-звезд. Он создал свою негритянскую музыкальную группу, впервые в Англии исполнявшую свинг. Тогда же он получил прозвище Змеиные Кольца, благодаря тому, что начал заплетать волосы в косички, эту манеру позднее перенял ямайский музыкант Боб Марли.

Оскар Питерсон – легендарный канадский джазовый пианист, композитор, руководитель трио, преподаватель и один из самых выдающихся пианистов – виртуозов джаза.

«Лондонский Блиц» – бомбардировка Великобритании нацистской Германией в период с 7 сентября 1940 года по 10 мая 1941-го, часть Битвы за Британию. Хотя «блиц» был направлен на многие города по всей стране, он начался с бомбардировки Лондона в течение 57 ночей подряд. К концу мая 1941 года более 40000 мирных жителей, половина из них в Лондоне, были убиты в результате бомбардировок. Большое количество домов в Лондоне были разрушены или повреждены.

Североафриканская кампания (10 июня 1940 года – 13 мая 1943 года) – военные действия между англо-американскими и итало-немецкими войсками в Северной Африке – на территории Египта и Магриба во время Второй мировой войны.

A Long Drink of the Blues – альбом, записанный в 1957 году американским альт-саксофонистом Джеки Маклином.

Термин Sixth Form относится к школьным годам Year 12 и Year 13, которые во многих школах называют Lower Sixth и Upper Sixth. Также они могут быть обозначены как L6 и U6. Сам термин проистекает из более ранней системы образования в Англии. Хотя сама система была изменена в 1990–1991 годах, термин Sixth Form решено было сохранить.

MNU – MidAmerica Nazarene University, Среднеамериканский Назаретский университет. Христианский гуманитарный университетский колледж в Канзасе. MNU соревнуется в 18 межвузовских университетских видах спорта, спортивное прозвище – «Пионеры».

100

Гилфорд – административный центр графства Суррей, которое считается одним из самых благополучных и фешенебельных районов страны.

101

Общественная служба поддержки полиции – добровольческая организация, ее представители не имеют удостоверений полицейского, но носят форму. Их привлекают для патрулирования улиц, помощи в урегулировании беспорядков и расследования мелких правонарушений.

102

Кен Нортон и Рон Лайл – звезды мирового бокса в тяжелом весе эпохи семидесятых.

103

System Shock 2 – культовая компьютерная игра в стиле киберпанк, разработанная Irrational Games и Looking Glass Studios и выпущенная Electronic Arts 7 июля 1999 года.

104

«Я требую, чтобы мое тело кремировали. Одна десятая часть моего пепла должна быть передана моему агенту, в соответствии с нашим контрактом». Фраза Граучо Маркса – американского актера, комика, участника комик-труппы, известной как Братья Маркс. Он всегда изображал язвительного дельца и авантюриста, который постоянно доставляет проблемы добропорядочному обществу. Клуб же носит имя Граучо благодаря его фразе: «Пожалуйста, исключите меня, я не желаю быть членом клуба, который принимает в свои члены людей, подобных мне».

105

«Английское наследие» (англ.English Heritage) – обиходное название британской государственной Комиссии по историческим зданиям и памятникам Англии (Historic Building and Monuments Commission for England). Комиссия осуществляет управление значимыми историческими памятниками страны.

106

Ананси – одно из божеств-трикстеров, относящихся к западноафриканскому пантеону. Его изображают по-разному: как паука или человека, иногда он предстает в комбинированном образе.

107

Джон Нэш – британский архитектор, крупнейший представитель британского ампира («регентский стиль»).

108

Исаак Ньютон в своем письме к Роберту Гуку (Robert Hooke) от 5 февраля 1676 года пишет: If I have seen further it is by standing on the shoulders of Giants (англ.). Как утверждают историки, Исаак Ньютон хотел этим сказать Гуку, что его слава была построена на славе других и благодаря им («Если я узнал больше, то только потому, что стоял на плечах гигантов»).

109

Оксфам (Oxfam) – международное объединение из 17 организаций, работающих в более чем 90 странах по всему миру. Целью деятельности объединения является решение проблем бедности и связанной с ней несправедливости во всем мире. Во всех проектах Оксфама конечной целью является предоставить людям возможность реализовать свои права и возможности, лично руководить жизнью, получать достойную оплату за выполненный труд и так далее.

110

Sinister (англ. «злой», «мрачный», «зловещий») – по-латыни означает «левый».

111

Dexter – мужское имя, также означает «правый» на английском языке и на латыни.

112

Старина Билл – вымышленный карикатурный персонаж, пожилой английский солдат с трубкой в зубах и моржовыми усами. Был создан художником Брюсом Бейрнсфазером в 1914 году.

113

Orca – новозеландская компания, производящая костюмы для водных видов спорта.

114

Роберто Кальви – директор «Банко Амброзиано», за незаконную финансовую деятельность он

115

Отсылка к Евангелию от Луки, глава 10, стихи 38–42. «Марфа же в кухнях заботилась о большом угощении».

116

Гарольд Шипман (14 января 1946 – 13 января 2004) – серийный убийца, орудовавший в пригороде Манчестера Хайде. Убивал своих пациентов, вкалывая им морфий. Он регулярно обходил свой участок, навещая пациентов, закрепленных за ним по долгу службы, или просто проведать. Жертвами Шипмана, как правило, становились пожилые женщины-пенсионерки. После каждого убийства он забирал себе какую-нибудь безделушку на память. Обязательно посылал соболезнования родственникам. Он стал подделывать завещания умерших. Получил довольно неплохую прибыль.

