Там, где исчезают лица

Глава 1. Человек, которого я называю собой

Я всегда считала, что у каждого места есть собственный звук. У библиотек он напоминает шуршание переворачиваемых страниц, тихие шаги и редкие покашливания людей, которые слишком долго сидят над книгами. У вокзалов — глухой гул голосов, объявления, стук колёс и отрывистые звуки закрывающихся дверей. У больниц — неприятная тишина, нарушаемая только аппаратурой, которая словно пытается доказать, что жизнь ещё продолжается. У художественных университетов звук совсем другой. Он состоит из скрипа угольных карандашей, стука банок с водой, шуршания бумаги, запаха растворителя и разговоров, которые никогда не прекращаются до конца. Даже если в аудитории никого нет, кажется, будто краски продолжают перешёптываться между собой, а незаконченные работы ждут возвращения своих авторов. Мне нравилось это место. Настолько, что иногда я думала: если когда-нибудь мне придётся выбирать, где провести последние часы своей жизни, я выберу именно его. Не потому, что здесь было особенно красиво. И уж точно не потому, что я любила университетские правила, сроки сдачи или преподавателей, которые считали, что человек способен нарисовать полноценную картину за ночь, если ему достаточно сильно напомнить о приближающемся просмотре.

Просто здесь мне было легче существовать. Меня звали Наоми. По крайней мере, именно так меня знало большинство людей в университете. Для близких я была Йомми — нечто среднее между ласковым прозвищем и неудачной попыткой Каролины произнести моё имя в первый день знакомства. В документах, впрочем, значилось другое имя.

Влада.

Но об этом я предпочитала вспоминать нечасто. Я училась на факультете изобразительных искусств университета в Осаке. Это был большой университетский комплекс, состоящий из нескольких корпусов, объединённых длинными крытыми переходами. Основное здание художественного факультета было построено значительно раньше остальных. В нём сохранились деревянные лестницы, высокие потолки, узкие коридоры и тяжёлые двери с металлическими ручками. Новые корпуса выглядели совершенно иначе: стекло, бетон, белые стены и холодное искусственное освещение.

Мне нравился старый корпус. В нём было что-то человеческое. Дерево хранило царапины, оставленные поколениями студентов. На перилах были заметны следы от колец, на ступенях — потёртые места, где ежедневно проходили сотни ног. На стенах до сих пор оставались едва заметные следы старых выставочных плакатов, а на подоконниках можно было обнаружить засохшую краску и случайно забытые рисунки. Я любила думать, что каждое такое повреждение когда-то кому-то что-то значило: кто-то торопился на экзамен, кто-то задерживался после занятий, а кто-то просто сидел здесь в ожидании человека, который так и не пришёл. Всё это напоминало мне, что люди оставляют после себя больше, чем думают. Осенью территория кампуса становилась особенно красивой. Клёны вдоль дорожек постепенно краснели, а после дождя листья прилипали к каменным ступеням. Внутренний двор отражался в больших стеклянных окнах, и порой казалось, будто за ними существует ещё один университет — такой же, только перевёрнутый.

В тот день шёл мелкий дождь. Не сильный, скорее упрямый: он не заставлял прохожих немедленно раскрывать зонты, но постепенно промачивал одежду насквозь. Капли собирались на металлических перилах и тонкими дорожками стекали по стеклу переходов; асфальт потемнел, а листья клёнов прилипли к дорожкам так плотно, будто их приклеили к камню. В такую погоду кампус казался тише обычного, и даже редкие голоса студентов звучали приглушённо. Я пришла в университет около восьми утра. На мне был свободный тёмный свитер, широкие брюки и привычная сумка через плечо. В ней находились альбом для набросков, несколько ручек, наушники, книга, которую я никак не могла дочитать уже третью неделю, и небольшой пенал. В левом кармане лежала связка ключей с маленьким брелоком в форме полумесяца.

Я машинально провела по нему пальцами, прежде чем приложить студенческую карту к турникету.

Время — 08:14.

В главном холле пахло влажной древесиной и кофе. На стене висел большой информационный экран, показывающий расписание занятий и объявления факультета. Несколько студентов стояли возле него, обсуждая предстоящую выставку. Я достала телефон. В общем чате было несколько сообщений.

Кара:

НАРОД, У МЕНЯ ОЧЕНЬ ВАЖНЫЙ ВОПРОС.

Лив:

Вообще-то, восемь утра.

Кара:

ВОТ ИМЕННО. ВАЖНЫЙ ВОПРОС ДЛЯ САМЫХ РАННИХ ПТАШЕК.

Кара:

Если я случайно сломаю одну из университетских скульптур, мне придётся платить или можно просто заявить, что это было художественным выступлением? Я усмехнулась.

Я:

Зависит от того, насколько убедительным будет твоë художественное выступление.

Лив:

Только не поощряй её.

Кара:

ВЛАДА ПОДДЕРЖИВАЕТ МОЁ ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ВИДЕНИЕ.

Я убрала телефон в карман. Каролина была испанкой, и её присутствие обычно ощущалось раньше, чем её появление становилось заметным. Она говорила быстро, размахивала руками и могла смеяться так заразительно, что даже совершенно незнакомые люди невольно оборачивались. Её светлые волосы, яркая одежда, постоянно меняющееся выражение лица и непредсказуемые жесты делали её заметной даже в толпе. Иногда мне казалось, что в ней помещается энергия целого факультета, а может быть, и нескольких соседних корпусов. Она была из тех людей, которые могли одновременно рассказывать историю, искать потерянный карандаш, пить кофе и планировать поездку в другую страну.

При этом Каролина обладала совершенно искренней добротой. Она никогда не пыталась казаться лучше, чем была. Если ей нравился человек, она показывала это без стеснения. Если ей было грустно, она старалась рассмешить окружающих, чтобы никто не заметил её собственного настроения. Оливия, напротив, казалась человеком, который родился с готовым расписанием на ближайшие десять лет. Американка, шатенка, спокойная, наблюдательная и чрезвычайно рассудительная, она редко повышала голос и предпочитала сначала разобраться в ситуации, а уже потом делать выводы. Даже когда Каролина втягивала её в очередную авантюру, Лив умудрялась сохранять выражение лица человека, который мысленно составил список возможных последствий и заранее устал от каждого из них. Она умела слушать, замечать мелочи и задавать вопросы, на которые я зачастую не хотела отвечать.

Её спокойствие не было равнодушием. Скорее, она просто не считала необходимым реагировать на каждую мелочь так, словно от этого зависит судьба человечества. И, пожалуй, именно поэтому я их любила. Мы втроём были довольно странным сочетанием. Каролина приносила хаос, Оливия пыталась его структурировать, а я обычно стояла где-то между ними с выражением лица человека, который уже давно смирился с неизбежностью происходящего. Хотя в последнее время я сама стала немного другой. Чаще улыбалась. Больше шутила. Могла первой начать разговор, предложить куда-нибудь сходить или без особой причины купить подругам что-нибудь вкусное. Мне даже говорили, что я стала заметно счастливее.

Я не возражала. Некоторые люди слишком долго привыкают к чужой печали, чтобы сразу заметить, когда она научится улыбаться. Была ли эта улыбка искренней? Интересный вопрос. Я привыкла рассматривать собственные чувства почти с научным интересом. Иногда мне казалось, что я наблюдаю за собой со стороны, словно изучаю персонажа книги, пытаясь определить мотивы его поступков. В психологии есть понятие диссоциации. Оно описывает состояние, при котором отдельные процессы сознания — память, восприятие, ощущения собственного «я» — могут перестать ощущаться единым целым. Я много читала на эту тему. Возможно, слишком много. Но знать название явления ещё не значит понимать его изнутри.

Иногда я чувствовала, что собственная жизнь принадлежит кому-то другому. Будто я смотрю фильм, в котором главная героиня почему-то носит моё лицо, говорит моим голосом и принимает решения, последствия которых придётся расхлёбывать мне. Впрочем, последнее время это происходило реже. По крайней мере, я так думала.

* * *

Аудитория № 204 находилась на втором этаже старого корпуса. Я поднялась по лестнице, прошла мимо нескольких студий и остановилась возле окна. Снаружи виднелся внутренний двор. Под дождём деревья казались почти чёрными, а их отражения в лужах были настолько чёткими, что создавалось впечатление, будто под землёй находится ещё один университет — перевёрнутый и безлюдный. Я достала книгу. На странице, которую открыла накануне, была подчёркнута фраза:

«Человек не может полностью познать самого себя, поскольку тот, кто познаёт, и тот, кого познают, никогда не бывают совершенно одним и тем же».

Я перечитала её дважды. Довольно глупая мысль, если вдуматься. Мы постоянно наблюдаем за собой, оцениваем собственные поступки, анализируем чувства. Но в тот момент, когда начинаем изучать себя, уже становимся немного другими. Само наблюдение меняет объект наблюдения. Наверное, поэтому человеку так сложно признаться самому себе в том, что он несчастен. Иногда проще изучать собственное отражение, чем посмотреть на того, кто стоит за стеклом.

— ЙОММИИИ!

Я даже не успела закрыть книгу. По коридору ко мне неслась Каролина. Она была в яркой жёлтой куртке, с распущенными светлыми волосами и бумажным стаканчиком кофе в одной руке. Второй рукой она пыталась одновременно удержать сумку, телефон и какую-то упаковку с выпечкой.

— О БОЖЕ, ВОТ ТЫ ГДЕ!

— И тебе доброе утро, солнышко, — поприветствовала ее я, — Ты, как всегда, врываешься с ноги.

— Я тебе кое-что принесла!

Она торжественно протянула мне пакет. Внутри лежала булочка. Я посмотрела на неё, затем на Каролину.

— И с чего вдруг такая щедрость? Обычно ты делишься сладостями только после того, как сама выберешь лучшую часть.

— Потому что я тебя люблю. И, между прочим, сегодня мне не нужна никакая выгода — просто захотелось порадовать тебя.

— Подозрительно. Что ты задумала?

— Сама ты подозрительная! Я, на секундочку, вообще-то, ангел.

Она рассмеялась и обняла меня за плечи. Через несколько секунд из-за угла появилась Оливия. В отличие от Каролины, она шла совершенно спокойно, держа в руках планшет и стакан чая.

— Она купила пять булочек, — произнесла Лив.

— Шесть! И не надо делать вид, будто одна из них не была предназначена для меня.

— Одна была для меня.

— Тогда семь, если считать ту, которую я собиралась оставить на потом!

— Две ты съела по дороге.

— Это вообще не считается: я просто проверяла, насколько они свежие.

— Ещё как считается. Ты же сама говорила, что покупаешь их нам, а не себе.

Я не выдержала и засмеялась.

— Вы двое просто невыносимые. Честное слово.

— И всё же, ты еще с нами, так что думаю, тебе это даже нравится, — ответила Каролина, поправляя волосы.

— Увы, куда я от вас денусь.

— ВОТ ЭТО ГРУБО! Я запомнила! — Воскрикнула Кара.

Оливия улыбнулась. Мы вошли в аудиторию вместе. В тот момент мне казалось, что впереди совершенно обычный день. Я ещё не знала, что к вечеру не смогу вспомнить, кто из нас первым пришёл в университет. И что самое страшное — я не сразу пойму, почему.