117

Тереза Корнелис, урожденная Тереза Имер (Венеция – 19 августа 1797, Лондон) – итальянская певица, театральный антрепренер, хозяйка салона, куртизанка, авантюристка. В 1759 году вышла замуж за богатого голландца Яна Рийгербооса Корнелиса, взяла его фамилию. В 1760 году под этой фамилией обосновалась в Лондоне, где в купленном ею особняке семейства Карлайль в квартале Сохо давала пышные приемы, концерты и костюмированные балы для английской и европейской аристократии.

118

Кристин Килер (22 февраля 1942) – в прошлом британская модель и девушка по вызову, звезда общенационального политического скандала, потрясшего Британию в 1963 году и получившего название «Дело Профьюмо». В разгар скандала Кристин Килер согласилась на фотосессию у известного фотографа Льюиса Морли. Эти портреты получили огромную известность.

119

Цитата из комической оперы «Пираты Пензанса» в двух действиях на музыку Артура Салливана и либретто Уильяма Гильберта. Опера «Пираты Пензанса» гротескна, пародийна и сатирична: в ней высмеиваются различные стороны английской жизни.

120

«Фортнум и Мейсон» – старейшая лондонская бакалея, была основана в 1707 году придворным лакеем Ее Величества королевы Анны Уильямом Фортнумом. В XVIII веке господа, жившие в апартаментах на Пикадилли, чтобы принять гостей или просто поесть, отправляли слуг за провизией. Уильям Фортнум стал первым в этом районе, кто посылал своим клиентам корзины с едой.

121

Almost Like Being In Love («Так похоже на любовь») – песня, сочиненная Фредериком Лоу (музыка), чей мюзикл «Моя прекрасная леди» (1956) вошел в сокровищницу мировой музыкальной культуры, и Аланом Джейем Лернером (слова). Песня Almost Like Being In Love считается джазовым стандартом и была написана для мюзикла Brigadoon (1947), рассказывающего о шотландской деревне под названием Бригадун, которая появляется из туманов в один и тот же день каждые сто лет.

122

«Арчеры» – британский радиосериал, многосерийная «мыльная опера».

123

Airegin – классическая джазовая композиция, написанная в 1954 году американским саксофонистом Сони Роллинзом. Ее название – слово «Нигерия», написанное наоборот.

124

Корпус мира – независимое Федеральное агентство правительства США. Его цель – продвигать мир во всем мире и дружбу, направлять в заинтересованные страны и территории мужчин и женщин из Соединенных Штатов, имеющих необходимую квалификацию для службы за рубежом и готовых служить, при необходимости, в затруднительных условиях, чтобы помочь людям этих стран и территорий обеспечить их потребность в обученном персонале.

125

Third Stream – Третье течение, термин, придуманный в 1957 году композитором и профессором Гюнтером Шуллером на лекции в Брандейском университете, чтобы описать тот музыкальный жанр, что вышел напрямую из джаза и представляет собой синтез классической музыки и джаза. Импровизация, как правило, рассматривается в качестве важнейшего компонента в Третьем течении.

126

Корпорация лондонского Сити – муниципальная администрация лондонского Сити. Глава Корпорации – лорд-мэр Лондона. Формально главное назначение корпорации – укреплять репутацию Лондона как финансового и делового центра.

127

Ричард Уиттингтон (ок. 1354 или 1358 года – 1423 год) – английский средневековый купец, ставший прототипом известного персонажа английских легенд пантомимы Дика Уиттингтона. Он был трижды лорд-мэром Лондона (в 1397–1399, 1406–1407 и 1419–1420 годах), членом парламента и шерифом Лондона.

128

Дым застилает глаза (Smoke Gets in Your Eyes) – строка из одноименной песни, написанной американским композитором Джеромом Керном.

129

Ливерпульский акцент отличается быстрой, очень акцентированной манерой речи, с диапазоном роста и падения тона, нетипичным для большинства диалектов северной Англии. В южной части города акцент более мягкий, лиричный, а на севере грубый, твердый. Эти различия в основном можно заметить при произношении гласных.

130

High and Mighty – британская марка одежды больших размеров.

131

Публичный дом на Олд-Комптон-стрит, Сохо, в центре Лондона, который хорошо известен как один из старейших гей-пабов Сохо.

132

Словосочетание «белое рабство» употреблялось с начала XX века, когда большинство стран тогдашней Европы подписало в 1904 году в Париже Международный договор, направленный на борьбу с этим явлением. В то время особое внимание уделялось женщинам из Великобритании, которых принуждали к проституции в странах континентальной Европы. Позже этот термин распространился на общее понятие торговли «живым» товаром.

133

Восстание Бай Лана (1912–1914) – крестьянское восстание в Китае. Началось летом 1912-го в юго-западных уездах провинции Хэнань. Руководителем восстания был Бай Лан (биографические сведения о нем очень скудны; до ноября 1911-го был офицером). Восставшие отбирали у богачей имущество, сжигали здания местных властей, громили помещичьи вооруженные отряды, разрушали иностранные предприятия и миссионерские учреждения. Повстанцы объединились в партизанскую армию, которая вела военные действия против правительственных войск.

134

Corum’s Foundling Hospital – Больница для подкидышей, приют для воспитания и содержания незащищенных и брошенных детей, основанный в 1739 году в Лондоне, Англия, филантропом капитаном

135

Tottenham Hotspurs – «Горячие Головы», футбольная команда Тоттенхэма.

136

В соответствии с поверьем, истинный кокни – это житель Лондона, родившийся в пределах слышимости звона колоколов церкви Сент-Мэри-ле-Боу (звон их слышен на расстоянии не больше пяти миль от церкви).

137

Трейси Эмин – эпатажная английская художница-концептуалистка.

138

«Охотники на воров» – частные лица, которых английское правительство нанимало для поимки преступников. Такая практика существовала в семнадцатом и восемнадцатом веках. «Охотники на воров» получали от правительства награду за информацию о преступниках и вознаграждения от жертв ограблений за то, что им возвращали украденное. Однако они были прочно связаны с преступным миром и отдавали ворам комиссионные из цены, заплаченной за возвращенные вещи. «Охотники на воров» считаются символом коррупции и лицемерия.

139

Цитата из стихотворения Руперта Брука «Солдат» в переводе М. Зенкевича:

«Когда в бою умру я на чужбине,

Считай, что уголок в чужих полях

Навек стал Англией».

140

Фестиваль света Blackpool Illuminations. Ежегодное празднество, проводящееся в Блэкпуле с конца августа по конец октября. Практически весь город украшен немыслимым количеством лампочек, гирлянд, световых установок, светящихся картин.

141

Бантуста́ны – территории, использовавшиеся в качестве резерваций для коренного черного населения Южной Африки и Юго-Западной Африки (ныне Намибия) в рамках политики апартеида.

142

Волшебный автомат предсказаний «Золтар» из фильма «Большой», превративший двенадцатилетнего мальчика во взрослого мужчину, чтобы тот смог попасть на карнавал, перекочевал в реальность. Много где в последние годы появились такие гадательные машины. Любой желающий может подойти к ней и, опустив купюру в приемник денег, получить от восточного волшебника «Золтара» добрые слова напутствия или мудрую пословицу. А еще, помимо голосового сообщения, автомат выдает красивый билетик с напечатанными подбадривающими словами и со счастливыми номерами.

143

Парк развлечений (Funland) был частью Трокадеро, развлекательного комплекса на Ковентри-стрит с выходом на Шафтсбери-авеню. Первоначально он был построен в 1896 году как ресторан, который закрылся в 1965-м. В 1984 году комплекс вновь открылся как выставочное и развлекательное пространство. Он стал известен благодаря аттракционам SegaWorld, ориентированным на видеоигры, которые были добавлены в 1996 году, а затем уменьшены и переименованы в Funland перед его закрытием в 2011-м. Часть здания была снова открыта как отель в 2020 году.

144

Имеются в виду опыты Луиджи Гальвани. В 1771 году он начал опыты по изучению мышечного сокращения и вскоре открыл феномен сокращения мышц препарированной лягушки под действием электрического тока.

145

White van man – «водитель белого фургона», британский стереотип, обозначающий представителя рабочего класса, чаще всего слесаря-сантехника, человека наглого и бесцеремонного, который ездит по адресам своих клиентов на белом грузовом микроавтобусе.

146

«Бегство Логана» (Logan's Run) – фантастический кинофильм в жанре антиутопии, действие которого происходит в XXIII веке н. э. Премия «Оскар» 1976 года за спецэффекты. По книге Уильяма Нолана и Джорджа Клейтона Джонсона.

147

These foolish things – строчка из одноименной популярной песни, написанной в Англии в 1936 году. Автор слов Эрик Машвиц, автор музыки Джек Стречи. Позже ее много раз аранжировали, в том числе и как джазовую композицию.

148

Стрип-клуб доктора Моро – аллюзия на «Остров доктора Моро́» (англ. The Island of Dr. Moreau, 1896) – фантастический роман Г. Уэллса, рассказывающий о событиях на острове в Тихом океане, населенном животными – жертвами опытов по вивисекции, вследствие этих опытов принявшими получеловеческий облик.

149

Джеймс Уотсон, Фрэнсис Крик и Морис Х.Ф. Уилкинс в 1962 году открыли структуру молекулы ДНК, за что были удостоены Нобелевской премии по физиологии и медицине.

150

Panzerkampfwagen ausf Е (Pz.Kpfw.I, Pz.I; транслитерируется как «Панцеркампфваген аусф Е») – «Тигр», немецкий тяжелый танк времен Второй мировой войны.

151

Lock –англ. шлюз.

152

It Don't Mean a Thing («Это ничего не значит») – песня, написанная в 1931 году Дюком Эллингтоном на слова Ирвинга Миллса. Впоследствии стала классикой джаза.

153

Клиффорд Браун (1930–1956) по прозвищу Брауни – известный американский джазмен-трубач, оказавший большое влияние на дальнейшее развитие стиля.

154

Элизабет Уэлш (1904–2003) – американская актриса и певица.

155

Думать об Англии – «Закрой глаза и думай об Англии!» – фраза-совет, приписываемая нередко королеве Виктории, которая якобы так напутствовала свою дочь перед первой брачной ночью.

156

Выражение hoisted by his own petard – цитата из пьесы У. Шекспира «Гамлет» позднее вошло в поговорку.