Глава 2. Обычная жизнь художника

Наш преподаватель по живописи, господин Курода, был человеком, которого сложно было назвать приятным, но ещё сложнее — плохим педагогом. Он редко улыбался, говорил негромко и предпочитал, чтобы студенты самостоятельно приходили к нужным выводам. По его мнению, художник, которому постоянно объясняют, что именно он должен нарисовать, рано или поздно перестаёт быть художником. Курода-сэнсэй преподавал уже много лет. В прошлом он занимался портретной живописью, участвовал в нескольких выставках, а сейчас преимущественно работал с современными художественными практиками. Его кабинет находился в конце коридора, и там всегда пахло старыми книгами и чёрным чаем.

Студенты его побаивались. Но уважали. В тот день он вошёл в аудиторию ровно в девять. На столе у преподавателя лежала стопка листов.

— Доброе утро всем.

Студенты ответили почти хором. Курода-сэнсэй снял очки, протёр их платком и посмотрел на нас.

— Сегодняшнее задание будет немного необычным. Я хочу, чтобы вы поработали с памятью, восприятием и идеей отсутствия.

Каролина наклонилась ко мне.

— Звучит так, будто нас сейчас заставят страдать.

— Это художественный факультет. У нас тут страдать — часть учебного плана.

— Ладно, справедливо. Но в таком случае я официально требую, чтобы страдание засчитывали как отдельную дисциплину.

Преподаватель продолжил:

— Работать будете самостоятельно, но можете пользоваться общей мастерской. Ваша тема — знакомое место. Не рисуйте то, что видите. Изобразите то, что помните.

Он написал на доске три слова:

ПАМЯТЬ. ОТСУТСТВИЕ. ЛИЧНОСТЬ.

— Подумайте о связи между местом и людьми, которые его населяют. Что происходит с комнатой, когда кто-то уходит? Меняется ли сама комната? Или меняется тот, кто на неё смотрит?

Я подняла взгляд. Вопрос показался мне интересным. Пространство без человека — это всё ещё пространство или только воспоминание о пространстве? Ведь комната сама по себе ничего не значит. Её стены, мебель, окна существуют независимо от нас, но человеческое сознание наделяет их определённым смыслом. Одна и та же аудитория может быть местом встречи, местом унижения, местом первой любви или местом, в котором человек однажды узнал о смерти близкого. Архитектура остаётся прежней. Меняется тот, кто в ней находится.

— У вас есть время до конца дня, — сказал Курода. — Завтра я посмотрю ваши наброски.

Каролина подняла руку.

— Сэнсэй, а можно нам работать вместе?

— Обсуждать идеи можете вместе. Но итоговые работы должны быть индивидуальными.

— А если наши идеи связаны духовно?

— Тогда надеюсь, что ваши картины будут духовно разными.

Несколько человек засмеялись. Лив прикрыла рот ладонью.

— Всё, Кара, тебя красиво уделали.

Каролина обиженно отвернулась.

— Ненавижу это место. И всё равно завтра опять сюда припрусь.

— Ты и вчера так говорила.

— И завтра скажу.

Преподаватель раздал листы с требованиями. На них было указано, что работа должна представлять собой визуальное исследование памяти и индивидуального восприятия пространства. Можно было использовать любые материалы, но композиция должна была оставаться понятной, а смысл — считываться без длинного пояснения. Я перевернула лист. На обратной стороне обнаружилась небольшая приписка, сделанная от руки:

«Отсутствие — тоже форма присутствия. Не пытайтесь заполнить каждую пустоту».

Я задержала на ней взгляд. Почерк был другим, не похожим на почерк Куроды.

— Что читаешь? — спросила Лив.

Я показала ей лист.

— Интересно. Особенно то, что автор будто предлагает нам не закрывать пустоту, а научиться замечать, почему она вообще появилась.

— Я так и думала.

— Может, это осталось от другого задания.

— Возможно.

Каролина выхватила бумагу.

— Мне это не нравится.

— Почему это? Это всего лишь короткая фраза, а не предупреждение о конце света.

— Звучит как фраза призрака перед тем, как он украдёт твою душу.

— Ты драматизируешь. Никто не собирается красть твою душу из-за учебного задания.

— Я просто тонко чувствую искусство. В отличие от некоторых.

Мы рассмеялись. После занятия все разошлись по своим делам. Я осталась на несколько минут, чтобы рассмотреть вывешенные на стене работы предыдущего потока. На одной был изображён пустой дом, на другой — лестничная площадка, а на третьей — человеческая рука, исчезающая в белом пространстве. Я долго смотрела на последнюю. Художник подписал её всего одним словом:

«Забвение».

Мне всегда казалось, что забывание — крайне несправедливый процесс. Мы можем годами хранить воспоминание о совершенно незначительном событии и одновременно потерять то, что когда-то имело для нас огромное значение. Помнить чужое лицо, но забыть голос. Помнить запах комнаты, но не знать, кому она принадлежала. Иногда человек даже не замечает, что потерял какую-то часть собственной истории. Он продолжает жить, строить планы, разговаривать с другими людьми, пока однажды не сталкивается с пустым местом, которое ничем не может объяснить.

Я отвела взгляд от картины. Не люблю такие размышления по утрам. Особенно когда нужно работать.

* * *

Большая мастерская находилась на третьем этаже. Её окна выходили на восточную часть кампуса. Там располагались старые корпуса, небольшая галерея факультета и закрытый переход, который вёл к архиву студенческих работ. В мастерской было много свободного пространства. Высокие окна пропускали рассеянный дневной свет, а на полу сохранились старые следы краски, которые никто не пытался отмыть до конца. Здесь всегда было немного прохладнее, чем в коридорах, и воздух казался плотным от запахов холста, дерева и растворителя. Столы стояли вдоль стен, несколько мольбертов находились ближе к окнам, а на дальнем конце помещения хранились старые гипсовые головы, анатомические модели и деревянные манекены. Мне нравилось это ощущение: мастерская словно существовала отдельно от всего остального университета. Каролина сразу заняла место возле окна.

— Я рисую нас троих. Это будет портрет нашей маленькой компании, только в моём авторском понимании.

— Зачем? — спросила Лив.

— Потому что мы легендарные.

— Это не аргумент. Ты не можешь объявить себя правой только потому, что говоришь громче всех.

— Ещё какой, если аргумент привожу я.

Я поставила сумку возле соседнего мольберта и достала небольшой холст. Мне понравилась идея изобразить нашу мастерскую. Не ту, которую видели все остальные, а ту, какой она казалась мне. С тремя стульями возле окна. С тремя силуэтами. И с большим пустым пространством посередине. Я не знала, почему именно так. Возможно, пустота в центре была важнее самих фигур; возможно, мне хотелось оставить между ними пространство, в котором каждый зритель мог бы увидеть что-то своё. Иногда идеи появляются раньше, чем сознание успевает придумать им объяснение, поэтому я не стала торопиться с ответом и позволила композиции оставаться незавершённой.

— Что рисуешь? — поинтересовалась Лив.

— Нашу мастерскую, но не так, как она выглядит сейчас. Скорее, такой, какой я её запомню.

— И всё? Ты ведь обычно не ограничиваешься одним словом, когда рассказываешь о своих идеях.

— Не совсем. Мне хочется передать не только помещение, но и то, что я чувствую, когда нахожусь здесь.

Я посмотрела на свободное место на холсте.

— Я пытаюсь изобразить чувство, когда ты находишься рядом с дорогими тебе людьми, но всё равно ощущаешь себя совершенно одинокой.

Лив некоторое время молчала.

— Как-то грустновато для обычного учебного задания. Ты будто говоришь о чём-то личном.

— Искусство должно быть честным.

— Знаю. Просто надеюсь, что ты сама не такая.

Я улыбнулась.

— Не переживай. Я просто пытаюсь найти форму для мысли, а не жалуюсь на собственную жизнь.

Каролина тем временем уже успела нанести на свой холст три ярких пятна.

— СМОТРИ! ЭТО ТЫ!

Она указала на маленькую фигуру со светлыми волосами с характерной челкой.

— Почему я похожа на картошку?

— Потому что ты прекрасная картошка. С характером.

— Спасибо. Я польщена.

— А это Лив!

Рядом находилась коричневая фигура, у которой были непропорционально длинные руки.

— Почему у меня такие длинные руки? — спросила Лив.

— Художественная свобода.

— Ты провалишь анатомию.

— Я отказываюсь подчиняться анатомии! Пусть анатомия подстраивается под меня!

Я рассмеялась.

* * *

Я принялась за работу. Сначала нанесла основные линии помещения, затем обозначила расположение окон и мольбертов. Всё выглядело довольно просто. Мне хотелось сохранить композицию почти пустой, оставив главные акценты на трёх фигурах. Пока работала, слушала разговоры девушек. Каролина рассказывала о том, как накануне пыталась приготовить что-то новое по рецепту своей матери, но в итоге перепутала две упаковки специй. Лив объясняла, что купленный ею чай оказался не таким, как обещалось на упаковке. Они спорили о том, какой город красивее — Барселона или Сан-Франциско.

Я вмешивалась редко. Мне нравилось слушать. В какой-то момент Каролина спросила:

— Йомми, куда бы ты отправилась, если бы могла исчезнуть на месяц?

Я не сразу ответила.

— Куда-нибудь, где тихо, где можно долго идти и не думать о том, что нужно кому-то отвечать.

— Например, в лес? Где можно целыми днями гулять, слушать птиц и не встречать ни одного человека?

— Возможно. Куда-нибудь, где нет людей.

Лив посмотрела на меня.

— Через два дня тебе станет скучно.

— Сомневаюсь. Я умею находить себе занятие даже там, где нет ни людей, ни связи.

— Тебе нужен хотя бы один человек рядом. Даже если ты делаешь вид, что это не так.

— Очень конкретное обвинение. Ты прямо сейчас пытаешься доказать, что знаешь меня лучше меня самой?

— Я тебя знаю, Наоми. Ты говоришь, что хочешь исчезнуть, но всё равно оставляешь нам способ тебя найти.

Я улыбнулась. Каролина подалась вперёд.

— Я бы уехала в Испанию. Естественно.

— Ты и так жила там большую часть жизни.

— И что? Хочу эффектно исчезнуть в собственной стране.

— Максимально практично, аж горжусь.

— Благодарю. Приятно, что мои жизненные решения хотя бы кто-то оценивает по достоинству.

Лив задумалась.

— Я бы уехала куда-нибудь в горы. Никаких уведомлений, обязательств и людей, которые просят проверить их эссе.

— То есть стала бы отшельницей, — сказала я.

— Временно. Мне всё-таки нужны люди, которым можно будет рассказать, как прекрасно мне жилось в горах.

— А если тебе понравится?

Она посмотрела на меня.

— Тогда пришлось бы задуматься, почему.

Я снова опустила взгляд на холст. Почему-то этот ответ показался мне особенно точным.

* * *

Ближе к одиннадцати преподаватель ушёл, а мастерская постепенно опустела. Каролина отправилась за новыми кистями. Лив отошла к соседнему столу, чтобы посмотреть на работы других студентов. Я осталась перед холстом. Мой рисунок уже начал приобретать очертания. На нём была наша мастерская. Слева — Каролина, с её характерной манерой сидеть, поджав одну ногу. Справа — Оливия, аккуратно разложившая кисти и бумаги. В центре — фигура, которую я пока не стала изображать. Я собиралась добавить себя позже. Однако, когда я посмотрела на холст снова, мне показалось, что центральное пространство уже не пустое.