157

Люси Вестенра – персонаж романа Брэма Стокера «Дракула», юная девушка, которая стала жертвой вампира Дракулы. Свою лучшую подругу Мину Мюррей она называет сестрой, не имея с ней кровного родства. Три вампирши, «невесты Дракулы», также называли Мину сестрой после того, как она выпила кровь Дракулы и тоже заразилась вампиризмом.

158

CO19, Metropolitan Police Specialist Firearms Command – вооруженное спецподразделение Лондонской полиции, которое обеспечивает немедленную вооруженную поддержку остальным подразделениям полиции, т. к. в Великобритании большинство подразделений полиции не вооружены.

159

Autumn leaves – «Опавшие листья» – популярная песня середины прошлого века, написана французским композитором Жозефом Космой в 1945 году на слова Жака Превера; оригинальное название Les feuilles mortes, что в буквальном переводе означает «мертвые листья».

160

Луча Либре (исп.lucha libre) – стиль (разновидность) реслинга. Борцы в Луча Либре называются лучадорами. Неотъемлемым атрибутом лучадоров является маска. Многие из них носят маску вне ринга, чтобы люди не видели их лицо.

161

Сегодня утром я проснулся (I woke up this morning) – песня, написанная в 1969 году британской рок-группой Ten Years After.

162

Round midnight («Около полуночи») – классический джазовый стандарт, написанный в 1944 году пианистом Телониусом Монком.

163

Консультационные услуги для детей и молодежи до 19 лет в Соединенном Королевстве, предоставляемые Обществом по защите детей. Они решают любые проблемы, которые вызывают беспокойство или тревогу; некоторые из наиболее распространенных проблем включают жестокое обращение с детьми, издевательства, психические заболевания, разлучение родителей или развод, подростковую беременность, алкоголизм, наркоманию, пренебрежение и психологическое насилие. (Здесь и далее – прим. переводчика и редактора.)

164

Альберт Шпеер(1905–1981) – архитектор, рейхсминистр вооружений и военного производства.

165

Карл Дёниц(1891–1980) – гроссадмирал, командующий подводным флотом (1939–1943), главнокомандующий военно-морским флотом нацистской Германии (1943–1945), преемник Адольфа Гитлера в качестве главы государства и главнокомандующего вооруженными силами (с 30 апреля по 23 мая 1945 года).

166

Впереди 4 не снабжаемых энергией колеса, далее 3 пары движущих колес и ни одного хвостового.

167

Трейнспо́ттинг(англ. trainspotting; от train – поезд и spotting – обнаружение;букв. «отслеживание поездов»). Цель трейнспоттеров – увидеть все локомотивы, а по возможности вагоны, курсирующие в стране. С этой целью они собирают подробную информацию о движении поездов по железнодорожной сети и обмениваются ею, обсуждают все увиденные новинки.

168

Джон Уильям Полидори(1795–1821), английский писатель и врач. Друг Байрона и Шелли, автор романа «Вампир» (1819) – первого художественного произведения о вампирах.

169

Трупы, обнаруженные на пожарище, нередко находятся в так называемой позе боксера, при которой верхние и нижние конечности согнуты в суставах и приведены к туловищу. «Поза боксера» является признаком посмертного действия высоких температур и пламени.

170

Выражение президента США Теодора Рузвельта: «Говори мягко, но держи в руках большую дубинку, и ты далеко пойдешь».

171

О. Джей Симпсон– знаменитый афроамериканский футболист и актер, убивший бывшую жену и случайного свидетеля. В 1995 году был оправдан судом присяжных, но признан виновным гражданским судом и приговорен к штрафу в 33,5 млн долларов. В 2008 году был признан виновным в вооруженном ограблении и осужден на 33 года.

172

Стивен Патрик Моррисси– британский музыкант и поэт, писатель, уроженец Манчестера, основатель и вокалист существовавшей с 1982 по 1987 год британской постпанк-группы The Smiths. После распада группы продолжил сольную карьеру. В автобиографии он описывает детство в Манчестере как период мрачной и гнетущей атмосферы.

173

Ноттинг-Хиллский карнавал– ежегодный карнавал, который проводится с 1966 года на улицах лондонского района Ноттинг-Хилл, округ Кенсингтон и Челси, в течение двух выходных дней в августе («банковский понедельник» и предшествующее воскресенье).

174

Свободное владение(freehold) – форма владения недвижимостью, когда земля, на которой она расположена, принадлежит тому же собственнику. Отличается от формы владения «долгосрочная аренда» (leasehold), когда дом принадлежит собственнику, а земля – нет.

175

Джон Байам Листон Шоу(1872–1919) – британский художник-прерафаэлит. Шоу был плодовитым книжным иллюстратором, его работа на этом поприще включает 39 томов Шекспира. Основал также Художественную школу Байама Шоу в 1910 году.

176

Культовый роман Антона Роберта Уилсона и Роберта Шея, первая часть постмодернистской трилогии «Иллюминатус!».

177

Международная благотворительная организация, которая содержит сеть магазинов, осуществляющих продажи на принципах справедливой торговли и жертвовании товаров.

178

«Кельтский тигр» – экономический термин, происходящий от принятого образного названия «экономические тигры» экономики стран, показывающих резкий рост, используемый для описания экономического роста Ирландии, первый этап которого проходил с 1990-х до 2001 года, второй этап наблюдался в 2003 году, третий пик – в 2008 году.

179

Здания Второй категории– «крайне важные здания особого интереса» в списке «Английского наследия», британской государственной Комиссии по историческим зданиям и памятникам Англии. Комиссия осуществляет управление значимыми историческими памятниками страны (от Стоунхенджа до Первого металлического моста), содержит Национальный архив памятников в Суиндоне и занимается отнесением архитектурных объектов к той или иной категории.

180

Сладкое мясо– кулинарное название желез внутренней секреции теленка, реже ягненка, иногда коровы или свиньи. Блюда считаются деликатесом.

181

МИ-6 (англ. Military Intelligence, MI6) – государственный орган внешней разведки Великобритании. С 1994 года штаб-квартира МИ-6 официально находится в здании на набережной Альберта, 85, в районе Воксхолл.

182

«Knees Up Mother Brown» – старинная песня, которую обычно связывают с культурой кокни. Исполняется в пабах и на вечеринках.

183

Raison d’etre– «смысл жизни» (фр.).

184

Святой Бернар– покровитель путешественников. Основал приют для путников на перевале Мон-Жу, через который проходила главная дорога из Италии в Швейцарию и Центральную Европу (впоследствии Большой Сен-Бернар), а также на другом перевале, соединяющем Италию с Францией, который сейчас носит название Малый Сен-Бернар. На обоих перевалах монахи, жившие там, предлагали еду и кров путешественникам. За долгие годы августинцы вывели особую породу собак сенбернар, которых обучали спасению людей в горах.

185

Жюль Барбе Д’Оревильи(1808–1889) – французский писатель, денди, романтик, символист и декадент, вернувшийся к католицизму. Друг Бодлера и Гюисманса.

186

Грог– огнеупорная смесь для изготовления керамических изделий, содержащая кремнезем и глинозем для придания шероховатой текстуры.

187

Камень Коуд– вид глины, обожженной в печи при высокой температуре; использовался в Лондоне в конце XVIII – начале XIX в. при создании скульптурных памятников, единичных статуй, архитектурной отделке интерьера.

188

Лондонская глина, илилондонская глинистая формация, – морское геологическое образование ипрского яруса (раннеэоценовая эпоха, около 56–49 миллионов лет назад), которое обнажается на юго-востоке Англии.

189

Пентонвиль– мужская тюрьма, управляется Тюремной службой Ее Величества.

190

Мерик Касабон(1599–1671) – писатель, коллекционер, критик оккультизма. Один из первых авторов, описавший магическую деятельность Джона Ди. Первым перевел Марка Аврелия на английский язык.

191

Алистер Кроули(1875–1947) – английский поэт, писатель, альпинист, йог, оккультист, каббалист, маг и таролог. Член Герметического ордена «Золотой зари» и Ордена восточных тамплиеров, автор «Книги закона», основатель религиозного течения телемы. Создатель второй по популярности в мире колоды «Таро Тота».

192

Джордж Браммел(1778–1840) – английский денди, законодатель мод в эпоху Регентства. О нем писал Барбе Д’Оревильи в своей книге «О дендизме и Джордже Браммеле».

193

Жан-Поль Марат(1743–1793) – политический деятель эпохи Великой французской революции, врач, радикальный журналист, один из лидеров якобинцев.

194

«Средний путь» – один из маршрутов трансатлантического торгового обмена между тремя частями света – Африкой, Америкой и Европой. По нему ходили суда, перевозившие из Африки порабощенное население.

195

«Христос остановился в Эболи» – одна из самых известных книг итальянского писателя и художника Карло Леви (1902–1975). В автобиографическом произведении Карло Леви описал жизнь крестьян области Базиликата, там в селении Алиано писатель провел 18 месяцев в фашистской ссылке. Подразумевается, что дальше этого крохотного городка даже Христос не решился пойти.

196

СВУ – самодельное взрывное устройство.

197

Кружка Тоби(кувшин Тоби) – керамический кувшин в виде сидящего человека либо головы известного персонажа. Оригинальный кувшин Тоби из коричневой соляной глазури был придуман и популяризирован стаффордширскими гончарами в 1760-х годах.

198

Лимонник, илилайми, – уничижительное прозвище английских моряков, от lime-juice – сока лайма, который употребляли матросы-англичане для профилактики цинги. Сейчас этим словом называют англичан вообще. Чаще используется американцами.

199

Кроссрейл– строящаяся с 2009 года система высокоскоростной железной дороги в Лондоне. Крупнейший строительный проект Европы.

200

Кинотеатр Дэвида Лина был основан в 1990-х годах в честь режиссера Дэвида Лина. Он был создан как небольшой, уютный кинотеатр для демонстрации лучшего британского и мирового кино. Расположен в ратуше XIX века, которая также использовалась как краеведческая библиотека.

201

Александр Грэм Белл(1847–1922) – американский и канадский ученый, изобретатель и предприниматель шотландского происхождения, один из основоположников телефонии, основатель компании «AT&T», определившей все дальнейшее развитие сферы телекоммуникаций США.

202

Во Вторую мировую войну Германия сбросила 32 000 тонн бомб на города Великобритании. Эта воздушная атака длилась восемь месяцев и получила название «Блиц». Удивительную стойкость, проявленную англичанами в это время, стали называть «духом Блица».

203

Британская компания, оказывающая услуги по водоснабжению, водоотведению и очистке сточных вод в Лондоне и близлежащих графствах Южной Англии.