Там стоял человек — очень бледный силуэт без лица. Он был едва различим, будто проступал сквозь несколько слоёв разбелённой краски. Плечи казались слишком узкими, руки почти сливались с фоном, а на месте лица оставалось ровное светлое пятно. Чем дольше я смотрела, тем сильнее мне казалось, что фигура не просто занимает пустое место, а ждёт, когда я замечу её присутствие. Я наклонилась ближе. Холст был сухим, краска не размазывалась. Но очертания фигуры выглядели так, словно я только что провела по ним кистью. Я нахмурилась.

Вероятно, это была моя собственная работа. Я могла нарисовать силуэт раньше, просто не обратив на него внимания. Такое случается. Человеческая память не является надёжной видеозаписью. Она постоянно перестраивает прошлое, дополняя пропущенные фрагменты тем, что считает логичным. Я взяла кисть.

— Странно, — пробормотала я.

— Что странно? — послышалось позади.

Оливия стояла рядом. Я указала на холст.

— Ты тоже видишь фигуру посреди моей композиции? Я точно её не планировала.

Она посмотрела на рисунок.

— Да. Бледный силуэт между нашими местами. Он появился будто сам по себе.

— Да, вижу. Она словно стоит между нашими фигурами, хотя я не помню, чтобы ты оставляла там место для ещё одного человека.

— Ты её нарисовала.

— Правда?

Лив перевела взгляд на меня.

— Наоми, не пытайся снова превратить всё в шутку. Я спрашиваю совершенно серьёзно.

— Шучу. Просто хотела проверить, насколько внимательно ты за мной следишь.

Она слегка прищурилась.

— В последнее время ты становишься какой-то странной.

— Я всегда была странной.

— Это правда, и ты сама прекрасно об этом знаешь. Но именно поэтому с тобой никогда не бывает скучно.

Она вернулась к своему месту. Я снова посмотрела на картину. Фигура стояла неподвижно. Её лица по-прежнему не было. Но мне показалось, что голова была немного наклонена в мою сторону.

Глава 3. Обед, которого не было

Время шло удивительно быстро. К полудню дождь прекратился. Свет проникал в помещение через большие окна, оставляя на полу вытянутые серые прямоугольники. Каролина вернулась с кистями и пакетом сладостей.

— Девочки! Перерыв на обед!

Оливия подняла голову.

— Мы ещё ничего не закончили.

— Вот именно поэтому нам и нужен перерыв.

— Это вообще не имеет смысла.

— Ещё как имеет. Голодный художник — злой художник, а злой художник пачкает всё вокруг.

Я посмотрела на свои руки. На пальцах осталась фиолетовая краска.

— Я согласна с Каролиной.

Лив тяжело вздохнула.

— Предательство. Вот так и рушится дружба.

Мы спустились в университетское кафе. В это время там было шумно: подносы звякали о столешницы, кофемашина шипела за стойкой, кто-то смеялся слишком громко, а из динамика под потолком доносилась негромкая музыка. Студенты занимали почти все места, кто-то обсуждал выставку, кто-то смотрел лекцию на планшете, а возле стойки образовалась небольшая очередь. Казалось, здесь невозможно услышать даже собственные мысли, и именно поэтому случайная реплика пожилой женщины прозвучала так отчётливо. Каролина заказала слишком много еды.

— Ты собралась накормить целую армию? — спросила Оливия.

— У меня большое сердце.

— А желудок у тебя вообще бездонный.

— Оливия!

Я сидела напротив них, наблюдая, как они спорят. Мне нравились такие моменты. Обычные, незначительные, не требующие особого внимания. Именно из них складывается ощущение жизни. Не из великих событий, не из достижений и не из воспоминаний, которые люди потом рассказывают друг другу десятилетиями. А из маленьких разговоров за столом. Из случайных улыбок. Из чужого смеха, который почему-то становится частью твоего собственного. Каролина рассказывала о студенте с соседнего курса, который якобы пытался нарисовать портрет преподавателя, но в итоге получился кто-то совершенно другой.

— Он сказал, что это абстрактный реализм, — рассказывала она, едва сдерживая смех. — А я ответила, что это абстрактное преступление.

Лив покачала головой.

— Не стоит так говорить.

— Зачем?

— Потому что он ещё и поверит.

— Вот в чём проблема. Художники слишком чувствительные.

Я сделала глоток чая.

— Может, он просто хотел нарисовать что-то честное.

Каролина повернулась ко мне.

— Ты вечно защищаешь каких-то чудиков.

— Я их понимаю. Иногда за странной работой или неловким поступком скрывается что-то, чего остальные даже не пытаются заметить.

— Потому что сама одна из них.

— Ладно, засчитано. По крайней мере, ты не стала спорить с очевидным.

Лив улыбнулась.

— Знаешь, из Влады вышел бы отличный детектив.

Я подняла бровь.

— От чего же?

— Она замечает всё, запоминает мелочи и никогда не принимает первое попавшееся объяснение.

— Ещё она постоянно отвлекается на философские вопросы, — добавила Каролина.

— Это называется критическим мышлением.

— Это называется занудством, Влада.

Я рассмеялась.

— Буду считать это комплиментом.

Пока девушки продолжали спорить, я заметила, что возле окна сидит пожилая женщина. На вид ей было около шестидесяти. Она держала чашку обеими руками и смотрела на нас. Я не придала этому значения. Однако, когда наши взгляды встретились, она слегка наклонила голову и произнесла:

— Вас трое.

«Вас трое». Я ответила вежливой улыбкой.

— Да.

Женщина продолжила смотреть на меня. Затем перевела взгляд на два пустых места по обе стороны от меня. Я повернулась. Каролина что-то говорила Оливии, активно жестикулируя. Всё было нормально. Когда я снова посмотрела на женщину, её уже не было.

— Йомми?

Я подняла глаза. Оливия смотрела на меня.

— Ты слушаешь?

— Ещё как.

— Что я только что сказала?

— Что-то невероятно важное.

Каролина прыснула.

— Она врёт. Мы обе видим, что ты смотришь куда-то в сторону и совсем не слушаешь, о чём мы говорим.

— Я просто умею делать несколько дел одновременно. Это называется талант.

— Ты пялишься на свой чай.

Я посмотрела на чашку. Отражение света на поверхности жидкости выглядело странно. Словно кто-то стоял позади меня. Я резко обернулась.

Никого.

Только студенты и обычная университетская суета.

— Всё в порядке? — спросила Лив.

— Да. Мне показалось, что я кого-то увидела.

Каролина посмотрела через моё плечо.

— Может, симпатичного незнакомца?

— Призрака.

— ДАЖЕ ЛУЧШЕ! Где он? Я готова знакомиться!

Она рассмеялась.

— Может, в университете водятся призраки.

— В каждом университете водятся призраки, — заметила Лив. — В виде долгов за обучение и студентов, которые забыли, как выглядит сон.

Я улыбнулась.

* * *

Когда мы вернулись в мастерскую, я заметила кое-что необычное. На моём столе стояли три стакана. Один был с кофе, второй — с чаем, а третий — с водой. Я остановилась.

— Ты это купила?

Лив посмотрела на стол.

— Что?

— Напитки. Здесь стоит три стакана, хотя мы покупали только два.

— У меня свой чай.

Каролина подняла пакет.

— Я купила кофе себе.

— Тогда чей это стакан и кто поставил его именно на мой стол?

Никто не ответил. Третий стакан был наполовину полон. На его стенках выступили маленькие капли конденсата. Я коснулась крышки. Она оказалась тёплой.

— Может, кто-то оставил, — сказала Лив.

— Кто мог оставить стакан здесь, если за столом никого не было?

— Другой студент.

Я посмотрела на пустой соседний стол.

— Тогда почему он здесь?

— Наоми, это просто стакан. Не древнее проклятие.

Она произнесла это с той спокойной усталостью, которая обычно означала, что ей не хочется спорить. Я взяла стакан и поставила его на отдельный столик. На дне оказалась небольшая наклейка с изображением полумесяца. Я нахмурилась. Мой брелок был точно таким же.

* * *

Работа продолжалась. В какой-то момент я заметила, что Каролина исчезла. Её мольберт стоял пустым. Сумка лежала на полу. На столе находились кисти, телефон и почти нетронутая упаковка сладостей.

— Где она? — спросила я.

Оливия пожала плечами.

— Может, она отошла в уборную.

Я взглянула на часы. 12:47.

— Она даже телефон не взяла. Это уже тревожный звоночек.

— Может, забыла.

Это было нехарактерно даже для Каролины. Она могла забыть, зачем пришла в комнату, потерять собственную куртку или оставить кофе в совершенно неподходящем месте, но телефон почти никогда не выпускала из рук. Я обошла мастерскую. В соседней комнате никого не было. В коридоре — тоже. Туалет находился через несколько дверей. Я проверила оба помещения.

Пусто.

— Кара?

Мой голос отразился от кафельных стен. Ответа не последовало. Я вернулась к Оливии.

— Её здесь нет.

Лив подняла взгляд.

— В смысле?

— В прямом. Она исчезла.

— Может, вышла на улицу.

— Без телефона?

Оливия задумалась.

— На неё совсем не похоже. Она с телефоном даже спит, кажется.

Она посмотрела на стол.

— Она тебе что-нибудь говорила?

Я покачала головой. На экране телефона Каролины горело уведомление.

Напоминание: сдать черновик иллюстрации.

Я потянулась к устройству, но остановилась. Не стоило трогать чужие вещи без разрешения. Вместо этого я открыла дверь мастерской и выглянула в коридор. Ничего. Только длинный ряд одинаковых дверей. Вдалеке тихо гудела вентиляция. И тут я заметила странную деталь. Возле мольберта Каролины на полу лежала небольшая полоска фиолетовой краски. Она тянулась к выходу, оставляя на полу тонкую, прерывистую дорожку. В нескольких местах краска собралась в маленькие капли, будто тот, кто оставил след, торопился и не всегда успевал поднять руку. Я присела и осторожно коснулась пятна кончиком пальца.

Краска была свежей.

— Лив.

Оливия подошла ко мне.

— Что?

Я показала на след.

— Смотри.

Она нахмурилась.

— Она что-то пролила?

— Возможно.

— Это на неё не похоже.

— Вопрос в том, почему след ведёт наружу.

Мы проследили за тонкой полосой. Она пересекала порог, проходила вдоль стены и исчезала у лестницы, ведущей на четвёртый этаж. Я поднялась первой. Лив шла за мной.

Глава 4. Комната 404

На четвёртом этаже находились дополнительные мастерские, небольшая аудитория для работы с графикой и старая галерея. Её обычно не открывали для студентов без разрешения. В конце коридора располагалась дверь с табличкой:

АРХИВ — ДОСТУП ОГРАНИЧЕН.

Я остановилась. Краска заканчивалась прямо возле неё.

— Ничего хорошего, — произнесла Лив.

— Скорее всего, ничего страшного.

— Ты говоришь это, стоя перед архивом с ограниченным доступом.

— Я за оптимизм.

— Это не оптимизм. Это отрицание реальности.

Я внимательно осмотрела дверь. Её тёмная поверхность была покрыта мелкими царапинами, а металлическая ручка казалась холодной даже на расстоянии. Рядом находилась небольшая панель электронного замка. На ней не было следов повреждений, и дверь оставалась закрытой. Но изнутри доносился звук. Тихий. Едва заметный. Словно кто-то проводил ногтями по холсту. Я приложила ухо к двери. Звук повторился.

Царап. Царап. Царап.

— Наоми, не надо.