204

Маги земли, воды, огня и воздуха– персонажи мультсериала «Аватар: Легенда об Аанге». Представители четырех народов обладают способностями управления своей стихией и именуют себя магами воды, земли, воздуха или огня. Только Аватар является властелином всех четырех стихий.

205

«Хи-Мен и властители вселенной» – американский мультипликационный сериал, созданный в 1983 году.

206

«Команда спасателей Капитана планеты» – американский мультсериал о сохранении экологии и защите окружающей среды.

207

Болдрик– слуга лорда Блэкаддера, герой комедийного исторического сериала Би-би-си «Черная гадюка» (1983–1989). В сложных ситуациях у него всегда наготове «хитрый план», нелепый и невыполнимый. Болдрика играл Тони Робинсон, а его господина – Роуэн Аткинсон.

208

Карты Зенера– колода карт с пятью повторяющимися рисунками (круг, крест, три волнистые линии, квадрат, пятиконечная звезда), предложенная в 1930-х годах психологом Карлом Зенером для изучения паранормальных форм восприятия.

209

Закласть упитанного тельца– устроить пир, пиршество. Восходит к библейской притче о блудном сыне.

210

Прием Геймлиха– метод реанимирования пациента путем поддиафрагмальных толчков в случае, если в горло пациента попал инородный предмет.

211

«Буревестники» (Thunderbirds) – фантастический английский сериал 1960-х годов. Совершенно секретная база, укрытая от вражеских глаз на таинственном острове Трейси. Хозяева этой базы – таинственная и могущественная организация под названием «Международные спасатели». Перемещаются на ракетопланах под названием «Буревестник».

212

Имеется в виду знаменитое здание бывшей фабрики пылесосов Hoover в стиле ар-деко на A40 в западном Лондоне.

213

От лат. rusticatio — жизнь в деревне, здесь — «удалившийся на покой в глушь».

214

Прозвище автомобиля Питера (ASBO — Anti-Social Behaviour Order — судебный приказ против антисоциального поведения). Название обыгрывает «Aston Martin» и хулиганскую репутацию машины.

215

Pikelets / crumpets — виды британских толстых пористых лепёшек на соде, что-то среднее между блинчиком и маффином. «Пышечки» — приблизительный, но понятный вариант.

216

Обыгрывается написание «Hunny» вместо «Honey» — как у Винни-Пуха.

217

Отсылка к «Муми-троллям» — дом Освальда сравнивается с домом Муми-тролля (Moominhouse).

218

Association of Chief Police Officers — Ассоциация главных полицейских офицеров.

219

БОПО — Базовая оперативная полицейская единица (аналог райотдела полиции в Лондоне).

220

Clubs and Vice — подразделения по борьбе с клубной преступностью и пороком. «Убойные» — сленговое название CID (Criminal Investigation Department).

221

Имеется в виду обучение культурной чувствительности и работе с разными группами населения.

222

Family Liaison Officer (FLO) — офицер полиции, назначаемый для связи с семьёй жертвы или потерпевшего.

223

POLSA — Police Search Advisor, специалист по планированию и координации поисковых операций.

224

Grooming — установление доверительных отношений с ребёнком взрослым с целью

225

PCSO (Police Community Support Officer) — сотрудник полиции с ограниченными полномочиями, занимающийся работой с общественностью.

226

Ordnance Survey — национальное картографическое агентство Великобритании; их карты считаются эталоном.

227

Trace, Implicate or Eliminate (TIE) — процедура проверки лиц, имеющих отношение к делу.

228

Отсылка к роману Джона Уиндема «День триффидов» и его экранизациям, где у детей были светлые волосы и странные глаза.

229

Закон о детях 2004 года, статья 58, касается разумного наказания детей родителями.

230

Vicky — Виктория Лейси, мать Николь.

231

Mockney — поддельный кокни, говор лондонских рабочих, имитируемый людьми из высших слоёв.

232

«Technical» — термин для гражданских автомобилей с установленным на них оружием, часто используемых африканскими вооружёнными группировками.

233

«Аш-Шабааб» — сомалийская исламистская террористическая группировка.

234

Country Code — свод правил поведения для посетителей сельской местности.

235

Blues — барбитураты или, в данном контексте, диазепам (валиум, который часто продают как «синие таблетки»).

236

Billy Whizz — сленговое название амфетамина.

237

Deer (Bambi) — сленг для марихуаны? В тексте Питер не знает, что это, но Стэн упоминает животных. По контексту — скорее всего, мясо незаконно добытых животных, браконьерство.

238

Red — окрашенное красным сельскохозяйственное дизельное топливо, которое дешевле и облагается меньшим налогом, но его использование в обычных автомобилях незаконно.

239

Ramblers — члены организации, отстаивающей право на свободный доступ к сельской местности.

240

Welsh Marches — пограничные земли между Англией и Уэльсом.

241

Window area — в уфологии «окно» — область или период времени, где наблюдается повышенная активность НЛО.

242

Близкий контакт — термин, популяризованный уфологом Дж. Алленом Хайнеком, обозначает различные степени близости с НЛО или инопланетным существом.

243

Shooting stick — трость, которая раскладывается в небольшой стульчик для стрельбы.

244

Glorious Twelfth — 12 августа, официальное начало сезона охоты на куропаток (red grouse) в Великобритании.

245

Sawed-off psychopath — отсылка к типичному образу жестокого преступника с обрезом.

246

МСГ — Мобильное следственное подразделение (Major Investigation Unit, MIU).

247

Page 3 girl — традиция британской газеты The Sun публиковать фотографию обнажённой модели на третьей странице.

248

АКК — помощник главного констебля (Assistant Chief Constable).

249

СОЮ — Специальное Оценочное Подразделение (Special Assessment Unit SAU), так Питер называет Фолли в полицейских кругах.

250

Специальное Подразделение — вариант перевода Special Assessment Unit (SAU).

251

ХОЛМС II (Home Office Large Major Enquiry System) — компьютерная система для управления крупными расследованиями.

252

Кандзи — японские иероглифы.

253

Отсылка к песне The Beatles «Yellow Submarine».

254

D-shift — оперативная смена D (одна из буквенных смен в полиции).

255

Идиома «call out the dogs» означает начало активных поисков, часто с использованием собак-ищеек.

256

РСП — зарегистрированный сексуальный преступник (Registered Sex Offender).

257

Girl Guides — британская скаутская организация для девочек.

258

Enterologist — специалист по кишечным заболеваниям; в данном случае доктор Валид — судмедэксперт, но Питер иронизирует.

259

Wii — игровая приставка Nintendo.

260

Kindle — электронная книга Amazon.

261

Special Air Service (SAS) — элитное подразделение специального назначения Великобритании, базирующееся в Херефордшире.

262

Snail trail — здесь: данные о перемещении телефона от вышки сотовой связи к вышке (образно «улиточный след»).

263

Haringey — северный район Лондона.

264

Произношение валлийских имён дано приблизительно. Игра слов: Miss Teveyddyadd — искажённое «Tefeidiad».

265

The Archers — многолетняя радиодрама BBC о сельской жизни.

266

Black Country — промышленный район в Англии (к западу от Бирмингема), известный своим характерным акцентом.

267

A registration — британские номерные знаки с буквой «A» в конце выдавались с августа 1983 по июль 1984 года, но Питер, возможно, ошибается в датировке. Либо это старый номер серии «A» (1963).

268

Богиня реки Тема (Teme), а не Темзы (Thames). Для избежания путаницы в переводе оставлено «Тефеидиад».

269

Scotland Yard — штаб-квартира лондонской полиции (Метрополитена).

270

Seawoll — детектив-главный инспектор из предыдущих книг.

271

Stephanopoulos — детектив-главный инспектор, упоминавшаяся ранее.

272

Flip-flops — шлёпанцы.

273

Professionalising Investigation Process (PIP) — система профессионального обучения расследованию в британской полиции.

274

Dogging — практика наблюдения за людьми, занимающимися сексом в общественных местах, или участия в этом.

275

Намёк на методы допроса в старые времена (например, битьё телефонной книгой, чтобы не оставлять следов).

276

Отсылка к футболке «I'm from Hackney, stupid» (обыгрывается лозунг кампании Клинтона «It's the economy, stupid»).

277

Fairy Wood — местное

278

Игра слов: «the filth» (мусор) — британское сленговое название полиции.

279

A-level — британские школьные экзамены для поступления в университет, обычно сдаются в 17–18 лет.

280

Цитата из Илиады (песнь 17, строки 132–133) в переводе Н. Гнедича.

281

Brownies — в британском фольклоре домовые духи.

282

Paterson's Camp Coffee — шотландский бренд сиропа со вкусом кофе и цикория.

283

На оригинальной этикетке изображён сикх, прислуживающий британскому офицеру. В 2000-х годах этикетку изменили из-за обвинений в расизме.

284

Майор-товарищ (Comrade Major) — Варвара Сидоровна Тамонина, бывшая советская военная.

285

«М» — магия (magic).

286

В оригинале — The Hobbit («Хоббит»), но персонажи путают.

287

В оригинале: «In a minute soon we'll run away to follow the moon».

288

Kissing gate — калитка, которая поворачивается внутри U-образного ограждения, чтобы пропускать людей, но не скот.

289

Forestry Commission — государственное агентство Великобритании, управляющее лесами.

290

PAWS — Plantation on Ancient Woodland Site (Лесные Древостои на Древнем Лесном Участке).

291

В оригинале «ancient woodland site» — термин обозначает древние леса, а не археологические участки. Исправил на «Древнем Лесном Участке».

292

Tyburn — река в Лондоне, ныне заключённая в трубы.

293

Anne Summers — британская сеть магазинов товаров для взрослых.

294

Отсылка к персонажу Болдрику из сериала «Чёрная Гадюка» (Blackadder), который часто предлагал «блестящие планы», и его фраза «Я требую свои десять фунтов».

295

Cowslip — первоцвет весенний (Primula veris).

296

Brecon Beacons — национальный парк в Уэльсе.

297

ZX Spectrum — домашний компьютер 1980-х, известный характерным звуком загрузки с кассеты.

298

Французское «Вперёд!».

299

Отсылка к мифу о том, что единорога может приручить только девственница.

300

Old Man of the River — отец Темзы, супруг Мамы Темзы (Mama Thames).

301

Scrumpy — традиционный английский сидр, часто домашнего приготовления, крепкий и мутный.

302

Латинское изречение: «Так проходит мирская слава».

303

Вымышленный язык из цикла «Песнь Льда и Огня» Джорджа Мартина: «Все люди смертны».

304

Arwen — персонаж из «Властелина колец», которая с помощью магии вызывает наводнение, смывающее назгулов.