Я посмотрела на Лив.

— Я что-то слышала.

— Я знаю.

— Надо проверить, пока след не высох и мы не потеряли направление.

— Надо кого-нибудь позвать. Мы не знаем, что находится за этой дверью, и не должны лезть туда одни.

— И кого ты предлагаешь позвать?

Она на мгновение замолчала.

— Охрану или администратора. Пусть сначала проверят помещение, а потом будем решать, что делать.

Я кивнула. Однако прежде чем мы успели достать телефоны, за дверью раздался голос.

— Йомми?

Я застыла. Это был голос Каролины. Я узнала бы его из сотни других.

— Кара?

Тишина.

— Йомми, открой дверь!

Каролина. Она была там. Я повернулась к Лив.

— Она внутри, Лив. Это точно голос Кары, я бы ни с кем его не перепутала.

Оливия побледнела.

— Нам нужна охрана. Сейчас же.

Я нажала на дверную панель. Ничего. Попробовала ещё раз. Замок мигнул красным.

— Доступ запрещён.

Изнутри донеслось тихое постукивание. Три удара. Пауза. Ещё три. И вдруг голос Каролины произнёс:

— Не впускай её.

Я замерла.

— Что?

— Наоми?

Теперь голос звучал иначе. Тише. Испуганнее.

— Не впускай её. Прошу.

Я отступила от двери.

— О ком она говорит? — спросила Лив.

Я не ответила. Потому что в этот момент увидела небольшую табличку, прикреплённую к стене справа от замка. Раньше я её не замечала. На ней было написано:

КОМНАТА 404 — ЗАКРЫТА С 1998 ГОДА.

Края таблички потемнели, а винты, которыми она крепилась к стене, покрылись ржавчиной. Надпись выглядела не как часть современного электронного архива, а как вещь, которую забыли снять после ремонта и о которой постепенно перестали помнить. Я моргнула. Снова посмотрела на табличку. Надпись осталась прежней.

— В этом здании нет комнаты 404, — тихо произнесла Лив.

— Что?

— Я видела план этажа. На четвёртом этаже есть комнаты 401, 402 и 403. И всё.

Я посмотрела на дверь.

— Тогда что это?

— Наверное, кладовая.

— Здесь написано «404». Ты сама видишь эту табличку, так что не говори, будто её нет.

Лив достала телефон.

— Сейчас проверю.

Она открыла сайт университета, затем электронную карту здания. Несколько секунд водила пальцем по экрану.

— Видишь? Никакой комнаты 404.

— Может, это старый номер.

— Возможно.

— Тогда почему написано, что она закрыта с 1998 года?

Она посмотрела на меня.

— Вот это мы и собираемся выяснить.

Я снова услышала царапанье. На этот раз звук шёл не из-за двери. Он доносился изнутри стены. И почему-то мне показалось, что кто-то медленно выводит на другой стороне моё имя.

* * *

Мы спустились на третий этаж. Лив настояла на том, чтобы сначала проверить сведения об архиве, а уже потом предпринимать какие-либо действия. Я не спорила. Впервые за день её осторожность показалась мне действительно необходимой.

— Комната 404? — переспросила она, открывая сайт университета. — Странно.

— Что?

— В этом здании нет комнаты 404.

— Тогда почему на двери написано «404»?

Лив пожала плечами.

— Возможно, это старое обозначение.

— Закрыта с 1998 года?

Она посмотрела на меня.

— Ты тоже это заметила.

Я достала телефон и сфотографировала табличку. На экране изображение выглядело иначе. Вместо надписи «КОМНАТА 404» там было написано:

КОМНАТА 404 — ЗАПИСЕЙ НЕ НАЙДЕНО.

Я моргнула. Снова посмотрела на фотографию. Теперь надпись исчезла полностью.

— Лив.

— Что?

Я протянула ей телефон. Она внимательно изучила изображение.

— Наверное, какой-то сбой.

— Камера обычно не придумывает надписи.

— Тогда черт его знает. Может, это свет странно отразился.

Я убрала телефон. Мне не нравился её ответ. Не потому, что он был неправильным, а потому, что он совершенно не объяснял происходящего. В детективных романах часто говорят, что самое важное в расследовании — не искать подтверждение собственной версии, а пытаться опровергнуть её. Я решила поступить именно так. Я открыла заметки и записала:

Дело № 1. Исчезновение Каролины.

Последнее известное местоположение: мастерская, третий этаж.

Последний предполагаемый маршрут: следы фиолетовой краски до четвёртого этажа.

Обнаруженные признаки: оставленный телефон, открытые материалы для рисования, отсутствие свидетелей.

Основные гипотезы:

1. Каролина намеренно покинула мастерскую и не сообщила нам.

2. Она находится в закрытом помещении.

3. Существует неучтённая часть здания.

4. Происходит нечто, что пока не поддаётся обычному объяснению.

Я перечитала список.

— Ты серьёзно завела досье? — спросила Лив. — Мы теперь официально детективное агентство?

— Так проще упорядочить информацию.

— Ты ведь понимаешь, что это не детективный роман, а обычная жизнь, да?

— Все расследования начинаются с фразы «да ладно, ничего тут нет».

Она улыбнулась. Я продолжила записывать.

Первый вариант: розыгрыш. Каролина любила шутки, иногда слишком театральные. Можно было предположить, что она заранее нашла доступ в архив и каким-то образом заставила нас услышать свой голос. Однако оставались вопросы. Зачем ей оставлять телефон? Почему краска тянулась к двери? И самое главное — почему она просила не впускать кого-то?

Второй вариант: кто-то посторонний находился внутри. Возможно, студент или сотрудник университета. Он мог использовать архив без разрешения. Голос Каролины мог быть записью, а след краски — случайностью. Но эта теория тоже не объясняла исчезновение.

Третий вариант: ошибка восприятия. Я задержала взгляд на этих словах. Они показались мне неприятными. Слишком простыми. Я зачеркнула их.

Четвёртый вариант: неизвестное явление. Я не любила подобные версии. Не потому, что считала паранормальное невозможным, а потому, что это слово часто использовали в качестве оправдания собственного нежелания думать. Необъяснимое — не значит сверхъестественное. Оно лишь означает, что пока недостаточно данных.

— О чём задумалась? — спросила Лив.

— О том, что нам стоит проверить старые записи.

— Ну конечно.

— Тебе необязательно идти со мной.

Она посмотрела на меня так, словно я сказала что-то совершенно нелепое.

— Даже не надейся. Одну я тебя тут не оставлю.

Я улыбнулась.

— Я знаю.

* * *

Архив находился на первом этаже нового корпуса, рядом с библиотекой. Это было большое помещение с компьютерами, каталогами и несколькими рядами стеллажей. Студенты редко пользовались бумажными документами, но старые работы, журналы факультета и материалы выставок хранились именно здесь. За стойкой сидела женщина средних лет.

— Здравствуйте, извините.

Она подняла взгляд.

— Да?

— Я хотела бы посмотреть записи художественного факультета за 1998 год.

— Для исследования?

— Да. Я изучаю одну старую выставку.

Женщина кивнула и попросила заполнить небольшую форму. Лив дождалась, пока я закончу.

— Ты и правда говоришь почти как местная.

— Потому что я, между прочим, стараюсь.

— Иногда я забываю, что ты не японка.

— Я и сама иногда забываю.

Она улыбнулась. Нам принесли несколько архивных папок. Первая содержала фотографии выставок. Вторая — списки студентов. Третья — журнал технических помещений. Я открыла первую папку. На одной из фотографий был изображён старый корпус факультета. Снимок выглядел почти так же, как нынешнее здание, только окна казались меньше, а фасад ещё не успели перекрасить. Фотография была сделана в пасмурный день; фигуры людей на дальнем плане расплывались, и от этого казалось, будто они движутся, хотя снимок застыл почти тридцать лет назад. Подпись гласила:

«Выставка незавершённых работ. Осенний семестр, 1998 год».

Я перелистнула страницу. На следующей фотографии была картина. Большой холст, изображавший пустую аудиторию. Внутри неё стояли три стула. На первом сидела девушка. На втором — ещё одна. Третий оставался пустым. Я долго смотрела на изображение. Фигура первой девушки была почти полностью скрыта волосами. Вторая стояла возле окна. Её лицо оказалось размазано. А на третьем стуле лежала небольшая связка ключей. С полумесяцем. Я машинально коснулась кармана. Там находился мой брелок.

— Странно, — пробормотала я.

Лив наклонилась.

— Что именно?

Я указала на картину. Она посмотрела.

— Выглядит знакомо.

— Правда?

— Может, потому что композиция похожа на твою.

Я перевернула страницу. Под фотографией было написано имя автора:

Асака Мидзуно.

Рядом стояла дата — 11 ноября 1998 года. Ниже находилась небольшая заметка.

«Работа была снята с выставки после жалоб посетителей. На протяжении нескольких дней изображение менялось. По свидетельствам сотрудников, художница утверждала, что в помещении картины присутствуют люди, которых нет в действительности».

Я перечитала текст.

— Любопытно.

Лив перестала улыбаться.

— Наоми.

— Что?

— Читай дальше.

Ниже было продолжение.

«В конце семестра студентка перестала посещать занятия. После обращения её семьи выяснилось, что в течение последних нескольких недель она испытывала тяжёлое эмоциональное истощение и проблемы с памятью. Работа была передана на хранение, дальнейшая судьба оригинала неизвестна».

Я закрыла папку.

— Очень жаль.

Лив посмотрела на меня.

— Думаешь, это как-то связано с Карой?

Я помолчала.

— Не знаю. Пока у нас слишком мало сведений, чтобы делать выводы, и я не хочу притягивать совпадения за уши.

Но внутри уже начинало складываться ощущение, которое я не могла объяснить. Словно мы не просто нашли старую историю. Словно эта история давно ждала нас.

Глава 5. Архив чужих воспоминаний

Мы продолжили искать материалы. В соседней папке обнаружился список студентов того года. Асака Мидзуно числилась среди них. Но напротив её имени стояла пометка:

«Отчислена. Дата: 11 ноября 1998 года».

Я посмотрела на дату. Одиннадцатое ноября. Тот же день, что и на фотографии.

— Она пропала? — спросила Лив.

— Не думаю. Здесь написано, что её отчислили.

— Но это ещё не объясняет, почему картину сняли с выставки.

Я пролистнула несколько страниц. В конце папки лежал маленький листок. Он был сложен вчетверо. На нём было написано всего одно предложение:

«Она не исчезает, пока кто-либо помнит её лицо».

— Жутковато, — сказала Лив.

— Немного.

— Немного?

Я сложила листок обратно.

— Может, кто-то пытался высказаться о памяти.

— А может, кто-то просто драматизировал.

— Художникам можно драматизировать.

Лив закатила глаза. В этот момент мой телефон завибрировал. Новое сообщение. От Каролины. Я посмотрела на экран.

Кара:

­Йомми, ты здесь?

Я подняла голову.

— Лив.

— Что?

— Мне пришло сообщение от Кары.

Она мгновенно достала свой телефон.

— Отлично. Спроси, где она.

Я открыла чат. Следующее сообщение появилось почти сразу.

Кара:

Я тебя вижу.

Я медленно повернула голову. Через стеклянную дверь архива был виден коридор. В конце него стояла девушка. Светлые волосы. Жёлтая куртка. Силуэт Каролины. Она не двигалась.

Просто смотрела в нашу сторону.

— Кара?

Я поднялась. Лив обернулась.

— Где?

Я указала на коридор. Но там уже никого не было. Телефон снова завибрировал.

Кара:

Не доверяй той, которая выглядит как ты.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Сообщение выглядело слишком личным, чтобы быть случайной ошибкой, и слишком нелепым, чтобы воспринимать его как обычное предупреждение. Я несколько раз перечитала слова, пытаясь найти в них шутку или знакомую манеру Каролины, но не нашла ничего, что могло бы меня успокоить. Потому что в следующем сообщении стояло моё имя.

Не Наоми.

А Влада.

* * *

Мы решили проверить список технического оборудования. Он находился в третьей папке, вместе с документацией о закрытии старого архива. Я пролистала несколько страниц и нашла запись от ноября 1998 года.

«В связи с изменением структуры факультета и переносом части материалов помещение № 404 выведено из эксплуатации. Доступ к нему ограничен. Содержимое помещения учтено отдельно».

— Значит, комната 404 действительно существовала, — сказала я.

Лив придвинулась ближе.

— Похоже на то.

— Это была настоящая комната.

— Это не значит, что она существует до сих пор.

Я продолжила читать. Следующая запись была сделана от руки:

«Картина Мидзуно А. помещена в хранилище. Не выставлять без согласования с администрацией факультета».

Ниже располагалась ещё одна заметка:

«При повторном осмотре зафиксированы изменения композиции. Число изображённых фигур не соответствует первоначальному описанию».

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Сколько фигур? — спросила Лив.

Я нашла прикреплённую фотографию. На ней была та же картина, которую мы видели раньше.

Три фигуры.

Но на заднем плане, возле окна, стояла ещё одна девушка. Её почти невозможно было заметить. Она была настолько бледной, что сливалась с цветом стены. Лица не было. В руках она держала связку ключей. С полумесяцем. Я приблизила снимок.

— Невозможно.

Лив посмотрела на изображение.

— Что?

— Посмотри на ключи.

Она некоторое время изучала фотографию.

— Они похожи на твои.

— Именно.

— Может, это просто совпадение.

Я не ответила. В голове уже формировалась новая последовательность событий. В 1998 году существовало помещение 404. В нём находилась картина Асаки Мидзуно. После изменения изображения работу сняли с выставки, а помещение закрыли. Но почему? Я открыла журнал ещё раз. Запись о помещении была датирована 11 ноября. Отчисление Мидзуно произошло в тот же день. Случайность?

Возможно. Но совпадение двух дат и появление в картине новой фигуры заставляли задуматься. Я записала:

Гипотеза № 1. Картина является частью старой университетской инсталляции.

Гипотеза № 2. Изменение изображения связано с восприятием наблюдателя.

Гипотеза № 3. История Мидзуно стала основой городской легенды, которую кто-то намеренно поддерживает.

Затем добавила:

Гипотеза № 4. Я уже видела эту картину раньше, но не помню этого.

Последняя мысль не понравилась мне больше всего.

* * *

За стеклянной дверью архива кто-то прошёл. Я подняла голову. На этот раз там действительно стояла девушка. Тёмные волосы. Тёмная одежда.

Бледное лицо. Она смотрела прямо на меня. Я узнала её не сразу. Потому что лицо было моим. Но выражение — совершенно другим. Я медленно встала.

— Кто это?

Лив повернулась.

— Кто?

Я указала на дверь. Девушка подняла руку и приложила ладонь к стеклу. Затем что-то произнесла. Я не смогла разобрать слов. Её губы двигались беззвучно. Но смысл я поняла. Не доверяй им. Я моргнула.

Девушка исчезла.

— Наоми?

Я посмотрела на Лив. Она стояла возле моего стола.

— Ты её видела?

— Кого?

Я не ответила. Лив достала телефон.

— Нам пора.

Я кивнула. Но прежде чем закрыть папку, заметила ещё одну запись. Она находилась в самом конце документа. Почерк был похож на тот, что я видела на листке в первой папке.

«Не пытайтесь установить, кто именно изображён на картине. Вопрос в том, кто смотрит на неё».

Я долго стояла и смотрела на эту страницу. Потом осторожно закрыла папку.

Глава 6. Та, которой не было

Мы вышли из архива. Коридор был пуст. Несколько студентов проходили мимо, разговаривая о предстоящем просмотре работ. Никто не обращал на нас внимания. Лив остановилась рядом.

— Покажи сообщение.

Я протянула ей телефон. Она прочитала текст.

— Что она имеет в виду?

— Не знаю.

— Ты спросила её?

— Она не отвечает.

Лив открыла переписку и набрала сообщение от своего имени.

Лив:

Каролина, ты где? Мы в архиве. Пожалуйста, ответь.

Ответа не было. Через несколько секунд сообщение получило отметку о прочтении. Лив посмотрела на меня.

— Она в сети.

— Я знаю.

— Тогда почему молчит?

Я пожала плечами. На экране появилось ещё одно сообщение.

Кара:

У неё твоё лицо.

Я не успела ничего сказать. Телефон погас.

— Наоми, нам нужно уйти.

— Подожди.

— Нет.

— Лив, послушай.

Я показала ей экран.

— Эти сообщения приходят с аккаунта Кары.

— У кого-то может быть доступ к её телефону.

— И этот кто-то каким-то образом знает, где мы?

Оливия помолчала.

— Надо ей позвонить.

— Да. Лучше услышать её голос напрямую, чем продолжать гадать по обрывкам сообщений.

Я нажала кнопку вызова. Гудок. Ещё один. Ещё. В какой-то момент соединение установилось. Но вместо голоса Каролины я услышала шум. Словно кто-то медленно водил кистью по стеклу.

Потом раздался шёпот.

— Йомми...

Я остановилась.

— Кара?

— Не смотри на неё.

Связь оборвалась. Лив смотрела на меня.

— Что случилось?

— Она сказала не смотреть на неё.

— Кто?

— Не знаю.

Мы некоторое время молчали. Затем Оливия тихо произнесла:

— Наоми, расскажи мне точно, что сегодня произошло.

Я усмехнулась.

— Ты меня допрашиваешь?

— Я серьёзно.

— Мы пришли в университет, были на занятии, работали над картинами, пообедали, а потом Кара исчезла.

— А до этого?

— До чего?

— До того, как она пропала.

Я задумалась.

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Мы разговаривали.

— О чём?

Я попыталась вспомнить. Каролина рассказывала о каком-то фильме. Потом спорила с преподавателем. Потом мы смеялись. Или это было вчера? Я нахмурилась.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я не помню, чтобы видела её после занятия.

Я посмотрела на Лив.

— Что?

— Я помню, как мы с тобой пришли сюда. Помню, как работали. Помню обед.

Она сделала паузу.

— Но не помню, чтобы Каролина была с нами.

Я почувствовала неприятный холод в области затылка.

— Невозможно.

— Я знаю.

— Она была там.

— Возможно.

— Лив.

— Наоми, я не говорю, что её не было. Я говорю, что не могу вспомнить.

Я отвела взгляд. Неожиданно мне захотелось рассмеяться. Слишком нелепо. Мы искали человека, который, возможно, даже не приходил в университет. Но от этой мысли становилось не смешнее.

* * *

В старом корпусе находилась небольшая уборная, возле которой висело большое зеркало. Я остановилась перед ним, чтобы поправить волосы. И впервые за день увидела себя по-настоящему. Тёмные волосы. Бледная кожа. Спокойное лицо. Глаза, которые всегда казались немного уставшими. Я посмотрела на отражение. Затем чуть наклонила голову. Отражение повторило движение.

Всё нормально. Я открыла кран и умылась. Холодная вода стекла по пальцам. Когда я подняла голову, мне показалось, что в зеркале за моей спиной стоит ещё одна девушка. Я резко обернулась.

Никого.

Снова посмотрела на зеркало. Там была только я. Но на этот раз отражение улыбалось. Я не улыбалась. Моё лицо оставалось совершенно спокойным. В зеркале же уголки губ медленно поднимались вверх. Улыбка появлялась постепенно, почти осторожно, словно отражение сперва проверяло, правильно ли помнит движение мышц лица. Я застыла, не отрывая взгляда от стекла. Вода продолжала капать из крана, и этот обыкновенный звук вдруг показался единственным подтверждением того, что я всё ещё нахожусь в настоящем помещении.

Я отступила. Отражение остановилось.

— Какого чёрта...

— Наоми?

Голос Лив прозвучал из коридора. Я быстро выдохнула.

— Я здесь.

Она вошла.

— Ты в порядке?

— Да.

— Ты бледная.

— Наверное, из-за освещения.

Лив посмотрела на зеркало.

— Ты меня пугаешь.

Я слегка улыбнулась.

— Не переживай. Я — всё ещё я.

Она ничего не ответила. Я взяла бумажное полотенце и вытерла руки. Перед тем как выйти, снова посмотрела на зеркало. Теперь отражение было совершенно обычным. Только на стекле, прямо возле моего лица, кто-то оставил маленькую надпись. Она была написана фиолетовой краской.

НЕ ПУТАЙ ИМЕНА.

Я замерла.

— Лив.

— Что ещё?

Она подошла. Прочитала надпись. На несколько секунд её лицо стало совершенно неподвижным.

— Пойдём.

— Ты это видела?

— Да.

— Значит, ты мне веришь?

Лив посмотрела на меня.

— Я верю, что ты что-то видишь. И верю, что что-то действительно не так.

В её словах не было ни насмешки, ни страха. Только беспокойство. Я кивнула. И почему-то именно тогда поняла, насколько сильно не хочу оставаться одна.

* * *

— Знаешь, — произнесла Лив, пока мы спускались по лестнице, — думаю, тебе стоит передохнуть.

— От университета?

— От всего.

— Не очень-то практично.

— А оставаться здесь, пока ты не свалишься, ещё менее практично.

Я усмехнулась.

— Я не собираюсь тут эффектно падать в обморок.

— Ты толком не ела.

— Я обедала.

— Правда?

Я посмотрела на неё.

— Что еще за вопрос?

— Самый обычный вопрос.

Я не смогла вспомнить, что именно ела. Кажется, что-то сладкое. Или лапшу. Каролина заказывала слишком много еды, это я помнила. Но вкус? Запах? Чашка? Ничего.

— Не помню. Я пытаюсь восстановить обед, но не могу вспомнить ни вкус еды, ни то, что стояло передо мной.

Лив остановилась.

— Что?

— Не помню, что ела.

Она долго смотрела на меня.

— Наоми, может, нам стоит пойти домой.

— Мы ещё не нашли Кару.

— Нельзя искать человека, который, возможно, никуда не пропадал.

Я повернулась к ней.

— Что это значит?

Она не ответила. Мы продолжили идти. Внизу, возле входа в старый корпус, стоял стенд с фотографиями преподавателей. Я прошла мимо него, но затем остановилась. На одном из снимков был Курода-сэнсэй. Рядом находилась группа студентов. Я узнала Каролину. Ещё одного человека, похожего на Лив.

И себя. Но фотография была старой. На ней я выглядела заметно младше. А рядом с изображением стояла дата:

2019 год.

Я моргнула. Когда снова посмотрела на стенд, там висел совершенно другой плакат. Объявление о выставке выпускников.

— Лив?

— М?

— Ты видела ту фотографию?

— Какую?

Я указала на стену. Она посмотрела.

— Там ничего нет.

Я почувствовала, как начинает болеть голова.

— Ладно.

И впервые за день не стала спорить.

Глава 7. Девушка из 1998

К четырём часам здание стало непривычно тихим. Большинство студентов разошлись, а дождь снова усилился. Ветер стучал по оконным рамам, создавая ощущение, что где-то за стенами ходит кто-то большой и нетерпеливый. Мы вернулись к архиву. Я хотела проверить ещё одну вещь. В старом журнале технических помещений имелась пометка о картине Асаки Мидзуно. Если она действительно была передана на хранение, то должен был существовать документ о её дальнейшей судьбе. Лив не одобряла мою идею.

— Мы уже несколько часов копаемся в старых документах.

— Ещё одну.

— Ты говорила это двадцать минут назад.

— И тогда я не шутила.

— Ты никогда не шутишь.

Я улыбнулась.

— Вот видишь? Ты меня понимаешь.

Она покачала головой. В архиве уже никого не было. Женщина за стойкой куда-то ушла, оставив на столе несколько папок. Я нашла нужную полку и достала журнал. На этот раз записи были более подробными.

«21 ноября 1998 года. Проведён повторный осмотр помещения 404. Картина отсутствует».

Я нахмурилась.

«24 ноября. Обнаружены следы краски на стене западного коридора. Источник не установлен».

Ниже была запись:

«28 ноября. Получено заявление от семьи Мидзуно. Студентка находится дома, состояние удовлетворительное. Просьба не допускать распространения слухов о её исчезновении».

Я остановилась. Она не пропала. Не исчезла. Не умерла. Её семья забрала её домой. Всё, что происходило в университете, было связано с картиной и необычным состоянием самой девушки. Я перелистнула страницу.

«4 декабря. В связи с жалобами персонала помещение 404 окончательно закрыто. Все имеющиеся материалы перемещены в отдельное хранилище».

Я закрыла журнал.

— Значит, она не исчезала, — произнесла Лив.

— Нет.

— Тогда почему все говорят о ней так, будто она бесследно пропала?

— Может, потому что картина стала легендой.

— Или потому что людям нравятся истории больше, чем обычные объяснения.

Я посмотрела на неё.

— Неожиданно цинично.

— Я у тебя научилась.

Я усмехнулась. На соседней странице находился короткий отчёт, приложенный к журналу. Он был написан рукой неизвестного сотрудника.

«В течение последней недели Мидзуно неоднократно утверждала, что не может отличить изображённых на полотне людей от находящихся в комнате. Она говорила, что иногда слышит их голоса, а иногда замечает в отражениях людей, которых не видит никто другой. При этом девушка сохраняет способность к логическому рассуждению и осознаёт, что окружающие не наблюдают тех же явлений».

Я замерла. Слова казались слишком знакомыми. Лив заглянула через моё плечо.

— Ничего хорошего.

Я продолжила читать.

«На вопрос о том, зачем она продолжает рисовать одну и ту же композицию, студентка ответила: "Пока я помню их лица, они не исчезают"».

Ниже следовала ещё одна фраза.

«При осмотре оригинальной работы обнаружено, что центральная фигура была нанесена поверх ранее существовавшего изображения. В первоначальном эскизе на этом месте находился пустой стул».

Я медленно закрыла папку.

— Та же композиция.

— Наоми?

Я посмотрела на свою подругу.

— А что, если картина показывает не тех, кто исчезает?

— В смысле?

— Что, если она показывает человека, который боится остаться один?

Лив не ответила. Я продолжила:

— Может, загадка не в фигурах. Может, загадка — в пустом месте.

Она смотрела на меня с каким-то странным выражением.

— Похоже, ты говоришь о себе.

Я улыбнулась.

— Возможно.

* * *

Мы вернулись к четвёртому этажу. Я хотела проверить дверь. Не знаю почему. Наверное, мне казалось, что если я снова увижу её, то смогу доказать себе, что всё происходящее действительно было. Но коридор выглядел иначе. Вместо двери архива находилась обычная стена. Ни замка. Ни таблички.

Ни даже следов старой дверной рамы. Я остановилась.

— Нет.

Лив подошла ближе.

— Что?

— Она была здесь.

Я провела рукой по стене. Поверхность была холодной и гладкой, без малейшего углубления или неровности. Я провела ладонью ещё раз, медленнее, пытаясь нащупать хотя бы след старой дверной коробки, но стена оставалась сплошной.

— Дверь была здесь.

Лив посмотрела на меня.

— Какая дверь?

— Комната 404.

Она долго молчала.

— Наоми, комнаты 404 не существует.

— Мы видели архив.

— Мы видели документы.

— Мы слышали Кару.

— Наоми...

Я резко обернулась.

— Ты тоже её слышала!

Лив не ответила. И в этот момент я услышала собственный голос. Из стены. Тихий. Едва заметный.

— Тебе нужно прекратить поиски.

Я отступила.

— Кто это сказал?

Лив нахмурилась.

— Никто.

— Я слышала.

— Я знаю.

— Ты тоже это слышала?

Она покачала головой.

— Я слышала тебя.

Я замолчала. Словно что-то внутри меня внезапно перестало работать. Потому что голос действительно был моим. Не похожим, не напоминающим, а именно моим.

Только он звучал так, словно говорил кто-то, находящийся очень далеко.

— Пойдём, — произнесла Лив.

Я кивнула. Но, прежде чем уйти, посмотрела на стену ещё раз. На ней появилась тонкая фиолетовая линия. Она тянулась от пола почти до потолка, чуть изгибаясь в середине, словно кто-то провёл кистью по стене одним непрерывным движением. Краска выглядела свежей и яркой на фоне старой серой поверхности. Словно кто-то провёл кистью по пустому холсту. Я не стала её трогать.

Глава 8. Третья дверь

На четвёртый этаж мы вернулись ближе к четырём часам. В здании почти никого не осталось. Я шла впереди, а Лив следовала за мной. В её руках был планшет, на котором она периодически проверяла университетскую карту. Я не спрашивала, зачем. Мне казалось, что сейчас она уже не столько искала ответы, сколько пыталась убедить себя, что происходящее можно объяснить. Перед лестницей я остановилась. На стене висели часы. Стрелки показывали 16:17.

— Уже поздно, — сказала Лив.

— У нас ещё есть время.

— Для чего?

Я не ответила. Мы поднялись. На четвёртом этаже снова находился коридор с дверями. И в его конце действительно была дверь. Тёмная. С металлической ручкой.

С табличкой:

404.

Я почувствовала облегчение — почти детское, нелепое в такой ситуации. Значит, всё-таки не ошиблась. Дверь была на месте, и теперь я могла убедиться, что предыдущие события не были просто выдумкой.

— Видишь? — произнесла я.

Лив посмотрела на дверь.

— Я ничего не вижу.

Я обернулась. Она стояла рядом. Но её лицо стало каким-то нечётким. Словно изображение на фотографии, которую слишком долго держали под дождём. Я моргнула. Всё вернулось на место.

— Ты точно в порядке? — спросила она.

— Нет.

Я впервые за день ответила честно. Лив приблизилась.

— Тогда пойдём.

Но я уже слышала что-то за дверью. Тихий голос:

— Наоми?

На этот раз это была Оливия. Но Оливия стояла рядом со мной. Я почувствовала, как пересохло во рту.

— Кто здесь?

Голос повторил:

— Наоми, выпусти меня.

Лив отступила.

— Невозможно.

— Я знаю.

— Это мой голос.

— Я знаю!

Третий удар оказался настолько громким, что мы обе вздрогнули. На телефоне появилось новое сообщение.

Лив:

В той комнате никого нет.

Я посмотрела на Лив. Она не двигалась.

— Наоми, нам нужно уйти.

Но теперь я слышала ещё кое-что. За дверью кто-то плакал. И это был мой голос. Тихий, надломленный, почти детский.

— Пожалуйста...

Я прижала ладонь к двери.

— Кто ты?

Ответ пришёл не сразу.

— Ты знаешь.

Я отдёрнула руку. Замок щёлкнул. Дверь медленно приоткрылась. За ней находилась комната. Тёмная. Очень длинная, гораздо длиннее, чем позволяли размеры здания. Вдоль стен стояли картины.

Десятки. Некоторые были закрыты тканью, другие повёрнуты лицом к стене. На полу лежали кисти, испачканные краской, и несколько старых мольбертов. В центре находился большой холст. Он был обращён к нам. На картине изображалась мастерская.

Три стула.

Большое окно. Три девушки. Я узнала себя сразу. Слева сидела Каролина. Справа — Оливия.

А посередине находилась я. Но у центральной фигуры не было лица.

— Боже мой, — прошептала Лив.

Я сделала шаг вперёд.

— Это та самая картина.

— Нет.

— Что?

— Посмотри на девушек.

Я пригляделась. На картине Каролина была изображена с закрытыми глазами. Её волосы были растрёпаны, а на лице застыло выражение, которое я никогда раньше у неё не видела. Страх. Оливия стояла возле окна. Но её лицо было повёрнуто в сторону. А моя фигура...

Моя фигура держала в руках кисть. Ею она медленно закрашивала лица двух других девушек. Я отступила.

— Это не моя работа.

— Наоми...

— Я этого не рисовала.

Лив смотрела на холст.

— Я знаю.

Но затем произошло то, чего я совершенно не ожидала. Каролина на картине открыла глаза. Я отчётливо увидела это. Её зрачки были направлены прямо на меня. Она подняла руку. И указала на дверь. За моей спиной. Я обернулась.

Там стояла девушка. Тёмные волосы. Тёмная одежда. Бледное лицо. Мои глаза.

Она была похожа на меня настолько, что на мгновение я решила, будто смотрю в зеркало. Только выражение её лица было другим. Совершенно безэмоциональным. Она смотрела на меня так, словно давно ждала этой встречи.

— Кто ты? — спросила я.

Девушка медленно наклонила голову.

— Сама скажи.

— Что?

— Ты всё время даёшь мне имена.

Я почувствовала, как сердце начало биться быстрее.

— Тебя не существует.

Она улыбнулась. Очень слабо.

— Уверена?

Лив схватила меня за руку.

— Наоми, отойди!

Но девушка не исчезла. Она сделала шаг вперёд.

— Не стоило приводить их сюда.

— Кого? О чем ты, черт возьми, говоришь?

— Их.

Она посмотрела на картину.

— Им не место в твоих воспоминаниях.

Я попыталась ответить, но слова застряли в горле. Девушка подняла руку. В её пальцах была кисть. На кончике находилась фиолетовая краска.

— Ты помнишь, что произошло?

Я покачала головой.

— Что случилось?

— Ты их нарисовала.

— Нет.

— Ты дала им лица.

— Прекрати.

— Ты дала им голоса.

— Хватит!

— Ты дала имя самой себе.

Картина за её спиной начала меняться. Лица Каролины и Оливии медленно исчезали, словно кто-то стирал их влажной губкой. Я рванулась к холсту. Но девушка схватила меня за запястье. Её пальцы оказались ледяными. Холод прошёл от запястья к локтю, и я невольно дёрнулась, пытаясь вырваться. Прикосновение было слишком отчётливым для того, что я считала невозможным, и от этого страх стал не отвлечённым, а почти физическим.

— Не заканчивай.

— Отпусти!

— Если закончишь картину, тебе придётся вспомнить.

— Отпусти меня!

— Ты всегда боялась пустого стула.

— ХВАТИТ!

— Потому что знаешь, кто на нём сидит.

Я перестала сопротивляться. Время словно замедлилось. Девушка отпустила мою руку. Потом приблизилась настолько, что я могла рассмотреть каждую деталь её лица. Оно было моим. Но в её глазах не было ничего. Ни злости. Ни нежности.

Ни страха. Только усталость.

— Ты оставила меня там, — прошептала она.

Я едва слышно спросила:

— Где?

Она указала на мой холст.

— В пустой комнате.

Я посмотрела на картину.

Три фигуры.

Три стула.

Только теперь я заметила, что на одном из них сидит маленькая девочка. Светлые волосы. Испуганное лицо. На её коленях лежит раскрытая книга. Я узнала её.

Это была я. Но не Наоми.

Влада.

Я почувствовала, как внутри меня что-то ломается. Девушка улыбнулась.

— Теперь ты вспомнила.

Я попыталась произнести её имя. Но не смогла. Она шагнула назад. За её спиной открылась дверь, которой раньше не было. Из неё шёл холодный свет. На стене появилась надпись:

НЕ ЗАКАНЧИВАЙ МОЙ ПОРТРЕТ.

Я закрыла глаза. Раздался звон стекла. Потом громкий хлопок.

И всё погасло.

Глава 9. Портрет без имени

Я не знаю, сколько времени прошло. Возможно, несколько секунд. Возможно, несколько часов. Когда я открыла глаза, то лежала на полу. Комната была совершенно пустой. Никаких картин. Никаких мольбертов. Никаких девушек. Только белые стены, старый светильник и запах сырости.

Я медленно поднялась.

— Лив?

Тишина.

— Кара?

Никто не ответил. Я посмотрела на свои руки. На пальцах осталась фиолетовая краска. Но рядом не было ни кисти, ни баночки с краской. Только несколько тёмных пятен на полу. Они напоминали следы обуви. Я проследила за ними до стены. Там висела небольшая картина. Единственная. На ней была изображена девушка. Она сидела за столом в пустой комнате. Перед ней лежала раскрытая книга. В руках она держала маленький брелок в форме полумесяца. Её лицо было повёрнуто к зрителю.

Но вместо глаз находились две тёмные глазницы. Я подошла ближе. Края небольшого полотна были потёрты, а рама покрыта тонким слоем пыли. Девушка на картине казалась знакомой, но я не могла определить, что именно в её чертах вызывает это чувство: наклон головы, положение рук или то, как она держала брелок. Под картиной была подпись:

Влада.

Я отступила. Это имя. Моё имя. Я почувствовала, как что-то внутри меня медленно сжимается.

— Нет...

На обратной стороне холста была прикреплена маленькая записка. Я сняла её. На бумаге было написано:

«Не ищи тех, кого сама придумала. Ищи ту, которую всё время оставляешь одну».

Я несколько раз перечитала фразу. Потом опустила руку. В голову пришла странная мысль. А что, если всё это время я задавала неправильные вопросы? Ведь если Каролина действительно исчезла, должны были существовать какие-то доказательства её присутствия. Её следы. Её вещи.

Её сообщения. Её голос. Если исчезла Оливия — то же самое. Но чем дольше я пыталась восстановить события, тем больше обнаруживала пробелов. Я не могла вспомнить, как Каролина вошла в аудиторию. Не могла вспомнить, что именно заказала в кафе. Не помнила, как Оливия оказалась рядом со мной в архиве. И самое странное — не помнила, чтобы кто-нибудь из других студентов вообще разговаривал с нами. Всё, что я помнила, существовало только в трёх лицах. Моём. Каролины. Оливии. Словно весь университет был построен вокруг нашего маленького мира. Я присела возле стены. Достала телефон.

На экране было 16:17. Входящие уведомления — семь пропущенных вызовов. Три сообщения и все от Лив.

Я открыла переписку.

Лив:

Йомми, ты в мастерской?

Лив:

Ты обещала мне позвонить.

Лив:

Пожалуйста, ответь.

Ни одного сообщения от Каролины. Я пролистнула историю. Последняя переписка с ней была вчера вечером.

Кара:

Прости, завтра я не смогу прийти. У меня температура, и Лив останется со мной.

Следом шло сообщение от Оливии:

Лив:

Пожалуйста, не проводи весь день одна в университете. Мы можем поработать над проектом в другой раз.

Я долго смотрела на экран. Потом медленно опустила телефон. Вот оно. Всё было настолько просто, что мне стало смешно. Я пришла сюда одна. Каролина не приходила.

Лив не приходила. У меня не было с ними встречи. Они обе находились в другом месте. Я знала это с самого утра. Но почему-то придумала целый день, в котором они были рядом. Почему? Я попыталась встать. Ноги дрожали.

* * *

Я открыла галерею телефона. В ней были фотографии, которые сделала утром. Первой шла фотография входа в университет. Вторая — моих красок. Третья — пустой аудитории. Я листала снимки медленно. Вот мой мольберт. Вот альбом для набросков.

Вот холст. На фотографии было видно три фигуры. Но Каролина и Оливия выглядели иначе. Их лица были не прорисованы. Просто два пустых овала. Я приблизила изображение. В правом нижнем углу находилось время съёмки:

08:42.

Следующая фотография была сделана в 09:16. На ней уже не было второй фигуры. Только одна девушка и два пустых стула. В 10:03 я сфотографировала палитру. В 11:27 — рисунок. В 12:47 — тот же рисунок. В 13:15 — тот же рисунок. В 14:21 — все тот же чертов рисунок. Всё это время я находилась в одном помещении. Никаких следов Каролины, никаких следов Оливии. Я пролистала фотографии дальше.

И остановилась. На последнем снимке была изображена я. Не портрет. Обычная фотография, сделанная на фронтальную камеру. Я сидела перед холстом.

На лице была улыбка. Очень широкая, даже слишком широкая. Глаза оставались совершенно пустыми. Под фотографией находилась подпись, созданная автоматически приложением заметок:

«Нам весело. Мы втроём. Всё хорошо».

Я закрыла приложение. В этот момент мне стало по-настоящему страшно. Не из-за картины. Не из-за комнаты. Не из-за девушки, похожей на меня. А из-за того, что я не могла вспомнить, когда именно перестала отличать собственные мысли от воспоминаний.

* * *

Я посмотрела на холст. Теперь всё выглядело совершенно иначе. На нём была наша мастерская.

Три стула.

Большое окно.

Три фигуры.

Две из них почти исчезли. А центральная фигура была написана гораздо тщательнее. Я подошла ближе. На её лице были мои черты, но глаза выглядели пустыми. Я провела пальцем по краске. Она была сухой. Рядом с подписью «Наоми» находилась ещё одна надпись. Её почти невозможно было прочитать.

Влада.

Я отступила. И впервые за весь день мне не удалось придумать красивого объяснения происходящему.

Я просто вспомнила.

* * *

Влада.

Русская девушка. Студентка японского университета. Девушка, которая много читала и почти всё анализировала. Которая умела говорить на нескольких языках, но иногда не могла объяснить даже самой себе, что чувствует. Влада была настоящей. По крайней мере, в том смысле, в котором люди вообще могут называть себя настоящими.

А Наоми... Наоми была именем, которое я дала другой части собственной жизни. Она появилась не за один день. Не в результате одного решения. Не после какого-то красивого события, которое можно было бы поместить в начало биографии. Сначала это было всего лишь имя. Потом образ. Потом привычки. Потом голос.

Потом способ существовать среди людей, когда внутри всё казалось невыносимым. Я не хотела больше быть Владой. Не хотела постоянно чувствовать усталость, не хотела помнить то, что причиняло боль, не хотела объяснять себе, почему даже в окружении людей я иногда чувствовала абсолютное одиночество. Наоми могла быть спокойной. Она могла улыбаться. Она могла поддерживать разговор. Она могла быть интересной, умной, немного холодной, но в целом приятной девушкой. Йомми могла смеяться. И я могла смотреть на обеих, будто они принадлежали кому-то другому. Но человек не становится отдельным только потому, что даёт себе другое имя. И невозможно полностью избавиться от собственных чувств, если спрятать их за новым лицом. Я вспомнила слова врача.

О диссоциации. О нарушениях памяти. О том, что при моём состоянии иногда могут возникать провалы во времени, ощущение нереальности происходящего и трудности с осознанием собственного состояния. О том, что депрессия не всегда выглядит как постоянные слёзы или нежелание вставать с кровати. Иногда она выглядит как безупречно выполненное задание. Как шутка, сказанная в нужный момент. Как аккуратный ответ на вопрос о самочувствии. Как улыбка, которую человек научился использовать вместо объяснений. Мне не нравилось говорить о своём диагнозе. Не потому, что я стыдилась его, а потому, что не хотела, чтобы он становился единственным способом описать меня.

Я не была диагнозом. Не была набором симптомов. Не была чужой историей из учебника психологии. Я была человеком. И, возможно, мне следовало наконец перестать относиться к себе как к объекту исследования.

* * *

В дверь постучали. Я вздрогнула.

— Да?

Ответа не последовало. Стук повторился. Я подошла к двери и открыла её. За ней стоял сотрудник университета. Пожилой мужчина в тёмной форме. Он выглядел обеспокоенным.

— Извините. С вами всё в порядке?

Я посмотрела на него.

— Да. Всё хорошо.

Он оглядел комнату.

— Вы здесь были одна?

«Вы были здесь одна?» Я не ответила сразу.

— Почему вы спрашиваете?

Мужчина слегка нахмурился.

— Уже некоторое время кажется, будто вы с кем-то разговариваете.

Я посмотрела на пустую комнату. На три стула. На три фигуры.

— Я...

Мужчина перевёл взгляд на меня. Я замолчала.

— Вы были с друзьями?

Я медленно покачала головой.

— Нет.

Он кивнул.

— Уже поздно. Вам лучше потихоньку идти домой.

Я снова посмотрела на картину.

— Да. Спасибо.

Мужчина ушёл. Я закрыла дверь. И впервые за весь день осталась действительно одна.

Глава 10. Проверка реальности

Я собрала вещи медленно. Сначала закрыла краски. Потом убрала кисти. Затем сложила альбом для набросков и книгу. Всё это время старалась не смотреть на холст. Мне казалось, что если я снова повернусь, то увижу на нём что-нибудь новое. Но ничего не происходило. Когда я наконец взяла сумку, телефон завибрировал. Оливия.

Я долго смотрела на её имя. Потом нажала вызов.

— Йомми?

Её голос звучал устало.

— Привет.

— О боже. Наконец-то. Ты где?

Я попыталась ответить. Но не смогла.

— Йомми?

— Я в университете.

— Зачем?

— Я... работала.

На другом конце повисла пауза.

— Ты в порядке?

Я прислонилась к стене.

— Не знаю.

Оливия ничего не сказала. Она умела молчать так, чтобы это не казалось отсутствием интереса.

— Что-то случилось? — наконец спросила она.

Я посмотрела на холст.

— Кажется, я заблудилась.

— Заблудилась?

— Не в прямом смысле.

Снова тишина. Потом я услышала другой голос. Громкий, знакомый и немного охрипший.

— ЙОММИ?!

Каролина. Я закрыла глаза.

— Привет, солнышко.

— ТОЛЬКО НЕ НАДО МНЕ «СОЛНЫШКО»! Я ТУТ С УМА СХОЖУ ОТ БЕСПОКОЙСТВА!

Я невольно улыбнулась.

— Прости.

— Ну ты и дура!

— Я знаю. Но это не значит, что мне приятно слышать подобное от тебя.

— Ничего подобного! Я собиралась приехать завтра, а теперь Лив заставляет меня звонить тебе каждые пять минут!

На заднем плане Оливия что-то сказала. Каролина возмущённо ответила на своём родном языке:

— Уже иду, женщина!

Потом снова заговорила со мной:

— Слушай, маленькое стихийное бедствие, ты идёшь домой?

— Да.

— Хорошо. И напишешь нам, когда доберёшься.

— Ладно.

— Обещай.

— Обещаю.

Я посмотрела на часы. 16:23. Впервые за день время действительно двигалось вперёд.

— Йомми? — позвала Лив.

— М?

— Тебе не нужно притворяться, что с нами всё хорошо.

Я опустила голову.

— Я знаю.

— Правда?

Я не ответила. Каролина заговорила тише:

— Мы рядом, хорошо? Даже когда нас нет рядом физически.

Мне захотелось заплакать. Не потому, что она сказала что-то особенно трогательное. А потому, что я вдруг поняла: весь день я пыталась удержать возле себя людей, которых никто не собирался у меня забирать. Мне просто было страшно остаться наедине с собой.

— Спасибо, Кара.

— Для тебя что угодно, малышка.

Я улыбнулась.

— Я позвоню тебе завтра.

— Смотри мне.

Мы попрощались. Телефон погас. Я несколько секунд стояла неподвижно. Потом посмотрела на картину. Всё ещё три фигуры.

Три стула.

Три девушки. Только теперь я заметила, что центральная фигура смотрит прямо на зрителя. И что на её лице нет никакого выражения. Она не улыбается. Не грустит. Не боится.

Она просто существует. Как человек, который слишком долго ждал разрешения почувствовать хоть что-нибудь.

* * *

Я решила проверить камеры наблюдения. Это казалось странным желанием, но мне нужно было убедиться, что воспоминания не полностью вымышлены. Внизу, возле входа, находился пост охраны. Мужчина за стойкой уже собирался заканчивать смену. Я подошла.

— Извините, я хотела бы проверить сегодняшние записи о входе в здание.

Он поднял голову.

— Что-то случилось?

Я немного помедлила.

— Мне казалось, что я пришла с подругами, но воспоминания немного расплывчатые.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Покажите студенческий билет.

Я показала карту. Мужчина открыл систему. Несколько секунд смотрел на экран. Затем повернул монитор ко мне. В списке была одна запись.

08:13 — Влада.

И всё. Никаких Каролины. Никакой Оливии. Ни одной другой записи, которая могла бы относиться к нашим именам. Я почувствовала, как немеют пальцы.

— Не могли бы вы проверить записи с камер у входа?

Мужчина посмотрел на меня.

— Камеры наблюдения?

— Да, пожалуйста.

Он некоторое время колебался, но затем открыл запись. На экране появился главный вход. Я вошла в здание в 08:13. Одна. В правой руке у меня была сумка. В левой — маленький бумажный пакет с выпечкой. Я посмотрела на него. Это была булочка, которую, как мне казалось, принесла Каролина. Я попросила перемотать запись.

08:30. Я поднялась по лестнице.

08:42. Я вошла в мастерскую.

09:16. Я осталась в ней одна.

12:47. Я сидела возле мольберта.

13:15. Я ходила по комнате.

14:21. Я стояла перед пустой стеной.

15:08. Я разговаривала с кем-то. Но на записи никого не было. Я не двигалась с места.

Только губы постоянно меняли форму, а руки иногда совершали небольшие жесты. Мужчина остановил видео.

— Вы в порядке?

Я не ответила. На экране я сидела на полу. Передо мной стояли три пустых стула. Я повернула голову в сторону одного из них и улыбнулась. В точности так, как улыбалась Каролине. Потом повернулась к другому и что-то сказала. Затем посмотрела прямо перед собой. На пустой воздух.

И тихо произнесла несколько слов. Мужчина отвёл взгляд.

— Если нужно, может, кому-нибудь позвонить?

Я кивнула.

— Да. Спасибо.

Я отошла от стойки. Впервые за день мне стало ясно, что никакого расследования не было. Никакого исчезновения. Никакой комнаты 404. Никакой живой картины.

Была только девушка, которая целый день разговаривала с двумя пустыми стульями. И никто не пришёл, чтобы ответить ей.

* * *

На улице уже начинало темнеть. Дождевые тучи разошлись, но в низинах между корпусами всё ещё лежал влажный холод. Фонари зажигались один за другим, отражаясь в лужах, и знакомая территория кампуса выглядела непривычно пустой, словно дневная жизнь закончилась, а вечерняя ещё не успела начаться. Я остановилась у входа. Телефон снова завибрировал. Новое сообщение от Лив:

Лив:

Пожалуйста, скажи, что ты в безопасности.

Я долго смотрела на него. Потом ответила:

Я:

Я в безопасности. Прости.

Через несколько секунд пришло ещё одно сообщение:

Лив:

Тебе не нужно извиняться за то, что день выдался тяжёлым.

Следом написала Каролина:

Кара:

И ТЫ ЛУЧШЕ ПОЕШЬ. ЭТО НЕ ПРОСЬБА.

Я невольно рассмеялась. Потом набрала:

Я:

Есть, начальница.

Каролина прислала несколько сердечек. Лив — короткое:

Вот и умница.

Я убрала телефон. Вечерний воздух оказался прохладным. Влажные листья прилипали к подошвам обуви, а окна соседних корпусов отражали последние полосы света. Я пошла к остановке. И впервые за день не пыталась услышать за спиной чьи-то шаги.

Глава 11. Там, где исчезают лица

Дома я долго не могла заснуть. На столе лежала книга, которую утром принесла в университет. На открытой странице всё ещё виднелась подчёркнутая фраза.

«Человек не может полностью познать самого себя, поскольку тот, кто познаёт, и тот, кого познают, никогда не бывают совершенно одним и тем же».

Я взяла карандаш. Ниже написала:

«Но, возможно, ему и не нужно становиться кем-то другим, чтобы заслужить право существовать».

Я закрыла книгу. Посмотрела на телефон. Новое сообщение.

Кара:

СПОКОЙНОЙ НОЧИ, МОЯ СТРАННАЯ ЛУННАЯ ДЕВОЧКА.

Следом:

Лив:

Отдохни. Увидимся завтра.

Я улыбнулась.

— Спокойной ночи.

Потом выключила свет. В темноте комната казалась совершенно обычной. Только возле зеркала, на комоде, стояла маленькая картина. Я сама её нарисовала несколько месяцев назад. На ней была пустая комната и три стула. Я не помнила, когда именно начала эту работу. Не помнила, почему никогда не заканчивала её. Но теперь знала, что должна. Завтра. Не сегодня.

Сегодня мне хотелось просто уснуть.

* * *

За несколько дней до этого я разговаривала со своим врачом. Я не любила эти разговоры. Мне казалось, что в кабинете слишком много белого цвета, слишком мало окон и слишком много вопросов, ответы на которые я должна была знать.

— Вы говорили, что в последнее время чувствуете себя лучше, — сказала она.

— Да.

— Что именно изменилось?

Я задумалась.

— Я стала чаще улыбаться.

— И это приятно?

— Наверное.

Она посмотрела на свои записи.

— Вы говорите «наверное» очень часто.

— Потому что не всегда уверена.

— Это нормально. Необязательно сразу давать каждому чувству точное название.

Я молчала.

— А как насчёт провалов в памяти?

— Бывают.

— Насколько часто?

— Не знаю.

Она подняла голову. Я усмехнулась.

— Иронично, правда?

Врач не улыбнулась.

— Влада, мы с вами уже обсуждали, что при диссоциативном расстройстве могут возникать периоды, когда воспоминания становятся фрагментарными. Иногда это сопровождается ощущением нереальности окружающего мира. При выраженном стрессе и депрессии подобные переживания могут усиливаться.

— Я знаю.

— Знать и замечать происходящее — не одно и то же.

Я посмотрела в окно. Там шёл дождь.

— Иногда я думаю, что Наоми справляется лучше меня.

— Кто такая Наоми?

Я долго не отвечала.

— Я.

Врач подождала.

— Это имя, которое мне легче использовать. Когда я представляю себя Наоми, мне кажется, что я могу жить нормально. Разговаривать с людьми. Учиться. Рисовать. Быть кем-то, кто не думает постоянно о том, насколько ему плохо.

— А Влада?

— Влада остаётся за пределами всего этого.

— Вы воспринимаете их как двух разных людей?

Я пожала плечами.

— Иногда.

— Что это значит?

— Иногда я не знаю, кто из них именно я.

Врач положила ручку на стол и на некоторое время отложила записи. В её голосе не было ни раздражения, ни удивления — только ровное терпение человека, который не собирается торопить собеседника.

— Нам не нужно сейчас решать этот вопрос одним разговором. Важно, чтобы вы постепенно учились замечать изменения в состоянии, сохраняли связь с реальностью и не оставались без поддержки.

Я кивнула. Тогда эти слова показались мне слишком простыми. Теперь я понимала, насколько трудно бывает выполнить даже такую простую рекомендацию.

* * *

Я открыла глаза. На улице уже наступило утро. Телефон показывал 07:32. Вчерашний день казался далёким воспоминанием. Но картина стояла на том же месте. Я подошла к ней.

Три стула.

Пустая комната.

Три фигуры.

Я долго смотрела на изображение. Потом заметила, что центральное место на картине больше не пустое. На нём стояла девушка.

Не Наоми.

Не Влада. Просто девушка, у которой было моё лицо. Она смотрела прямо на меня. Я провела пальцами по холсту. Краска оказалась сухой. Ничего не изменилось. Ни одной новой линии.

Ни одного нового пятна. Только под картиной лежал маленький лист бумаги. Я подняла его. На нём было написано:

«Не обязательно исчезать, чтобы начать сначала».

Я села на край кровати. Потом аккуратно положила лист возле книги. И впервые за долгое время позволила себе не искать в происходящем тайного смысла. Некоторые вещи не нуждаются в разгадке. Им нужно внимание. Терпение. И немного доброты. Даже если речь идёт о тебе самом.

Эпилог. Четвертая стена

В университете было тихо. Большая мастерская на третьем этаже уже давно опустела. На столах остались палитры, засохшие капли краски и несколько забытых карандашей. Окна отражали тёмное небо. На одном из мольбертов стояла картина.

Три стула.

Три фигуры.

Три лица.

Возле первого стула находилась подпись:

КАРОЛИНА.

Возле второго:

ОЛИВИЯ.

А под третьей фигурой было написано:

ВЛАДА.

В углу холста оставалась маленькая незакрашенная область. Если подойти совсем близко, можно было увидеть крошечную надпись, оставленную тонкой кистью. Она состояла всего из пяти слов:

«Я всё ещё здесь. Прости».

Никто не знал, кому именно предназначалось это послание. Возможно, двум подругам. Возможно, самой художнице. А возможно, той девушке, которая весь день пыталась найти дорогу домой. За окном прошёл ветер, и где-то в глубине пустого корпуса отозвалась незакреплённая рама. Старый светильник мигнул. На мгновение стекло отразило четыре силуэта. Но если бы кто-нибудь подошёл ближе, он увидел бы только трёх девушек на холсте и собственное отражение в окне. Потому что четвёртая фигура никогда не стояла позади них. Она всегда находилась внутри.

И, возможно, всё, чего она хотела, — чтобы её наконец заметили.