305

Regent's Park Barracks — казармы Королевской конной гвардии и других военных подразделений в Лондоне.

306

Группа Siouxsie and the Banshees — британская пост-панк-рок-группа.

307

Эвфемизм оргазма.

308

National Rivers Authority — государственный орган Великобритании, отвечавший за водные ресурсы (упразднён в 1996 году, функции переданы Агентству по охране окружающей среды).

309

Отсылка к песне Келис «Milkshake».

310

«The Chicken Song» — песня-пародия из британского комедийного шоу «Spitting Image».

311

Casterbrook — вымышленная школа-интернат для магов, где учился Найтингейл и другие волшебники старшего поколения.

312

Bodleian Library — главная библиотека Оксфордского университета.

313

GCSE (General Certificate of Secondary Education) — британский аттестат о среднем образовании.

314

Metaphysical poets — группа английских поэтов XVII века (Джон Донн, Эндрю Марвелл и др.), известных своими сложными метафорами и философской тематикой.

315

Numinous — термин, введённый Рудольфом Отто для обозначения ощущения священного, благоговейного страха перед божественным.

316

Caratacus — британский вождь, сопротивлявшийся римскому завоеванию в I веке н. э.

317

Watling Street — древняя римская дорога в Британии.

318

Mary Quant — британский дизайнер, популяризатор мини-юбки.

319

Латинское изречение, приписываемое Фрэнсису Бэкону.

320

County Practitioner — официальная должность мага, ответственного за определённое графство.

321

Sons of Weyland — отсылка к Вёлунду (Вейланду), легендарному кузнецу из германо-скандинавской мифологии.

322

Spatchcock — рябчик (кулинарный термин — цыплёнок, распластанный для жарки). Также название военной операции.

323

Отсылка к британскому сценаристу Найджелу Найлу (Nigel Kneale), автору телесериала «Квартет Кватермасса» (Quatermass) о вторжениях инопланетян. «Обратный Найл» — намёк на метод Питера, который использует детекторы, привлекающие НЛО, а не отслеживающие их.

324

UAP (Unidentified Aerial Phenomena) — современный термин, пришедший на смену UFO.

325

IIP (Integrated Intelligence Platform) — британская полицейская разведывательная система.

326

Police National Computer — национальная компьютерная база данных полиции Великобритании.

327

Studio Ghibli — японская анимационная студия, известная эстетикой детализации домашнего уюта.

328

PEACE — модель допроса, используемая британской полицией (Planning, Engage and explain, Account & clarify, Closure, Evaluate).

329

Dot the i's and cross the t's — английская идиома, означающая «быть дотошным, ничего не упустить».

330

Calpol — торговое название детского парацетамола в Великобритании.

331

Glamour — здесь: магическое обаяние, способность внушать.

332

Wood pigeon — вяхирь,

333

Operation Carthorse — «Картоход» (ломовая лошадь). В оригинале игра слов: Carthorse (ломовая лошадь) и, возможно, отсылка к Карфагену (Carthage), но в данном контексте просто кодовое имя.

334

9XDead — вероятно, вымышленная группа, отсылающая к Nine Inch Nails или другим индастриал-метал-коллективам.

335

Dog Kennel Hill Estate — жилой комплекс в Далвиче, Южный Лондон.

336

Psycho — фильм Хичкока, знаменитая сцена в душе под музыку Бернарда Херрманна.

337

Same Sex Couples Act — Закон об однополых парах 2013 года в Великобритании, легализовавший однополые браки.

338

Pokehouse — отсылка к Пэку (Puck), духу-проказнику из английского фольклора. В переводе оставлено как Покхаус, с пояснением в тексте.

339

Ton — 100 миль в час (около 160 км/ч).

340

English Heritage — организация, управляющая историческими памятниками Англии.

341

IC7 — полицейский код для описания внешности: IC7 — выходец из Южной Азии (Indian subcontinent). Доминик ошибается или иронизирует, потому что фейри явно не южноазиатской внешности.

342

Fortean Times — британский журнал, посвящённый необъяснимым явлениям.

343

Road Traffic Act 1988 — закон о дорожном движении, статья 4 — вождение в состоянии опьянения или под воздействием наркотиков.

344

Railways and Transport Safety Act 2003 — закон о железных дорогах и безопасности транспорта.

345

Civil Aviation Authority (CAA) — Управление гражданской авиации Великобритании.

346

Immigration Act 1971 — закон об иммиграции 1971 года.

347

Zach the goblin — персонаж из цикла «Реки Лондона» (другой перевод — гоблин Зак).

348

Quiet People — «Тихие Люди» — ещё одно название для фейри или других сверхъестественных существ в мире Фолли.

349

By the pricking of my thumbs — цитата из «Макбета» Шекспира (акт 4, сцена 1): «По коликам в пальцах узнаю, что близко зло» (перевод М. Лозинского: «По щиколоткам, злодей, приблизился»). Питер перефразирует.

350

Fleet — река Флит, одна из дочерей Мамы Темзы.

351

Metropolitan Police Service — полиция Лондона (Метрополитен).

352

West Mercia Police — полиция Уэст-Мерсии.

353

National Farmers' Union — Национальный союз фермеров.

354

The Folly in Herefordshire — реально существующее здание, «Глупость» (архитектурный термин для декоративного сооружения).

355

Deadwood — город в США, известный беззаконием в XIX веке.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге