Гнев Неба

Пролог

Колокол в храме Утраты Любви

слышу, припав к изголовью;

Снег на далекой вершине Сянлу

вижу,

Откинув полог.

Бо Цзюй-и

— Но ведь это немыслимая дерзость! — молодой писарь Мицунэ в недоумении развёл руками и тупо уставился на свои пустые ладони, точно на них были вверх ногами записаны китайские иероглифы, значение которых он силился понять. — Этот Симада, ничтожный чиновник без поста, позволяет себе опаздывать на службу, имеет наглость ходить в тёмно-красном симпи четвертого ранга и носить головную повязку со шпилькой, точно он — невесть какая персона! Он пропускает богослужения и дерзает не приветствовать самого господина Фудзивару-но Суганэ!

Его слушатели – младшие судебные писари Куга и Сандзё, занятые работой, ничего не ответили, а старик Окада, старший секретарь ведомства юстиции императорского двора, только закусил нижнюю губу.

— Не понимаю, почему Фудзивара-сан ничего не говорит ему! — продолжал разоряться Мицунэ. — Я слышал, что Симада несколько лет назад был сослан! Его исключили из всех должностных, ранговых и наградных списков, лишили звания, земельных наделов и всех привилегий! Потом сжалились, господин Суганэ лично просил за него! Так почему же Симада ведет себя так, словно он – ровня господину цензору? Я сам видел, как они разговаривали вчера на веранде дворца Сэнъэн: Симада сидел в его присутствии да ещё дерзал кота полосатого гладить! Что происходит?

Старик Окада только вздохнул. Мицунэ был, конечно, глуп, но к делу это не пришьёшь... Однако кое в чём этот глупец всё же был прав. Происходило действительно невесть что и уже не первый год. Помнил старик и время, когда всё началось: мудрого человека, императорского советника, Сугавару-но Митидзанэ, лишили тогда всех чинов и званий и выслали, понизив до жалкой должности управителя Дадзайфу, в глухую провинцию Тикудзэн на Цукуси[1]. Вместе с ним сослали и его родню. Да что там родню! Убирали отовсюду его учеников и выдвиженцев, друзей и просто приятелей!

Симада-но Асига любимцем был советника Сугавары, к тому же – родственником его жены. И неудивительно, что он, чиновник четвертого ранга, ведавший при дворе всеми следственными делами, был тогда разжалован.

Сам советник Сугавара всё мечтал, чтобы при дворе должности занимали через экзамены в Школе чиновников, самых умных отбирать хотел. В Китае-то экзамены, хоть и не без изъянов, всё же вливали свежие силы в чиновничью элиту, но в Госё высшие посты давно распределялись между тремя родами высшей знати, и подготовка к экзаменам многим казалась бессмысленной. В самом деле, зачем тебе знание китайского и анналы истории, если выше седьмого ранга всё равно не подняться? Хватит поэзии, музыки да умения сочинять письма. Мужчины же рода Фудзивара, зная, что карьера им всё равно обеспечена, и вовсе на науки налегать перестали. Умные да даровитые стали никому не нужны. Зачем они? Чтобы править людьми, нужно считать себя умнее всех, а так как это глупость, то править людьми могут только глупцы. Но зачем глупцам умные подчинённые? Дураки понятнее и послушнее.

Это разумно, конечно, — пока всё спокойно да гладко. А вот стоит беде приключиться, так толковые на глазах дорожают. Когда разжалованному старшему следователю Симаде уже велели в дорогу по этапу собираться, в личных покоях императрицы редчайшие жемчужные четки пропали. Вызвали нового старшего следователя – только что назначенного Фудзивару-но Суганэ, внучатого племянника двоюродной сестры регента, да велели немедля отыскать пропажу.

Ха! Велеть-то велели, да только что проку в повелениях, дураку-то отданных? Суганэ раньше в архиве работал, в делах уголовных понимал, как баран в кандзи. Потребовал он к себе следователей, да оказалось, что оба сосланы, а старший следователь Симада только что под охраной на Цукуси отправлен. Между тем после кражи обнаружилась в покоях жены микадо задушенная фрейлина, и шум поднялся на весь дворец.

Тут уж не только молодой Суганэ, а всё семейство Фудзивара переполошилось: шутка ли – убийца во дворце! Отряд направили по Северной дороге с приказом немедленно вернуть Симаду-но Асигу, которому до того и с друзьями-то проститься не дали.

Вернули. Да только в Симаду, который до того был всегда тих, исполнителен да вежлив, точно ёкай злобный вселился. Судебный крючок все законы Тайхорё наизусть знал, ну, и говорит, натурально, что закон нарушать он не будет! Семнадцатая статья двадцать девятой части Тайхорё — что говорит? Ни один ссыльный не имеет права государственную службу нести!

Правдой то было. Садайдзин[2] Фудзивара-но Токихира, тот, что советника Сугавару выслать велел, скрипя зубами, распорядился указ о ссылке Симады отменить. Но Симада снова упёрся: не имеет права в покои императрицы заходить служка без ранга! Ниже четвертого — нельзя. И он не зайдёт. Непочтительность это к императорской фамилии.

Что сказать? И это правильно было. Что же делать? Ранг вернули. С ним и жалование, и поля рисовые. Место в судебном ведомстве, правда, вернуть не смогли: дадзай дайканом, старшим следователем, уже молодой Суганэ назначен был. Не снимать же своего человека?

Но Симада тут почему-то не возразил. Молча прошёл в покои императрицы, за ночь во всём разобрался, преступника нашёл, да так, что и императора поразил. С тех пор Симаду оставили в покое: поняли, что человек с головой всё же нужен иногда.

Сам же Симада вести себя начал странно: приходил на службу, когда считал нужным, а так всё время проводил с дружками своими. Пили сакэ и беседы вели учёные. Как-то старик Окада зашел к нему на застолье да пожаловался Симаде-сану, что на него молодой писарь Мицунэ донос подал за опоздание. Тут оказалось, что Симада-сан не только в законах сведущ, но и стихи сочинять горазд. Сказал:

Были сливы прежде

В цветах нежных.

Но облетели, оставив нас с носом.

И те, кто подавали когда-то надежды,

Теперь подают одни доносы…

При этом старший следователь, господин Суганэ, невзлюбил Симаду-но Асигу и при встречах неизменно делал вид, что вообще не знает его. Симада-сан вежливо платил ему тем же. По документам числился он с тех пор санканом — сановником без поста. Когда же старик Окада однажды спросил бывшего старшего следователя, почему тот не приходит на совещания к Суганэ-сану, Симада-сан Конфуция вспомнил. «Если ты самый умный человек в комнате, это не та комната, где тебе нужно находиться», — ответил.

При этом, пьянея, он неизменно вспоминал советника Сугавару, который спустя два года после высылки умер в изгнании. С лица темнел тогда Симада и говорил, что перестал верить в справедливость Неба. Нет её вовсе!

Дружок его, бывший цензор, а ныне младший писарь Палаты цензоров Амадэгава-но Сигури, шипел на него змеёй, беспутный кривляка Саёндзи-но Омиро, разжалованный актер дзуси, только подливал ему сакэ, а бывший учёный астролог Камо-но Арицуги лишь высокомерно спрашивал Симаду, что тот понимает в законах Неба?

…В канцелярии глупец Мицунэ меж тем, мешая всем работать, продолжал громко изливать своё возмущение.

— Я считаю нужным подать на Симаду докладную записку Суганэ-сану!

Старик Окада бросил на Мицунэ мрачный взгляд, но ответить не успел: в канцелярию вошли Симада-сан и младший писарь Киёка, тащивший папки с только что законченным делом. Странно, но с их появлением пыл Мицунэ сразу угас. Писари стали торопливо разбирать листы принесённого дела для переписки, Симада тем временем повернулся к старшему секретарю.

— Время позднее, Окада-сан. Не выпить ли нам с вами по чашечке сакэ?

Странный день выдался: старик снова не успел ответить. Фусума разъехались и на пороге возник господин Сада-но Тадаёми, секретарь конторы, ведавшей при дворе похоронами знати. Когда придворные видели его в галереях дворца, старались куда-нибудь свернуть поскорее: уверяли, что от него «веет смертью». Вздор несли, просто одежды ладаном похоронным пропитывались, вот и всё.

Сейчас, однако, почти все испуганно отпрянули: человек, со смертью связанный, понятное дело, не самый желанный гость в любом месте. Что ему надо в ведомстве законников? Этот вопрос откровенно читался на лицах всех писарей.

Тадаёми-сан с преувеличенной аккуратностью задвинул дверь, сел на дзабутон, несколько секунд разглядывал пятно туши на записи допроса по делу о воровстве, потом глухо проговорил, обращаясь к Симаде, явно видя в нём начальника:

— Скончался Суганэ-сан. Гроб готовить приказано. Вам всем завтра в первой четверти часа Змеи на отпевании быть велено.

Старик Окада успел заметить, как стремительно побледнел болтун Мицунэ, поняв, что собирался подавать жалобу покойнику, и как испуганно переглянулись писаря. Между тем Симада-сан тоже выглядел немного удивленным: он задумчиво чесал лоб, как делал всегда, когда чего-то не понимал.

____________________________________

[1] Ныне остров Кюсю

[2]Высшим чиновником, главой Государственного совета был Великий министр (дайдзё-дайдзин), затем следовал Левый министр (садайдзин), за ним Правый министр — (удайдзин) и министр двора (найдайдзин). В описываемое время должность Великого министра никто не занимал.

Глава 1. Отпевание

К чему удивляться, смотритель,

что времена изменились:

Расцвет и паденье от века —

чередой,

как весна и осень...

Сугавара-но Митидзанэ

…Да, начало третьей луны девятого года эры Энги принесло, что и говорить, неожиданное известие. Суганэ-сан был совсем не стар, и безвременная смерть молодого, подающего большие надежды чиновника, весьма опечалила весь императорский двор. Тем более что кончина его была куда как странной: покойный ни на что ни жаловался, ничем не болел, просто, как говорили, не проснулся утром.

Что делать? Будить мертвых — что мясо со скелетов сдирать.

Возле входа в дом слуги по обычаю бросали в огонь стебли диких трав и сухую солому, семейную гробницу укрыли белой бумагой, чтобы уберечь покойного от нечистых духов, у изголовья смертного ложа зажгли ладан с благовониями. Назначили дату похорон на следующий день, покойного же переодели в белое кимоно и сандалии, в гроб положили шесть монет, чтобы умерший мог пересечь реку Сандзу.

Длинная вереница пришедших на отпевание посетителей, одетых в траур, с чётками дзюдзу и подношениями, растянулась на весь двор.

Симада, также облачённый в траурные одежды, медленно шёл в толпе. Тоска, поселившаяся в его душе после разжалования, пятый год отравляла жизнь, а теперь стала ещё тяжелей. Мысль о том, кого назначат на место покойника, не волновала. Дураков что ли, при дворе мало? Найдут.

Отсутствие должности, как ни странно, устроило его больше, чем он рассчитывал. Меньше раскланиваться приходилось и забот меньше. Но душа его надломилась, и надлом не срастался. Раньше он был уверен, что вина следует за проступком, как колесо - за копытом тяглового быка.[1] Здравые поступки принесут пользу, греховные отравят жизнь. Он никогда не спорил с этими постулатами.

А что вышло на деле? Творящий беззаконие назван справедливым, а добродетельный умер в изгнании! Лживый Фудзивара на вершине счастья, благородный Сугавара умер в ничтожестве, а скоро и вовсе будет забыт. Симаду учили, что человек своими деяниями делает мир благим, если воздерживается от насилия, предательства, мошенничества, похоти, лжи, клеветы и сплетен. Но почему вокруг торжествовали насильники, низкие предатели, распутники, клеветники, мошенники и лжецы?

Выгоды и только выгоды искали все, причем не только мужчины, но и женщины. Симада тряхнул головой, вспомнив свою бывшую подружку Миконо-сан. Девица первая написала ему письмо, и связь их длилась больше года, когда начались гонения на Сугавару. Сразу почуяв, чем это пахнет для Симады и для неё, если её сочтут его женой, девица прислала ему трогательное письмо.

Ушла любовь.

Упала пелена

С глаз воспаленных.

Ореол растаял.

Ты стал, как тысяча других...

Он всё понял и ничего не ответил, только пожал плечами. Когда же его неожиданно вернули из ссылки, он получил ещё одно, не менее трогательное послание:

Как сердце ранил

Потухший взор очей твоих...

Сама не понимала я, что написала.

А в сердце всё ещё

Любовь живёт.

Симада тогда долго нервно смеялся, наблюдая, как языки пламени в жаровне поглощают лживые строчки предавшей его женщины.

Он решил, что вполне способен прожить в одиночестве, но буквально на следующий день был вызван на место преступления. Маленький полосатый котёнок убитого старика в ужасе забился в щель под фундаментом. Расследовав дело, Симада, поняв, что хозяина у котёнка теперь нет, и забрал его с собой. Кот вырос в огромного зверя, и теперь целыми днями нежился на крыше дома чиновников судебного ведомства, приходя только к трапезам хозяина. Его никто не называл по имени, но всё знали как кота Симады-сана. От полосатого кота Бако не приходилось ждать ни измен, ни предательства, и это, по мнению Симады, был наилучший из спутников.

…Священник начал читать отрывок из сутры, члены семьи покойного трижды воскурили ладан перед гробом. На дне курильницы тлел крохотный огонек, и белесая струйка сладковатого аромата почему-то рождала в сердце щемящее чувство тоски и одиночества.

Сев в отдалении, Симада пробежал глазами по первому ряду родственников покойного во главе с ненавистным левым министром Фудзиварой-но Токихирой. С ним рядом сидели его дружки – старший советник Фудзивара-но Киёцура, больше известный как Миёси-но Киёюки, начальник императорской гвардии Фудзивара-но Осабэ и начальник дворцовых кладовых Тайра-но Марэё. Сбоку восседали помощник начальника правой управы дворцовой охраны Мину-но Тадаканэ, прихвостни Токихиры Ки-но Кагэцурэ, Фудзивара-но Корэсигэ, Адзуми-но Мунэхито и Исоноками-но Якацугу, старший советник, известный доносчик. На всех лицах застыли маски глубокой скорби. Иногда было слышно, как они тихо переговаривались, говоря о невосполнимой утрате, и нарочито громко вздыхали.

Чуть в стороне от них сидел Ки-но Цураюки, хранитель библиотеки, глава канцелярии Императорского стола, известный поэт. Он уже успел отметиться прочувствованными стихами.

— Ах, в этом бренном мире

Итог всегда один…

Едва раскроются бутоны

И вот уж лепестки

Устлали землю…

Симада перевел взгляд на покойника, тут же опустив голову. В четвертый год эры Сётай, двадцать девятого дня первой луны садайдзин Токихира, пользуясь тем, что император был совсем юным, шестнадцатилетним, обнародовал высочайший указ об изгнании Митидзанэ. Сугавара, не в силах вынести такую печаль, сложил стих и отправил его монаху-императору Уде.

Я стал подобен грязи

И опавшим листьям в бегущей воде.

Господин мой, будь запрудой,

Останови меня…

Монах-император прочел эти строки, и пешком, по грязи и пыли, дошел до ворот Дзёсай, миновал Бураку-ин и Сингон-ин, приблизился к Дворцу Сэйрёдэн. Однако тогдашний глава Архивного управления Суганэ, пребывавший в глубокой злобе на Митидзанэ, не доложил императору о приходе отца. Монах-император, когда солнце стало клониться к горам, возвратился назад, думая, что случилось недоразумение. В итоге левый министр с архивариусом Суганэ, с Киёцурой, Марэё и остальными мерзавцами затеяли мерзкое дело и довели его до конца…

А теперь вот сидят с постными рожами. Всю эту знать с её надоевшими виршами и набившими оскомину разговорами видеть не хотелось. Симада отвернулся и неожиданно заметил Омиро, своего собутыльника.

Сам Симада звал себя и своих дружков Палатой Неудачников. Имадэгава-но Сигури, бывший старший цензор, тоже был выкормышем Сугавары, и спасло его только родство с кланом Фудзивара по покойной матери.

Камо-но Арицуги, бывшего оммёдзи[2], а ныне младшего помощника учёного астролога, при дворе не любили, ибо ходили сплетни, что выучился он в далеких танских землях тайным волхованиям.

Но хуже всех приходилось бедняге Омиро: происходил он из знатного рода Саёндзи, но был в нём паршивой овцой. Невесть откуда ещё с детства проступил в нём дар художеств дурацких, и уважаемое семейство, выходцы из которого все до одного в императорской гвардии служили, с трудом пристроило его в ведомство церемоний. В итоге играл он в императорском театре, там попал на глаза юному принцу Ёакире, и так полюбились малышу представления Омиро, что когда наглеца выслать хотели за приятельство с опальным Сугаварой, юный принц такой скандал закатил, что на кривляку рукой махнули и в покое оставили. Однако в ранге тоже понизили.

Но им ещё повезло! Госё, императорский дворец — сотня чертогов, окруженных оградой с девятью воротами, — был центром мира, за его пределами лежал город, а за ним — лишь места паломничества и ссылки неугодных. Удаление от двора было трагедией: человек воистину становился ничем. Дороги, ведущие в провинции, терялись в тумане, из провинции доходили лишь глухие отголоски смут да землетрясений. Придворные, сосланные в провинцию, в представлении «людей мира» превращались в демонов…

…Сейчас Саёндзи-но Омиро сидел в углу у стены и смотрел, не отводя глаз, прямо на гроб, что вообще-то делать не полагалось. Неприлично. Симада вгляделся в черты дружка. Лицо тот имел странное, как бы красивое даже очень, но мимика Омиро была истинно лицедейской. Часто он за чаркой смешил их всех, то женщину, то демона, то лису изображая. Но сейчас Омиро не похож был на себя всегдашнего: казался строгим, серьёзным и огорчённым. Симада с удивлением заметил – да и не он один – что Омиро подлинно расстроен едва ли не до слез.

Сам Симада считал, что огорчаться из-за смерти Суганэ у Омиро не больше оснований, чем у него самого: почти ровесники, они с юных ногтей не ладили. Чего ж он в скорбь-то такую ударился? Непонятно то было.

Отдав последний долг покойному, все торопились поскорей исчезнуть. В зале у гроба оставались немногие. Симада не удивлялся: обычно человек, вечно ищущий удовольствий, не хочет думать, что удовольствия когда-нибудь закончатся, и только внезапная смерть жены, ребенка или близкого поднимает его из бредового круга чувственных забав. Только тогда его глаза открываются, только тогда он начинает спрашивать себя, почему смерть неизбежна? И чего стоит жизнь, если талантливые, когда-то вершившие великие дела, теперь лежат холодными и бездыханными? Чего же стоит жизнь, если глаза, когда-то сверкавшие от радости или сиявшие любовью, навсегда закрыты?

Тут внимание Симады отвлёк Имадэгава-но Сигури, ещё один его дружок и собутыльник. Этот выглядел так, словно его в лавке обсчитали, и на расстроенного Омиро взгляды Сигури бросал до крайности рассерженные.

А вот звездочёт Камо-но Арицуги, напротив, спокоен и безмятежен был, как белоснежный лотос на пруду у императорского дворца Сисинден. Правда, когда при воскурении фимиама оглашено было новое буддийское имя покойного – «Священный путь к вратам мудрости», астролог позволил себе улыбнуться. Длина посмертного имени редко зависела от продолжительности жизни умершего, чаще – от размера пожертвований, сделанных семьей храму, и было заметно, что Арицуги явно задумался о том, сколько же семейка заплатила.

Симада вздохнул: его это не занимало. Всё чаще в минуты раздумий перед его глазами мелькала маленькая хижина на берегу реки Камо: большие белые цапли и древние храмы возле священного леса Тадасу-но мори. Мучительно хотелось уехать отсюда: от ненавистного садайдзина Токихиры, распутного и подлого мерзавца, от двора, где воцарились низость, зависть и доносы, от суеты уголовных разбирательств. Раньше ему нравилось выводить злоумышленников на чистую воду, выслеживать опасных убийц, а теперь это только раздражало. Что толку ловить мелюзгу, когда самые крупные негодяи были там, куда не дотянуться?

Если продать пустующий сейчас родовой дом в Третьем квартале, оставленный на попечение слуг и тётки, этого вполне хватит на покупку домика в горах и на переезд…

Тут на плечо Симады неожиданно легла чья-то рука. Он поднял глаза и увидел старшего секретаря судебного ведомства, старика Окаду. Тот вежливо указывал на выход.

Боги, промелькнуло в голове Симады, он что, так задумался, что и не заметил, как церемония закончилась? Но нет, зал ещё не опустел, кто-то подходил к родителям покойного, служки собирали барабаны и флейты, парчой одеяний выделялись из толпы буддийские бонзы.

Но рука Окады указывала не на них. У раздвинутых фусума стоял и явно ждал его садайдзин Фудзивара-но Токихира. За ним мелькнул начальник левой дворцовой гвардии и его люди.

…Полгода назад, во время одной из попоек с дружками, кривляка Омиро нарисовал на листе бумаги портрет садайдзина, схватив сходство столь идеально, что Симада даже вздрогнул. Когда все уже лыка не вязали, Симада осторожно прикарманил портрет и после повесил на стене своей молельни. Много недель приучал он себя смотреть на ненавистное лицо без дрожи и отвращения, спокойно и с ровной вежливой улыбкой. Получилось не сразу: то дыхание спирало, то зубы сводило, то мутить и трясти начинало. Но ко всему привыкаешь, и вскоре Симада притерпелся и глядел на портрет садайдзина также спокойно, как на висевший рядом пейзаж с цветущими сливами возле монастыря Энряку-дзи на горе Хиэй.

Сейчас лицо Симады, с приличествующей случаю умеренной скорбью, совершенно не изменилось, разве что проступили на нём учтивое внимание к вышестоящему и ревностная готовность быть ему полезным. Поклон же вышел и вовсе в меру подобострастным и донельзя вежливым. Заметив своё отражение в серебряной вазе с погребальными цветами, Симада остался весьма доволен собой. Он был спокоен, как озёрная гладь.

А вот лицо левого министра отнюдь не было спокойным, а руки, сжимавшие пояс, заметно тряслись. Хотя вообще-то такое выражение лица было обычным для Токихиры: резкий и гневливый, он в то же время был подвержен странным приступам почти беспричинного смеха, отличался тягой к неумеренной роскоши и манерностью, иногда даже на парадах и празднествах начинал гримасничать.

Однако сейчас Токихира был совсем не весел, напротив, заметно обеспокоен. Кивком головы дав Симаде приказ следовать за ним, он вышел, начальник же его охраны пропустил Симаду вперед, а сам со своими людьми пошел за ними, по пятам следуя за господином и приглашенным следователем.

Симада сразу понял, что направляются они в резиденцию садайдзина и задумался. Если его ждало нарекание за пренебрежение указаниями покойника Суганэ, в чём его и в самом деле можно было упрекнуть, это могло подождать до похорон. В конце концов, все дела, что поручались ведомству, им, Симадой, были раскрыты, нареканий не было, и хоть Суганэ приписывал все его труды собственным усилиям, покойник едва ли осмелился бы после случая с чётками императрицы пожаловаться на него. Не в интересах Суганэ было вообще привлекать к нему внимание.

Или ему хотят вернуть пост? Но и для этого время могло найтись позже, к тому же Симада сомневался, что это может случиться: на подобное место всегда много желающих. Работу поручаешь толковым подчинённым, сам сидишь среди министров, к каждому празднику получаешь чины да отличия. На это даже у Суганэ ума хватало. Так что же тогда ненавистному садайдзину от него надо, а?

Они прошли через галереи, отделённые от прилежащей веранды решетчатыми панелями. В солнечные весенние дни занавеси из бамбука опускали, но сейчас они были подняты до самого верха. Широкая лестница вела на веранду перед южным фасадом, мимо зала Государственного совета, где северную стену украшали затейливые китайские орнаменты, в покои, которые раньше занимал Сугавара, и где ныне располагалась резиденция садайдзина.

Симада побледнел, вспомнив Сугавару, но постарался взять себя в руки. Между тем Токихира, указав Симаде место на веранде рядом с его сидением, знаком отпустил охрану.

Всё это было странно. Токихира не мог не понимать, что перед ним – в лучшем случае недруг, который в результате устроенной им интриги если и не остался совсем не у дел, то потерял покровителя и возможность успешной карьеры.

Нет, Симада вовсе не видел в этом храбрости: малейший шум привлечет охрану за дверями, а покушение на министра лишь приведёт к тому, что вся семья убийцы будет уничтожена. И хотя после смерти отца и матери семья Симады состояла только из престарелой тётки, он не собирался рисковать и ею. Но что хочет Токихира?

Симада поднял глаза на садайдзина. Тот уже несколько секунд смотрел на него.

— Итак, место, что раньше принадлежало вам, теперь свободно, и я даже могу сказать, что вы его заслуживаете. Вы — толковый и дельный человек.

Садайдзин умолк, Симада же, не зная, что ответить на подобные слова, вежливо склонил голову. Токихира, разумеется, прекрасно знал, кто на самом деле занимается в ведомстве юстиции раскрытием преступлений, а кто ничего не делает, но Симада не ожидал, что это когда-нибудь будет признано официально, хотя бы и в приватном разговоре.

Токихира между тем продолжил.

— Сейчас вам предстоит расследовать преступление, и сделать это надо без промедления. Я мог бы сказать, что после этого расследования вам вернут пост, но вам понадобятся все… абсолютно все властные полномочия. Вы назначены старшим следователем, я уже распорядился, указ появится сегодня.

Симада снова бросил взгляд на садайдзина: тот был бледен, слова произносил точно через силу, во время своей совсем недлинной речи дважды сглотнул, точно пытаясь проглотить репейник.

Симада понял, что его хотели шантажировать возвращением поста, но передумали. Однако странно: о каком преступлении говорит садайдзин? Притом расследование настолько важно и спешно? Что случилось? Впрочем, чего гадать? Если Симада не мог себе позволить убить этого всесильного человека, то вопрос-то ему задать можно?

— Что я должен расследовать, Фудзивара-сама?

Симада снова поймал на себе взгляд садайдзина: холодный, змеиный, завораживающий. Воцарилось молчание, во время которого стало слышно потрескивание в большой жаровне ароматных кипарисовых веток и ростков можжевельника. Курившийся над жаровней дымок уходил к потолку и странно убаюкивал, усыпляя.

Симада понимал, что глупо торопить этого человека и спокойно ждал. Нутром он чувствовал, что умалчивает Токихира о чём-то явно грязном и мерзком, но, с другой стороны, преступления вообще редко чисты и благородны.

Министр глубоко вздохнул и наконец отчетливо выговорил:

— Вам предстоит найти убийцу вашего предшественника.

Симада на мгновение замер, потом почувствовал, как у него заледенели руки. Что?

— Суганэ-сан… был… убит? Мне сказали, что он умер во сне.

— Это сказали по моему приказу, однако Суганэ-сан оставил дневник, в котором есть несколько настораживающих записей, и они заставляют меня усомниться в его естественной смерти, — садайдзин вытащил из рукава небольшую книгу, сшитую тёмно-красными нитками, и протянул её следователю. — При этом умер он вовсе не в своей постели. Его обнаружили мёртвым в покоях фрейлины Такадзи-но Набуко. И об этом тоже никто не должен знать. Следствие должно быть проведено негласно.

Симада, сжав в руках записи Суганэ, поджал и губы. Чем больше в деле тайн, тем труднее и медленнее идёт следствие. Многие придворные просто по заданным им вопросам вполне способны восстановить истинную картину произошедшего, и если ему придётся скрывать обстоятельства преступления, он будет весьма ограничен в своих действиях.

Однако прежде чем бояться будущих трудностей, надо определиться с имеющимися уликами. Дневник и фрейлина. Прочитать записи покойного и допросить фрейлину ему ничего не помешает, притом, что его вопросы всё равно не откроют ей ничего нового о случившемся. А, кроме того, ещё не захороненное тело...

— Мне позволено будет до похорон осмотреть труп? — резко спросил Симада.

Садайдзин чуть вздрогнул и поморщился.

— На теле нет следов насильственной смерти, но я понимаю, что вы захотите лично убедиться в этом. Этой ночью на первой страже можете сделать это, как глава дома, я отдам все необходимые распоряжения.

Симада поклонился и попросил разрешения удалиться. Однако Токихира молчал. Потом кликнул охрану. Начальник гвардии тут же возник в дверях.

— Где Хигаси?

В зале появился бледный худой человек с тёмными волосами, отливавшими синевой. На вид ему было около тридцати. Симаду поразил его взгляд: не то лисий, не то собачий, не то — волчий. Точнее, подумал Симада, он походил на затравленного волка, и собачье выражение подобострастия, светившееся в глазах, едва ли могло изменить его волчью сущность. Но проступал и лис – тонким, едва заметным дымком над курильницей.

— Хигаси-сан здесь недавно, но говорят, нюх у него хороший. Он будет вам в помощь. Я прикажу сегодня зачислить его младшим следователем судебного ведомства. Введите его в курс дела.

Симада, поняв, что к нему в открытую, не церемонясь, приставляют соглядатая, только молча поклонился.

Спасибо, Токихира-сама.

______________________________________________

[1] Дхаммапада.

[2] астролог

Глава 2. Дневник мертвеца

Листья плюща трепещут.

В маленькой роще бамбука

Весеннее утро.

Над каждым холмом безымянным

Прозрачная дымка...

По дорожкам дворца накрапывал дождь. Симада и Хигаси вышли из дворца вместе. Как ни странно, Симаду ничуть не расстроила подозрительность садайдзина: нас оскорбляет недоверие друга, но не врага. Было бы странно, если бы Токихира ему доверял. К тому же следователь был уверен: ничего этот Хигаси, кем бы он ни был, не вынюхает. Делать своё дело грамотно и достойно Симада привык и сам, а мысли его никакой соглядатай не прочтёт.

И тут он неожиданно услышал.

— Я не соглядатай, Симада-сан, и следить за вами не собираюсь.

Симада остановился, как вкопанный, и медленно поднял глаза на Хигаси. Неужто и впрямь мысли читает?

— Что?

— Вы меня прекрасно услышали. И вводить меня в курс дела тоже не надо: я и за дверью всё прекрасно слышал. С дневником покойного я ознакомлюсь после вас, а тело на первой страже осмотрим вместе. О-о-о, — тут Хигаси словно опомнился и, точно извиняясь за проступивший вдруг начальственный тон, льстиво добавил, — если позволите, конечно.

Говоря это, он чуть воздел руки кверху, точно монах, славословящий Будду, и Симада в ужасе заметил, как на тонких запястьях Хигаси мелькнули тёмные пятна. Такие пятна он видел неоднократно у ссыльных преступников: это были следы деревянных колодок. Потом они становились менее заметными, и даже совсем исчезали, но этот человек ходил в кандалах совсем недавно.

Однако для каторжанина Хигаси был всё же слишком здоров и красив. Кто он, чёрт возьми? Симада сделал каменное лицо: глупо было показывать, что растерян.

— Хорошо, на первой страже, в час Свиньи, встретимся возле дома покойного, — с натянутой улыбкой ответил он Хигаси.

Обстоятельства, в которых Симада оказался, что и говорить, были странными, однако следователь скорее любил странности, нежели боялся их. Странность лучше, чем серость. К тому же этот Хигаси всё же чем-то понравился Симаде: у него были умные глаза и умение соображать, а это в последние годы при дворе стало редкостью.

Они с поклоном расстались. Симада решил не идти на службу, а уединиться с переданной ему уликой в своей комнате. Квартировал он не дома, на Третьей улице, а в небольшом павильоне за императорским архивом Курододокоро. Там в былые годы обычно находился дежурный следователь и его люди, но сегодня в этом помещении никто не жил. Его северные комнаты были расположены крайне неудачно: солнце в окна почти не заглядывало из-за огромной криптомерии, стоявшей возле излучины заболоченного ручья. Громкий хор лягушек по весне мешал спать, наглые москиты лезли в щели ситоми. Но Симаду помещение вполне устраивало: когда он уставал, его не то что квакающие лягушки, а и двое слуг добудиться не могли, что до москитов, их присутствие давало повод жечь сушеную мяту, лимонник и сосновую хвою, — ароматы, любимые им с детства.

Сейчас Симада, велев принести обед, решил заняться дневником сразу после трапезы, а пока присел у окна и поднял деревянные шторы. Весна ещё не начиналась, но зима уже заканчивалась, и хоть весенний тонкий футон доставать было рано, в воздухе уже стоял запах свежей древесной коры, теплой земли, талого снега и первой травы на проталинах. Запах весны.

Или он обманывает себя? Что с ним вообще происходит? Симада чувствовал себя так, точно он проснулся после мутного пятилетнего сна. Но почему? Откуда эта радость? Ему вернули место? Нет, совсем не это радовало. А что? Только что закончившийся разговор с ненавистным Токихирой? Да, понял Симада, именно он принёс эту странную радость! А почему? Не потому ли, что хотя бы один из тех, кто погубил Сугавару, умер?

Но нет… Вчера, узнав о смерти Суганэ, Симада был всего лишь немного удивлен и просто недоумевал. А сегодня, услышав, что негодяй, возможно, убит, обрадовался!

Но разве это не самообман? Смерть Суганэ, естественная или трагическая, могла быть следствием чего угодно! Съел ядовитую рыбу, подхватил лихорадку, укушен змеёй. Но нет! Токихира, как ни оценивай его, далеко не дурак, и если он считает это убийством, основания для этого должны быть весомыми.

Тут, прерывая его мысли, слуги внесли обед. Этого мало – как раз к обеду завалил гость, и приятный. Его дружок Саёндзи Омиро пришёл принести ему поздравления: приказ садайдзина был только что оглашён. Омиро прибыл не с пустыми руками: принёс маринованные креветки и дайкон, моти с бобовой пастой, умэбоси и имбирь.

Для Симады же визит дружка стал поводом поинтересоваться:

— А чего это ты, Омиро-кун, едва не рыдал сегодня на отпевании Суганэ-сана? Вы в друзьях вроде не ходили…

— Не ходили, — спокойно подтвердил Омиро, почему-то глядя в пол, — но ведь я всегда, когда в пример дурака приводил, его имя называл. А теперь что делать-то? Мертвеца дураком обозвать невоспитанно. Другого искать надо.

— Ну, сегодня дурака при дворе найти — дело нехитрое. А кстати, — вдруг вспомнил Симада про Хигаси, — как раз по контрасту со сказанным, — кто такие Хигаси? Ты знаешь кого-нибудь из них?

— Ну, ты совсем с луны упал, Асига! Хигаси-но Синко — нёго, наложница принца Ацудзанэ, младшего брата микадо, причем совсем его с ума свела, бестия. Я видел её — писаная… лисица.

— А откуда она взялась?

— А я откуда знаю? Но вертит принцем, как хочет. Недавно добилась освобождения своего братца Гинко с Цукуси. Представляешь? А ведь оттуда не возвращаются, сам знаешь.

— А братец-то кто? Он человек Токихиры?

Это мысль не показалась Омиро верной.

— С чего бы? Был бы человеком Токихиры, не гнил бы десять лет на Цукуси.

Хм, это было верно, просто следователя смутило, что Хигаси был слишком уж настойчиво и бесцеремонно приставлен к нему Токихирой.

Тут Симада про себя подумал, что Омиро пользуется большим успехом у женщин, и если кто и знал всё о фрейлинах двора, то именно он. Некоторые вообще называли его вторым принцем Гэндзи, хоть сам Саёндзи обронил как-то, что находит глупым проводить свои дни в поисках «единственной». Он даже притчу паскудную припомнил тогда. «Одного мудреца спросили, почему лучше в жены брать девственницу? Мудрец ответил: «Если ты видишь тщательно упакованные моти или кем-то развернутые, то какие выберешь?» «Разумеется, развернутые». «Но почему?» «Когда они развернуты, я вижу, что беру, а когда завернуты, как знать, не собачье ли туда дерьмо завернули…» Плюнул мудрец: «Вот же дурак! Такую притчу испортил…»

Все они, тогда порядком пьяные, только посмеялись. Однако сейчас спросить Омиро о Такадзи-но Набуко Симада не решился. Сначала надо изучить дневник, а после, возможно, и вопросов-то не останется. Сам Симада этого имени никогда не слышал, но удивляться тут нечему было: серьезные происшествия в женских павильонах случались редко, а подруги при дворе Симада последние пять лет не имел.

…Омиро покинул его, но не раньше, чем нагло намекнул господину старшему следователю, что он сам и его уважаемые друзья ждут от него отменной пирушки в связи с новым назначением.

Симада ухмыльнулся, но не возразил. Конечно.

Оставшись один, он вынул из рукава дневник Суганэ, устроился поудобнее и приступил к чтению. Он приготовился к тому, что там будет много нелестных слов о нём самом, и решил не обращать на это внимания.

Однако первые страницы, написанные в пятую луну пятого года эры Энги, не содержали не только ничего значительного, они, можно сказать, вообще ничего не содержали. Унылые стихи, пустые записки от скуки, какие-то бессодержательные размышления. Однако Симада медленно и упорно листал страницу за страницей в надежде, что рано или поздно натолкнётся на что-то дельное.

Ага. Имя Сугавары-но Митидзанэ полоснуло Симаду по глазам. Покойника Суганэ этот человек раздражал дерзостью и самомнением, стремлением всегда высказываться не так, как ожидалось, и презрением к авторитетам. Он, будучи почти плебеем, ни во что не ставил ни родовитость, ни чужие заслуги, ни власть!

Симада с досадой хмыкнул. Да, одарённые заносчивы, часто иногда не очень-то приятны в общении, отличаются повышенной недоверчивостью, не признают авторитетов и выставляют на показ собственное превосходство. Они лучше других осведомлены о своих талантах и, как правило, высокого мнения о себе.

И обществу это не нравится: посредственность проще и понятнее, она не требовательна и не нуждается в исключительном к себе отношении. А талант раздражает, потому что он — проявление фундаментальной несправедливости Неба. Некоторым даётся больше других, а ведь это нечестно! И потому посредственности всегда хотят установить свою «справедливость», своё равенство серости. Но если им это удаётся — жизнь на глазах хиреет. В ней, точно в болоте, заводится ил, по воде расползается тина, и слаженным хором в унисон начинают квакать лягушки...

Симада вспомнил, что когда выслали талантливого певца Цутаду, на всякое музыкальное празднество во дворце стали приглашать Хироду, чиновника шестого ранга, с трудом попадавшего в ноты. Старики тихо сетовали: «Что за времена! Когда тюнагон Цутада был здесь, Хирода носил за ним чехол от флейты!»

Что ж, всё верно. Откуда улетают птицы, там и ночной сверчок – соловей, а коль даже сверчков нет, так и нетопыри цениться начинают!

Симада вернулся к тексту, снова листал страницу за страницей. Снова то и дело морщился. Суганэ не был одарённым: мысли его, даже самые банальные, были выражены путано, излишне многоречиво, он не отличал важное и значимое от того, чем можно было пренебречь, и был занят размышлениями о событиях, которые иначе, чем ничтожными, не назовёшь. Фразы зачастую были просто оборваны, точно кто-то помешал Суганэ дописать абзац. Читать было неинтересно и тягостно, но Симада упорно напрягал зрение и внимание: искомая деталь могла мелькнуть в любой строчке, и её нельзя было пропустить.

Оказывается, Суганэ верил, что в промежутках, которые образует мебель и стены, живет злобный призрак женщины. И усердно вглядываясь в них, можно не только увидеть ее лицо, но и нажить в ее лице злобного врага, который при первой возможности заберёт душу… И сколько таких глупостей ещё читать?

Между тем, за окном стемнело. С башни Управления Тёмного и Светлого Начал отбили в барабан наступление первой стражи. Симада вспомнил, что его ждут в доме садайдзина, и поднялся, опустив дневник покойного в рукав. Ему надо было успеть осмотреть тело до завтрашних похорон.

Странно, но сейчас, ступая по плитам узкой дорожки, ведущей от архива к павильону, где располагался дом Суганэ, Симада чувствовал странное недоумение. Недочитанный дневник умершего оставил двойственное впечатление: его автор казался просто ничтожным, но тогда кому и зачем понадобилось убивать это ничтожество? Пользу его смерть, как ни странно, принесла только ему самому, во всём прочем Симада не видел ни для кого ни малейшего повода или причины лишать Суганэ жизни.

Не ошибся ли садайдзин?

… В доме Фудзивары Симаду уже ожидал Хигаси, ждали и слуги, притом с явным неудовольствием: прикасаться к мертвецу до похорон, готовность оскверниться явно делала следователей изгоями в глазах всех домочадцев покойного. К ним не вышли ни сестра, ни мать умершего, сопровождал их к гробу только старый домоправитель. Симаду это не волновало, а поняв, что Хигаси вовсе не человек Токихиры, он почти потерял к нему интерес и думал только о трупе.

Симада потребовал два фонаря и приступил к осмотру. Он вполне доверял словам министра, что на теле нет отпечатка насильственной смерти, однако подумал, что следов могло не быть на видимых участках. Между тем он надеялся найти подобные следы там, где никто их искать не догадается: сказывался долгий опыт уголовных расследований.

Симада тщательно обыскал волосы покойного, ища малейшее затемнение или точку. Но волос у покойного было немного, кожа головы просвечивала достаточно отчетливо и никаких следов прокола Симада не заметил. Не было следов и на шее, ушные раковины тоже были чисты. Но одну странность Симада приметил. Лицо покойного было куда темнее обычного, между тем он замечал, что люди, умершие от насилия, часто бледнее, чем были при жизни. Мешал ему и фонарь, бросавший на лицо Суганэ яркий жёлтый свет. Возле уха на щеке была небольшая царапина. Кот?

Симада спросил у управляющего, с отвращением наблюдавшего за его действиями, есть ли в доме кошка? Тот сглотнул, но кивнул. Да, есть. Однако Симада, при свете фонаря ближе рассмотрев царапину, настроился на критический лад. Дома у него тоже был кот, который неоднократно награждал его царапинами. Но те были не такими: в них особенно выделялось место, куда попадал кошачий коготь, а вся царапина была ровной и менее глубокой. Но возле уха покойного не было красной точки вторжения когтя животного. Не было задето и ухо.

Да, животное могло цапнуть когтем воздух, а по лицу Суганэ пройтись касанием, но след всё равно чем-то неуловимым отличался от кошачьего. Но в любом случае, царапина не несла в себе ничего опасного или пугающего. На когти животного можно было нанести яд, однако следы отравления не скроешь, а их Симада не видел.

Садайдзин Фудзивара сказал ему, что тело племянника нашли у женщины. Если там Суганэ заснул, его вполне могли убить с помощью прокола в такое место, которое трудно заметить. Кровь после смерти быстро свернётся, и если рана закрыта волосами или складками кожи, её можно и не заметить. Симада шагнул к гробу и развернул кимоно покойника. Сзади его схватили за плечо: глаза управляющего метали искры.

— Как вы смеете?

Симада хотел ответить, что его действия санкционированы садайдзином, главой дома, но не успел. От входа, открытого совершенно неслышно, появился Фудзивара-но Токихира. Он тихо приказал:

— Кухата, ступайте к себе.

Управляющий не посмел возразить и исчез за задвинувшимися дверями.

— Делайте, что считаете нужным, — проговорил садайдзин и тоже, к удивлению Симады, вышел.

Симада, вспомнив про Хигаси, оглядел похоронный зал. Тот стоял, опершись спиной о колонну, и меланхолично наблюдал за действиями Симады, не пытаясь ни помочь, ни помешать. Однако когда Фудзивара вышел, он, придвинув фонари прямо к гробу, предложил старшему следователю вынуть тощего покойника из гроба, положить на футон и осмотреть, полностью раздев.

Так они и сделали. Хигаси внимательно оглядел, сняв носки, промежутки между пальцев, ноги и руки, живот и член покойного. Волос на теле умершего почти не было, и это облегчало осмотр. Потом Хигаси помог Симаде перевернуть мертвеца, оглядел спину и ягодицы. На них было несколько родинок, но при внимательном осмотре оказалось, что это всего лишь родинки.

Оставалось только одно место, которое обычно никому не показывали. Симаде никогда не приходилось расследовать убийства, совершённые через задний проход, но он читал о таком в китайских анналах. На самом деле подобное было вполне возможно, если жертва преступления была обездвижена или спала. Но Симада не очень-то хотел проверять это, надеясь, что это возьмёт на себя его новый напарник. Тот без слов понял начальника. После осмотра брови Хигаси сошлись на переносице, и он философски заметил:

— Нет, в зад его тоже не убивали. Только любили. Мертвецу явно нравились мужские забавы.

Симада с удивлением пожал плечами, потом быстро облачил покойника в белье, кимоно, сандалии. Хигаси помог ему перевернуть и осторожно опустить тело в гроб. Симада заметил, что начал задыхаться, хоть раньше почти не ощущал трупного запаха: но не потому, что его не было, напротив, просто сказывалась привычка. Пока же он присел на циновку у окна, надеясь прийти в себя.

Мысли лихорадочно проносились в голове, но не отливались в привычные чёткие формы логики. Ибо логики не было.

До этого картинка, сложившаяся в голове начальника следственного ведомства, основывалась на словах министра Токихиры. Тот заподозрил, что племянник был убит на основании его дневниковых записей. Симаде же казалось самым главным найти способ убийства, ибо дневник никого обвинить не мог: ведь едва ли там на последней странице будет запись: «Я убит таким-то…» Покойники такими свидетельствами следствие обычно не балуют.

Но сейчас выяснился мелкий факт, спутавший все карты следователя. Покойник имел склонность к мужской любви? Допустим. При дворе был десяток таких чиновников, Симада, как и все прочие, прекрасно знал о них. Но род Фудзивара не очень-то продвигал их и не поощрял подобное у себя: им нужны были мужчины, делающие детей. При этом Симада не мог вспомнить, чтобы его бывший начальник хоть как-то проявлял подобные склонности, хоть, разумеется, едва ли мог что-то заметить: Симада всеми силами избегал Суганэ. Но к молодым писцам его бывший начальник точно не приставал. Значит, либо пасся где-то в иных местах или имел постоянного любовника. Кого?

И что он тогда делал ночью в покоях у фрейлины?

Глава 3. «А вам не всё равно?»

Способна ли радость

сердце затронуть?

Вот горе в плоть проникает,

Пронзает сердце

До глубины...

Симада резко встал и тут снова услышал тихий голос Хигаси.

— Перед смертью его что-то сильно перепугало.

Сам Симада заметил, что лицо покойника было хоть и тёмным, но совершенно безмятежным.

— С чего вы это взяли, Хигаси-сан? — стараясь быть вежливым, подозрительно спросил Симада. — Его лицо спокойно.

Тот ещё тише ответил.

— Сейчас — да, а вот когда его только обнаружили, физиономия была так перекошена, точно он из адского котла выскочил. Токихира-сама велел умельцам из похоронного ведомства морду его в порядок привести. Те лицо покойника распарили, потом маску наложили глиняную и заморозили. И болтать о том не велели. А царапина, что вас обеспокоила, сделана была, когда глину с лица снимали.

— И откуда же всё это вам известно, Хигаси-сан? — удивился Симада.

Хигаси с готовностью ответил – также шёпотом.

— Натурально, от императорской наложницы, моей сестрицы. Ей же про то Сэйко, любовница самого Токихиры, рассказала под большим секретом.

— А сестрица вам проболталась?

Вид Хигаси снова уподобился лисьему.

— Вовсе нет, я просто в гардеробной, когда они болтали, ммм… случайно оказался.

Симада удивленно хмыкнул.

— Но если вы в такие места пропуск имеете, может, подскажете, Хигаси-сан, кто такая Такадзи-но Набуко?

— Конечно, — с готовностью отозвался Хигаси. — Ей двадцать пять лет. После пожара во Втором квартале шрам лицо её немного испортил. Однако хоть и лишили её злые демоны красы женской, зато шьет она превосходно и возглавляет мастерские в покоях Высочайшего ларца во дворце Дзегандэн, где шьются наряды императора и его супруг. При этом, как мертвец в покоях лучшей императорской швеи оказался – вопрос пока неясный…

— Он, наверное, имел постоянного любовника. Не слышали о нём?

Хигаси вздохнул.

— Не знаю. Говорю же, три недели я всего при дворе. Но разнюхаю.

Лисье выражение, снова появившееся при этих словах на лице Хигаси, повеселило Симаду. А недурно оказалось иметь такого помощника. При этом Симада отметил, что напряженное волчье выражение глаз Хигаси, что он приметил в резиденции садайдзина, теперь исчезло. Исчезло и собачье подобострастие, а вот лисья наглость и осторожность, напротив, проступили куда как отчетливо. И пока этот каторжный, невесть откуда взявшийся Лис был ему весьма полезен.

Возле дверей на небольшом ритуальном столике лежали пакетики с солью от осквернения. Симада взял один и, не дожидаясь возвращения главы дома, раздвинул фусума. Домоправитель стоял у стены и смотрел на него волком. Он сразу ринулся в зал, увидел молодого хозяина в гробу и снова, как мечом, полоснул Симаду и Хигаси гневным взглядом.

Симада же, не обращая на него внимания, попрощался с напарником и побрёл по темноте к себе. Прежде чем войти в дом, посыпал плечи мелкой солью, бросил немного соли на землю и ступил на неё ногами, чтобы не принести в дом скверну.

Но на душе не полегчало. Ему предстояла ночь без сна, однако это было полбеды. В дневнике убитого, прочитанном уже на две трети, не было ни слова о любовнике или вообще о ком-то, значимом для покойника! Он иногда упоминал своего дядю Токихиру, пару раз мать, ещё писал о нескольких домашних. Упомянал и Сугавару-но Митидзанэ. И что любопытно, его, Симады, имени Суганэ вообще ни разу нигде не называл!

Ладно, что толку гадать? Симада зажег светильник и снова раскрыл дневник. Он дочитал уже до конца третьей луны седьмого года Энги. Ему оставались события последнего года жизни Суганэ. Симада погрузился в чтение, вглядываясь в написанное ещё внимательнее прежнего.

Перелистав десяток страниц, полных всё таких же скучных замечаний, набросков стихов и отрывков каких-то буддийских притч, Симада натолкнулся вдруг на странный случай, описанный Суганэ. Он резко контрастировал с обычно вялой вымученной манерой его письма, был ярким и страшным.

Оказывается, в пятую луну, когда сам Симада был занят ограблением в Восточном квартале города, Суганэ получил страннейшую жалобу от плотников, производивших починки в юго-западном конце Дворца Чистоты и Прохлады, Сэйрэдэне, рядом с залом для аудиенций. Они гладко обстругали рубанком потолочные доски и ушли: вернувшись на следующий день, увидели, что обструганная накануне доска словно закоптилась, и обнаружили, что её за ночь источили жучки! Но и этого было мало. На обратной стороне доски они увидели письмена:

Что ни построите —

Сгорит дотла.

И напасть продлится,

Покуда не стихнет гнев

В груди Сугавары!

Симада сжал дневник, ногти его впились в переплёт. С трудом поднявшись, он подошёл к двери и распахнул её в ночь. Прохладный ветерок начала весны чуть отрезвил его и успокоил разгоряченное, сбившееся дыхание.

Несколько минут Симада просто смотрел в темноту. Постепенно во тьме возле резиденции принцев проступили посты ночной службы, в отсветах пламени костров виднелись фигуры стражников. Головокружение, что Симада ощутил, резко поднявшись, прошло. Нервы, натянутые, как струны кото, расслабились.

Он закрыл дверь, снова сел и задумался. Помещение в юго-западном конце Дворца Чистоты и Прохлады назвалось Залом демонов, потому что на стенах его было изображено божество, покоряющее ёкая. И там потолочная доска была сожрана за ночь? Это не шутка? Жук-короед может за год изглодать древесный ствол, но за ночь никак не может. Невозможно, совершенно невозможно! Но почему он, Симада, ничего не знал об этом?

«Глупец! — брезгливо ругнул он себя. — Потому и не знал, что оно не оглашалось, а жалоба была мгновенно спрятана под сукно в доме Коитидзё, главной резиденция рода Фудзивара, если не была, разумеется, просто уничтожена в тот же самый день, когда её получили. А плотникам просто велели молчать, вот и всё».

Но жалоба жалобой, а где доска-то? Симада не сомневался, что её тоже прибрали с глаз долой, между тем он дорого бы дал, чтобы поглядеть на неё. Точнее, не на неё, а на надпись. Ибо он хотел увидеть эти слова своими глазами, чтобы… Что? Поверить в чудо? В справедливость богов? В возмездие? В гнев Неба? Да…

Но сейчас было не время любоваться потолочными балками Сэйрэдэна: ночью дворец охранялся, да и много ли разглядишь при свете фонаря? Однако утром он туда наведается, решил Симада. Хотя там всё приведено в полный порядок, хоть постоять на месте такого чуда…

Пока же нужно было дочитать дневник Суганэ, и Симада снова погрузился в чтение, мерно переворачивая страницу за страницей. Мельком он обратил внимание на странное обстоятельство: покойник не любил переносить фразы и оставлял большие поля, между тем сами слова очень сильно мельчил, ставя иероглифы вплотную друг к другу. Симада подумал, что это странно, но тут же и забыл об этом, натолкнувшись на новое сообщение.

Суганэ писал о кошмаре, привидевшемся ему при седьмой луне восьмого года Энги. В сумерках он, немного пьяный, увидел в своём доме мутный туман, стоявший над алтарем Будды, зажёг свечу и лег, и вдруг над алтарем что-то полыхнуло, и занялись точно огнём слова:

Молись, не молись,

Пощады не будет.

И напасть продлится,

Покуда не стихнет гнев

В груди Сугавары!

Страшные иероглифы появились под верхней балкой. Как такое быть-то может? Он потерял сознание. Утром он очнулся и заметил, что следы от проклятой надписи были точно выжжены в стене. Ему было столь дурно, что он никому ничего не сказал. Дальше Суганэ пожаловался, что всё это нервирует его. Кто творит подобное? Что происходит?!

Однако через две луны произошло то, что по-настоящему перепугало Суганэ. Началась осень, сильно похолодало, он приказал принести ему в покои ещё одну жаровню, зажёг курильницу и тут, хоть был совершенно трезв, в ночи ясно увидел призрак человека. Ног не было, это он отчетливо видел! Призрак поднимался из тумана и внятно проговорил:

Трясись, не трясись,

Пощады не будет.

И напасть продлится,

Покуда не стихнет гнев

В груди Сугавары!

После чего двинулся прямо к нему, но дальше Суганэ ничего не помнил: снова лишился чувств.

Симада чуть дрожавшей рукой стёр холодный пот со лба. Несколько минут просто сидел с закрытыми глазами. Размышлял и взвешивал. Дышал медленно и размеренно.

У него не было оснований не верить записям Суганэ. Тот не был человеком высоких достоинств, звёзд с неба не хватал, был совершенно лишен воображения и едва ли мог такое сочинить. Значит, он и вправду всё это слышал...

Через три страницы, наполненных жалобами на боли в сердце, записи кончались. Больше из дневника извлечь было нечего. Но что всё это значило? Да только то, что именно три последние случая с упоминанием имени Сугавары могли быть причиной смерти Суганэ! И садайдзин Токихира тоже, безусловно, увидел в них основания гибели племянника. Следовательно, завтра с утра, после похорон, ибо как бывший подчиненный, Симада обязан был там появиться, ему предстояло расследовать все три эпизода и постараться понять, как мертвец мог оказаться в покоях императорской швеи. А сейчас — спать…

…Однако не успел Симада подумать о постели, как на веранде показалась тень, которая тут же воплотилась в Хигаси. Он был уже в чёрном одеянии и почти сливался с чернотой за окном. Поприветствовав хозяина жилища полупоклоном, гость спросил, может ли он забрать дневник покойного?

— Да, я прочёл его, — Симада протянул Хигаси записи мертвеца.

Тот взял прошитые листы и перелистнул их, потом поднёс ближе к огню и поморщился.

— Вы не трогали переплёт?

Симада покачал головой. А что?

— Листы сначала были прошиты синей нитью, и индиго от сырости слегка расплылся возле точки прошива. А потом рукопись разрезали и перешили. Нитки взяли вишнёвые. И проколы не совпадают. Садайдзин, как я погляжу, никому не доверяет…

Симада насторожился. Эта мысль не пришла ему в голову.

— Вы полагаете, что из рукописи изъяли часть записей? И сделал это Токихира? Я заметил, что записи редко переходят на соседний лист. И некоторые из них словно оборваны. Но я приписал это глупости покойника.

Хигаси, с сомнением глядя на рукопись, пожал печами и покачал головой.

— Вопрос именно в том, что от нас хотят скрыть. Имя его любовника? Но если не он убийца, что за разница, кто он? А если он убийца, почему с ним не разобрался сам Токихира?

Наблюдательность и въедливость Хигаси произвела на Симаду приятное впечатление. До сих пор при расследовании любого преступление он подлинно был самым умным человеком в любой комнате дворца. Теперь их было двое. И Симаде это было по душе: будет хоть с кем словом перекинуться.

— Но как найти утраченное?

Хигаси не затруднился.

— Если предположить, что от нас скрывают имя любовника, надо искать записи о любви с … оборванной мыслью. Где такое?

Симада поморщился. О любви покойник почти не писал, разве что… Он разыскал в середине рукописи запись о родственных душах. Ему и впрямь показалось, что следующая, о припарках с лопухом и мёдом, странно контрастировала с предыдущей. Между ними явно чего-то не хватало.

Хигаси кивнул, набрал с давно погасшей жаровни жменю пепла, раскрыл дневник и осторожно высыпал его на листы бумаги и потряс их, точно пытался намыть золото. Но намыл удивительную паутину иероглифов, легшую на старую запись, но не слившуюся с ней. Симада стремительно придвинулся к Хигаси, но вязь была нечитаемой. Однако Хигаси попросил зеркало, и, глядя в отражение, легко прочитал:

«Цветок гиацинта —

Любовь к тебе —

В глубинах сердца

Цветёт и не вянет.

А ты с другим, Митиёри…»

Симада понял, что пепел прилип следам туши на противоположном листе и читался только отраженным.

— Кто такой Митиёри? — с любопытством спросил Хигаси.

— Не знаю, — пожал плечами Симада.

— То есть? — оторопел Хигаси.

Симада неохотно растолковал:

— После изгнания Сугавары я до вчерашнего дня был без поста, как едва не разжалованный ссыльный, — раздражённо пояснил Симада. — Меня в Государственный совет не приглашали. И я старался держаться подальше от власть предержащих.

— Интересный взгляд на вещи, — спокойно оценил сказанное Хигаси, не одобряя и не осуждая, — однако нам надо узнать, кто это. Кстати, вероятно, мне придётся обелить господина Токихиру. Возможно, речь идёт не о его недоверии нам, а о несчастной любви самого мертвеца. Он расстался с любовником, точнее, тот бросил его, и Суганэ решил отовсюду выбросить его имя из дневника, распоров страницы и убрав те, где упоминалось его имя, а потом сшив переплет заново. Зачем Токихире убирать из дневника племянника любовные стишата?

— Но это же девятая луна седьмого года Энги! Получается, он расстался с неизвестным Митиёри два с половиной года назад. Зачем же этому Митиёри убивать отвергнутого любовника? Мне кажется, что нас наняли расследовать кое-что другое.

Симада стряхнул пепел в жаровню, перелистнул страницы и ткнул в рассказ об изъеденной короедами за ночь балке.

— Отсюда и до конца.

Хигаси плюхнулся на дзабутон и подтянул к себе светильник. Читал так быстро, что казалось, он просто перелистывает страницы. Через пять минут он закрыл дневник.

— Хм. Токихира полагает, что это чьи-то хитрые козни, замаскированные под игры призраков и ёкаев, или он хочет, чтобы мы, в самом деле, поймали ему призрак Сугавары?

— А вы знали Сугавару? — осторожно поинтересовался Симада.

Хигаси весело усмехнулся.

— Ещё бы я его не знал! Я работал с ним в Тикудзэне, куда меня выслали за три года до него.

— За три года до него? — поразился Симада. В голове его точно что-то прояснялось. — Так вы… тот самый…

— Хигаси-но Гинко к вашим услугам….

Боги! Теперь-то Симада вспомнил! Дочь императора Уда, принцесса Кунси, влюбилась тогда в молодого чиновника Хигаси-но Гинко, писаного красавца и умницу. Фудзивара-но Сукэё, глава управления дома Фудзивара и младший управитель Министерства церемониала, желавший сам взять в жены Кунси, распорядился выслать Хигаси из города, обвинив в подлоге документов! Правда, Сукэё умер на следующий год, принцесса тоже скончалась три года спустя, но Хигаси с тех пор никто не видел...

— Но как вы вернулись?

— Чудом, натурально. После смерти Сугавары я думал, что тоже там сдохну, но тут узнал, что моя младшая сестрица, которую я оставил ещё в пеленках, благодаря семейной красоте сделала блестящую карьеру при дворе, приглянувшись принцу крови. Ну, я и написал ей, что с её стороны крайне бестактно и даже грешно нежится на дорогих простынях и лопать креветки, когда глава рода пребывает в местах, столь отдаленных от роскоши столиц. Сестрица, натурально, вняла моим укорам, закатила истерику своему любовнику-принцу, и меня препроводили сюда. Так и тут без дури не обошлось! Мне было разрешено на возвратной дороге носить посох, а иероглифы "посох" 枴 и "кандалы" 枷 пишутся похоже, вот дурак-писарь, что переписывал с приказа, с пьяни перепутал, и на меня надели колодки. Ну да, ладно, заживёт, — по-лисьи усмехнулся Хигаси, с досадой потерев запястья.

—Я-то думал, вы – бывший каторжанин и десять лет людей не видели.

Хигаси прыснул.

— Да нет, что вы! Кстати, ум – категория неуничтожимая, и если в одном месте ума убыло, значит, его прибыло где-то в другом. Сегодня в Тикудзэне, уверяю вас, прекрасное общество. Профессора, знатоки китайского, великолепные каллиграфы, а какие поэты! Цвет учёности, блеск таланта! А вот тут, признаюсь, тоскливо. Я за три недели совсем одичал и едва не захирел от скуки. Поговорить не с кем, ей-богу...

Симада понимал его. Это была и его проблема. С друзьями разговаривать о проводимых следствиях было запрещено, между тем при обсуждении с понимающими людьми уголовные дела двигались быстрее и раскрывались лучше.

— Но если вы не человек Токихиры, почему он назначил вас помогать мне? — напрямик спросил Симада.

Хигаси удивился вопросу.

— А ему что, есть из чего выбирать? Всех толковых людей отсюда выслали, а ему надо, чтобы убийство племянника было раскрыто… точнее…

— Точнее? — наклонился к Хигаси Симада.

— На племянника ему плевать. Он просто боится.

— Всесильный Токихира? Чего?

Хигаси усмехнулся.

— Всесильный? Как бы не так! Его окружает отряд охраны, однако они защитят только от меча и стрелы. Но кто защитит тебя от мести ночного призрака? Любовница садайдзина говорит, что он дурно спит уже почти год, как раз с пятой луны восьмого года Энги. Дневник покойника подсказал нам, что в эту пору на потолочной балке появилось страшное сообщение. Токихира занервничал. Потом надпись возникает ещё раз, но Токихире племянник об этом не говорит. Тут Суганэ находят мёртвым, а в руки главы рода попадает дневник, из которого он и узнаёт, что именно проклятый Сугавара, точнее, его призрак, примерещился племяннику перед смертью с теми же жуткими словами. Всё одно к одному!

Теперь ему до зарезу надо узнать, что это – подлинно шутки злого ёкая, лисье наваждение или людская месть? И тут уж, когда земля под ногами гореть начитает, не до жиру, быть бы живу! Тут и наглец Симада сгодится, и опальный Хигаси сойдёт! Я когда после ссылки к нему с визитом вежливости явился, так даже принят не был, а тут перед отпеванием покойника стражников за мной отрядили, одеться толком не успел… Чин, ранг, помещение — всё в один миг вернули. Кстати, я теперь по соседству с вами квартирую, на другой стороне через галерею: там окна на юг выходят. Тут у вас тиной несёт, — сморщил он нос. — И чем это ещё пахнет, а? — он снова принюхался, вытянув нос.

Симада вздохнул. Запах тины его не волновал.

— Но сами-то вы как полагаете, что это? Лисий морок или человеческое мщение?

Хигаси, наклонившись к уху Симады, усмехнулся.

— А вам не всё равно?

Глава 4. Похороны

На скорлупку цикады

смотрю без грусти,

Но как без грусти видеть

Дым

Костров погребальных?

Симада вздрогнул. Нет, нет! Ему было не всё равно! Он хотел, мучительно хотел понять, что происходит. Понять, что это — злоумышленники или… дух его Учителя?

А вот если сказать прямо: чем он хотел, чтобы это оказалось, вот тут бы Симада затруднился. Одна мысль о том, что это подлинно месть Духа Митидзанэ, кружила голову восторгом, да вот беда: будучи человеком, связанным с уголовным миром, Симада редко имел дело с такими чудесами. Чаще — с людскими преступлениями.

Хигаси же спокойно продолжал.

— Если это месть духа Сугавары – помешать духу мы всё равно не сможем. Мы всего лишь люди. К тому же, признаюсь честно, я с духами отродясь дела не имел. Не знаю даже, с какой стороны и подступиться. А вот если это людские шалости, и кто-то пытается выдать свои происки за божественное провидение, это куда любопытнее, конечно, да и понятней. Но и это тоже не повод волноваться. Кстати, это может быть и обычная дворцовая интрига с целью свержения Токихиры, и тогда виновного надо искать среди тех, кто сидит с ним рядом. Но в любом случае, молния ударит в самую высокую крышу, а не в наши лачуги.

Симада впервые посмотрел прямо в чёрные глаза Хигаси.

— То есть… вы уверены, что молния… ударит?

Он не смутил Хигаси. Тот усмехнулся и развёл руками.

— Да она уже ударила, но опыт говорит, что одним ударом при грозе дело не ограничивается. Недаром же Токихира так разнервничался.

— Но вам самому это всё равно? — напрямик спросил Симада.

Хигаси усмехнулся.

— Из Тикудзэна я трижды подавал Токихире прошение о помиловании, но ему, прекрасно знающему о моей невиновности, было плевать, жив я или сдох. Но жизнь переменчива, за осенью приходит весна, за приливом будет отлив, и если ты сегодня на коне — это не значит, что завтра ты не окажешься под конскими копытами. Для меня осень уже кончилась, для господина садайдзина ещё не началась. Но садайдзин не должен удивляться, что теперь я не очень-то озабочен, жив он сам или сдох. — Хигаси подмигнул Симаде. — Я — законник. Однако законник не до мозга костей, как вы, а всего лишь до кончика носа. Я готов приложить к расследованию все свои знания и опыт, но жертвовать жизнью ради него не готов. Да что это за запах, а? — нос Хигаси вытянулся совершенно по-лисьи. — Маринованные креветки, дайкон, умэбоси, имбирь… Кто тут так роскошествует?

Чёрт! Симада растерялся. Он совсем забыл убрать подношение дружка Омиро! Но как этот тип мог унюхать столь разнородные ароматы?

Тем не менее, Симада, чувствуя себя виноватым, что сразу не предложил ночному гостю угощение, извинился и поспешно объяснил, откуда взялись разносолы, потом любезно предложил Хигаси подкрепиться. Хигаси не отказался, заметив, что из-за поспешного переезда не успел пообедать. Чайник греть было долго, но имелось сакэ в небольшом кипарисовом бочонке. Его и прикончили.

Пока они ужинали, Симада рассказал, что его друзья требуют, чтобы он устроил им пирушку.

— О, вы собираетесь выкатить угощение приятелям? Могу ли я познакомиться с ними? — спросил Хигаси. — Я за десять лет растерял почти все знакомства при дворе, так что пора заводить новые.

Симада не возразил, хоть и невесело заметил, что его друзья теперь редко бывают при дворе, они понижены в чинах и званиях до низших ступеней иерархии.

Хигаси не счел это поводом отказываться от знакомства.

Симада тем временем уже вдумался в аргументацию Хигаси и счёл, что она чем-то сродни его собственной. Он тоже, хоть и намеревался делать своё дело достойно, пресмыкаться и выслуживаться перед садайдзином не собирался. Ещё чего!

После трапезы Хигаси поднялся.

— Пора выспаться, а завтра с утра пойдем на похороны. Мы теперь оба – чиновники ведомства, возглавляемого при жизни покойным, присутствовать там обязаны. После я попытаюсь понять, как покойный оказался в швейном павильоне, а вы расследуете обстоятельства появления этих странных надписей.

— Нет, — возразил Симада, усмехнувшись. Приказной тон Хигаси, то и дело проступавший, совсем не раздражал его: тот на Цукуси возглавлял уголовное ведомство, и Симада знал, что и сам говорит почти также. — Вы, в принципе, правы, нам надо не спеша выяснить подоплеку происходящего. Как покойник попал в чужие покои, станет понятно, когда мы поймём, что с ним на самом деле случилось. А пока вы понадобитесь мне при расследовании в Сэйрэдэне и в комнате умершего.

— Думаете, в зале Демонов что-то осталось?

— Нет, там едва ли что-то будет, но запись в дневнике покойного даёт нам основание задать соответствующий вопрос садайдзину. Он, разумеется, может ответить, что эту доску в глаза не видел или что её давно уничтожили. Однако если он действительно обеспокоен, то не исключено, что он сохранил её. Ну а если нет …

— Тем меньше возможностей докопаться до истины, — спокойно резюмировал Хигаси.

— Совершенно верно. Чтобы собака взяла след, ей надо дать понюхать хоть что-то, и, я надеюсь, садайдзин это понимает. Однако… — Симада умолк.

Хигаси молча смотрел на него. Симада вздохнул и продолжил.

— Я в последние годы немного пристрастился к сакэ. Но сколько надо выпить, чтобы тебе привиделись горящие слова на стене, а?

Хигаси только развёл руками, давая понять, что и ему до горящих надписей на стенах допиваться тоже пока не приходилось. Он поинтересовался, стоит ли ему полностью читать дневник мертвеца? Симада ответил, что оставляет это на его усмотрение. Лично он там ничего интересного не нашёл, но не исключено, что мог что-то пропустить. Хигаси молча сунул дневник в рукав.

На том и расстались.

…Оставшись один, Симада опустился на постель и решил обдумать возможности завтрашнего дня и слова своего нового подчиненного. Хигаси был очень умён, быстро соображал и мгновенно, порой и раньше него самого улавливал связи между событиями. А уж трюк с пеплом и вовсе удивил Симаду. Опыт у Хигаси, видимо, был немалым. И если садайдзин знал, насколько Хигаси превосходный следователь, зачем же дело ему, Симаде, поручать? Значит, Хигаси подлинно не человек Токихиры и сам под подозрением у садайдзина.

Потом мысли Симады завертелись вокруг следствия. Он решил, что даже если им не получить храмовую доску и едва ли удастся разыскать людей, работавших там в пятую луну, то комната самого покойника, где тот видел надпись на стене, выглядела более перспективно. Но если это не дело человеческих рук, какие следы они там найдут?

С этими мыслями Симада уснул.

Проснулся он на рассвете, когда закончилась последняя ночная стража. Сегодня должны были состояться похороны Суганэ, а вечером Симада хотел закатить пирушку друзьям. Выглядело это немного дерзко, но он планировал обойтись без шума. К тому же всегда можно было сказать, что скромная трапеза устроена как раз для поминовения покойного начальника. А вот между похоронами и пирушкой предстояло начать расследовать основные обстоятельства дела.

Симада отдал распоряжения слугам о застолье, причем не поскупился, распорядился послать приглашение на вечер дружкам, а сам после завтрака направился в дом покойника.

Родные Суганэ ещё за час до выхода процессии ушли на место погребения. Тем временем слуги вынесли в паланкине жреца, за которым следовали его помощники в чёрных креповых мантиях. За ними в серых одеяниях выстроились факельщики и певчие. За певчими в мрачной погребальной процессии толпились сановники двора, виднелись прислужники с копьями, к которым была прицеплена бумага с именем усопшего. Позади стояли носилки с покойником, облачённым в белое одеяние, а также в рясу из бумаги, исписанную изречениями из сутр.

Симада заметил в толпе Хигаси: он был не в трауре, но в обычном одеянии пятого ранга. С парой сановников он, как заметил Симада, раскланялся, но ему поклонился только один, Куно-но Омимаро, и он же вступил с Хигаси в тихую беседу. Симада внимательно оглядел толпу, ища глазами садайдзина Токихиру, и увидел его в первом ряду сановников. Подходить не стал: толпа уже двинулась к месту погребения.

Хигаси в толпе занял место за ним, но пока они не подошли к горе, на которой пирамидой высился погребальный костер из сухих дров и покрытый куском шелковой материи, он молчал.

Родственники Суганэ ещё при приближении носилок подняли крик и плач, сопровождаемый звуками тимпанов. Несущие носилки остановились, установив гроб на костер. Хигаси, стоя с приличествующей случаю постной физиономией, склонившись к уху начальника, прошептал прямо в ухо Симаде.

— Любовник покойного, Отохира-но Митиёри, начальник ведомства казны, скончался год назад.

Симада чуть заметно пожал плечами и кивнул: эта версия с самого начала представлялась ему совершенно бесперспективной.

Слева от костра тлела жаровня с углями и блюдо с кусками дерева алоэ. Жрец три раза обвёл факелом вокруг головы умершего и передал факел Токихире, который поджёг костер со стороны изголовья. Все подходившие бросали в огонь куски алоэ, душистой смолы и лили ароматные масла. Потом пламя охватило покойника, и все с благоговением начали расходиться.

Отойдя в сторону, пропуская толпу и ожидая садайдзина Токихиру, Симада сказал Хигаси, что ждёт его у себя на первой страже: придут его друзья, они отпразднуют его назначение и помянут покойного. Хигаси с улыбкой принял приглашение.

Тем временем к ним подошёл Токихира. Всесильный садайдзин молча взглянул на Симаду, и следователь сразу заговорил:

— Мы ознакомились с дневником Суганэ-сана и хотели получить доступ в его покои. Также нам хотелось бы узнать, сохранилась ли доска из Дворца Чистоты и Прохлады, о которой он пишет?

К его удивлению, садайдзин кивнул.

— Доска сохранена, она в Коитидзё, вам сегодня доставят её в кабинет. Что до комнат покойного… — он поморщился, — родные были против, в доме траур, но я настоял, вам разрешат осмотр. Сколько вам времени нужно?

Симада переглянулся с Хигаси. Сколько нужно времени? Тот задумчиво молчал.

— Мы постараемся управиться как можно быстрее, Фудзивара-сама. Думаю, что часа нам хватит, но я не хотел бы ограничивать время заранее.

Токихира кивнул.

— Идите за мной.

…Комнаты покойного отличались дорогим убранством и были чисто убраны. Симада видел, что Хигаси, вертя головой, осмотрел каждый угол зала, и сам тоже внимательно оглядел стены, но кроме навесного календаря и нескольких картин, стены были пусты и чисты.

В спальне покойного они оба оживились. Одна стена была покрыта росписью. На ней опытной рукой очень умелого живописца был изображен природный пейзаж в китайском стиле. Кровать раскладывали в южном углу комнаты, а внизу той стены, на которой была роспись, как раз посередине в стену уходила небольшая токонома, в которой зажиточно золотилась статуя Будды. Перед ним высился небольшой столик с курильницей и жаровня. В курильнице было немного золы и палочек алоэ. На дне жаровни серел угольный пепел и несколько обгоревших поленьев.

— Ну и где следы этой надписи? В дневнике он писал, что при седьмой луне восьмого года Энги иероглифы проступили под балкой и после были точно выжжены на стене. Он что, велел стереть следы и зарисовать их? — Хигаси был в явном недоумении. — И это точно его спальня?

Симада провел ладонью по росписи. Часть доски была гладкой, часть – шершавой.

— Возможно, следы на стене мозолили ему глаза, и он велел убрать их. — Он подошёл вплотную к стене. — Нет, вот они… но тут странные линии.

Надпись действительно была – полустертая и едва заметная, но сама она казалась точно исчерканной тончайшими полосками, словно кто-то скрёб по ней тонким шилом.

Теперь Хигаси тоже разглядел надпись и недоверчиво хмыкнул.

— Странно… Он, видимо, пытался соскоблить её. Но зачем для этого шило?

— Это не шило, следы не процарапаны, а выжжены, как и надпись, точно кто-то писал, не отрывая руки от стены. Однако некоторые иероглифы прописаны толстыми линиями, а соединительные — тонкими.

— Да. И что это значит? — развёл руками Хигаси.

— Понятия не имею, — честно ответил Симада. — Но теперь, по крайней мере, окончательно ясно, что покойник ничего не выдумывал, и ему вовсе не померещилось. Надпись вспыхнула и загорелась. Он уверяет, что она полыхнула пламенем. Другой вопрос – как?

Хигаси был крайне вежлив.

— Простите, Симада-сан, а вам вообще приходилось сталкиваться в расследованиях с … чем-то… ну… не от мира сего?

Симада вздохнул.

— Странности были, но обычно странными они мне казалось до тех пор, пока я их не понимал. Хотя… Не так давно я видел странный сон. Абсолютно пустой. Мне привиделось, что с середины стены моей комнаты струится кровь. Не алая, а мутная и жидкая, точно разбавленная водой. Я проснулся и тут же позабыл этот нелепый сон. Но в час Обезьяны, когда пришёл домой и поужинал, решил лечь. И тут за окном раздался странный звук, и я, стоя с чашкой китайского вина, резко обернулся к окну. Вино выплеснулось на стену. Я замер. Удивительно, но именно это я и видел во сне на последней страже: окровавленная стена в потёках. Винных.

— А что за звук за окном вас напугал?

Симада рассмеялся.

— Мой кот Бако прыгнул в ручей за жабой. Но как я мог увидеть эту стену во сне за день до случившегося? В жизни много необъяснимого. Тут тоже немало неясного, но уже очевидно, что это не фантазии покойного. Он видел то, что описал в дневнике.

Хигаси снова подошел к стене и, чуть привстав, понюхал надпись.

— И что? — поинтересовался Симада. — У вас же хороший нюх…

— Пахнет жженой древесиной, золой и птичьим помётом. И… полынью.

Они оба присели у окна. Симада молча разглядывал статую Будды в токономе, Хигаси взглядом обшаривал комнату. Она была почти пуста, лакированные доски пола, плотно пригнанные друг к другу, блестели, в южном углу стояла китайская ширма.

— Зачем ему ширма? — вяло поинтересовался Хигаси.

Симада, продолжая смотреть на Будду, только пожал плечами. Хигаси поднялся и раздвинул створки. Расписанная ширма содержала весьма скромный, даже благонравный сюжет. Трое пожилых мудрецов в весеннем саду пили чай. Обслуживала их юная девица в алом китайском платье. В левом углу были начертаны несколько иероглифов.

Не блекнут краски…

С тех пор

Как зацвели цветы,

На ширме китайской

Всегда весна.

Хигаси прочитал стихи вслух.

— Тут и подпись есть. Ки-но Цураюки. О, я видел его на похоронах. Так он был дружен с Суганэ?

Симада удивился. Цураюки был известен при дворе как поэт, именно ему микадо поручил составить новую поэтическую антологию, а вот то, что он был настолько близок с Суганэ, чтобы дарить ему ширмы, удивило Симаду. Или это просто случайность? Цураюки мог оставить на ширме свои стихи, а Суганэ после мог купить ширму или ему её кто-то подарил. Впрочем, при нынешних полномочиях Симаде поговорить с императорским поэтом было довольно просто. Но спешить с этим не стоило. Ширма — не улика.

— Лучше сначала распросить моего друга Саёндзи-но Омиро. Они с Суганэ были ровесниками и хорошо знали друг друга ещё с детства. Нужно выяснить весь круг знакомых покойника. С Цураюки мы потом поговорим. Но вот тут есть одна странность…

— Где? — Хигаси быстро подошел.

— Вот тут, возле жаровни. Посмотрите, на ней тоже виден след огня. Он ведет за край жаровни, потом идёт по полу и переходит на стену. И тогда получается, что как только Суганэ входит к себе, раздувает огонь в жаровне и ложится, что-то вспыхивает, и на стене проступает надпись. Но что может так вспыхнуть-то?

— Судя по его дневнику, выходит, что надпись появилась почти сразу после того, как он вошел в спальню. Он, правда, был пьян, минуты не считал, но думать, что ему это примерещилось, теперь уже не получится. Это, безусловно, злой умысел… впрочем, злой ли? Но это в любом случае — это человеческий умысел.

— Продуманное преступление?

— Нет-нет, вы торопитесь, Симада-сан, — ухмыльнулся Хигаси. — Никакого преступления тут пока не замышлялось. Его всего лишь хотели напугать. И напугали. Ему также хотели напомнить о его участии в изгнании Сугавары. И напомнили. Умысел есть, преступления нет. За напоминание мерзавцу о пакостном поступке устав Тайхорё наказания не предусматривает.

Симада кивнул.

— Пусть так. Но тогда вспомним последнюю запись Суганэ о призраке, там ситуация иная. Он, трезвый, видит в дыме жаровни, точнее над ней — призрака. Если ему не померещилась надпись пьяному, с чего мы должны думать, что ему померещился призрак — трезвому?

— А мы этого и не думаем, — живо откликнулся Хигаси. — Мы просто не знаем, что думать…

— Это верно. Однако если призрак был тоже людскими кознями, как это было устроено? — оба они одновременно подняли головы к потолочным балкам. — Надо найти лестницу и залезть на перекладины.

— Думаете, если это человек, то он оставит следы?

— Нет, вряд ли это будут следы, но пыль-то он с балки сотрёт…

Хигаси высунулся в коридор и потребовал у ждущих там слуг лестницу. Её принесли так быстро, точно она стояла неподалёку. Гинко вопросительно посмотрел на Симаду, но Симада не заметил взгляда, приставил лестницу к балке и поднялся с фонарём вверх. Потом разочарованно спустился вниз.

Хигаси счёл, что лучше самому поглядеть, что расстроило начальника, взлетел на лестницу и тут же понял это. Балки были чисты так, словно их вымыли. Ни пылинки, ни отпечатка следа ноги. Ничего.

— Если ты споткнулся, говорил Конфуций, это ещё не значит, что ты идешь не туда, — философично заметил Хигаси. — Если призрак – тоже дело людских рук, ему вовсе не обязательно крепиться к потолочным перекладинам.

— Верно, — согласился Симада, — как верно и то, что это дело рук не постороннего. Сюда чужой не войдет. Надо искать этого призрака в доме. Но едва ли слуги дерзнут на подобное. Да и надпись! Это кандзи, писал весьма образованный человек. Он к тому же — великолепный каллиграф.

Хигаси не возразил.

— Кто бы сомневался? Но пока у нас только надпись на стене, не пойми как воспламенившаяся. И всё. Призрак следов не оставил, и думаю, что из этой комнаты больше ничего не извлечёшь. Допросим слуг и надо заняться доской — изначальной страницей этой запутанной истории…

— Логично.

Допрос людей в доме, однако, ничего не дал. Молодой господин, может быть, и не пользовался любовью, но челядь в любом случае не привыкла болтать. На вопрос, кто обнаружил господина мертвым, слуги говорили о матери покойного, и явно, пряча глаза, не хотели быть откровенными.

Впрочем, никто от них в доме Фудзивары искренности и не ждал.

Глава 5. Доска, изглоданная короедом

От друга мне вестей

уже не будет.

Но увидав его рукой

Написанные строки,

Так сжалось сердце…

— Чёрт возьми!

Это эмоциональное восклицание, внезапно вырвавшись, куском льда застыло на устах Симады. Он подлинно заледенел. Хигаси ограничился коротким, но ёмким ругательством и тоже умолк.

К моменту возвращения в судебное ведомство доска из Сэйрэдэна уже была прислана с посыльным, дожидавшимся их. Развернув рогожу, в которую она была обернута, оба вздрогнули. Да, доска вся была источена жучком-древоточцем, но это было мелочью. На обратной стороне чернела надпись:

Что ни построите —

Сгорит дотла.

И напасть продлится,

Покуда не стихнет гнев

В груди Сугавары!

Один к одному стояли четкие ряды иероглифов, написанные не просто рукой мастера: это был художник. Но и этого было мало: Суганэ передал в дневнике смысл написанного, но не сказал, что надпись была сделана на китайском!

Это полностью и сразу выводило из-под подозрения рабочих: эти невежественные люди, отбывавшие месяц в году трудовую повинность во дворце, с трудом могли написать своё имя на японском!

Но и это было не всё! Побледневший Симада, тупо пялясь на доску, не мог отрешиться от дурной мысли. Он узнал почерк. Но этого же не могло быть!

Тут голос подал и Хигаси. Он вынул из рукава небольшой веер и с резким хрустом развернул его. На белой бумаге мелькнули китайские иероглифы.

Глубже морской пучины

Глубь чистого сердца...

Но луна до самого дна

Его высветить может, —

Как мелководье.

— Я бы поклялся, что это одна рука.

— Это же писал … Сугавара? — Симада почувствовал, что голова его идёт кругом.

— Да, за год до его смерти, в Тикудзэне.

Обе надписи были сделаны одной рукой.

Несколько минут оба молчали, потом заговорил Хигаси.

— Та надпись на стене была на японском? Катакана?

— Кандзи, — поправил Симада.

Хигаси кивнул и заговорил.

— Так как появление первой надписи на китайском нигде не афишировалось, плотники же прочитать её не могли, и не могли никому рассказать о её содержании, нам следует высказать вполне обоснованное предположение, что всё это осуществлено одним человеком. Он, предварительно нанеся на одну из сторон старой, источенной короедом доски свои письмена, подменил обструганную плотниками доску на свою. Тут всё ясно, но кроме того, что он весьма образован, это нам ничего не даёт. Войти во Дворец Чистоты и Прохлады, а это как раз рядом с залом аудиенций, мог любой чиновник. А так как это было после того, как плотники ушли, значит — в сумерках, то это вообще мог быть кто угодно. К тому же в юго-западном конце Сэйрэдэна есть боковая лестница. Она выводит в парк, и оттуда можно прийти и уйти совершенно незаметно. Глухо.

Симада мрачно кивнул. Всё это было очевидно, но сама надпись, написанная почерком учителя, смутила его и расстроила, напомнив печальные события шестилетней давности. Тогда, несмотря на начавшиеся гонения, он не думал, что они расстаются навсегда…

— Но дальше, — продолжал Хигаси, — через две луны всё повторяется. При этом появление надписи в Сэйрэдэне, казалось бы, не имеет никакого отношения к Суганэ-сану, потом же события — и новая надпись, и призрак, — фокусируются в его доме. Почему?

Симада вздохнул.

— В пятую луну в Восточном квартале города произошло ограбление с поджогом. Я был там около трёх дней, вернулся с арестованным, и пару дней просто отсыпался. Но я тогда был в ведомстве никем, мне докладывали только о крупных преступлениях, требующих расследования, а не о мелких происшествиях во дворце. Так как состава преступления в появившейся надписи не было, мне о ней и не сообщили. Я узнал обо всем только из дневника Суганэ. Но он не пишет, что было сделано после её обнаружения. Могу только предположить, что он, будучи профаном в следственной работе, тут же отнёс доску своему дяде — садайдзину Токихире. Таким образом, кроме тех, кто мельком мог видеть доску в Сэйрэдэне, больше никто ничего не знал. При этом я думаю, что тот, кто оставил надпись, именно этого и добивался, а это говорит о том, он хорошо играет в шахматы. Он не засветил себя, но донёс сообщение до Токихиры. А вот зачем ему ничтожный Суганэ? — понять не могу. Но расчёт тут чувствуется безошибочный.

Хигаси хмыкнул.

— Тогда нам надо ответить на главный вопрос. Использование имени Сугавары — что за этим может стоять? Первая версия, конечно, месть. Но могу и предположить, что это просто игра, чтобы сменить власть при дворе. Это вторая версия. Все знают, что Сугавара-но Митидзанэ был сослан Токихирой и умер в изгнании. Все видят в этом дурной поступок, и использование имени Сугавары может быть способом привлечь на свою сторону людей, подняв на щит идею восстановления справедливости и уничтожив Токихиру. Тогда доска была своего рода ритуальным объявлением войны Фудзивара-но Токихире. Однако, вы правы, тогда резкий поворот к Суганэ удивляет.

Симада почесал лоб.

— Но это может быть оправдано только одним: оставивший надпись на доске полагал, что Суганэ постоянно докладывает дяде о подобных происшествиях. А это как раз говорит о слабом знакомстве этого человека с домом Фудзивара и отношениях Токихиры с племянником. Ведь Суганэ ничего не сказал дяде о новой надписи.

— Но если этот каллиграф не связан с кланом Фудзивары, тогда речь идет о заговоре против Фудзивара за пределами их особняка. Но как заговорщик мог проникнуть в спальню Суганэ? Это мог сделать только кто-то из домашних, — возразил Хигаси.

— И этот неизвестный из дома Фудзивары скопировал почерк Сугавары до такой степени точно, что два человека, близко его знавшие, сейчас не могут отличить подделку от подлинника? — недоверчиво хмыкнул Симада.

Он не смутил Хигаси.

— Как говорил Конфуций, жить в пустыне можно только у источника, но жить можно не только в пустыне у источника. Если Токихиру напугала надпись, сделанная рукой Сугавары, это не означает, что ничего больше его напугать не могло. Садайдзина испугала именно смерть племянника: она показала ему, что пишущий не шутит.

— Когда это Конфуций такое говорил? — удивился Симада.

— Не знаю, но Конфуций говорил, что если после каждой фразы повторять, что так сказал Конфуций, прослывешь очень умным.

Симада через силу улыбнулся. На сердце у него было тяжело. И чем дальше он размышлял – тем тяжелее становилось. Если имя Сугавары просто использует враждебная Токихире клика — это мерзость! И Симада уже не мог закрывать глаза на происходящее: это не дух Сугавары, это вовсе не небесная кара негодяю, а дворцовая интрига, может, не самая простая, и творит её явно человек с большим умом. Но тут и речи нет о восстановлении справедливости. А уж смерть Суганэ и вовсе придавала происходящему криминальный характер и свидетельствовала, что творящий всё это настроен серьёзно: он ничем не побрезгует и ничем не погнушается. Умный, безжалостный, циничный, бессердечный. Конечно, слов нет: нынешний садайдзин точно такой же, и потому перемена власти будет просто рокировкой на шахматной доске, где одни фигуры поменяют на другие, только и всего. Но что от того переменится?

Однако, кто это? Соперниками садайдзину могли быть только его брат Фудзивара-но Тадахира и дядя Фудзивара-но Митиакира. Они принадлежали различным ветвям рода и не слишком-то любили друг друга, но Митиакира слишком слаб… Брат же Токихиры Тадахира, разумеется, не прочь занять место братца…

Хигаси, заметив, что Симада помрачнел, тоже умолк. День тем временем клонился к вечеру, и из-за стянувших небо грозовых облаков стемнело уже в час Петуха.

Симада сказал:

— Итак, наметим основные пути расследования. Если у вас есть возможности, вынюхайте, кто при дворе сегодня враждебен Токихире. Хоть я думаю, что открыто против него никто не выступает. В любом случае надо разузнать, кто заинтересован в смерти садайдзина и может претендовать на его место. И тут я бы поставил на сам дом Фудзивара: остальные едва ли осмелятся на это. Затем смерть Суганэ. Нужно поговорить с фрейлиной и всё-таки понять, как он оказался в женских покоях. Затем Ки-но Цураюки. Этот сановник как-то связан с Суганэ. Надо узнать – как именно. Он, кстати, большой мастер каллиграфии и великолепно знает китайский.

Хигаси исподлобья глянул на Симаду и усмехнулся.

— Симада-сан, мне позволено вставить слово?

Симада с удивлением бросил взгляд на подчиненного.

— Я вроде бы никогда никому не мешал высказываться... — растерянно обронил он.

Хигаси хитро улыбнулся и с выражение проскандировал.

— Кто вглядывается в кончик волоска, не заметит, как прекрасно звёздное небо. Кто видит величие ночного неба, не увидит красы цветка. Кто вслушивается в шорохи, не услышит раскатов грома, кто слушает грозу, не услышит тишины. Мудрый ни на что не смотрит и ни к чему не прислушивается и потому всё видит и слышит. Безусловно, сейчас вы попали под мистическое обольщение преступления. Со мной такое тоже случается, — он подмигнул Симаде. — Однако поймите, у нас всё ещё нет преступления. Суганэ умер, но то, что он был убит – это всего лишь ничем ещё не подтвержденная версия Токихиры-сама. На теле мертвеца повреждений нет. Он давно расстался с любовником, но у него явно был другой. Может, и не один. Смерть Суганэ произошла от остановки сердца, и могла быть следствием испуга от нового появления призрака, а могла и не быть им. Но нам велено раскрыть обстоятельства того, как Суганэ оказался среди покойников. Только и всего. Искать следы государственного заговора? С чего бы? Пусть их ищет Токихира-сама.

Симада опомнился. Да, он немного увлёкся. Хигаси же деловито продолжил:

— При этом у меня есть мудрое правило: работать только на сытый желудок, иначе, воля ваша, ничего не соображаю. Вы же обещали угощение мне и своим друзьям. С удовольствием познакомлюсь с ними. Да и помянуть покойного будет прилично. Сейчас начнётся дождь…

Сам Симада ещё поработал бы: ситуацию надо было обдумать, однако вовсе не обязательно делать это в кабинете. Они вернули доску посыльному министра, и быстро, стараясь успеть до начала ливня, миновали архив и оказались на пороге дома чиновников правосудия. Слуги Симады уже суетились, накрывая на столы, но друзей старшего следователя ещё не было.

— А вы расскажете друзьям о дневнике покойного и о доске? — поинтересовался Хигаси.

Симада покачал головой.

— Зачем это им? К тому же нас просили не разглашать эти обстоятельства.

— Но вы говорили, что один из ваших друзей близко знал покойного.

— Омиро? Да, но сможем ли мы задать ему вопросы так, чтобы он не понял причин нашего интереса? К тому же Саёндзи-но Омиро терпеть не мог Суганэ. Тот приложил немало усилий, чтобы выслать его из столицы, и не вмешайся юный принц, Омиро, как и я, догнал бы Сугавару ещё в пути.

— И, тем не менее, нам нужны сведения о покойном: чем больше мы будем знать, тем легче будет понять, что произошло. А враг в этом случае даже полезнее друга: он не станет затушёвывать истину пустыми похвалами да лицемерными сожалениями.

Симада пожал плечами.

— Хорошо, расспросим Омиро, только о дневнике не упоминайте.

Шум на пороге известил их о появлении гостей и кота Бако, учуявшего аромат рыбы.

Бывший старший цензор Имадэгава-но Сигури был невысок и невзрачен. Увидишь, отвернёшься — забудешь. И только глаза, быстрые, тёмные, умные, если удавалось поймать их взгляд, приковывали внимание.

Камо-но Арицуги, разжалованный звездочёт, выделялся длинным носом и безмятежным взором. Он воспринял опалу спокойнее всех: будучи философом, он ценил общество знатоков, хорошие манеры и светлую луну на безоблачном небе. Любил время сбора чая, побегов бамбука и мандаринов. Обожал дымку в пейзажах и запах благовоний. Собирал старинные картины, диковинные камни и древние сосуды. После опалы у него на всё это оставалось куда больше времени, чем раньше.

Саёндзи-но Омиро, красивый и стройный, понимал толк в женщинах, слыл знатоком театра и великолепным актёром.

И сейчас Симада с чувством какой-то острой саднящей вины и тягостной горечи смотрел на приятелей: ему удалось восстановить своё положение при дворе, а вот они так и остаются в ничтожестве: поверженные горемыки, сломленные неудачники... А ведь все они даровитые умные люди!

Симада представил друзьям своего напарника, и было заметно, что Хигаси произвел приятное впечатление: на лицах приятелей Симада заметил вежливое внимание и даже интерес. Хигаси же в свою очередь, оглядев новых знакомых, легко завязал разговор. При этом за обильной трапезой Хигаси болтал с Камо, каким-то неизвестным чутьем угадав в нём ценителя старины, о древних росписях Нары, с Имадэгавой он обсудил вопрос падения нравов, а с Саёндзи заговорил о женской красоте.

Саёндзи, поднимая чарку, охотно поддержал разговор:

— Взойдя на башню, приятно любоваться горами. С крепостной стены приятно видеть снег. Плывя в лодке, приятно смотреть на туман. Сидя с зажженной лампой, приятно глядеть на луну. А при луне приятно любоваться красавицей.

Симада был рад, что Хигаси так легко сумел стать своим в их компании. Все они выпили за его успех, потом Симада предложил выпить за упокой души Суганэ: всё-таки преставился человек. Все молча выпили, даже Омиро без возражений осушил чарку.

Потом, слегка расслабившись, Симада снова вернулся мыслями к дневнику покойного. Теперь, когда стало ясно, что все описанное там – правда, предстояло понять ещё кое-что…

Но тут неожиданно заговорил Хигаси, отвечая на вопрос Саёндзи, чем он собирается заниматься при дворе?

— О, я законник, как и ваш друг Симада-сан, и не буду скрывать, Саёндзи-сан, что сейчас нашему ведомству и лично Симаде-сану поручено разобраться в обстоятельствах смерти покойного.

Брови Саёндзи-но Омиро чуть приподнялись.

— Обстоятельства? — в голосе его проступило нескрываемое презрение, даже отвращение, однако было заметно, что он смеётся. — Какие там ещё обстоятельства?

— Он умер столь молодым…

— Любой может умереть молодым.

— Симада-сан сказал мне, что вы были знакомы с детства…

Саёндзи брезгливо кивнул, не пытаясь притворяться.

— Верно, и сколько себя помню, он меня бесил. Но детские обиды и перебранки в счёт не идут.

— Значит, у вражды был более серьёзный повод?

— Девица, в которую он был влюблён, предпочла меня, но после было ещё хуже. Его совратил Отохира-но Митиёри, но и тот бросил его, начав ухлестывать за мной. Странно, но именно этого Суганэ мне никогда не простил, хоть, видят боги, старый пердун меня совершенно не интересовал. Ну и когда появилась возможность свести со мной счёты, Суганэ ею и воспользовался, сделав всё, чтобы меня выслали вместе с Сугаварой.

— Но что он представлял собой как человек?

— Сложный вопрос, — усмехнулся, немного задумавшись, Саёндзи. — Суганэ не был красив, но и уродом не был. Он не был умён, но палочек с рисом мимо рта не проносил, он не был силён, но, подобно рыбе-прилипале, умел приставать к сильным мира сего и умело использовал их силу в своих интересах.

— Вы описали явное ничтожество. Но могли ли у него быть враги?

Омиро с минуту молчал, потом резко и подозрительно спросил, обращаясь к Симаде.

— Правильно ли я понял? Нам солгали? Суганэ был убит? — то же осторожное недоумение читалась и на лицах его дружков Сигури и Арицуги.

Симада с лёгкой досадой вздохнул, однако тут же ухмыльнулся. Говорил же он Хигаси: его дружки совсем не глупы, и им ничего не стоит понять, что о ничтожном чиновнике, мирно почившем в своей постели, судебное ведомство справки наводить не будет.

Он лениво пробурчал:

— Ну, это не точно, однако сам характер его смерти, согласись, Омиро-кун, несколько загадочен, и нам поручено разобраться в нём.

— Ясно, — кивнул Омиро без всякого интереса и нагло добавил, — разбирайтесь. Надеюсь только, что в результате вашего расследования он не воскреснет.

— Омерзительный был тип, — меланхолично пробормотал бывший цензор Имадэгава, глядя в пол, — надо было слышать, как он разливался в Государственном совете: «В результате моего разбирательства», «я сделал вывод», «вычислив таким образом убийцу, я распорядился немедленно задержать его…» Какое разбирательство? Какие выводы? Какие убийцы? Дурак не отличал судебное заключение от заключенных по судебному решению! Он просто читал дела, законченные Симадой, и приписывал себе их раскрытие! Мерзавец…

Камо-но Арицуги поддержал дружка.

— Есть такие люди, к которым просто хочется подойти и вежливо спросить, сложно ли жить без мозгов, чести и совести? Но у него получалось…

Хигаси вежливо поинтересовался.

— Но Камо-сан, Саёндзи-сан говорит, что у покойного хватало ума не проносить палочки с рисом мимо рта и пользоваться чужой силой, а вы считаете его бессовестным глупцом. Но мой же взгляд, чтобы пользоваться чужой силой, кое-какой ум иметь надо…

— Кое-какой он и имел… — без спора уступил Арицуги.

Чтобы отвлечь внимание друзей от неприятной темы, Симада обратился к дружку Арицуги. Тому не было равных в искусстве толкования санскритских знаков и гадании по панцирю черепахи и бамбуковым палочкам. Симада попросил его раскинуть палочки им с Хигаси и загадал, удастся ли им докопаться до причин смерти Суганэ. Выпало ему нечто очень странное: «Когда ищешь огонь, находишь его с дымом. Но зачерпывая ночью воду из колодца, ты не унесёшь с собой луну…»

Симада глубоко задумался, ощущая, что смысл этой странной, двойственной фразы от него ускользает. О чём его хотел предупредить оракул? Не менее загадочная фраза выпала и Хигаси: «Густой туман не скроет благоухания цветов…»

Когда друзья за полночь покинули их, Симада счёл нужным ещё раз сказать Хигаси, что его друзья вовсе не всегда были в столь ничтожном положении, как ныне, просто гонения лишили их рангов и привилегий…

Хигаси вежливо кивнул:

— Совсем необязательно заниматься великими делами. Если ты прогнал суетные мысли, — значит, достиг величия. И вовсе ни к чему изумлять мир ученостью: если освободился от власти вещей, — ты уже познал мудрость.

— И это тоже сказал Конфуций? — со вздохом апатично поинтересовался Симада.

— Очень может быть… Надо спросить у него.

— Завтра с утра займёмся фрейлиной, — вздохнул Симада, — я не надеюсь на многое, тем не менее, она может что-то знать. Я плохо понимаю женщин, поэтому предоставлю вам возможность основательно допросить её.

— Плохо понимаете женщин? — удивился Хигаси. — А что там понимать-то?

Симада только махнул рукой. Точнее, просто отмахнулся.

Глава 6. Женщины

Память сердца,

Как дикая азалия в горах

Средь молчаливых скал.

Моим словам

не выразить любви...

— Давайте пройдем к швейным мастерским через покои сестры, — сказал Хигаси, когда они встретились следующим утром. — Может, и там вынюхаем что-нибудь. Я же говорил вам, что моя сестрица дружна с подружкой садайдзина? Водой не разольёшь.

— Да, но вы уверены, что с ней Токихира подлинно откровенен?

— Даже если и нет, ума у Сэйри достаточно, чтобы понять всё, что он скажет, о чём недоговаривает, и даже то, о чём он помалкивает.

— И она рассказывает об этом вашей сестрице?

— Синко? Да ей тоже ничего говорить не надо. Не дурочка: сама всё поймёт.

Пройдя по отражавшим лучи утреннего солнца лаковым полам, они вошли в павильон наложницы принца Ацудзанэ, брата нынешнего императора Дайго.

Синко встретила их на пороге, и Симада невольно загляделся на девушку. Декоративные шпильки из перьев зимородка удивительно гармонировали с волосами, а фигура, облаченная в прекрасные одеяния, источала дорогие китайские ароматы. Девица не накладывала белил и румян, поскольку у нее от природы были белоснежная кожа и легкий румянец. Влажные губы блестели, как спелые плоды алого винограда, красота белых рук могла сравниться с благородным сиянием яшмы.

Хигаси представил сестру Симаде, она вежливо поклонилась братцу и начальнику ведомства правосудия, и тут же заговорила.

В голосе девицы слышались игривые нотки, но происходили они, как вскоре понял Симада, не от отсутствия уважения к главе рода или стремления понравиться ему самому, а просто от ироничного взгляда на мир умной женщины, не склонной относиться серьёзно к дворцовым пустякам.

— Ты слыхал, братец, что на Сюмбун назначено служение в храме Камо-дзиндзя? Кстати, в Касуга, говорят, тоже сотню монахов отрядили. Надеть мне туда сиреневое или лиловое?

На лбу Хигаси образовалась маленькая поперечная морщинка, но тут же и исчезла.

— Ты прекрасна во всём, что ни наденешь, дорогая. Но с чего вдруг богослужение, да ещё в Камо-дзиндзя и Касуга?

— Семейства Камо и Абэ проводят ритуал о здравье садайдзина Токихиры. Мы с Сэйри приглашены.

— А что с садайдзином? — всерьёз удивился Хигаси.

— Хворает что-то. Сэйри говорит, ему заказали лекарство, составленное по рецепту Киики, да толку чуть: чувствует он себя совсем дурно, — прекрасные, словно лепестки лотоса, веки девицы невзначай вздрогнули и тень улыбки промелькнула на лице. Было видно, что ей глубоко безразлично здоровье садайдзина, и скончайся он завтра — она и ухом не поведёт.

Хигаси осторожно спросил, стараясь выглядеть абсолютно равнодушным.

— Ты хочешь сказать, что твоя подружка Сэйри может остаться без покровителя, а тебе это безразлично?

— Сэйри без покровителя не останется, — усмехнулась девица. — Не ты ли сам, братец, три недели уже на неё облизываешься да слюни пускаешь?

Гинко, хоть слова сестры явно застали его врасплох, и не подумал обидеться, лишь беззаботно рассмеялся.

— Едва ли она в здравом уме согласится сменить садайдзина на бывшего ссыльного чиновника пятого ранга. Но садайдзину и сорока ещё нет. С чего ему помирать?

— Не знаю, но сам понимаешь, из-за прыща, вскочившего под носом, в Касуга да Камо-дзиндзя службы не заказывают.

— Логично. А скажи-ка, как нам найти Такадзи-но Набуко?

— Набуко? У себя она, конечно. А ты, выходит, уже назначен следователем? Это всё из-за трупа, что в её покоях оказался?

— Да.

— Набуко тут совсем ни при чём. Труп нашла Эйси.

— Эйси? Кто это?

— Младшая сестра Набуко.

…В мастерских, находившихся в покоях Высочайшего ларца во дворце Дзегандэн, где шились наряды императора и его супруг, Симада никогда не бывал. Он вошел и на миг замер в растерянности: в огромном зале между отлакированных колонн стояли люди, одетые со сказочной роскошью, и только неподвижность фигур говорила о том, что это просто куклы с перекладинами, на которых надеты богатейшие одеяния микадо и его супруг.

Такадзи-но Набуко они нашли в зале за ширмами в окружении трёх швей, растягивавших на руках штуку материи, в то время как сама Набуко мелкими стяжками сшивала край шёлка. Симада заметил, что швея красива: лоб женщины гладок и чист, глаза струились как осенние воды, а вот в нижней части лица не очень уже заметный шрам чуть стянул угол рта.

Увидев чиновников судебного ведомства, женщина вздохнула, однако было заметно, что она ничуть не удивлена и явно ожидала этого визита. Она велела швеям уйти, и две беспрекословно подчинились. Но третья даже не подумала уйти, напротив, девица, резко тряхнув головкой, вышла вперед и стала перед Такадзи-но Набуко.

Симада всмотрелся. Что это? Или ему давно не доводилось видеть женщин, и он совсем отвык от их вида, или это какое-то колдовство, и любая казалась ему сегодня красавицей?

Стоявшая перед ним девица лет семнадцати была удивительно хороша собой. Причем, хороша во всем: от бровей вразлет до светящейся кожи белизны первого снега, от ровных белоснежных зубов, будто сделанных из раковин южных морей, до шёлка струящихся волос. Правда, одета она была в простое кимоно, но такой красоте и не нужны были наряды: она сама затмевала всё, и если она была бы рождена во время правления императора Сюаньцзуна, ее красоте приревновала бы сама Ян Гуйфэй!

Однако было заметно, что находилась девица далеко не в лучшем расположении духа: глаза её метали искры, она кусала губы и, видя судебных чиновников, явно злилась.

— Сколько раз можно беспокоить мою сестру? — резко спросила она, не отводя глаз от Симады. — Нас уже дважды расспрашивали и мы сказали всё, что знали.

— Дважды? — Симада не удивился бы, узнав, что люди Токихиры уже допросили швею, в чьих покоях нашли покойника, но кто ещё мог их обеспокоить? Он заметил, что такое же недоумение читалось и на лице Хигаси. — Но кто, кроме людей садайдзина, приходил к вам?

— Люди из дома Фудзивары. Люди садайдзина требовали всё вспомнить, а люди из дома покойника просили всё забыть. А вам-то что надо?

Из-за спины растерявшегося на минуту Симады высунулся Хигаси, снова блеснув тонким лисьим обаянием.

— Нам нужно, чтобы вы показали нам место, где нашли покойного, рассказали всё, что вы говорили людям садайдзина, и ответили на наши вопросы, если таковые возникнут.

Девушка странно скосила глаза на Хигаси и неожиданно спросила:

— Вы же… брат госпожи Синко из Сиреневого павильона?

— Я? Ну, да, — на физиономии Хигаси-но Гинко промелькнуло оторопелое выражение: было заметно, что такая рекомендация несколько странна для него, он явно не считал себя всего лишь братцем своей сестрицы-нёго, однако он предпочел не спорить.

— Хорошо, — девица почему-то решила сменить гнев на милость, — пойдёмте. Сестру мою беспокоить не нужно, тело нашла я. Я — Такадзи-но Эйси. Я всё и расскажу.

Симада и Хигаси переглянулись и молча последовали за девицей. Та пролетела по длинному коридору, оказалась в небольшом саду перед павильоном с зелёной крышей. Вошла в него, пронеслась через зал, в котором тоже стояли несколько наряженных кукол высотой в человеческий рост, потом, промчавшись по нескольким лестницам, остановилась на малой веранде второго этажа, подпираемой из сада двумя резными столбами.

Возле балюстрады на веранде была поставлена ваза из зеленоватого китайского фарфора, наполненная ветками вишни. Прекрасные, осыпанные цветами ветви, длиною примерно в пять локтей, низко-низко перевешивались через перила. Симада удивился: вишни ещё не цвели, но тут с изумлением заметил, что цветы – ненастоящие, а искусно сшитые из клочков розоватого шёлка.

— Он лежал здесь. — Девица меж тем неприязненно ткнула рукой в противоположный от вазы угол.

Законники переглянулись. Открытая веранда? Симада оглядел пространство веранды, летящую крышу, росшие рядом сосны и клёны. Хигаси спросил:

— Как вы обнаружили его?

— В тот день я, как всегда, вернулась раньше сестры. Она остаётся последней в покоях Высочайшего ларца и всё запирает. Я же прихожу домой первой и распоряжаюсь об ужине. Так было и в тот раз. Слуги уже накрывали, когда я обратила внимание на странные звуки на веранде. Я не поняла, что это, потом сообразила, что не слышно птиц. Они уже неделю начали петь в саду, а тут стояла такая странная тишина, — пояснила красавица. — А когда вышла, услышала клёкот. На ветвях сосны сидели две большие птицы и щелкали клювами. Страшные, с голыми шеями и светящимися в сумерках глазами. Я уже видела таких…— голос девушки чуть дрогнул, — их называли падальщиками. Я только подумала об этом, как почувствовала запах… запах смерти. Я испугалась, хотела войти внутрь дома, развернулась и тут увидела этого человека.

— Как он выглядел? Лежал, сидел?

— Лежал у стены с искаженным лицом, словно оскалом, раскинув руки, но голова опиралась на стену. Он был мёртв. Давно.

Симада осторожно спросил, приходилось ли ей видеть мертвых?

— Да, наша усадьба сгорела. Сестра сумела, сильно пострадав, спасти меня, тогда совсем маленькую, но отец, мать, слуги… все погибли. Сгорел весь квартал. Падальщики … они были тогда везде, — девушка побледнела при этом воспоминании.

Хигаси поинтересовался:

— Вы сразу вызвали слуг? Позвали сестру?

— Нет, этот человек был голым и таким жалким, что я вышла, принесла старое кимоно и накинула на него. Тут пришла сестра. Я рассказала ей обо всём, но я не хотела, чтобы Набуко волновалась. Однако она вышла посмотреть на погибшего и сказала, что… видела прежде этого человека. Он из дома Фудзивара. И тогда сестра отправила слугу в резиденцию садайдзина. Вскоре прибыли его люди. Допросили наших слуг и нас. Потом унесли тело. А потом, на следующий день, пришли люди из дома покойного. Просили никому не говорить, где и в каком виде мы нашли мертвеца. Словно мы ходили и болтали об этом во всех павильонах…

Симада спросил:

— Вы сказали, что почувствовали запах смерти. Тело было холодным?

— Да, — уверенно кивнула Эйси, — он умер не в этот день! Раньше. Запах разложения был сильным, просто ветер на веранде был с юга… — она не договорила.

— А ситоми были закрыты?

— Да, мы сами закрыли их утром. Но на веранде тогда никого не было, я всегда выхожу сюда по утрам.

— Вы полагаете, — поинтересовался Симада, — что его подкинули вам на веранду снаружи?

Девица задумалась.

— Думаю, да. Здесь много дворцовой охраны, и мы никогда не набирали много людей в услужение. У нас всего трое слуг. Кухарка, её сын, мальчишка, который ходит в город на рынок за продуктами, и садовник, уже пожилой человек. Днём все заняты своими делами, однако прийти в дом с трупом, пройти по этажам, выйти на веранду? Это очень рискованно. Проще подбросить тело снаружи. Тут не очень высоко, к тому же с юга холм обильно порос кустами жимолости, а с севера закрыт стеной павильона Ночной прохлады. Подставить лестницу или суковатый ствол к балюстраде, подняться да перебросить труп через перила – вот и всё.

Вмешался Хигаси.

— Но почему его тело было подброшено именно вам? Вы думаете, именно потому, что это было просто?

Эйси пожала тонкими плечиками.

— Первая мысль, когда я его увидела, была та, что по нему, как в той старой песне, «плачет земля». Он умер давно, и кто-то мог, найдя тело, подбросить его нам, потому что понимал: его быстро найдут и похоронят. Но он умер не на земле: тело было чистым, его не касались звери и грифы.

— Но почему бы этому подкинувшему тело просто не бросить его на задворках?

— Наверное, не хотел, чтобы тело склевали падальщики. Они ведь уже почуяли добычу.

— А вы в сумерках не заметили никого внизу? Случайный силуэт, мелькнувшая тень?

Девица уверенно покачала головой.

— Никого не было. С веранды сад просматривается хорошо. Листвы-то на деревьях и кустах ещё нет. Да и что за смысл этому человеку торчать здесь? Чтобы его заметили?

Симада спросил:

— У садовника внизу есть лестница?

Девица кивнула. Её волосы тронул луч солнца и заиграл на них мириадами крохотных искр.

— Да, с той стороны павильона.

— Я достану.

Симада перескочил через перила веранды и спрыгнул вниз. Достав лестницу, вернулся и приставил её сбоку, недалеко от кустов самшита. Хигаси с удивлением наблюдал за ним сверху.

Симада пробурчал.

— Спускайтесь.

— А это ещё зачем? — спросил Гинко, однако спрыгнул вниз.

— Надо понять, мог ли это сделать один человек без чьей-то помощи или нет, — вяло растолковал Симада, перекинул не успевшего возразить Хигаси через плечо и начал подниматься по лестнице.

Дело оказалось не очень сложным: напарник Симады был почти бестелесен и весил, как женщина, потребовалось небольшое усилие, чтобы не уронить его, когда перебирался через перила, но в остальном Симаду ничего не затруднило.

Он осторожно перекинул сослуживца с плеча на запястье и положил его в описанное девицей положение. Хигаси, подыграв ему, раскинул руки и изобразил на физиономии ужас, больше похожий на кривляющуюся маску актёра дзуси.

Эйси молча наблюдала за ними.

— И что это нам дает? — поинтересовался наконец Хигаси, прекратив прикидываться мертвецом и поднимаясь.

Симада расстроено покачал головой.

— Покойник был ниже вас на полголовы и тощ, как щепка. Значит, с этим мог справиться любой мужчина, а я-то думал, тут требуется большая сила. А это совсем несложно. Однако допустим, что он принёс его сюда из другого павильона. Эйси-сан обнаружила его в сумерках, но утром тела не было. Значит, его принесли в течение дня. Тогда это не может быть далеко отсюда: если он не попался на глаза ни случайному человеку, ни охране дворца, то несли его откуда-то поблизости. И место это должно редко посещаться. Что это может быть?

— Вот это, — Такадзи-но Эйси, внимательно слушавшая Симаду, махнула рукой на соседний корпус. — В павильоне Ночной прохлады сейчас никого нет. Он не отапливается. Им пользуются только с пятой луны. Осенью и зимой там хранятся вышедшие из моды туалеты микадо. К весне мы перебираем старые наряды, перекраиваем их и перешиваем на нужды дворца. Но там… наверное, демоны шалят. То свет по ночам мелькнёт, то сёдзи сдвинутыми кажутся, то дыхание чьё-то слышно. Мы туда редко ходим и только вдвоём.

Хигаси и Симада переглянулись.

— А как туда попасть? Через ситоми можно?

— Можно, конечно, но лучше открыть дверь ключом, разумеется, — пробурчала девица себе под нос, — идите за мной.

Снова стрелой пронесясь по коридорам, девица привела их к павильону Ночной прохлады. У дверей, пошарив в рукаве, вынула ключ, отперла замок и замерла у порога.

— А тут и правда кто-то был, — заметила она. — Возможно, кто-то из швей… Сестра могла послать кого-то за лоскутами, но... запах странный…

—Где-то здесь лежал труп, просто запах смешался с другими, — Хигаси прошёл в зал и поднял ситоми. Стало куда светлее. — Так-так, откуда же несёт мертвечиной? — Он, по-лисьи принюхиваясь, прошел вглубь зала. — Если не крыса под полом сдохла, что тогда так воняет? — разговаривал он, похоже, сам с собой, шарахаясь от кукол, разодетых во что попало, обходя вороха одежд — от легких накидок до расшитых узорами одеяний благоухающих когда-то ароматами орхидеи и мускуса, а ныне источающих запах прогорклого масла и выветрившихся духов.

— Он надеется по запаху найти место, где лежал труп? — спросила Эйси у Симады, стоявшего рядом с ней.

— Нюх у него лисий, и если тело лежало здесь, он место найдет, — уверенно ответил Симада, невесть с чего вздохнув.

Ему и хотелось, и не хотелось найти место гибели Суганэ. Расследование его увлекло, отношения с напарником тоже сложились, и что же тогда не то? А «не то» стояло рядом. Эта девица мгновенно вскружила голову, при этом сейчас глаза её следили не за ним, а за другим. Ну и что? Ему-то что? Мало что ли он нахлебался женской любви, изменчивой и непостоянной, как цвет вишни? Хигаси красив, и явно приглянулся ей, ведь недаром же она с такой охотой решила помочь им.

— Нашёл! — Хигаси подал голос из-за вороха какого-то тряпья. — Но я ничего не понимаю…

Симада поспешил к напарнику. Эйси последовала за ним. За возвышающейся горой кимоно и хакама, открылось небольшое пространство. Здесь стояли пара ламп, в которых ещё оставалось масло. На струганных досках пола не было пыли, и в углу темнели измятые тёмно-красные мужские одежды четвёртого ранга. Симада принюхался. Да, запах разложения шёл отсюда. Он оглянулся, нашел бамбуковый шест и осторожно им развернул одежду. На него такое явно бы не налезло…

— Вы видели его в таком, Симада-сан? — спросил Хигаси.

— Да, похоже, это его церемониальное платье. Но как он сам здесь оказался? Понятно, что влезть сюда через ситоми – пара пустяков, но зачем?

Они переглянулись. Оба помнили, что у Суганэ был любовник. Можно было предположить, что тот встретился с Суганэ в своей спальне, и во время этой встречи Суганэ неожиданно умер. Любовник, не желая ввязываться в неприятную историю, вытащил его труп в пустующий павильон Ночной прохлады, но потом сообразил, что здесь покойника могут не найти и до пятой луны, и перетащил его на веранду дома по соседству, где его точно быстро обнаружили бы.

В этой версии сходилось всё – кроме пары мелочей: искаженного от испуга лица покойника и его одежды, оставленной в павильоне Ночной прохлады. Впрочем, последнее Симада понял. Если Суганэ умер вскоре после любовной баталии, то он и был голым, а его дружок не стал брать на себя труд обряжать покойника. Но откуда выражение испуга на лице мертвеца?

В любом случае – теперь надо было искать любовника.

Тут заговорил Хигаси.

— Время обеда, Симада-сан. Кстати, вы не против, если я ненадолго отлучусь? Хочу проверить, не прислано ли нам приглашение на богослужение в Камо-дзиндзя?

Симада изумился. Зачем Хигаси богослужение в Камо-дзиндзя? Но вида не подал и кивнул, и Гинко, скатав симпи покойника в рулончик, подхватил его, и тут же растаял за галереей.

Такадзи-но Эйси, запирая хранилище, спросила, понимает ли он теперь, что случилось? Симада любезно ответил, что кое-что для него прояснилось, хоть и далеко не всё. Они вместе пошли в дому девицы. Симада растерянно думал, что случилось с напарником? Почему он исчез так быстро, забрав одежду покойника и буквально испарившись?

Глава 7. Тупик

Брожу в местах,

не знаемых доселе.

И всё равно,

Какой полно тоской

Мое блуждающее сердце!

— Я больше вам не нужна, Симада-сан? — этот вопрос Эйси застал Симаду врасплох. Она стояла перед ним и улыбалась, и если он совсем ещё не разучился понимать женщин, улыбка была двойственной, таящей не то призыв, не то обещание. Или показалось?

— Флейты бамбуковой голос

Слышу из дальнего леса,

Ветер влюбился, наверно….

Что его слушать? Спешу удалиться

От сквозняков весенних.

Симада надеялся, что сказал достаточно, чтобы быть верно понятым, однако не слишком много, чтобы, получив от ворот поворот, сильно расстроиться.

Ответили ему мгновенно:

— Кто спешит удалиться

От сквозняков весенних,

Тот в одинокой постели

Под одеялом тёплым

Дотянет до лет преклонных!

Симада растерялся, руки его непроизвольно сжались в рукавах, но он постарался объясниться.

— До лет преклонных

Ещё не близко.

Но как не остыть сердцу

На пепелище

Истлевших чувств?

Как бы не так... Не прошло. Его тут же подняли на смех.

— Холод сожжённой любви?

Пепелище страстей?

Либо углей

В жаровню подбрось

Либо вина налей.

До Симады, наконец-то дошло, что он, пожалуй, и вправду как будто не противен этой красавице. С мужчинами, которые неприятны, в подобную игривую перебранку девицы никогда не вступали.

— Будто ветер весенний

Тронул струны цитры...

Слабый отзвук,

но уже

взволновано сердце, — чуть запинаясь, проговорил он.

— Над святилищем Камо-дзиндзя,

Сошлись облака.

Полна смятения душа:

Но почему,

я и сама не знаю...

Поговорив это, девица исчезла в доме.

Ну и что было стоять у закрытых дверей? Симада побрёл к себе, пытаясь заставить себя размышлять о смерти Суганэ, но мысли упорно возвращались к только что закончившемуся разговору. Он понял, что его не отвергли и не дали понять, что он – лишний. Для этого достаточно было и одного намёка о занятом сердце. Нет, напротив, ему словно назначили свидание – причем именно в Камо-дзиндзя. Но почему там?

Камо-дзиндзя состоял из двух святилищ, стоявших среди лесных тропинок, где возвышались кумирни древним богам. Но… ведь и Хигаси… он тоже неожиданно заговорил о Камо-дзиндзя! Почему? Или Такадзи-но Эйси надеялась, что он, Симада, передаст Хигаси, что она тоже там будет и это всё только новые женские хитрости да уловки?

Дойдя до дома, Симада обошёл павильон по наружному коридору и остановился на южной стороне, ища Хигаси. Но там никого не было. Он вернулся к себе и оторопел: Хигаси сидел на большом камне у заболоченного ручья и мрачно пялился на заросли бамбука и камыша. Иногда он бросал в воду маленькие камушки и наблюдал за разбегавшимися кругами и колебаниями болотной ряски. Он был настолько погружен в свои угрюмые думы, что не заметил появления Симады и вздрогнул, когда его окликнули.

— О чём задумались, Хигаси-сан?

Теперь Гинко заметил присутствие начальника и поднялся.

— Я был, похоже, неправ, Симада-сан. Интрига, которую мы наблюдаем, и вправду сложнее, чем мне показалось. Во всяком случае, точно, что покойник умер одетым: его одеяние просто смердит. Выходит, его всё же раздели после смерти. Но зачем?

— И из-за этого вы так расстроены? — удивился Симада.

Он пока ничего не понимал.

— Нет, расстроен я из-за пришедшего мне в голову удивительного наблюдения. Как могло случиться, что у меня и у человека, которого мне и человеком-то считать не хочется, абсолютно одинаковые вкусы? — Гинко печально вздохнул.

Симада снова растерялся. О ком он говорит? Но Хигаси уже перескочил через перила веранды, оказался рядом и с улыбкой поинтересовался успехами начальника на любовном фронте.

— Я подумал, что могу помешать и предпочёл исчезнуть…

— Чему помешать? — Симада почувствовал, что совсем запутывается.

— Я заметил, что эта Такадзи-но Эйси приглянулась вам. Надеюсь, вы не упустили свой шанс?

Симада покраснел.

— Да с чего вы взяли, что у меня был шанс?

— Как с чего? Девица уничижительно заметила о покойнике, что он был жалок и хлипок, значит, ей нравятся силачи. И когда вы перекинули меня через плечо, как тряпичную куклу, и взгромоздились на лестницу, в глазах девицы мелькнул восторг. Вы ей тоже приглянулись. Я и подумал… неужели ошибся?

Симада набрал полные легкие воздуха и резко выдохнул. Собирался дождь, откуда-то с востока потянуло сырой прохладой, но ему показалось, что над болотом просветлело. Настроение почему-то улучшилось. Он неожиданно понял, что решил подняться тогда по лестнице именно затем, чтобы девица увидела, что он-то совсем не хлипок…

Он не ответил, но поинтересовался:

— А с кем у вас оказались общие вкусы?

Хигаси недовольно хмыкнул.

— Вы невнимательно слушали реплики моей сестрицы. С садайдзином Токихирой, конечно. Я хочу его женщину, — со странной досадой промурлыкал Хигаси.

Симада теперь вспомнил, что сестра Гинко и вправду сыронизировала что-то насчёт увлечения братца подругой садайдзина, но сам он не воспринял эту болтовню всерьёз.

— Ну, у вас и запросы…

— Что поделать, сердцу не прикажешь. И это, — внезапно переставая мурлыкать и обретая какой-то хищный лисий вид, проговорил Хигаси, снова превращаясь в начальника, — заставляет меня пока отвлечься от расследования и заняться личными делами. Вы слышали, что садайдзину привезли лекарство Киики? Ничего не понимаю. Что происходит? Рецепты этого индуса стоят дороже золота! Стало быть, Токихира серьёзно болен, но скрывает это. Сестра говорит, что на службе в Камо-дзиндзя будут служить оба рода оммёдзи – Абэ и Камо. С чего бы? Так что я хотел бы потолковать с вашим другом Камо-но Арицуги. Где он живет? Уж он-то будет наверняка знать, что случилось.

Симада усмехнулся.

— Бедняга Арицуги разжалован, и едва ли будет допущен к богослужению, но знать он кое-что может, конечно. Квартирует он в Четвертом квартале, на запад от Судзуку. Зелёный дом под двумя ивами. Однако садайдзин ведь не при смерти, и нам придётся отчитаться перед ним. Вызвать нас он может в любую минуту. А раз так, надо срочно найти любовника Суганэ — теперь у нас есть к нему вопросы. Но как на него выйти? Покопаться среди знакомств Отохиры-но Митиёри, покойного начальника ведомства казны? Такие люди всегда вместе.

Хигаси лукаво улыбнулся.

— Отпустите меня до конца дня, Симада-сан, и я к утру добуду вам его имя.

Было видно, что непонятных планов у Гинко много, и если он и уделит внимание поиску любовника Суганэ – то в последнюю минуту. Но Симада не возразил: как ни странно, у него тоже было о чём подумать, и заниматься сегодня следствием – не хотелось. Успеется.

— Хорошо. Встретимся утром.

Оставшись один, Симада понял, что сглупил. Затевать сейчас новые любовные отношения было просто неразумно. Тем более девица так молода… Он же нормально жил все эти годы с полосатым котом Бако, и почему бы не продолжать жить также? Но именно теперь это почему-то стало невмоготу. Хотелось женщину, семью, тепла. Но он уже ошибался в женщинах, и кто поручится, что не ошибётся снова? И с чего он взял, что Такадзи-но Эйси подойдет ему, а он – ей? Но до чего же всё-таки красива, а? К тому же в ней было то, что ему особенно нравилось — женская прелесть, соединенная с умением быстро и логично мыслить. Эйси отличалась острым и явно злым язычком. У Миконо-сан ничего подобного не было...

Весь остаток дня Симада скоротал за глупыми мечтаниями, трапезой и новыми размышлениями о том, что он глупец, который снова собирается влезть в тот же самый силок, в который уже попадался. При этом он понимал, что даже если твёрдо докажет себе, что ему не следует делать глупости, в храм Камо-дзиндзя он всё равно придёт. Ну а раз так, — что за смысл был убеждать себя не делать глупости?

Он достал праздничное церемониальное одеяние и положил рядом с семейным алтарём.

Потом ему стало тошно сидеть в одиночестве, Симада решил пройтись до судебного ведомства и неожиданно у Павильона Весенней радости встретил Камо-но Арицуги, тащившего целый пакет рисовых колобков — явно собираясь на кладбище. Он тут же угостил друга. Симада усмехнулся: Хигаси отправился на поиски Арицуги в город, а он вот он, попался ему самому. Он решил удружить Хигаси.

— Арицуги-кун, почему все говорят о богослужении в Камо-дзиндзя? Садайдзин болен?

— Да, — спокойно кивнул тот, — подготовлено богатейшее подношение богам, через три дня ждут прибытия самого почтенного Дзёдзо, ученика Сэйрёбо Гэнсё.

Симада слышал о молодом монахе Дзёдзо, сынке Миёси-но Киёюки, советника по словесности и главы столичной школы чиновников, как о выдающемся оммёдзи. Но все эти сведения ничего не говорили Симаде: он не увлекался буддизмом и даже частенько забывал, выходя из дому, бросить взгляд на календарь. Однако сейчас постарался точно запомнить сказанное.

— Но что с самим садайдзином-то?

— Жалуется на боли в сердце, на дурной сон, ещё на слабость, боли в костях, отеки, запоры и боли в области поясницы. Но что за болезнь — никто не знает, — тон Камо был таким же безмятежным, как у сестрицы Хигаси-но Гинко, точнее равнодушным, хоть и смягченным улыбкой. — А как твоё следствие? Убийцу Суганэ нашёл?

— Судя по всему, он умер сам, наверное, у любовника. А тот просто подбросил труп в дом к императорской швее, чтобы себя не подставить. Надо разыскать, с кем он имел связь.

— Постой, а разве это не младший сынок нашего поэта? Я часто их вместе видел.

— Какого поэта?

— Цураюки. Его младший сынок Киюки охоч до мужчин.

Симада был очень доволен, что так кстати встретился с Арицуги. И ведь ширма-то в покоях Суганэ тоже была со стихами Цураюки! Так-так. Теперь становилось понятным, откуда она взялась. Но почему Киюки не был на похоронах? Впрочем, этот вопрос стоило адресовать не Арицуги.

— А ты на службе в Камо-дзиндзя будешь? А Имадэгава и Саёндзи?

Камо-но Арицуги пожал плечами.

— Сам же понимаешь, мы не те персоны, которых все ждут, но это будет Сюмбун-но хи[1], так что, может, и приду. Сейчас на погосте уберу, отслужу поминальную, глядишь, и Омиро с Сигури там встречу...

Симада кивнул. За семь дней Сюмбуна все семьи, включая императорскую, посещали храмы и семейные кладбища, совершали обряды поминания. Приводили в порядок могилы, приносили усопшим свежие цветы, зажигали курения, устраивали ритуал приготовления пищи мёртвым, готовя мягкие, покрытые сладковатой бобовой пастой рисовые колобки и «пионовые моти» — рисовые лепешки, завёрнутые в тесто из бобов адзуки. Дни весеннего поминовения начинались сегодня, с семнадцатого дня третьей луны.

Но слова друга расстроили Симаду, снова поселив в его душе гнетущее чувство вины, горечь которой усугублялась тем, что он уже не был среди них своим. Он чувствовал, что друзья словно отдаляются от него, и это удручало ещё больше.

Остаток дня Симада потратил на уборку домашнего алтаря с именами ушедших предков и тоскливые мысли. Он ничего не ждал от утра, понимая, что новости, которые может принести Хигаси, ему уже известны. В любом случае: завтра они встретятся с Ки-но Киюки, разговорят его, и когда тот во всем признается, с делом будет покончено. Точнее: почти покончено. Загадкой останется надпись на доске и иероглифы на стене спальни покойного. А ведь если Хигаси прав, садайдзина интересовал именно автор этих таинственных посланий.

Впрочем, Симаду этот человек тоже интересовал.

…Наутро появившийся Хигаси, выглядевший как лис, наевшийся тофу, всё же сумел удивить Симаду. Он принёс не одно, а целых три имени. Кроме Ки-но Киюки, он назвал чиновника третьего младшего ранга Такамуко-но Нагура и придворного советника Тадзихи-но Имамаро. Симада же в ответ рассказал напарнику о встрече с Арицуги, о подготовленом богатейшем подношении богам, о прибытии Дзёдзо, ученика Сэйрёбо Гэнсё. Перечислил и жалобы садайдзина на боли в сердце, на дурной сон, на слабость, боли в костях, отеки, запоры и боли в области поясницы.

Как выяснилось, Хигаси уже знал это, но не от Арицуги, а от Куно-но Омимаро, врача семейства Фудзивара, своего бывшего товарища по Палате Наук.

— Да, Куно тоже сказал, что ему худо. Садайдзин считает, что помочь ему может только обращение ко всем богам, поэтому-то монахов-то и отрядили в Касугу. Но это в свою очередь свидетельствует, что сам он считает свою болезнь серьёзной и ему в самом деле худо.

— Ну... — Симада, видевший Токихиру всего несколько дней назад, не очень-то верил в его болезнь. — Худо ему может быть ещё несколько лет, нам же надо заняться Киюки, Такамуко и Тадзихи. Хотя Тадзихи уже за шестьдесят. Вряд ли он мог поднять труп Суганэ, тем более, подняться с ним на веранду. Такамуко тоже немолод. Киюки же нет и тридцати. Для Тадзихи и Такамуко Суганэ мог быть только подстилкой, и расплачивались с ним тем, что протежировали его и продвигали. А вот отношения с Киюки кажутся мне наиболее предпочтительными для следствия.

Хигаси уныло вздохнул: было заметно, что он озабочен своими делами куда больше, чем следствием по делу Суганэ. Однако рассуждал он по прежнему безошибочно.

— Если бы мы точно знали истинное время смерти Суганэ, могли бы отсеять кого-то из них, однако исходить придётся из того, что, как я узнал, последний раз покойника видели живым семь дней назад, на трапезе, устроенной старшим советником Исоноками-но Якацугу и посвященной совершеннолетию его дочери. Там были и все, нас интересующие. Очевидно, что после застолья Суганэ ушёл с кем-то из своих любовников. Но с кем?

— В принципе, и вопрос-то праздный, — с досадой хмыкнул Симада, — этот человек не убивал Суганэ.

— Но он может знать, что его напугало…

— Да. Начнём всё же с молодого Киюки. Но если это не он, не знаю, что и делать. У меня нет полномочий для допроса Тадзихи и Такамуко. Тем более что интересоваться придётся отрезком почти в две, а то и три ночи. К тому же они, если и замешаны в чём-то, сто раз успели бы сговориться. Это почти нерешаемо.

Хигаси молча кивнул, без слов признавая сложность стоящей перед ними задачи, но Симада по-прежнему видел, что мысли Хигаси были где-то далеко..

…Однако ситуация повернулась совсем неожиданно.

Молодой Ки-но Киюки был дома и лежал в постели. Был бледен и заплакан. Он и не думал отрицать связь с Суганэ, однако на трапезе Исоноками-но Якацугу он не был. Причем не был потому, что накануне повредил ногу, растянув щиколотку, и не мог ходить. И до сих пор не может. В тот день, однако, он передал Суганэ записку с посыльным в дом старшего советника Исоноками, чтобы тот пришел его навестить. Однако посыльный вернулся и сказал, что Фудзивара-но Суганэ ушёл с трапезы ещё полчаса назад. Киюки послал своего человека в дом Суганэ, но там сказали, что он ещё не возвращался от Исоноками. Посыльный всё же оставил его письмо в доме Суганэ, и Киюки думал, что тот придёт либо поздно вечером, либо утром. Но Суганэ не пришёл. С тех пор Киюки его не видел, а четыре дня назад услышал о его смерти, но не смог даже прийти на отпевание…

Щиколотка Киюки была туго перетянута, но из повязки торчали синюшные пальцы. Было совершенно очевидно, что он не лгал.

— А ваш человек, приходивший к Исоноками, видел ли там чиновника третьего младшего ранга Такамуко-но Нагура и придворного советника Тадзихи-но Имамаро? Вы же знаете этих людей?

Киюки помрачнел, но ответил:

— Они там были, но связь Суганэ с Нагурой и Имамаро давно в прошлом. Мне так говорил сам Суганэ.

— То есть, вы до последнего времени были в связи. Но был ли он с вами откровенен? Говорил ли о том, что его волновало?

Киюки помрачнел ещё больше.

— Его тяготило что-то, это я видел. В последнее время он стал нервным и резким. Часто вздрагивал от любого стука. Я спрашивал, что с ним, но он только отмахивался и говорил, что у него дурные сны и предчувствия. Я думал, что он влюблен в кого-то, а тут вдруг такое…— по щеке Киюки стекла слеза.

— А Суганэ-сан часто уходил с празднеств раньше? Это было ему свойственно?

Киюки вскинулся и тут же поморщился от боли в ноге.

— Я забыл! Нет, он никогда не уходил раньше. Но моему посыльному сказали, что Суганэ-сан получил какую-то записку, извинился и поспешно ушёл.

— А ширма в его покоях — это ваш подарок?

— Да…

— А… что вам нравилось в нём? — спросил Симада, пожалуй, неожиданно для самого себя, и тут же поймал удивленный взгляд Хигаси, явно подумавшего, что этот вопрос совершенно лишний.

Но юнец так не думал. Лицо его просветлело. Он словно обрадовался поводу поговорить о любимом.

— Он был… чудесен! Однажды во время сильного снегопада он сломал ветку, отягченную снегом, с дерева сливы перед воротами. Он махнул ею, и снег медленно посыпался хлопьями на его платье. Изнанка его платья была блекло-желтой, и, когда рукава завернулись, снег лег на них белыми узорами – он был так прекрасен! А потом в день торжественного шествия в Камо тоже случился сильный снегопад. И он выпростал рукава тонкого нижнего платья и высоко поднял над головой веер, чтобы укрыться от снега; но белейший снег все же ложился на него, и то, как он отряхивался, было необычайно изящно! Его верхняя одежда была черной, а нижнее платье – алым, и к этому сочетанию прибавлялся цвет снега. Словно алые листья клена под снегом укрыли горы, подобно парче. Я был поражен в самое сердце! Как можно было не любить его?

Спрашивать больше было не о чём, и Симада с Хигаси вышли на проспект Судзуки и мрачно переглянулись. Свидетельство виновного и невиновного разнятся, как день и ночь, и опытный глаз законника видит это сразу. Этот человек не лгал: он не был взволнован допросом, смотрел прямо в глаза обоим, был опечален смертью любовника и въявь страдал, однако даже не думал скрывать правду.

Но страдания его почему-то не вызывали сострадания у Симады. Его не в первый раз поражала это странность в людях его поколения. Любой человек оценивался по своей элегантности и только потом — по добродетелям. Суганэ был подлецом, но мог с изяществом развернуть веер под снегом. Исоноками был мерзавцем, но сочинял изящные стихи и считался поэтом, а не негодяем, Токихира хладнокровно отправил на смерть Сугавару, но при дворе упоминали только его вкус и умение роскошно одеваться…

Симада размышлял об этом, и вдруг услышал:

— Напрасно думаешь,

Что стал другим я,

Душа не может

Забыть тебя,

Предавшего мою любовь…

— Что?! — оторопел Симада.

Хигаси саркастично усмехнулся.

— Не помните? Это же стишки Суганэ, посвященные, видимо, Отохире-но Митиёри или ещё кому-то. И знаете, меня всегда в любви поражала одна странность. Почему самые яркие страсти испытывают именно они – абсолютно пустые люди?

Симада внимательно посмотрел на напарника.

— Вы же сами говорили, что влюблены в подругу садайдзина!

— Я сказал, что хочу её. Может быть, я даже влюблён. Но с тех пор я успел подумать о сотне других вещей. По сути, я вспоминаю о ней, когда дело к ночи и мне нечем заняться. А эти люди… Вы заметили? Они тонут и растворяются в любви. Кроме неё, у них ничего нет.

— И что? – вообще-то Симада тоже, хоть вспоминал Такадзи-но Эйси, но со времени знакомства с ней тоже уже успел подумать о сотне других вещей. — Это они или мы ущербны?

— Кто ж его знает... Однако получается, что Суганэ хитростью выманили с трапезы и проводили на место смерти. При этом очевидно, что если покойник получил записку, то её автор явно не сидел с ним за одним столом, а значит Такамуко и Тадзихи тоже вне подозрений.

— Это понятно, — вздохнул Симада. — Но что дальше? Мы в тупике.

______________________________________________________

[1] Или Хиган, день весеннего равноденствия. 21 или 20 марта.

Глава 8. Золотые змеи

з Яркий лунный свет!

Танец ночных демонов.

На циновку тень

Бросила пушистым хвостом

Дерзкая лиса...

— Вовсе нет, — возразил Гинко. — Если на вашем пути — перекрытая таможенниками дорога, это вовсе не значит, что вы идёте не туда. Мы с самого начала предполагали, что любовник Суганэ в деле не замешан. Теперь мы в этом убедились.

— Ну, это достижение, — иронично хмыкнул Симада. — А что дальше?

— Дальше? — неожиданно снова промурлыкал Хигаси. — Дальше мы можем доложить садайдзину, что его подозрения вполне оправданы. Суганэ действительно пал жертвой злокозненного заговора! И то, что его не убили, а лишь запугали до смерти, ничего не меняет. Все эти выводы бесспорны и вполне доказуемы. Но вот пара обстоятельств меня смущает…

—А именно?

— Мы предполагали, что Суганэ встретился с любовником, и умер в его постели. Но это не так. Вопрос: почему тогда он раздет? Кто это сделал и зачем? И, опять же, записка неизвестного. Кто мог написать Суганэ и что такого, чтобы он немедля сорвался с места? Что для него было настолько важным?

Симада хмыкнул.

— Судя по моим наблюдениям, он ничего не понимал в следственной работе и в уголовном праве. Те, кто помнят его по работе в архиве, говорят, что и в архивном деле он тоже был не особо сведущ. Судя по дневнику и словам его любовника, кроме любовных дел, он, похоже, ничем не интересовался.

— Хорошо, — непонятно что одобрил Хигаси. — Но теперь мы оказались в очень сложной ситуации. Садайдзин болен. И сообщить ему сейчас, что его племянник был намеренно и злокозненно заманен в павильон Ночной прохлады и там неизвестным образом умерщвлен — едва ли будет способствовать улучшению его здоровья.

— Добавьте ещё, что вы будете этим страшно расстроены, — язвительно бросил Симада.

— Ничуть не буду, — почесал за ухом Хигаси. — Но, больной или здоровый, садайдзин спросит нас, кто это сделал.

Симада усмехнулся.

— И что мы ему скажем?

Хигаси не смутился.

— Ну, портрет этого смутьяна у нас имеется. Это весьма образованный человек, знающий китайский, явно выпускник Палаты Наук, умный, изобретательный, чертовски находчивый, я бы добавил: остроумный и дерзкий. Физически он очень сильный, видимо, крупного сложения.

— К тому же прекрасный поэт и великолепный каллиграф, — сардонично ввернул, дополнив характеристику Симада. — Подумать только, какие люди ходят по дворцу, а? А мы жалуемся на падение интеллекта и снижение образования. Но много ли вы знаете таких людей, Хигаси-сан?

— Одного такого точно знал.

— И кто это?

— Сугавара-но Митидзанэ, Симада-сан.

Симада досадливо хмыкнул.

— Сугавара пакостей не делал.

— Так и этот ничего дурного пока не сделал, — напомнил Хигаси. — Мы же так и не поняли случившегося. Может, Суганэ вызвали запиской на примерку к портному или просто домой, по пути он почувствовал, что перегрузил кишечник, влез через ситоми в павильон Ночной прохлады испражниться, а тут крыса возьми, выскочи и кусь его за задницу… — Хигаси отвёл левый локоть за спину и на слове «кусь» резко выбросил руку вперед, сжав пальцы хватательным движением. — Он от страха копыта и отбросил.

Симада закрыл лицо ладонью. Фантазия для законника, раскрывающего преступления, вещь, безусловно, нужная, а умение поставить себя на место преступника, соотнести уровень его интеллекта со своим и предположить, как тот будет действовать в конкретной ситуации, – черта тоже неоценимая, но это было уже чересчур.

— Слишком фантастично. Никто его за задницу не кусал. Вы же осматривали его зад, но видели ли вы следы укуса крысы за ягодицу? Нет. Не было следов укуса. А кстати, вы-то, Хигаси-сан, знаете китайский? Вы же тоже ... выпускник Палаты Наук? — невесть с чего полюбопытствовал Симада.

Гинко кивнул.

— Да, факультет законоведения. И китайский я знаю. Но меня выдать за смутьяна не получится: коли вы меня, как куклу бунраку, через плечо перекидываете, я не подхожу. А вы по-китайски понимаете?

— Да, но вот беда: в каллиграфии я не силён.

Хигаси бросил на него странный взгляд и ничего не сказал.

Они подошли к павильону судейских чиновников и тут заметили человека в чиновничьей одежде третьего ранга. Он был смертельно пьян, и только что чудом остановился перед дворцовым фонарём, едва не налетев на него. Но резкая остановка привела к тому, что его повело в сторону заболоченного ручья.

Хигаси прошептал в ухо Симаде.

— Это же глава столичной школы чиновников, Миёси-но Киёюки! Папаша любовника Суганэ Киюки! Я же у него учился! Что с ним такое? Где он так набрался?

Симада ринулся вперед и успел поймать советника за рукав как раз за секунду до того, как тот свалился бы в ручей. В итоге Миёси крутанулся на месте и едва не упал на руки подскочившего Хигаси.

— Профессор, что с вами?

Миёси-но Киёюки смерил их обоих оторопелым взглядом, но ничего не ответил, только тяжело дышал. Симада и Хигаси удивленно переглянулись. Теперь оба поняли, что чиновник вовсе не пьян, скорее потрясён. Не сговариваясь, они подвели его к лавчонке под густой сосной, и сели по обе стороны от него. Постепенно дыхание Миёси выровнялось, и он заговорил.

— Змеи… золотые змеи… Они вылезли прямо из ушей… Золотые змеи. Это кара, гнев Неба!

— Из чьих ушей почтенный наставник видел вылезающих змей? — Хигаси, видимо, в любой ситуации остававшийся законником, тут же приступил к въедливому допросу.

Миёси наконец смог связно поведать о случившемся. Оказывается, в этот день около полудня он, советник Миёси-но Киёюки, пришел навестить больного садайдзина. Его провели во внутренние помещения. Токихира-сама полусидел на постели. Они заговорили и проговорили около получаса. И вдруг произошло что-то страшное. Голос садайдзина смолк, точнее, он что-то говорил, его губы двигались, но советник его уже не слышал. Он увидел, как из правого и левого уха министра вылезли головы огромных золотых змей и возвестили: «Я, Сугавара, воззвал к Бонтэн и Тайсяку, и получил разрешение отплатить заклятому врагу, но твой сын Дзёдзо на Сюмбун начнёт изгнание духов. Останови его!».

Хигаси с отвисшей челюстью бросил взгляд на побледневшего Симаду.

— И что?

А вот именно, что? Что ему теперь делать? — горестно возопил советник. Он ведь дал слово садайдзину, что его сын непременно прибудет на службу в храм Камо-дзиндзя. Но если дух Сугавары запрещает это, то — как быть-то? С духами шутки плохи. Он, Миёси, же буквально застрял между молотом и наковальней! И эти страшные змеи… Они так ужасно разевали свои золотые пасти и страшно блестели бусинами глаз!

Симада подмигнул Хигаси, и они вдвоём вежливо проводили советника до университета, где он квартировал, передав его в руки слуг и домочадцев. Сами медленно побрели обратно. По пути никто из них не проронил ни слова. И лишь оказавшись вновь у дома чиновников правосудия, Хигаси плюхнулся на старый дзабутон на веранде и заговорил:

— Ну, и что это было?

Симада пожал плечами.

— Он трезв, как стекло. Просто потрясён.

— Ну, не могу его осуждать. Увидел бы я, как из ушей Токихиры-сама вылезли змеи и заговорили, — тоже бы зашатался, — хихикнул Хигаси.

— Он же ваш учитель? Вы хорошо его знаете?

Хигаси почесал за ухом.

— Ну, десять лет назад Миёси был человеком, всегда пытавшимся лавировать между честью и выгодой, хоть чёрных пакостей всё же не творил. Не по чести, по трусости. Он сильно не ладил и с Митидзанэ, однако это была личная неприязнь. Всё его семейство было помешано на буддийской обрядности, сам он говорил, что носит на себе дюжину талисманов, сынок его – монах. Мистически настроенный человек, понятное дело, внушаем, но как кто-то мог внушить ему такое во внутренних помещениях дома самого Токихиры?

— Странно, конечно…

Мистический морок, наплывший на них после встречи с советником, постепенно всё же выветривался.

— Всё, довольно. Мистика, видения, золотые змеи… — с досадой хмыкнул Хигаси, — это всё не по мне. Нам надо пойти перекусить. А кстати, я намерен кое-чем угостить вас. Вам предстоит отведать блюдо с императорского стола!

Симада усмехнулся.

— Опять сестрица удружила? И что это?

— Увидите…

Деликатес оказался подлинно редким: китайские карагаси из двух видов муки со сладкой бобовой пастой, рисовым мармеладом, кусочками овощей и утиными яйцами. Есть такое каждый день не приходилось и императору.

После трапезы Хигаси заговорил.

— Однако теперь, — твердо заметил он, — я полагаю пересмотреть мою версию.

— О, а у вас была версия? — удивился Симада, опрокидывая последнюю чарку сакэ. — Это про испражнение и крысиный укус в павильоне Ночной прохлады, что ли?

— И да, и нет. Но согласитесь, объяснения видению Миёси в сфере разумного просто нет. Преступник не мог влезть в голову сановника микадо и заставить его увидеть зелёных змей, вылезающих из ушей Токихиры!

— Золотых, — педантично поправил, уточнив, Симада. — Но, по сути, вы правы, всё верно.

— Тогда почему мы не можем предположить, что и Суганэ вдруг увидел в Павильоне Ночной прохлады двух огромных золотых крыс, которые объявили ему, что они призваны загрызть его за участие в изгнании Сугавары? Там более, что ему уже трижды посылали предупреждения!

— Да потому, что и доска, и надпись — дело человеческих рук.

— А призрак?

— Призрак следов не оставил, — вынужден был признать Симада.

— Змеи тоже. И будем логичны: что, если мы всё же неправы? Мы привычно исходили из мнения, что мир уголовный и мистика – вещи несовместимые, но что, если тот, кто организовал надпись на стене спальни Суганэ и подбросил доску во Дворец Чистоты и Прохлады… одержим духом Сугавары?

Симада замер и несколько минут сидел, не двигаясь. Хигаси же продолжал развивать свою мистическую гипотезу.

— В пользу этой версии говорит и тот факт, что надпись на доске Сэйрэдэна сделана Сугаварой-но Митидзанэ, или человеком, прекрасно, до тонкостей, знавшим его почерк. Но возможен ведь и третий вариант. Если человек одержим духом Митидзанэ, то его рукой пишет... сам Митидзанэ!

— Но зачем человеку, одержимому духом Митидзанэ, перетаскивать труп Суганэ на веранду? Зачем раздевать покойника?

— Да откуда мы знаем, кто его туда перетащил? Может, это был случайный чиновник ведомства церемоний или ещё какого-то. Проходил мимо, услышал запах. Влез в павильон, нашёл труп, ну и оттащил на веранду. Одежонку покойника решил прикарманить, да понял, что она вся покойницким духом провонялась. Ну и бросил её к чертям в павильоне.

Симада восторженно покачал головой и иронично проворковал:

— Вам бы романы писать, Гинко-сан!

— Это женское дело, — скромно отмахнулся порозовевший от комплимента Хигаси. — Но согласитесь, версия интересная.

Симада легко согласился. Конечно, интересная. Жаль только, что абсолютно неправдоподобная.

Ему не удалось смутить Хигаси.

— А вот проверить её правдоподобие нам предстоит завтра.

— Завтра?

— Конечно. Завтра состоится богослужение в Камо-дзиндзя во здравье Токихиры-сама. Если мы имеем дело с мистикой, возле храмов это проступит. Если же это человеческие происки — то у нас будет повод схватить этого умника. Правда, у меня там свои дела, да и у вас тоже, но держаться нам надо поблизости, не упуская друг друга из виду.

Симада удивлённо спросил, какие свои дела есть там у Хигаси?

— Любовные, разумеется, — не моргнув глазом, ответил Гинко. — Если там не будет Токихиры-сама, у меня появится вполне приличный повод подкатить к Сэйко. Да и ваша красавица там будет.

Симада смутился.

— Да я вообще-то ещё не решил, идти ли туда, — пробурчал он.

Хигаси неприлично расхохотался.

— Ну да, не решил, но приготовил парадные одежды за два дня, — Гинко едва не перегнулся от хохота пополам. — Вон же они лежат у алтаря. — Хигаси ткнул пальцем в поднятые створки окон.

Симада хмыкнул. Общение со следователем имело и свою изнанку. Да и он хорош тоже, кого, в самом деле, одурачить-то вздумал?

Хигаси же уже успокоился и поделился с начальником своими тревогами.

— Я же вот в подлинном затруднении... От хорошего любовника, помимо безупречного костюма и манер, требуется умение вести тонкую волнующую переписку, играть на флейте, без шума посещать покои дамы, и не слишком быстро сматываться после соития. Это всё просто. Но как не ошибиться с дамой, вот вопрос? Я теряюсь. Все одинаково причёсаны и ходят с одинаково нарисованными лицами. Неудивительно, кстати, что знаменитые поэтессы прошлых веков все считались прославленными красавицами, хотя их лиц никто никогда не видел! Пока не пощупаешь сам да не поглядишь вблизи — ничего не поймёшь. Ну, а как жабой окажется?

Симада хмыкнул.

— Логика говорит, что ваша — не окажется.

— Почему?

— Её же выбрал Токихира. Он склонен к роскоши. Значит, и женщину выбрал такую же, себе под стать. Роскошную. Он всегда любил роскошь. Помню, лет десять лет назад он, в нарушение строжайшего указа, явился ко двору в роскошном одеянии. Увидев его из окна, государь кликнул начальника дворцовой охраны. «Лишь недавно, — сказал он, — был оглашен указ против роскоши. И что же! Левый министр первым его и преступает! Ступай и передай, пусть он немедленно уйдет!» Начальник охраны, заикаясь, передал Токихире государево повеление, и испуганный министр поспешно удалился. Целый месяц он не выходил из внутренних покоев и никого к себе не впускал, ссылаясь на суровый приказ государя. Но через какое-то время вновь был зван ко двору… И снова явился в роскошном платье... Но вообще-то я думал, что вы эту девицу видели…

— Видел. Силуэт на бумажной стене в подсвеченных изнутри покоях. Слышал голос из-за ширмы и видел подбор цветов и узор на рукаве кимоно, край которого растекался из-под ширмы по полу. И всё это было чудесно.

«Не вижу тебя» — не скажу,

и «вижу» сказать не могу...

Придется бесплодно день

в тоскливых мечтах

провести мне…

Симада поинтересовался, Сэйри — не бывшая ли жена советника Куницунэ?

— Куницунэ?

Симада кивнул. Эту историю при дворе знали все, и он не счёл нужным скрывать её. Когда Токихире исполнилось тридцать, был он отменно красив, облик его и манеры влекли своим обаянием все сердца. Государь Уда почитал его человеком редких достоинств. В ту пору при дворе вращался старший советник Куницунэ, дядя министра по отцу. Жена этого Куницунэ приходилась родной дочерью Аривара-но Мунэянэ. Советнику было под семьдесят, а его жене едва минуло двадцать. Внешность ее была прекрасна. Наслышавшись о красоте жены дяди-советника, любвеобильный племянник-министр возжаждал ее увидеть, но подходящий случай все никак не представлялся. Помощник начальника стражи Левой руки, известный любезник Тайра-но Садабуми, по прозвищу Хэйдзю, запросто бывал в гостях у министра, и Токихира как-то спросил у него, кто самая прелестная женщина при дворе? Хэйдзю ответил, что прелестней всех супруга старшего советника Куницунэ — ей нет равных среди женщин.

Наступил Новый год. Никогда прежде Токихира не был столь уж любезен с советником, а тут послал гонца с извещением: «Буду у вас на третий день» Получив письмо, Куницунэ принялся украшать дом, готовя пышную встречу и угощение. Настал наконец третий день года, министр с вельможами и придворными подъехал к дому советника. Куницунэ, взволнованный и счастливый, долго благодарил высокого гостя.

Подходил к концу час Обезьяны, а чаши с вином раз за разом обходили гостей. Незаметно стемнело. Гости слагали стихи, музицировали — и было в этом столько тонкого вкуса и очарования! Но и среди них выделялся первый министр. Прекрасным своим обликом, искусным сложением стихов он вызывал восторг всех присутствующих. Жена советника находилась поблизости, за бамбуковой ширмой. Между тем Токихира, читая ли стихи, перебирая ли струны кото, то и дело искоса поглядывал на бамбуковую ширму. Наступила ночь, и все сильно опьянели. Гости распустили шнуры своих одежд, сбросили верхнее платье и пустились в развеселый пляс. Токихира же, в свой черед, преподнес советнику флейту-сё дивной работы, а затем сказал:

— Я осмелился обратиться к вам с нижайшей просьбой. В знак того, что вы сделали это от души, подарите мне что-нибудь необыкновенное, особенное.

От сильного хмеля мысли у советника путались. «Хоть я ему и дядя, я всего лишь старший советник, а он первый министр и сам ко мне пожаловал! Разве это не великая радость?!» — думал он и вдруг в пьяном безумии проговорил:

— Самое редкое, что у меня есть, — это жена. От такого сокровища навряд ли и вы откажетесь. Вот вам мой дар!

Старик отодвинул ширму, протянул руку и подвел к министру свою жену.

— Поистине не зря я сюда приехал. Теперь я вполне доволен, — промолвил Токихира.

Куницунэ велел подать карету, и министр уселся в нее вместе с его супругой. Проводив карету, советник воротился в дом, сбросил одежды и повалился на ложе. Все плыло у него перед глазами, и, не успев опомниться, он погрузился в сон. А когда, уже утром, проснулся, ему почудилось, будто все это произошло с ним во сне.

— А где госпожа китаноката? — спросил он, кликнув служанку.

Когда он услышал ее ответ, его охватил страшный стыд. Сообразив, что жену уже не вернуть — советник погрузился в глубокую печаль. Он старался потом внушить всем, что поступил так по собственному желанию, но в душе очень тосковал и вскоре умер. И таких подвигов за Токихирой десяток. Но я о том, эту особу, случайно, звали не Сэйри?

— Нет, сестра говорит, Сэйри нет ещё и восемнадцати. Кроме того, я не заметил, чтобы Токихира афишировал эту связь… Это не она.

— Подождите, а если Токихира сам будет на богослужении?

— Ну что поделать? Просто похожу рядом, погляжу да пооблизываюсь.

— Ну и чем вы в таком случае лучше этого распутника? — спросил Симада.

— А с чего я должен быть лучше? У меня такие же яйца, как и у него, — огрызнулся Хигаси. — Но вы в любом случае не увлекайтесь. Договоритесь с Такадзи-но Эйси о ночном свидании, и держитесь ближе ко мне. Обе сестры будут в свите императрицы. У Набуко четвёртый старший ранг, а ваша Эйси – старшая помощница начальницы, у неё пятый старший ранг. Там их и ищите.

— Четвёртый старший ранг? — изумился Симада.

— Конечно, Набуко же сёхо, начальница швейного управления, а Эйси – её старшая помощница.

Симада растерялся. Он почему-то думал, что Эйси – простая швея, ведь она была в такой скромной одежде… А уж подумать, что Набуко равна ему по рангу, он и вовсе не мог.

Хигаси же меж тем продолжил.

— Кстати, ваша Эйси в некотором роде знаменитость, вы знаете это?

Симада сжал зубы. Он не хотел слышать ничего о прошлых связях девицы, но Хигаси явно не собирался быть деликатным и молчать обо всём, что узнал.

Он затараторил:

— Оказывается, это она придумала знаменитые заколки из перьев зимородка, ей принадлежит и идея нового покроя женских хакама с тонкими вытачками вместо шнуровки, что до подбора цветов накидок, то тут ей вообще нет равных: с ней консультируется сама императрица! Все нёго задаривают её подарками, надеясь на дельные советы, как превзойти соперницу!

— Но почему тогда сама она была так скромно одета?

— Да потому что ей приходится постоянно раздеваться: у неё идеальная фигура, и на неё надевают при примерке все наряды императрицы.

Симада еле слышно перевёл дыхание: пока не было сказано ничего, что могло бы оскорбить или задеть его. Рассказ об изобретательности и талантах той, что задела сердце, был приятен, но если она столь популярна и так влиятельна, сколько же у неё поклонников? Эта мысль не могла не испортить настроение.

Между тем за окном уже темнело. Хигаси заявил, что у него есть дела во дворце, и исчез.

Глава 9. Богослужение

Сад возле храма.

Лунный заяц

За облаком белым

В ступе своей толчёт

Лунный иней

В эту ночь Симада плохо спал. Ему снились девица Такадзи-но Эйси в золотом платье с огромными рукавами, которые сначала выглядели, как перья зимородка, но потом, вытягивались и превращались золотых змей, проникали в уши министра Токихиры и вещали оттуда на китайском цитаты из «Шо юань», «Сада изречений». Потом невесть откуда появлялся Хигаси и нагло утверждал, что эти цитаты заимствованы из текста китайской хроники «Хоу Хань шу».

И приснится же такая белиберда!

После пробуждения Симада долго лежал в постели, закинув руки за голову. Вопреки опасениям Хигаси, он почти ничего не ожидал от сегодняшнего моления в Камо-дзиндзя. Что может случиться на территории храма, битком набитом высокопоставленными чиновниками с вооруженной охраной? Он был бы рад, если бы ему удалось подойти поближе к Такадзи-но Эйси, потолковать и, если повезет, назначить свидание. Вот и всё.

Что до расследуемого дела, тут всё было сложнее. До конца было неясно, тот ли самый человек, кто оставил надписанную балку и надпись на стене в доме Суганэ, вызвал его самого с празднества в доме Исоноками? По логике выходило, да, разумеется. Но зачем? У Суганэ, судя по дневнику, не было никаких особых врагов. Однако не исключалась и возможность того, что Суганэ не выманили на смерть, а просто позвали по делу туда, где его поджидала смерть. Но под каким предлогом его вызвали?

Очевидно, что у Исоноками во внутренних покоях усадьбы неделю назад было обычное пиршество. Пирами отмечали назначение на должность, религиозные церемонии, счастливые знамения, и вообще всё, что угодно. На иных пирах высокопоставленные чиновники, включая всех министров и придворных советников, решали государственные вопросы. Симада помнил, как несколько лет назад на пире в Зале стяжания добродетели был рассмотрен вопрос о целесообразности поездки государя по провинциям Кинай, определено разграничение властных полномочий между канцлером и регентом, обсуждена кандидатура нового придворного советника и нового главы Государевой канцелярии. Всего было затронуто две дюжины вопросов, а некоторые из них по причине их разрешённости так и не были вынесены потом на обсуждение Высшей палаты.

Но так как на пиру у Исоноками не было Токихиры-сама, политика там явно не обсуждалась, но занимались стихосложением, играли на кото и цитре да пили.

Старший советник Исоноками-но Якацугу пользовался значительным влиянием и славился доносами. Доносил он и на Сугавару. На Симаду не доносил: сферы их деятельности почти не соприкасались, и, в принципе, сейчас можно было поинтересоваться у этого мерзавца: что Суганэ сказал ему, хозяину пира, когда уходил? Просто ли сообщил, что ему нужно уйти, или обронил что-то ещё? Не понял ли сам Исоноками чего-то? Кто вручил Суганэ записку?

Все это стоило расследовать, но сам Симада мало надеялся на успех. Суганэ ушёл довольно поздно, к тому времени гости и хозяин должны были быть уже основательно пьяными, а раз так, заметили они наверняка немного. Точнее, едва ли они вообще что-то заметили. Да и этот человек, если он вызывал Суганэ именно для того, чтобы насмерть перепугать, не мог ни придумать вполне приличный и совершенно невинный повод для записки.

Но поговорить с Исоноками всё же стоило.

Симада поднялся и занялся утренним туалетом. Надел широкие шаровары сасинуки, церемониальное выходное платье и шапку из прозрачного накрахмаленного шелка. Не хотелось ударить в грязь лицом.

Как было объявлено, большая группа монахов отправлялась в храм Касуга в Наре, чтобы, проведя в пути два дня, молиться там до конца Сюмбуна. А молитвенное шествие в столице должно было проследовать из императорского дворца вдоль реки Камо, где в десяти минутах ходьбы на северо-восток от моста Мальвы, вблизи слияния рек Камогавы и Таканогавы, стоял древний храм Симогамо. Им предстояло остановился там на молитвы, а после прибыть в Камигамо, лежавшем в половине ри севернее.

Выйти предстояло после обеда, а пока Симада решил зайти в ведомство правосудия. Третий месяц был уже на исходе. Зимние кафтаны на теплой подкладке стали тяжелы, и многие сменили их на легкие одежды, а гвардейцы на ночном карауле даже не надевали исподнего платья.

Негустая листва на деревьях молодо зеленела. Наконец-то зацвели вишни. Ясное небо, не скрытое ни дымкой, ни туманами, радовало глаз. Начинали раскрываться и цветы на персиковых деревьях. Ивы, с почками, напоминавшими тугие коконы шелкопряда, тоже восхищали.

Внутренние ворота дворца были открыты. Возле них стояли экипажи, плетенные из листьев пальмы, пурпурные занавеси закрывали окна, оглобли были опущены на подставку. По двору сновали туда и сюда чиновники пятого и шестого рангов: шлейф церемониальной одежды заткнут за пояс, в руках вместе с веером белая таблица… Телохранители почетного эскорта в полном параде толпились рядом, за спинами у них мелькали колчаны в виде кувшинов.

В дальнем конце двора глаз Симады вдруг вычленил в толпе сановников тяжёлое лицо с набрякшими мешками под глазами. Исоноками. Стоило подойти, и Симада повернул к нему, но тут же и остановился. За его спиной первой весенней мухой прожужжал шёпоток, в котором явственно слышались слова «небесная кара, змеи из ушей, смертельно болен… »

Симада осторожно обернулся. Судачили охранники Левой гвардии, и если внимательно присмотреться ко двору, злословили и телохранители чиновников двора, и куродо, сновавшие по двору, и найси, сидевшие в экипаже вместе с какой-то госпожой. На всех лицах было написало нескрываемое любопытство и ещё что-то неясное, то ли злорадное, что ли испуганное.

И кто разнёс сплетню? Симада почему-то сразу заподозрил Хигаси: тому явно не терпелось смотаться вчера, и не затем ли, чтобы поведать сестрице рассказ о видении Миёси? Впрочем, Симада тут же вспомнил, что и сам Миёси был в таком состоянии, что, разумеется, тоже в тот же вечер рассказал всем чадам и домочадцам о своём видении у садайдзина, и совершенно бесполезно было просить его держать язык за зубами. Не в том почтенный сэнсэй был состоянии, чтобы взвешенно соображать.

Вздохнув, Симада всё же приблизился к Исоноками, поклонился издалека и остановился, не отрывая от сановника взгляда. Тот понял, отделился от толпы и приблизился к Симаде мерными шагами, великолепный в своем узорчатом кафтане цвета вишни. Лощёные шелка нижней одежды сверкали пурпуром, а под ними виднелось ещё несколько белых одежд.

Симада коротко, в двух словах сообщил, что по поручению садайдзина расследует смерть его племянника Суганэ. Не помнит ли Исоноками-сан, от кого тот получил записку и почему так быстро ушел с пиршества?

Исоноками тоже не тратил времени, не скрывая, что общение со старшим следователем не доставляет ему никакого удовольствия.

— Токихира-сама уже спрашивал меня об этом, — сообщил он. — Записку принял мой слуга, он говорит, что её передали ему впотьмах, лица посыльного было не разглядеть. Тот лишь попросил передать её Суганэ-сану. Мой слуга так и сделал. Суганэ-сан, прочитав её, бросил ее в жаровню, тут же поспешно поднялся и, попросив у меня извинения, вышел. Я не знаю причины его ухода, он не говорил, — опережая вопрос, проговорил Исоноками.

По тяжелому, равнодушному, сытому лицу сановника было ясно, что он не удостаивает лгать, равно было понятно, что ему глубоко плевать на покойника и на причины его ухода с пира. Ушёл и ушёл.

Что и требовалось доказать. Тот, кто вызвал Суганэ на смерть, не оставил никаких следов. Симада поклоном поблагодарил Исоноками, и тот, мерно ступая, как толстый холёный кот, вернулся к друзьям. Симада же зашел к себе в ведомство, и, расположившись в своём кабинете, который пять лет занимал Суганэ, предался невеселым размышлениям.

Надо было признать своё бессилие. У него не было полномочий на допросы высокопоставленных чиновников и приказано было не афишировать ни причины, ни результаты следствия. В этих рамках поиски себя исчерпали. Симада попытался прикинуть, что ещё можно сделать, но лишь беспомощно развёл руками. Это бесило, ибо Симада привык чувствовать себя гончим псом, всегда выходившим на правильный след, однако, — и Симада сам боялся признаться себе в этом, — в чём-то и восхищало его.

Пока невидимый хитрец, как будто бы одержимый духом Сугавары, действовал, как настоящий демон: не светился, не отбрасывал тени, бесшумно проходил сквозь стены, творил, что вздумается… Он издевался, куражился и гримасничал, и тем не менее как-то смог отправить Суганэ на тот свет. Но отправить туда же садайдзина Токихиру?

В серьёзность болезни садайдзина Симада по-прежнему верил мало: он видел Токихиру несколько дней назад, и не заметил, чтобы тот был так уж болен. Скорее, просто боится, вот и всё. Но именно то, что всесильный Токихира испуган до такой степени, что заказывает разорительные богослужения в трёх храмах, чтобы отогнать злых духов, а они, прикидываясь золотыми змеями, вылезают из его ушей — чертовски забавляло Симаду, хоть он и не хотел себе в этом признаваться.

После обеда за воротами возле караульни Левой гвардии столпились придворные. Они взяли луки у телохранителей, призванных сопровождающих молитвенную процессию, и пугали коней звоном тетивы.

Чем ближе было время паломничества, тем чаще пробегали взад и вперед слуги, неся в руках небрежно обернутые в бумагу свертки шелка. Чаще обычного бросались в глаза платья причудливой окраски: с яркой каймой вдоль подола. Дворцовые прислужницы прикрепляли пестрые полоски ткани к головным шпилькам, словно ярлыки в День Удаления от скверны. Когда они проходили по выгнутому аркой мосту дворца, в глаза Симаде бросились яркие лиловые шнуры в их прическах. Женщины повязывали шнуры на разный манер, но всё равно выходило очень красиво, по-весеннему.

В толпе мелькали то знатный юноша, тонкий и стройный в придворном кафтане, то миловидная девушка в небрежно надетых хакама. Поверх них была наброшена широкая одежда, расходящаяся на боках. Позади плетеной шторы в экипаже, небрежно спустив с плеч китайские накидки, сидели придворные дамы в платьях цвета лиловой глицинии, желтой керрии и других модных оттенков. Концы длинных рукавов выбивались из-под шторы, закрывавшей приподнятую верхнюю створку небольших ситоми, и падали вниз, до самой земли. Все старались перещеголять друг друга пестротой своих нарядов.

Но Такадзи-но Эйси среди них не было.

Хигаси появился одним из последних, когда придворные уже выстроились в шеренгу и начали движение к храму. Он молнией метнулся к начальнику и с невинным видом неторопливо пошёл с ним в ногу, делая вид, что вовсе не опоздал, а просто на минутку отлучался по неотложному делу.

Симада предпочел немного отделиться от толпы, и, оказавшись в стороне людского потока, негромко спросил:

— Это вы поведали всему дворцу о видении Миёси?

Гинко покачал головой.

— Вовсе нет. Сплетня пошла из университета. Я проболтался о происшествии только своей сестрице... ну и пятерым фрейлинам-нёбу, которые её причёсывали… — с виноватой улыбкой добавил Хигаси.

Симада прекрасно понимал, что этого было более чем достаточно, чтобы о случившемся узнал весь Госё. Но промолчал, коротко рассказав напарнику о разговоре с Исоноками. По лицу Хигаси было видно, что он и не ждал ничего другого, но грустным тоном выразил вежливое сожаление, что в доме советника так мало заметили.

— А почему вы не любуетесь на подружку садайдзина? — тихо поинтересовался Симада.

— Потому что на неё любуется он сам. Он едет впереди в алом экипаже.

— Не повезло нам.

— Мне, — поправил Гинко. — Такадзи-но Эйси вместе с сестрой едут вон в том экипаже с зелёными занавесками.

Симада невольно бросил взгляд на процессию, уже поворачивавшую на мост, ведущий через реку к храму Симогамо. Вдали, среди множества дубов и вишнёвых деревьев, мелькнули кровли, крытые корой кипариса, устланные длинными стеблями болотного аира с прошлогоднего праздника.

Обычно любого, вошедшего через огромные карминно-красные ворота на засыпанную белоснежной галькой территорию храма Симогамо, сразу охватывало чувство уединенности, чистоты и всемогущества обитающих здесь божеств. Священную тишину нарушали только журчание кристально-прозрачного ручья да шум ветра в кронах обступивших храм вековых кипарисов и вечнозеленых дубов.

Но сейчас многоголосье толпы, скрип повозок и шуршание шелков разрушали царящее здесь спокойствие. А осторожно подойдя ближе к экипажу с зелеными занавесками, уже остановившимся возле сцены для храмовых мистерий, Симада неожиданно услышал от стоящего с другой стороны повозки щеголя.

— Но неужели, Эйси-сан, вы так и не сжалитесь? Я так хотел бы навестить вас сегодня ночью…

Симада сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Из-под зеленой бамбуковой шторы выглядывал церемониальный занавес. Ткань была покрыта узором в виде голых веток зимнего дерева. Из-за занавеса раздался насмешливый голос.

— Это неразумно, Тосиёси-сан. Не хотелось бы строить из себя Оно-но Комати, и заставлять поклонника мерзнуть под окном. Если бы сейчас была восьмая луна, провести ночь на улице было бы просто. Но ведь только третья. Вас продует на весенних сквозняках, и вы подхватите простуду. Но и этого мало: вас может задержать ночная стража, и вы до утра просидите в каталажке. Так что – не стоит беспокоить себя ночным визитом.

— У вас нет сердца, Эйси-сан.

— А у вас его столько, что хватит на пятерых, Тосиёси-сан.

После этих слов поклонник почему-то предпочёл исчезнуть. Настроение Симады, неровное и неустойчивое, чуть просветлело. Девица всё же не принимала всех подряд и явно была весьма разборчива, это радовало. Но сам он подойти и поздороваться не решился.

Строгие, по-старинному крытые деревянными плашками строения, среди которых выделялись внушительное здание главного святилища и сцена для мистерий, были заполнены людьми и жрецами. Проповедник уже занял своё место на возвышении. Наступила тишина. Все, приняв чинные позы, устремили глаза на него, жрецы же занесли в храм богатые дары богам.

После службы все последовали в храм Камигамо, до которого было около получаса ходьбы через лес. За это время неожиданно стемнело, с востока нагнало облака, заметно похолодало. Процессия миновала внешние и средние ворота. Наконец вдали мелькнули каменные псы-охранители, пьедестальные фонари с небольшими шестиугольными крышами с загнутыми углами, плетеные канаты и белые полоски молитвенных бумажек. Потом проступили ворота Тюмон и дворец Хэйдэн. Симада пожалел, что, обманутый безоблачной погодой, не взял что-нибудь потеплее.

Он вошёл павильон для ополаскивания рук, чья ёмкость была исполнена в виде каменной лодки. Вода показалась ледяной. Симада замёрз и мысленно попросил богов, чтобы служение не затянулось: иначе ведь и простыть недолго.

— Замерзли, Симада-сан?

Он вздрогнул. Такадзи-но Эйси, покинув экипаж, стояла у входа, прикрывая лицо веером. На ней были одежды из розового шелка поверх белых одежд, сзади подвязан шлейф придворной дамы. Самое верхнее одеяние, у многих дам затканное густыми узорами, было чистым, на нём проступала лишь одна ветка цветущей сливы, вышитая с поразительным мастерством.

Глава 10. Камигамо

Тучи набухли дождём

над гребнем предгорья.

Тишина кругом.

Проникает в сердце скал

Легкий звон цикад

— Немного, — пожаловался он, жадно разглядывая её, чуть растерянный, но всё же счастливый тем, что она обратилась к нему. Сразу стало теплее, руки согрелись. Она ведь сама пообещала ему встречу здесь, и, надо же, не обманула! — По-моему, дождя не миновать.

Она не успела ответить: возле храма ударил колокол. Мимо них уже шли сановники двора, и Эйси с подошедшей сестрой, привычно закрывавшей веером половину лица, тоже торопливо проследовали к месту перед храмом. Симада издали увидел Токихиру-сама и на сей раз подлинно удивился: в неверном свете фонарей тот и вправду выглядел мертвецом. Дары унесли в храм, ветер, пронизывающий и холодный, дул всё сильнее, и он едва не сорвал прикрепленное столбам тории полотнище, на котором едва читались иероглифы имени божества. Служка подбежал и быстро закрепил полотнище на столбе.

Служители из семейств Абэ и Камо чередой после богослужения вышли на порог храма, Симада взглядом привычно поискал там Арицуги, но его не было. Он не заметил никого из друзей.

...Случилось все мгновенно. Ветер неожиданно стих, и наступившем затишье раздалось странное шипение. Оно разрешилось треском, после чего на только что закрепленном полотнище поверх имени божества вдруг проступили огненные слова.

Жертвуй, не жертвуй,

Пощады не будет.

И напасть продлится,

Покуда не стихнет гнев

В груди Сугавары!

Слова подлинно горели, выжигая на ткани дыры, огромные иероглифы, даже погаснув, стояли, пламенея, на воспаленной сетчатке глаза.

Челюсть Симады непроизвольно отвалилась.

Толпа окаменела и онемела, в ужасе взирая на ворота, потом, через несколько мгновений, все точно ожили, женщины завизжали, что-то загалдели сановники двора, Симада же увидел, как сквозь толпу поспешно продирается Хигаси. Он вылетел в первый ряд и кинулся к сгоревшей ткани.

Симада опомнился и, как пёс, ринулся за ним. Они столкнулись плечами возле тории, Симада нечаянно толкнул Гинко, но успел поймать отлетевшего в сторону напарника за рукав. Тот легкий, почти невесомый, сделал круг возле столба, и они с Симадой едва не столкнулись лбами.

Ни один не обратил на это внимание. Оба завороженно разглядывали сгоревшую ткань, глаза Гинко метали искры, нос по-лисьи вытянулся, Симада потрясённо щупал пальцами остатки сгоревшего полотнища, тоже вдыхая исходящий от него странный запах. Чудо спальни Суганэ повторилось на их глазах.

— Чтоб я лопнул… Что это было? Как?

Симада зажал в руке кусок ткани, и показал глазами наверх, где полотнище было привязано. Гинко молниеносно взобрался по столбу вверх, отвязал его и спрыгнул вниз. Тут Симада опомнился и вздрогнул. Он просто делал своё дело, но теперь мысль о том, как он выглядел в глазах Эйси и всего двора, смутила его. Но, торопливо обернувшись, он понял, что едва ли на них с Гинко кто-то вообще обратил внимание: сгущались сумерки, все сановники столпились в центре двора храма у фонарей, там стоял странный гвалт и раздавались женские и мужские крики. Похоже, Токихире-сама стало дурно.

Симада перевёл дыхание.

— Где тот служка, что поправлял полотнище? Ты запомнил его? — Симада и сам не заметил, как перешёл на «ты».

— Вон он, — уверенно указал Гинко на стоящего за настоятелем служителя.

Храмовый монах и не думал никуда бежать и ни от чего отпираться. На полотнище развязалась тесёмка. Настоятель увидел непорядок и послал его закрепить полотнище на тории. Он его и закрепил. Вот и всё.

Тем временем, садайдзина, лишившегося чувств, уложили в палантин и торопливо понесли в город. Гинко исчез, но через несколько секунд снова возник в толпе. Крутился там и что-то вынюхивал. Сановники почти бегом устремились к выходу, те, кто приехали на лошадях, взлетели в седла, слуги погоняли волов с повозками, в которых были женщины. Везде царила полная неразбериха. Симада с досадой проводил глазами экипаж с зелеными шторами, но понял, что пытаться задержать его неуместно: на землю уже падали первые тяжёлые капли дождя.

Вскоре храмовый двор опустел. Симада решил переждать ливень под навесом в храме – это было разумнее. Вскоре рядом с ним плюхнулся и Гинко. В свете горевшего каменного светильника, его физиономия лучилась восторгом. Симада поинтересовался, что удалось узнать.

— Она и вправду прелестна, как майская роза.

Симада саркастично хмыкнул.

— Сиречь, как я понимаю, вы воспользовались суматохой, чтобы разглядывать подружку садайдзина?

Хигаси отверг упрёк.

— Да, но не только. Одержимый служебным рвением, я до дождя успел выяснить, что произошло. Служка, подтянувший полотнище, тут подлинно ни при чём. Вот, — Хигаси протянул Симаде какой-то обгорелый шнурок. — Шнур, пропитанный маслом, был прикреплён к тории, а конец шёл к фонарю за толпой. Всё, что нужно было сделать: незаметно сунуть конец шнурка в огонь и отойти. Шнур медленно прогорал, шла служба, огонь дошёл по шнуру до ворот, этот непонятный состав, которым были написаны иероглифы, вспыхнул, слова загорелись огнём. Но человек, сделавший это, мог либо давным-давно уйти в город, либо смешаться с толпой, либо зайти в храм. Имей я кусок такого же неповрежденного шнура, мог бы просчитать время сгорания одного сяку, сравнить его с общей длиной шнура, и легко понял бы, сколько времени было у поджигателя. Но что гадать? Чтобы смыться, много времени не надо.

— Но он должен был это всё заранее приготовить…

— Иероглифы нанесены так же, как в спальне Суганэ, не отрывая руки от надписи, сплошными линиями. Это, очевидно, условие того, чтобы огонь мог зажечь следующий иероглиф. Но как быстро это можно сделать? Настоятель сказал, что полотнище повесили давно, в начале третьей луны. Если этот состав не боится воды и снега, это можно было сделать когда угодно.

— Хитрая бестия, — спокойно заметил Симада, снова признавая поражение. — Однако я полагаю, что, уронив веер, этот человек наклонился, нашёл шнурок в траве, распрямился, сунул его в огонь, закрывая руки веером, после чего смешался с толпой. Никуда он не уходил.

— Если это так, к его портрету, сэнсэй, надо добавить ещё одно качество: железное самообладание.

Симада пожал плечами.

— Трусом не назовёшь, конечно, но он почти ничем не рисковал. Даже если на него обратили бы внимание, никто не связал бы уроненный веер и пламенеющую надпись с угрозами Токихире в семи кэнах отсюда. Не столкнись мы с этим в спальне Суганэ – тоже ничего бы не поняли.

— Однако я не исключаю, что завтра нас вызовут к садайдзину, — напророчил Хигаси.

— Я удивляюсь, что до сих пор не вызвали. А вы всё ещё не отказались от вашей фантастической версии про одержимого духом Сугавары?

— Лишняя версия рукав не оттягивает. Но теперь стало понятно, что Суганэ был просто разминкой для этого человека, а ныне он подлинно вышел на того, кого хотел уничтожить изначально. Он ненавидит Фудзивару-но Токихиру и ни перед чём не остановится. Хотя, заметьте, он до сих пор не совершил ничего, юридически наказуемого.

— Мы снова в тупике.

— Вовсе нет. Если на вашу дорогу навалило бурелома, это не значит, что вы идёте не туда. Вы не заметили одной мелочи. А она весьма любопытна.

— А именно?

— В десяти кэнах к югу от фонаря была установлена ширма, за ней сидели фрейлины. А за ними стояли сёстры Такадзи – Набуко и Эйси. Они могли случайно видеть этого человека.

— Я на это много не поставлю.

— А я, напротив, поставлю семь из десяти.

Симада удивился.

— С чего бы?

— Фрейлины сидели за ширмой, а перед ними была толпа. Сидя, они почти ничего не видели из того, что происходило впереди. Им ничего не оставалось, как либо болтать друг с другом, либо пялиться по сторонам. Фонарь стоял в стороне. И если к нему подошёл мужчина-сановник, фрейлины могли бы обратить на него внимание. Они не заметили бы снующих везде храмовых служек, монахов и челядь. Не обратили бы внимание на погонщиков мулов и куродо. Но аристократа заметили бы.

Симада кивнул.

— Да, это разумно. Вы подметили, чьи это были фрейлины?

— Да, найси из свиты сестры Токихиры. Она тоже была тут. Завтра я поговорю с ними, а вы расспросите сестёр Такадзи.

— Хорошо, — покладисто согласился Симада, радуясь поводу для новой встречи с Эйси. — Но не исключено, что шнур прогорает медленнее, чем мы предполагаем, и это было сделано ещё до того, как сюда пришли паломники из дворца. Тогда ему и прятаться было незачем: он исчез ещё до богослужения.

Хигаси задумался, но в итоге покачал головой.

— Не поглядев на дело своих рук? Я бы на его месте остался, затерялся бы в толпе и полюбовался на впечатление, произведенное этими письменами на Токихиру.

— Значит, у вас тоже железное самообладание.

Хигаси отверг и похвалу.

— Вовсе нет, обычное лисье любопытство.

…После дождя, уже впотьмах, они добрались до дворца. Симада с горечью думал, что неизвестный злоумышленник идёт на три шага впереди них, и изловить его шансов мало. Он сообщил это Хигаси, но тот только пожал плечами.

Едва они, усталые и заляпанные, заявились в дом, где квартировали, как со двора раздались голоса, окликающие его. Симада поднял ситоми и выглянул за окно. Камо-но Арицуги и Имадэгава-но Сигури, задыхаясь на бегу, влетели к нему и забросали вопросами о произошедшем.

— Вы же там были? Как он выглядел? Был похож на себя? Что сказал?

— Кто, боги?! Вы о чём?

— О Сугаваре, конечно!

— Какой Сугавара? — совсем потерялся Симада.

— Митидзанэ, конечно, кто же ещё! Так вы там не были, что ли? Все толкуют о призраке Сугавары, только об этом и говорят! Мы-то думали, вы оттуда!

Симада переглянулся с Хигаси.

— Мы там были, но никакого призрака Сугавары там не было.

— Как? Все только и говорят, как в Камигамо появился призрак Сугавары, угрожал Токихире смертью и довёл его до обморока. Эх, такое пропустили!

— Не могут же все врать!

— Но кто это говорит? — вмешался Хигаси.

Сигури сверкнул глазами.

— Все! Весь клан Камо, Ки-но Цураюки сочинил жуткие стихи про призрака, начальник дворцовых кладовых Тайра-но Марэё пришел едва не обосравшимся со страху, Исоноками-но Якацугу слёг с сердечными болями! Все, буквально все твердят, что видели его! Это всё ты, чёртов Арицуги, из-за тебя всё пропустили!

— Да причём тут я? Знал бы, что такое будет… — вяло оправдывался Арицуги.

— А почему вас там не было? — полюбопытствовал Хигаси у Сигури.

— Были, да вот этот, — он ткнул в грудь дружка, — всё испортил. Омиро наш приболел, мы были у него, но потом решили, что вдвоём сходим на службу. Так этот звездочёт проквакал, что к вечеру точно будет дождь, и в Камигамо мы не пойдём, а то промокнем. Ну, мы и не пошли, а в итоге — вот вам! — всё интересное пропустили!

— Не было там никакого призрака Сугавары, — твердо ответил Симада, но тут напоролся на осторожный взгляд Хигаси, точно предостерегающий его от излишней болтовни. На мгновение замер, потом продолжил, — на полотнище, растянутом на тории, возникла странная надпись с угрозами и упоминанием имени Сугавары, все перепугались, а никакого призрака там не было.

Сигури и Арицуги переглянулись.

— А ты вообще, Асига-кун, в призраков-то веришь? А вы, Хигаси-сан? — подозрительно хмыкнул Сигури.

— А это имеет значение? — иронично поинтересовался Симада.

— Понимаешь, — вяло растолковал Арицуги с некоторой долей высокомерного презрения, — есть люди, у которых просто закрыто внутреннее зрение. У кого-то — по слепоте духовной, у кого-то — за ненадобностью им призрачных явлений. А кто-то настолько привык к низменным явлениям тленного материального мира, что поверить не может в то, что их превышает…

И Сигури с Арицуги двинулись к выходу. Симада не обиделся, что его обозвали бесчувственным дубом, но саркастично спросил им вслед:

— Получается, я слеп, как крот, а ворюга Тайра-но Марэё и мастер доносов Исоноками-но Якацугу — высокодуховные созерцатели призрачных явлений, что ли?

Ему не ответили: друзья уже покинули его.

— Вот так и рождаются легенды,— хмыкнул Хигаси,— хотя…

— Хотя?

— Я, едва увидев надпись, ринулся к ней: поглядеть хотел, что за состав горит-то так? И, судя по тому, что мы у шеста тории лбами столкнулись, вам пришла в голову та же самая мысль. Пока мы полотнище снимали да пялились на него, мы же на толпу не глядели: не до того было. И если за нашими спинами вдруг возник бы призрак Сугавары — мы бы его и не заметили. Просто потому, что не тем интересовались и не туда смотрели.

Симада прожёг глазами напарника.

— Вы это серьёзно?

— Почему нет? Я не стремлюсь заслужить имя духовно просветлённого, но, как законник да и просто разумный человек, я знаю, что у меня на затылке глаз нет, и увидеть я могу только то, на что смотрю. Я не видел ваших друзей в Симогамо, но это не значит, что их там не было…

— Ещё бы, если пялиться на наложницу садайдзина, где уж знакомых заметить!

— Так если пялиться на сгоревшую тряпку, призрака за спиной тоже можно не разглядеть…

Симада резко отстранился, с досадой хмыкнув. Сам он полагал, что толпа могла сама себя мистифицировать, увидя у храма то, чего там быть не могло. Однако он не мог игнорировать и вес приведённого Гинко аргумента. Да, увлеченные появившейся надписью, они с Хигаси больше ничего не видели. Так призрак Сугавары там… был или не был?

При этом отчасти был прав и его дружок Сигури: кто-то видит призраков и там, где их никто не видит, и даже там и тогда, где никакого призрака быть не может, ну а кто-то может и под носом у себя ёкая не разглядеть. Особенно, если тебе вовсе не до ёкаев…

Но надпись на тории ничего чудесного, кроме удивительного состава, не содержала, и механизм воспламенения был ими вполне понят. Ничего мистического там не было. Можно ли допустить, что кто-то опять решил попугать – теперь уже именно того, кого изначально хотелось, Токихиру-сама, а тут вдруг из тонкого мира ёкай, принявший образ Сугавары, высунулся? Удивительное совпадение получается…

Он изложил эти соображения Хигаси.

— А что если… состав этой надписи как раз и обладает свойством вызова духов? — задался вопросом Гинко.

Симада растерялся. Эта мысль ему в голову не приходила. Ему вообще никогда не приходили в голову мистические мысли, а когда его на них наталкивали, он сразу терял нить рассуждений и не знал, что сказать. Сейчас сказанное Гинко ошеломило.

В принципе, это не исключалось, конечно. Некий колдовской состав, заставляющий людей галлюцинировать… Суганэ, кстати, увидел призрака, когда был трезв, но пьяным видел только надпись и ничего больше. Может, сакэ предохранял голову от видений? Но почему тогда он сам нынешним вечером видел надпись, причем сразу после того, как она догорела, но ничего не ощутил?

— А вы сегодня в храме, когда разглядывали ткань, что почувствовали?

Хигаси вздохнул.

— Запах голубиного помёта, полыни и горелой тряпки.

— Запаха призрака не было?

— А чем пахнут призраки?

— Не знаю.

Оба умолкли, потом Симада сказал, что валится с ног.

— Завтра вы допросите фрейлин, а я поговорю с сестрами Такадзи. Кроме того, надо всё-таки попытаться понять, где кончается обычное трюкачество, и где начинается мистика. Всех, кто был в Камигамо, с кем будете завтра разговаривать, просите описать увиденное. Вечером сравним. Если нас вызовут в дом к Токихире, о мистике пока не говорим. Отчитаемся только о том, что можно доказать, а не о том, для чего нужен третий глаз.

Хигаси указал за окно.

— А нам и ждать никого не надо. Вот из дома Токихиры идет начальник императорской гвардии Фудзивара-но Осабэ. Я его знаю, он тупой служака, преданный пёс Токихиры. Сегодня гвардейцы по его приказу столпились вокруг садайдзина, когда надпись вспыхнула. Я мимо бежал, слышал. Пойдемте, у него и спросим. Он же знает, что мы расследуем смерть Суганэ.

Симаде не хотелось никуда идти, но Хигаси был прав: лучшего человека, чтобы проверить наличие в храме призрака у них не было: Осабэ был тупоголов и начисто лишён фантазии и воображения. Да и зачем они солдафону-гвардейцу?

Глава 11. Путаница и неразбериха

Словно кто-то играет на цитре -

Град по застрехе стучит.

В дорожной гостинице

Сильно дымит

Переносный очаг ...

Осабэ-сан, однако, спутал им все карты. Он ответил, что белая тень огромного человека наклонилась над садайдзином, солдаты по его приказу загородили Токихиру-сама, но странная тень всё равно зависла над экипажем министра. Тот вытянул руки вперед, точно пытаясь защититься, закричал и лишился чувств.

Видел ли он, Осабэ, горящую надпись? Видел, конечно. Буквы вспыхивали, как китайские шутихи. И слова эти издевательские. И это в храме Камигамо! Немыслимо! А ведь до того его люди на ри в окрест все осмотрели да обшарили, никаких опасностей не было. И вот нате вам.

А видели ли люди Осабэ-сана висящее на тории полотно? Видели, конечно, и он его видел. Но кто же мог подумать, что эта драная тряпка вдруг загорится? Симада с Хигаси незаметно переглянулись. Несмотря на тупоумие, солдафон рассуждал абсолютно логично.

А у призрака было лицо? Его можно было узнать? Правда ли, что он был похож на человека? Осабэ задумался. «Он был как сгусток тумана,— наконец проронил он,— или как дым от костра, если сунуть в него сырой валежник и ветки сосны. Но он не стелился по земле, а уходил вверх, и потому напоминал человеческую фигуру. И странно наклонился, точно его пригнуло ветром, но не развеяло. Лица я не видел».

Поблагодарив начальника императорской гвардии и распрощавшись с ним, законники вернулись к себе.

Симада с досадой плюхнулся на дзабутон. Хигаси, невесть с чего замешкавшись на веранде, вскоре появился в комнате с охапкой сырого валежника и двумя сосновыми ветками. Всё это он уложил в жаровню и раздул угли. Симада хмыкнул.

— Ждёте призрака?— язвительно осведомился он

— Нет, просто пытаюсь представить белую тень. Может, нужно заклятие? Цутомитэ гоёу рэйшин ни нэгаи татэмацуру[1], — забормотал Гинко.

Не помогло. Сырой валежник чадил беловатым дымом, тут же разлетавшимся на весеннем сквозняке.

— Бросьте дурака валять, — посоветовал Симада.— Завтра с утра допросите всех фрейлин, но надолго не отлучайтесь, чтобы, когда нас вызовут, пойти к Токихире.

— Хорошо. Но этот человек, как мы сами признали, ничуть не глупее нас, значит, следов он и тут не оставит. Но теперь я, судя по жесткости его шагов, думаю, что это все-таки месть. Причем, самая безжалостная и неукротимая. Он спокойно и обдуманно позорит Токихиру и доводит его до… — Хигаси умолк, но тут же продолжил. — До чего, кстати? Пока, уже почти год, он заставляет его психовать и нервничать, а сегодня довёл до обморока, но будем честны с собой: никто не затевает такие авантюры из-за желания просто попугать садайдзина. Его хотят убить, причем довести до смерти последовательно и неумолимо, каждый раз напоминая, за какую вину он расплачивается. И если раньше этот человек действовал осторожно, не выходя на широкую публику, ныне он публично объявил войну Токихире.

— Думаете, в следующий раз он обнаглеет от безнаказанности и попадётся?

Хигаси покачал головой.

— Нет, он же просто наносит неизвестный состав на видимую всем поверхность, обеспечивая после возможность воспламенения. Он почти ничем не рискует, но ваша гипотеза о том, что это враждебная Токихире чиновничья клика, тут не выдерживает критики: этот человек молод и быстр, как белка. Разве что он просто нанят ими? Но упоминания о Сугаваре постоянны и упорны. И для этого человека это имя – явно не пустой звук.

— А свою идейку об одержимости этого ловкача духом Сугавары вы оставили?

— Почему? Я и сам немного одержим Митидзанэ. Подвернись мне возможность сделать безнаказанную пакость садайдзину, я не устою. А почему? Из-за Сугавары.

— И девицы Сэйко.

— Одно другому не мешает, — кокетливо отбрил Гинко.

— Кстати, простите, что лезу не в своё дело, но почему вы уверены, что, случись что с садайдзином, его наложница выберет вас, а не затворится в дальнем монастыре?

Хигаси криво улыбнулся.

— Вы задаёте абсолютно разные вопросы. Случись что с садайдзином, — Гинко странно подчеркнул эти слова, — Сэйри не уйдет в монастырь, потому что ненавидит его. А вот то, что выберет она именно меня, — он вздохнул, — это действительно вопрос глубокой стратегии и умной тактики.

— Но почему ненавидит? — удивился Симада, вычленив из ответа Хигаси то, что поразило его. — Он недурен собой, даже красив, ему нет и сорока, и он находится на вершине успеха. Разве для женщины этого недостаточно?

— Не надо думать, сэнсэй, что всё женщины одинаковы. Моя сестричка как-то утром, едва садайдзин уехал, навестила Сэйри. Как вы думаете, чем она занималась?

Симада пожал плечами. Чем может заниматься женщина утром? Причесывалась, одевалась или смотрелась в зеркало?

— Она лазила по постели и собирала с футона волосы Токихиры.

Симада почувствовал, что замерзает.

— Зачем они ей?

Хигаси расхохотался.

— Вы и этого не знаете? Она женщина и бессильна перед мужчиной. Точнее, её сила в бессильной злобе и… колдовстве. Она сплела куклу Вара Нингё, но туда нужно спрятать волосы или обрезки ногтей или что-то, испачканное в крови того, кому желаешь смерти. Затем необходимо нарядиться в белое кимоно, повесить на грудь зеркальце, а на голове укрепить подсвечник на три свечи и поджечь. Потом пойти с куклой в синтоистское святилище, укрепить тело куклы на стволе дерева длинными железными гвоздями.

Симада кивнул. Он вспомнил. Обряд Уши-но Коку Маири проводился в течение столетий и многие деревья при храмах буквально утыканы гвоздями. Говорили, что эффект от проклятия может быть разным. Иногда человек медленно умирал от болезней, иногда его начинали преследовать неудачи, а иногда за ним начинает охоту мстительный дух ками…

— Но это же всё ерунда.

— О, а вы пробовали?

— Нет, разумеется, но разве такой вздор может подействовать?

— Но если вы не пробовали, откуда же знаете, что не действует? Это нелогично.

— Какая тут логика? Во время учебы у меня на день экзамена попал «день запрета», но экзамен из-за этого никто бы не перенёс. Я пошёл и сдал. Я помню своё первое дело. Я преследовал преступника, но у меня по календарю был «день запрета». И что было делать? Подождать денёк? Я плюнул, помчался за убийцей и поймал его. И с тех пор это стало доброй традицией. Не верю я в колдовство, видения и откровения. А, кстати, профессор Миёси был в храме?

— Нет, он как раз отменил лекции и объявил дни ритуального запрета. И сынка его тоже не было… Похоже, профессор внял указаниям золотых змей и испугался их предостережений куда больше, чем гнева Токихиры.

— А почему наложница садайдзина ненавидит его?

— За высланного отца, разумеется. При этом дайнагон Киёцура не имел ни малейшего отношения к Сугаваре, они даже знакомы не были. Просто Токихира был в доме и увидел дочку, но папаша не соглашался отдать её, как старший советник Куницунэ — жену. В итоге его обвинили в пропаже документов и отправили в Цукэно.

Симада только вздохнул.

— Ладно, я с ног валюсь. Отложим всё до завтра.

…Оставшись один, Симада хотел было ещё раз обдумать всё, случившееся сегодня, но не успел – просто провалился в чёрный сон без сновидений.

…Новое утро порадовало Симаду солнечной погодой, но огорчило его собственной глупостью: вчера, раздеваясь, он сбросил парадное одеяние, основательно заляпанное дождём, прямо на пол. В итоге его пришлось отправлять к прачкам, а самому обрядиться в обычное форменное платье.

Он намеревался сегодня, наконец-то, добиться определённости от Такадзи-но Эйси. Если он ей не противен, пусть назначит время ночного свидания. Если же он не по душе – пусть не морочит ему голову! Впрочем, она вроде и не морочила: он видел, что в храме она хотела поговорить с ним, но начавшееся раньше богослужение помешало ей. Ну что же, сегодняшний день, надеялся он, будет удачнее. Он придёт прямо в дом. Сегодня, в последний день весеннего Сюмбуна, она будет дома, и тут он внесет ясность в отношения.

До полудня он, однако, ждал, что его вызовут с садайдзину: хоть срок расследования им не оговаривался, на взгляд самого Симады, Токихира давно уже должен был потребовать от них отчёта. При этом втайне он надеялся, что Токихире сейчас не до следствия, и подумал, что если садайдзин действительно сильно болен, то можно будет заняться личными делами, тем, что его подлинно интересовало.

Время шло, а вызова не было, и втайне обрадованный этим Симада направился через теремные ворота в дом Эйси, попутно бросив взгляд на павильон Ночной прохлады.

Он вошёл и сразу направился в главный зал, не дожидаясь, пока о нём доложат: хотелось застать Такадзи-но Эйси одну. Не вышло. Он вошел и обомлел: на фоне ширмы с весенними цветами возле большой чугунной жаровни сидели две женщины, одетые с удивительной роскошью и вкусом: одна наигрывала на сямисэне старинную мелодию «Память о тебе», вторая напевала и одновременно вышивала узор на больших пяльцах. Игла так и мелькала в её проворных руках. На семейном алтаре в память предков мягко дымились ароматические палочки. В этой картине было столько уюта и покоя, столько тишины и мира, что Симада едва не застонал, впервые осознав, какую же безрадостную, бесцветную жизнь он вынужден вести последние годы. Бегаешь, как собака, что-то перекусывая на ходу, что-то выясняешь, вынюхиваешь и расследуешь: дни летят, а вспомнить нечего.

Тут его заметили.

— Симада-сан, — сямисэн умолк.

Он поклонился и тоскливо пояснил, что ему необходимо узнать, не видели ли они, чтобы в храме Камигамо кто-то подходил к каменному фонарю к югу от того места, где они стояли?

Эйси, быстро взглянув на него, покачала головой.

— Нет, дул сильный ветер, становилось холодно, я смотрела на службу и ждала её конца. Я не видела, чтобы кто-то проходил мимо. К югу от нас сидели фрейлины-найси, они были ближе к фонарю, может быть, они что-то заметили.

Симада ничего другого и не ожидал, но тут заговорила Набуко-сан. Голос её был удивительно мелодичен.

— Если я правильно понимаю, вас интересует некто, останавливавшийся около фонаря?

Симада кивнул, подивившись красоте и глубине голоса женщины. Он кивнул.

— Такой человек был. Он был в монашеском облачении и накинутом на плечи и голову легком храмовом одеяле. Но едва ли это был монах: у него под рясой были подвязаны штаны, я бы сказала, гвардейские сасинуки, потому что ряса немного топорщилась на ногах, из-за этого он казался полноватым, но его щиколотки и запястья были очень худы. Мужчина не нагибался над фонарём, просто стоял рядом и кутаясь в одеяло. Потом вспыхнула надпись на тории, стало темнее, а этот человек исчез.

— Лица вы не рассмотрели, Набуко-сан?

— Он прятал лицо, точнее, ни на кого не смотрел, стоял, чуть опустив голову, и одеяло закрывало его полностью.

— Он высокий?

— Да, он был выше любой женщины, ростом с вас.

— Благодарю вас.

Было за что благодарить. У него впервые появилось описание преступника. Да, осторожно закрывшего лицо, но описанный явно не был призраком. Худой, с него ростом, легко раздобывший монашеское облачение в день службы, а значит, имевший доступ во внутренние помещения храма. Конечно, раздобыть рясу он мог и другим способом, но всё это говорило о том, что это человек из плоти и крови. Теперь надо было потолковать с Камо-но Арицуги. Хоть и разжалованный, оммёдзи знал в храмах всех и мог подсказать способ получения рясы.

Однако он снова … увлёкся. Потом разберётся, а сейчас ему хотелось бы улучить минутку и потолковать наконец с Эйси наедине. Но как это сделать? Может, она проводит его, когда он будет уходить? Он поднялся, внимательно глядя на Эйси, рассчитывая, что она поймает его взгляд. Он заметила его и встала. И провожая его, они снова оказались в коридоре, выходящем на веранду. Лучшего и желать было нельзя. Прекрасная возможность!

Увы! Она оказалась безжалостно испорчена! Едва они уединились, так по полу прошуршали тихие шаги. Уверенный, что это Набуко-сан, он повернулся и увидел своего напарника Хигаси.

Тот мгновенно понял, что помешал влюбленным, но в оправдание только жалко развёл руками.

— Прошу меня извинить, но всем чиновникам от пятого ранга требуется немедленно собраться по местам службы. Будет зачитана высочайшая депеша.

Симада зло скрипнул зубами. Воистину над ним куражились недобрые демоны! Он опять не успел объясниться! Симада не мог высказать всё, что накипело на душе, просто поклонился Эйси, сжал зубы и молча пошел следом за Хигаси. И лишь миновав порог дома и оказавшись на улице, остановился и коротко, но зло ругнулся, поминая всех мерзких демонов ночных сумерек.

Гинко кивнул, понимая его досаду, однако тут же заметил, что всё совсем не так дурно.

— Не следует так расстраиваться. Возможно, мы последний день занимаемся этим делом.

— Что? — остолбенел Симада.

— А вы не слышали? Для Токихиры-сама читают Сутру Будды Исцелителя, а это, сами понимаете, значит, что дело совсем скверно. А раз так… Сынки Токихиры неспособны бороться за власть: Ясутаде всего девятнадцать, и с головой у него, как говорят, совсем нехорошо, Акитаде – десять, а Ацутада вообще ещё в пеленках. Так что все родовые поместья прихватит братец Токихиры-сама — Тадахира, и он, говорят, уже несколько дней активно суетится.

— А что за депеша пришла?

— О чтении сутры «Конкомё сайсё окё» о благополучии государства.

Симада вздохнул. Чиновников регулярным собирали на чтения сутр «Нинъо» и «Сайсё», но это был ритуал, осуществляемый по особым случаям. И ради этого ему придется сидеть в департаменте юстиции? Зла не хватает. Можно было подумать, на Токихире зиждется благополучие государства!

— Так вы не видели фрейлин?

— Почему? Видел. Но они полные дурочки и, похоже, ничего толком не заметили. Впрочем, одна описала высокого монаха, который за несколько минут до появления надписи стоял там. Остальные рисуют придворного в роскошном наряде, толстого служку, молодого красавца-куродо, и ещё невесть кого. Сочиняют.

Оба, миновав павильон Курододокоро, подошли к юридическому ведомству.

— Мелких дел накопилось, пока мы с Суганэ возились, с десяток, — пожаловался Хигаси. — А кстати, нам сегодня нужно получить содержание. Сразу после прочтения депеши пойдём. Хорошо бы успеть до дождя.

Все, имевшие чин и состоявшие на государственной службе, дважды в год, весной и летом, получали содержание: материалы для одежд, шелк, вату, полотно. Разумеется, первым всё должен был получить он, глава ведомства, и наглец Хигаси явно рассчитывал за компанию тоже выбрать себе что получше. Намерения младшего следователя откровенно читались на его циничной лисьей физиономии.

Несколько часов они провели в ожидании депеши, обсуждая мелкие дебоширства, две попытки поджога и воровство в предместье трех ваз и двух курильниц. Всё это была скучная мелочь, но что поделаешь?

Потом Симада снова вернулся к происшествию в Камигамо.

— Набуко-сан очень точно описала этого человека, и теперь ясно, что это не призрак, а живой человек. Он сумел получить храмовую рясу, значит, как минимум, имеет доступ туда, где они хранятся. Завтра я поговорю с Камо-но Арицуги. Он там знает всех.

Симада остановился, поймав на себе странный взгляд Гинко.

— Я что-то не то говорю? — спросил он Хигаси.

Тот пожал плечами и развёл ладони в стороны.

— Мне удалось повидать не только фрейлин, но и Сэйко. Она говорит, что, хоть самому Токихире врачи ничего не говорят, уверяя его, что скоро ему полегчает, но его родне сказали совсем другое. А именно, что все симптомы болезни напоминают ту, от которой год назад скончался дайнагон Цутимико. Если это — правда, и Токихира при смерти, кто вообще теперь вспомнит про Суганэ, и кого будет интересовать, что случилось в Камигамо? И где гарантия, что всё это — не происки людей будущего министра Тадахиры? А если да — тогда чем меньше мы знаем, тем спокойнее спим. При этом надо подрубить и почистить хвосты. Новая метла может мести по-новому, и нам надо, чтобы наш двор был чистым.

Симада вздохнул. Хигаси, конечно, был циником, но, в принципе, подобная мысль мелькнула у него самого в голове ещё утром, когда их не вызвали к Токихире. Но бросить дело на полпути? Ему хотелось поймать смутьяна. Однако если Токихира больше не нуждался в расследовании, почему бы и в самом деле не заняться наконец-то личными брачными делами, а? Сколько можно откладывать?

Эта одинокая собачья жизнь порядком осточертела.

__________________________________________________________

[1]Явите пять светлых ян душ богов, почитаю, поклоняюсь.

Глава 12. Удача

Тихо сбегают капли...

С ветки на ветку ивы речной.

Откуда такая лень?

Едва меня сегодня добудились.

Шумит весенний дождь.

«Чистка двора» заняла несколько дней, и счастье, что ничего серьёзного в эти дни не случилось. В итоге все жалобы были рассмотрены, все дела завершены. Они с Хигаси получили содержание, в результате чего младший следователь стал одеваться просто роскошно, явно лелея брачные планы, а Симада твердо решил наконец увидеться с Эйси.

И на сей раз добрые боги расчистили ему дорогу. Он вечером ждал неподалеку от павильона Ночной прохлады и увидел девушку издалека, когда она спешила домой отдать распоряжение об ужине.

Эйси тоже заметила его издали, и замедлила шаг. Сам Симада решил, что сегодня или никогда решится его судьба. И по его решимости, написанной на лице, Такадзи-но Эйси тоже всё поняла.

— Я могу навестить вас сегодня вечером, Эйси-сан? — эта прямая фраза, откровенно говорившая о его намерениях, сейчас показалась ему какой-то вымученной.

Эйси стояла перед ним молча.

— Но если я вам не по душе, достаточно сказать слово, — сердце бешено заколотилось в его груди.

Девушка вздохнула и покачала головой.

— Нет, Симада-сан.

В его глазах потемнело. Ну, вот и всё. Но Эйси неожиданно договорила.

— Я могу только стать вашей … второй женой.

Симада с трудом разжал стиснутые челюсти, не совсем понимая услышанное. Второй женой? Но у него нет первой жены! И никогда не было. Ни одна женщина не хотела становиться второй женой: ведь это значило постоянно потакать капризам и подчиняться приказам старшей! О чём она говорит?

— Второй женой? — ошеломлённо переспросил он. — Я холост…

— Я знаю. Но я буду вашей женой только в том случае, если вы возьмёте старшую жену. Мою сестру Набуко.

Симада растерянно сморгнул. Теперь он понял её — сразу и безоговорочно. У Набуко с её изувеченной щекой почти не было шансов выйти замуж. Но увечье появилось из-за спасения сестры, и теперь Эйси хотела обеспечить будущее Набуко. Это было просто, понятно, благородно.

Симада задумался. Сам он считал, что взять вторую жену можно лишь в том случае, если первая не может родить наследника. В остальном же мысль о двух женщинах в доме, ревнующих, соревнующихся друг с другом за внимание мужа — никогда не прельщала. К чему это?

Но сестры Такадзи привязаны друг к другу, а Набуко умна и спокойна. Едва ли они будут ссориться. И уж хоть одна из двух жен наверняка родит ему сына. И для любой из них ребенок другой будет не чужим сыном соперницы, а родным племянником. А что? С какой стороны не посмотри — это удачное решение…

— Ваша сестра не против союза со мной?

— Она считает, что никогда не выйдет замуж и смирилась с одиночеством. Но я не хочу оставлять её одну. И не оставлю.

Он решился мгновенно.

— Известите Набуко-сан, что сегодня я навещу её. Где её спальня?

Эйси смутилась.

— Слева от веранды. Но я не хотела бы, чтобы сестра догадалась, что это моя мысль…

— Если я заявлюсь без предупреждения, она испугается. Скажите, что желание взять замуж вас обоих высказал я сам.

— Сестра очень умна, — вздохнула Эйси.

Симада пожал плечами.

— Когда я недавно был у вас, меня искренне пленила та прелестная картинка, когда вы обе сидели у ширмы с розовыми весенними цветами, она вышивала, вы пели. Ещё тогда у меня возникло желание всегда видеть эту картину на пороге своего дома. И сейчас я думаю, что это будет действительно прекрасно.

— Эйси, Симада-сан… — Такадзи-но Набуко уже подходила к дому. — Почему ты не предложишь гостю войти?

— Симада-сан предлагает нам с тобой стать его жёнами.

Набуко замерла, но тут же и улыбнулась.

— Эйси, я же говорила тебе…

Симада видел, что Эйси сжалась и точно стала меньше ростом. Симада же неожиданно успокоился. Он уже принял решение и теперь сразу резко вмешался. Может быть именно потому, что мысленно уже женился на сестрах Такадзи.

— Прекратите перебранки! Ваши споры могут подождать. Сегодня на второй страже я навещу Набуко-сан, через неделю, на четвертой луне – Эйси-сан. И не смейте мне перечить! Обе.

Эйси замерла с открытым ртом, но в глазах её читался восторг. Набуко-сан тоже удивленно смолкла, растерянная и оторопевшая. Было заметно, что с сестрами никогда никто так не разговаривал. Симада хмыкнул. Ничего, пусть привыкают. Он не потерпит в своем доме ненужных споров и пустых препирательств!

В итоге, заявившись на второй страже в дом Такадзи, он нашел впотьмах спальню Набуко. Он ожидал новых возражений и споров, но их не было. Видимо, сестры сумели договориться обо всем сами.

Набуко оказалась ласковой и мягкой, как водная гладь прохладного ручья. Соединение с ней было не только удовольствием для тела, но и пиром для ладоней: он с удовольствием гладил шелковую кожу и столь же прекрасные шелковистые волосы. Овладев Набуко, с удивлением понял, что у неё никогда не было мужчины. Сам он быстро осмыслил, что эта ночь – первая после нескольких лет одиночества, была одной из лучших в его жизни.

Утром, вернувшись к себе на рассвете, он отправил ей письмо.

«Ещё не зацвели

в саду Сайрэдэна вишни

Но в эту ночь уже познал я

И красоту цветов весенних,

И их чудесный аромат…»

Посыльный быстро принес ему ответ.

«Много вёсен ты знал,

Много видел цветов,

Чем же может прельстить знатока

Хрупкий цветок

сломанной вишни?»

После следующих двух ночей была сыграна свадьба. Затем наступила очередь Эйси-сан. Хоть она тоже никогда не знала мужчины, но даже наощупь была горяча. Она напоминала теплую жаровню в холодный зимний день, и Симада подумал, что с Набуко хорошо будет спать летом, а с Эйси – зимой.

Эйси подлинно обожала своего мужа, оценив в полной мере его душевное благородство. То, что он согласился взять в жёны её сестру и оказывал ей самое почтительное внимание – уже заслуживало с её глазах любви и благодарности, но то, что он никогда не делал различия между ними и явно полюбил их обеих, заслуживало большего — почитания и обожания.

Симада и в самом деле целую неделю двух свадеб плавал в счастье и уже запланировал переезд жен в свой дом на Третьей линии, когда на пороге снова появился напарник.

У роскошно разряженного Гинко было странное выражение лица, как у человека, которого распирает довольство, но он вынужден изображать горе. Стремясь погасить блеск хитрых лисьих глаз, он деловито сообщил, что сегодня, на рассвете четвертого дня четвертой луны, скончался садайдзин Токихира. Чиновникам восьми ведомств предписано немедленно явиться в дом Фудзивара.

Симада вздохнул. В восемь ведомств входили ведомство дворцовых служб, ведомство церемоний, ведомство упорядочения установлений, налоговое ведомство, военное и судебное ведомства, ведомство по делам казны и ведомство внутридворцовых дел. Симада чуть не плюнул с досады. Придётся идти, ничего не поделаешь.

Последняя неделя, когда он решил наплевать на все служебные дела и заняться наконец-то личной жизнью, отнесла от него события прошлых недель, задание Токихиры, смерть Суганэ и пламенеющие надписи на стенах куда-то далеко в прошлое. Но саму смерть садайдзина Симада воспринял как личное оскорбление. Теперь переезд откладывался из-за траура, который объявят сегодня же, и придётся целый месяц слушать минорные буддийские службы! К самим погребальным напевам Симада претензий не имел, но когда ты счастлив, они звучат прескверно.

Ладно, днём помучается, зато ночью отдохнёт от дурных забот, утешил он себя.

— Что нового по делам?

Хигаси отрапортовал о мелких расследованиях, сообщив, что ничего интересного не произошло, кроме…

— Кроме? — с вялой тоской переспросил Симада. Как пить дать, ещё какая-нибудь пакость на голову свалится…

— Дело в том, что Сонъи, тринадцатый настоятель монастыря Энряку дзи, три дня назад, ещё до наступления пятой стражи, пребывал на вершине Симэйдзан. И вот, когда он преисполнился мудростью Будды, и очистился сердцем при созерцании луны, неожиданно раздался стук в дверь кельи, Настоятель отодвинул створку и увидел министра Сугавара, принявшего временный облик! С глубоким почтением монах попросил того войти и спросил: «Что привело вас сюда?» Тот ответил: «Я хочу пойти в столицу и войти во дворец императора и сотворить месть. И только ты, обретя в соблюдении многих обрядов силу, сможешь меня остановить. Даже если получишь императорский указ, извинись и верни его». Но тогда монах сказал: «Вся страна — земля государя. И что делать проживающему в этих владениях, если государь трижды направит указ?» Министр Сугавара несколько переменился в лице, словно ему захотелось пить, и он откусил предложенный ему гранат, выплюнул на дверь и вышел. Этот гранат полыхнул пламенем, и дверь загорелась. Монах сотворил магический знак «полить водой», и огонь исчез.

Вчера от него было получено сообщение об этом. И когда об этом рассказали недужному садайдзину, тот вскочил с одра болезни, обнажил меч и, пристально вглядываясь в пустоту, сказал: «Пусть теперь ты даже стал божеством, но будет неразумным, если ты не проявишь почтительность ко мне». И тут же снова рухнул на постель, как подкошенный, а сегодня, не приходя в себя, умер. Так что следствие проводить дальше бессмысленно.

Симада растерялся. Верил ли он в видение монаха? Ну, мистика, она вещь заразная. К тому же каждому лестно удостоится видения высших сил, ведь каждый начинает считать себя просветленным архатом и проводником божественного света. Как же тут не клюнуть-то? А если видение было подлинным? Ну, почему бы и нет? Может и так.

Ему было всё равно.

Нет, приятно, конечно, если твой Учитель стал божеством и разделывается с негодяями, но, и для Симады это было бесспорно, ему явно помогает кто-то из плоти и крови. Но даже если так? Помогает, и правильно делает.

Сейчас Симада не собирался рыть землю. У него семья, ему о своих делах думать надо, а не о проблемах покойного садайдзина Токихиры!

Хигаси снова спросил Симаду.

— Так мы прекращаем дело Суганэ? Формально-то оно и не возбуждалось.

Симада вздохнул.

— Это будет первое дело, которое я не смог раскрыть…

Хигаси хихикнул.

— У вас были дела поинтереснее, — и весело процитировал, указывая на оставленное на столе зеркало:

Во тьме туманной ночи

В спальню смотрит луна.

На обороте зеркала —

Узор цветущих слив.

Влюбленные коты не умолкают…

Симада насмешливо хмыкнул в ответ:

— Тонкий язычок огня, —

Застыло масло в светильне.

Во тьме туманной ночи

Лисица стелется по земле,

Крадётся в курятник...

Как ваши успехи с Сэйри?

— Она оплакивает своего высокого покровителя – в покоях моей сестрицы. Они заказали рисовые онигири с десятью начинками, унаги, грибы шиитаке и эноки с зеленым луком и перцем шишито. И бочонок сакэ. С горя, надо полагать.

— Ясно. Когда отпевание?

— Сегодня, а похороны назначат после, особым гаданием: надо выбрать, как сказал мне служка из ведомства церемоний, счастливый день для погребения. Идиотски звучит, если вдуматься. У покойника всё равно больше не будет счастливых дней, а близких родственников гроб в доме только обременит. Так дело прекращаем?

Симада задумался. Да, теперь в продолжении дела подлинно не было никакого смысла: некому отчитываться и некого осуждать. Хоть Симаде и хотелось бы поглядеть на этого молодца, наказывать его он не собирался.

Но поглядеть на него очень хотелось бы…

Тут, однако, вбежал слуга с пакетом и запиской. Симада растерялся. Что это? Он поспешно развернул послание. Его старшая супруга, китаноката Набуко, извещала, что всем чиновникам четвертого ранга на соболезнование в дом садайдзина предписано явиться в торжественном погребальном одеянии. Они с младшей супругой подготовили его для него. Симада почесал лоб и в недоумении открыл пакет.

Хигаси удивлённо присвистнул.

Легкое нательное кимоно было вышито по подолу разноцветными шелками, кожаный пояс, покрытый черным лаком, украшали нефрит, яшма и агат. А авасэ-но кину — шелковое верхнее одеяние на подкладке, тонко простёганное, было выполнено с мастерством, достойным самого микадо.

Симада просто растерялся. Масла в огонь подлил и Хигаси, нагло обронив, что похороны какого-то садайдзина — слишком ничтожный повод для такого наряда!

Симада отмахнулся от нахала, но настроение его поднялось до небес. Да, с такими жёнами, как у него, зачуханным оборванцем не походишь!

...Церемония отпевания садайдзина удивительно напоминала отпевание Суганэ-сана: тот же пышно украшенный зал, те же лица, и гроб, правда, куда более богато украшенный, стоял в том же самом месте. Только теперь на месте главы рода сидел очень похожий на брата, но куда менее дородный Фудзивара-но Тадахира, окруженный пышной свитой. Симада знал, что ко времени изгнания Сугавары ему едва исполнилось двадцать лет, он был чиновником пятого ранга и не имел никакого отношения к творившемуся тогда.

Симада сидел в толпе чиновников своего ведомства, ловя уважительные взгляды советников из ведомства церемоний: его наряд явно был отмечен, причём не из-за вульгарной роскоши, а из-за великолепного пошива. Он же только улыбался и несколько смущенно говорил, что это рукоделие его старшей жены.

Когда советникам надоело любоваться его костюмом, было проронено несколько слов о покойнике, и тональность их удивляла. Все говорили о гневе Неба, покаравшего за дурной поступок. Как же иначе: на какой высоте ни находись, для Неба ты — всего лишь простой смертный, и за совершенный грех придётся ответить....

Ишь ты, как заговорили-то!

Приспешники Токихиры, несмотря на то, что покойнику был посмертно присвоен ранг регента, выглядели жалко, жались к гробу. Вчера ещё горделивые и высокомерные, они заискивающе глядели на нового главу рода, но он едва замечал их. Фудзивара-но Киёцура, Тайра-но Марэё, все, гнавшие Сугавару, — их время проходило, и все понимали это.

Все знали, что между братьями не было никакой близости, а, значит, Тадахира-сама, став министром вместо брата, постарается освободить тёплые местечки для своих людей. Что поделать? Стремления людей к богатству и знатности угасают, лишь когда захлопывается крышка гроба.

Симада не без основания полагал, что всем им – вчерашним всесильным фаворитам — придётся теперь коротать остаток своих дней на покое в собственных имениях: а это была совсем не та судьба, на которую они рассчитывали. Что ни говори, а дух Митидзанэ подлинно действовал. Ещё совсем недавно они обрекли его на ссылку и бесславие, а теперь оказались в бесславии сами. Интересно, когда начнутся отставки в Государственном совете?

Но потом Симаде надоело размышлять об этих людях. Месяц траура придётся потерпеть, а потом он переедет с семьёй в город. В ведомстве надо подготовить всем подарки к Камо-мацури, пока же можно тихо отметить с друзьями его женитьбу. Он улыбнулся. Их встречи в дни траура становились традицией. Симада оглянулся, ища Хигаси: хотел тоже пригласить его на встречу. Но Гинко нигде не было.

Как сквозь землю провалился.

Хигаси... За время расследования этот человек показал себя умнейшим законником, настоящей лисой. Он легко проникал в мысли людей, понимал, порой даже лучше его, пружины, которые движут людьми, и не запрети им Токихира открытое следствие, разреши допросы окружения и домашних Суганэ, они давно бы вышли на этого наглеца. В принципе ведь это именно он, неуловимый призрачный человек, спровоцировал все случившееся, ныне катящееся как снежный ком с горы. Симада был уверен, что видение монаха Сонъи не последнее, будут ещё и ещё.

Ведь теперь все уверовали в месть Сугавары!

Неожиданно в голове Симады точно что-то щелкнуло. Стоп. А почему Хигаси так настаивал на окончании дела? Он трижды, со странной настойчивостью, спросил, прекращать ли расследование смерти Суганэ? Похоже, тут что-то не просто. Пока Симада праздновал свадьбы, этот лис что-то вынюхал. Но что именно? И почему он так хочет закрыть дело? А, главное, куда он делся?

— Непостоянные творения подвержены подъему и падению. Возникнув, прекращаются, их затухание — блаженство… — гундосо читал у гроба тощий монах.

Да, смерть садайдзина – это вам не смерть начальника ведомства Суганэ. Тут быстро не уйдёшь…

Однако всё на свете когда-то кончается. Закончилось и пышное отпевание садайдзина Токихиры. Чиновники, точно вареные, выползали из душного зала, устало обмахиваясь веерами и жадно хватая ртами прохладный весенний воздух. Вышел и Симада.

Старик Окада, старший секретарь ведомства юстиции императорского двора, почтительно протянул ему прошение. Симада развернул его и обнаружил, что его помощник Хигаси-но Гинко должен ненадолго отлучиться… по семейным делам, и две недели пробудет дома в связи с ритуальным запретом.

Симада покачал головой. Мог бы и сам подойти. Впрочем, не уволок ли его напарник под шумок отпевания к себе в дом подружку покойного садайдзина? Недаром ведь имел морду лисы, крадущейся в курятник…

Глава 13. Гроза

Майских дождей пора.

Воздух холоден и прозрачен.

Храма там, вдалеке,

Черепичная кровля

Алеет.

Впрочем, Симада на Хигаси ничуть не злился. Не всё же ему одному любовные дела-то устраивать. Гинко тоже имел на это право, а лучше этого времени, когда все заняты похоронами, для них просто не найти. О Сэйко, наверняка, знали близкие дружки садайдзина, а для остальных эта связь была тайной, а раз так, исчезни она сейчас бесследно, о ней едва ли кто вспомнит.

На это и рассчитывал Хигаси.

Сам Симада был в эти дни настроен удивительно благодушно. А как же иначе? Ел он теперь трижды в день, и не наскоро приготовленные слугами обычные блюда, а деликатесы, созданные заботливыми ручками любимых жён. И ночи его были прекрасны. Он сразу строго установил очередность их посещения, и никогда не обижал ни одну невниманием. При этом по их просьбе он вывез супруг на прогулку, и показал свой родовой дом на Третьей линии, несколько заброшенный и нежилой, ибо там жила только его старая тётка, предоставив жёнам право полностью распоряжаться в нём и украшать по своему желанию.

Теперь по вечерам обе обсуждали, где лучше посадить хризантемы, а где – померанцы, решали, каких лучше нанять работников для уборки участка, установки нового моста и чистки пруда.

В ведомстве тоже было легкое затишье. Симада подумывал, не стоит ли после траура обратиться к новому министру Тадахире-сама и попросить разрешения вернуть с Цукуси двух его опытных следователей? Это было бы кстати, людей не хватало. Но он решил не торопиться, а посоветоваться с Хигаси.

Между тем, того не было уже две недели…

…В этот день, восемнадцатый день четвертой луны, в третьей четверти часа Лошади[1] на час раньше обычного Симада возвращался домой на обед, рассчитывая ещё и после обеда часок подремать. В последнее время, что скрывать, он завёл ряд новых привычек, и это была одна из них…

Ещё издали, едва выйдя из здания судебного ведомства, он заметил, как на юго-востоке, со стороны горы Атаго, появилась чёрная туча. Симада даже порадовался: было жарковато для мая, и дождь мог освежить воздух. И едва он обнял поспешивших к нему навстречу жён, как поднялся ветер. Все трое остановились на нижней веранде и удивленно засмотрелись на раскачивающиеся деревья. Вдруг все исчезло: во всё небо сверкнула молния, буквально ослепив всех.

Потом прогремел столь сильный раскат грома, что казалось, огромная небесная колесница железными ободами прокатилась по каменной кладке куда-то к павильону Сэйрэдэн. Симада поспешно бросился в дом и выскочил на ту самую веранду второго этажа, куда кто-то подбросил тело Суганэ: Симада помнил, что с неё был виден павильон, точнее, его крыша.

Да, он не ошибся. В юго-западную колонну дворца попала молния, и начался пожар. Удивляться тут было совершенно нечему: пожары были настоящим бедствием для жителей столичного града, к тому же они считались карой божеств, что только усиливало страх перед ними. В столице заставляли покрывать известью дома и ограды, выкапывать рвы вокруг домов, ставить бочки с водой и сооружать запруды в усадьбах, но толку не было. Создание же ведомства пожарной службы при Токихире закончилось полным провалом, ибо стало известно, что часто сами пожарные оказывались виновниками поджогов, ибо получали долю от спасенного имущества. Тушить толком не умели: кто-нибудь залезал на крышу и поливал ее водой из вёдер. Привычка же аристократов и стражи круглосуточно поддерживать костры в усадьбах для борьбы со злыми духами — тоже была губительна.

Симада хладнокровно прикинул, что к помещению, которое занимали его жёны, огонь не дойдёт: ветер дул с юго-востока. А вот если ветер переменится, и пламя ветром перенесёт на павильон Ночной прохлады, быть беде.

Этого нельзя было допустить. Он приказал женам следить за огнём, сам выбежал на улицу и несколько минут стоял под дождём, чтобы основательно вымокнуть, потом бросился на пожар. Кругом уже суетились люди, били в колокола стражники, охрана дворца пыталась загасить пламя, уже наполовину охватившее крышу, всё здание и нижнюю веранду. Симада слышал, как внутри кричали люди, стремясь выбить дверь, но она не открывалась. Крики становились всё громче и страшнее.

Симада ринулся к двери, намереваясь помочь попавшим в пламя пожара, и тут к его ногам с крыши упал кусок черепицы, потом вниз полетели ещё два и мелькнула чья-то белая пятка. Симада остановился. Рядом упала доска, послышался топот и в десяти шагах от дворца за углом раздался плеск воды. Ничего не понимая, Симада пропустил к двери подбежавших стражников, а сам обежал веранду по земле и остановился у искусно сделанного озера, самое узкое место на котором перегораживал изящный мост.

Со дна всего озера поднимался ил, клубясь у поверхности воды чёрными разводами, а у берега сидел и тяжело дышал молодой мужчина, мокрый с головы до ног. Несмотря на перепачканное лицо и обгорелую одежду, Симада сразу узнал его. Это был его дружок Саёндзи-но Омиро.

— Омиро, боги, как же это? — Симада ринулся к другу. — Ты сильно пострадал?

Омиро окинул его несколько очумелым взглядом, потом оглядел вспухшие ладони.

— Ничего, живой же. Но чуть не задохнулся в дыму! Помоги вылезти.

Симада протянул другу руку и вытащил его из тины. Ливень стал меньше, перейдя в дождь, в глубоких лужах на дорожках сада лопались пузыри. Омиро сильно качало, а едва они остановились у веранды, он упал на колени и закашлялся.

— Как ты там оказался? Там много людей внутри?

— Дюжина где-то…

— Что вы там делали в это время? — изумленно спросил Симада.

— Ты так говоришь, точно я — с ними! — сквозь кашель проговорил Омиро. — Там собрались сторонники покойного садайдзина Токихиры: закусить, обсудить дела, ведь через две недели закончится траур и их попрут отовсюду.

— Но ты как там оказался?

Омиро снова прокашлялся и наконец пояснил.

— Они на час Овцы оммёдзи вызвали, известного Камо-но Тоцуги, мы же с Арицуги прислуживать взялись: алтарь притащили, панцирь черепахи, тяжёлый чугунный хибати приволокли. Всё внесли внутрь, Арицуги-кун ушёл за оммёдзи, закрыв двери, и тут как загремит, как полыхнет! Я уж думал, конец мне: зал тут же заволокло дымом, а в дыму ничего не видно. Ну, я скамейку для ног нащупал и кинул вверх что было силёнок. Черепица посыпалась, просвет мелькнул, ну я к ближайшей колонне кинулся, поднялся по ней, башку в дыру просунул, отдышался, вылез на крышу и плюхнулся в озеро.

В этот рассказ Симада безоговорочно поверил: Омиро был пластичен, как кошка, выгибаясь через спину, доставал затылком до пяток. А уж подняться по столбу, подпирающему крышу, — это для него и вовсе пустяком было: он лазил по деревьям, как белка.

— Арицуги, получается, вне опасности?

— Он зонт взял и за оммёдзи пошел, хоть ещё с утра говорил, что к часу Лошади дождь будет. Но это разве дождь? Это кошмар какой-то…

Да, это и вправду был кошмар. Двери наконец-то выбили и теперь выносили людей. У главы ведомства народных дел старшего советника Фудзивара-но Киёцуры[2] загорелись верхние парчовые одежды, которые тут же спеклись на нём. Он, видимо, повалился на пол, катался и кричал, но огонь не погас, и он погиб. У начальника дворцовых кладовых Тайра-но Марэё так обгорело лицо, что Симада узнал его только по одежде. Он лежал под колонной и задохнулся в дыму. У помощника начальника правой управы дворцовой охраны Мину-но Тадаканэ загорелись волосы, он тоже погиб. У Ки-но Кагэцурэ вспыхнул живот, он обезумел, начав размахивать мечом, потом задохнулся в дыму и в мучениях умер. Фудзивара-но Корэсигэ и стражник императорской гвардии Тадацуми лежали у самых дверей в обгорелых одеждах. У Адзуми-но Мунэхито загорелись ноги в широких хакама, он упал и тоже задохнулся.

Пожар всё же удалось остановить, ветер не переменился, и теперь стражники и охрана всех ворот дворца боролись с остатками возгораний. Главу Министерства народных дел Киёцуру на створке от окна отнесли за западные ворота Оммэймон, где положили на повозку. Марэё тоже на створке от окна отнесли за юго-западные внешние ворота Сюмэймон, где тоже уложили на повозку с двумя быками. К этому времени к дворцу пришли все взванные люди из домов Киёцуры и Марэё, они плакали и стенали, и их нельзя было остановить.

— Это дело нового повелителя духов огня, грома и молнии, Сугавары-но Митидзанэ! — вопил какой-то обезумевший стражник, однако никто не затыкал ему глотку, все стояли молча, сумрачными глазами оглядывая пепелище.

Симада тоже не говорил ни слова. Да и где было найти слова? Вот она — Справедливость Неба, вот она — кара негодяям! Теперь он подлинно видел её! Видел своими глазами! Сущность наказания в том, чтобы искупить содеянное преступление и сделать преступника другим человеком, но если это невозможно, его настигает Гнев Неба, Высшая кара. И лишь временной бывает безнаказанность. За всё приходится платить, рано или поздно. Воистину, так.

— Вот ужас-то, — спокойно констатировал возле самого уха Симады знакомый наглый голос. — У Желтого источника[3] сегодня будет столпотворение!

Майский ливень —

Потёки воды

На обветшалой стене.

Лишь мальвы сияют,

Будто в безоблачный день.

Симада резко обернулся и увидел Хигаси. Живого, весёлого и улыбающегося.

— Где вас черти носили? — с лёгкой досадой осведомился старший следователь.

Тот полностью подтвердил подозрения Симады.

— Где-где... Женился. Вам можно, а мне нельзя? Однако я зашёл к вам, там ваши супруги с ума от страха сходят. Они заклинали меня немедленно, вот прямо немедленно привести вас домой. О, Саёндзи-сан, вы что, жаб в болоте ловили? — он озадаченно оглядел перепачканного в иле Омиро.

Тот уже почти нормальным голосом сообщил, что с ним всё в порядке, невесть откуда появился Камо-но Арицуги, и, увидев живого Омиро, воздел руку к Небу.

— Боги, ты жив? А я уж думал! Пойдем быстрее в баню, у меня есть мазь от ожогов, О, Асига-кун, Гинко-сан, рад вас видеть… — он раскланялся, потом быстро подхватил приятеля и потащил куда-то к Северным воротам.

— Нам тоже пора, Симада-сан, ваши жёны места себе не находят от страха, что с вами что-то случится.

И Хигаси подтолкнул Симаду в сторону павильона Ночной прохлады. Симада кивнул, но пошел крайне неохотно: у него было смутное ощущение, словно он что-то не так понял. Или вообще не понял. Хигаси, однако, добросовестно выполнял обещание, данное его жёнам, и настойчиво подталкивал Симаду к дому, на ходу тараторя какой-то вздор:

— Воистину, колесо судьбы вертится быстрее, чем крылья мельницы, и те, кто ещё вчера был наверху, сегодня повержены в прах. При этом боги, наверное, одинаково поражают сильных и слабых, но былинка падает неслышно, дубы же валятся с шумом и треском. Или то, что люди называют судьбой, является лишь совокупностью учинённых ими подлостей?

Симада изумлённо остановился.

— Хигаси-сан, где вы набрались?

— Я? С чего бы? Трезв, как стекло.

— Так помолчите, ради всего святого. Мысль сбиваете.

— Если мысль есть, с неё не собьёшь.

Симада почесал лоб.

— Я сбиваюсь, когда сердце знает, что это ложь, а я пытаюсь убедить себя в истине этой лжи.

Хигаси бросил на него странный взгляд и снова подтолкнул к дому.

— Думать лучше не под дождём, Симада-сан.

— К чёрту!

Симада резко развернулся и побежал к сгоревшему павильону. Остановился в обгоревших дверях, оглядел пепелище, постоял и медленно пошёл прочь, не обращая внимания на окрики стражи и пожарных. Подошёл к Хигаси.

— И что это было? — Гинко попытался ёрничать, но, встретив насупленный страшный взгляд Симады, мгновенно умолк.

— Вы тоже всё поняли?

Хигаси быстро опустил глаза, потом тяжело вздохнул и покачал головой.

— Я не понял, я догадался. Но в моих догадках — огромные дыры. Я потому и уехал к себе с Сэйко. Думал, либо выкину всё из головы, либо оно прояснится. Но не случилось ни того, ни другого. В любом случае, не нам это судить.

— Когда вы догадались?

— Я начал догадываться, когда мы с вами составили портрет преступника. Мы пришли к выводу, что это весьма образованный человек, знающий китайский, умный, изобретательный, находчивый, язвительный. Физически сильный и к тому же, добавили вы, прекрасный поэт и великолепный калиграф. Вы тогда спросили меня, знаю ли я китайский? А я ответил, что знаю, но не мог бы поднять Суганэ. Я не то чтобы слабак, но Цукуси всё же подкосил меня немного. Вы же можете поднять Суганэ, но из вас плохой каллиграф. А я тогда подумал, что я — как раз каллиграф очень хороший. А потом мне пришла в голову мысль, что этим человеком… всё-таки могли бы быть… мы. Оба. А могли быть… и не мы.

Симада мрачно кивнул.

Хигаси со вздохом договорил.

— Но я не стал говорить об этом. Вы — законник до мозга костей, и я боялся…

Симада сжал зубы.

— Что за вздор? Этот человек ради памяти Сугавары был готов отдать жизнь. А что сделал для Учителя я? Если он готов был пожертвовать собой, я легко пожертвую принципами.

— Ну, коли так…

— Завтра я разошлю приглашение друзьям, выпьем за наши брачные дела и, чего уж там, почтим память покойного садайдзина. Ну а потом… постараемся всё узнать досконально.

__________________________________________________

[1]12:00-12:30

[2] Фудзивара-но Киёцуру также был известен как Миёси-но Киёюки.

[3]Желтый Источник (ёми) — китайский образ, означающий страну мрака, обитель мертвых; путь к Желтому Источнику — путь в загробный мир.

Глава 14. Дружеские посиделки

На золоченой ширме

Над горой изогнулась сосна,

Пеплом угли подернулись.

На стене колышется

Тень собеседника...

Приглашения были разосланы, трапеза, приготовленная под присмотром жён Симады, конечно же, не шла ни в какое сравнение с прошлым застольем, настолько она была сытной и роскошной. Как и месяц назад, гости пожаловали, полосатый кот Бако, учуяв аромат креветок, юлой крутился под ногами хозяина и громко мяукал, требуя свою законную долю от трапезы.

Но что-то неуловимо изменилось. Невысокий и незаметный Имадэгава-но Сигури, бывший цензор, казался сегодня куда выше ростом, а его глаза, быстрые, тёмные, умные, смотрели спокойно и прямо. Камо-но Арицуги, разжалованный звездочёт-оммёдзи, с длинным носом и безмятежным взором, тоже был величав и спокоен, а Саёндзи-но Омиро, красивый, высокий, стройный, просто улыбался. И никто из них не походил на поверженных горемык или сломленных судьбой неудачников. Они поздравили Симаду с его свадьбой, выпили за его счастье в браке, точно также поздравили и Хигаси-сана, а потом чисто формально почтили память покойного садайдзина. Чего же не почтить-то? Убудет, что ли?

Наконец Симада, переглянувшись с Хигаси, негромко обратился к друзьям:

— А теперь мы с Гинко-саном хотели бы немного развлечься, а именно, нам было бы весьма любопытно узнать, как всё началось, кто из вас всё это придумал, а самое главное, как вам это удалось?

Воцарилось молчание, глубокое и гнетущее, стало слышно, как потрескивают угли в жаровне и как кот Бако грызет сочную креветку. Симада веско продолжил.

— Хигаси-сан догадался о том, кто это сделал, раньше меня. Я же понял всё только вчера, когда вытащил из озерка своего дружка Омиро. Он выскочил при пожаре через крышу и ухитрился спастись, рассказав мне весьма правдоподобную историю о том, как поднялся по колонне до самой крыши. Я прекрасно знаю, что он подлинно способен вскарабкаться куда угодно.

Но почему он не открыл двери? Он сказал, что Арицуги ушел за оммёдзи, а он остался с компанией в павильоне. Значит, двери закрыл тоже он. Так почему же при пожаре двери не открылись? Не потому ли, что в паз седзи кто-то заложил бамбуковые трости? Но сделать это снаружи нельзя. Только изнутри. Стало быть, закрывая и блокируя двери, Омиро ждал пожара и не мог не понимать, что рискует погибнуть вместе с кликой Токихиры. Так, Саёндзи-сан?

Омиро усмехнулся, точнее, кажется, кашлянул.

— Ну… мало ли, что я думал. Мысли — дело нестойкое, как морская пена, Асига-кун. Сначала я думал, что уничтожу всех тварей, учителя погубивших, хоть и сам умру, а потом подумал и решил, что не хочу подыхать в такой компании. А потом, когда задницу припекло, я вообще думать перестал и сам не понял, как взлетел по столбу и на крышу вылез.

Симада кивнул.

— Конечно. К тому же тебе надо было выбраться на крышу ещё и затем, чтобы убрать и спрятать стальной шест, вами ранее на крыше установленный. Ты с ним в озеро сиганул, ведь ил поднялся в тридцати локтях от того места, где я нашёл тебя. А потом появился Камо, но он вовсе не привёл с собой оммёдзи Тоцуги. Не ходил он за ним вовсе. Он был неподалеку, следил, и в рукаве у него, на случай, если бы тебе не удалось выбраться, был топор — ломать двери. Но он видел, что ты выбрался и потому не торопился. Я заметил это и сказал Хигаси-сану, что не стану преследовать людей, готовых жертвовать собой. Конечно, в превратностях судьбы немногие не выдавали палачам друзей, искавших у них прибежищ, но вас я судить не могу, ибо мы с Хигаси-саном были едины с вами если не в деяниях, то в помыслах точно. Всё, что нас интересует, это перечисленные мною детали, необходимые нам исключительно для понимания произошедшего. Итак, кому принадлежит идея мести?

Теперь на Симаду поднял тяжёлые глаза Имадэгава-но Сигури.

— Понимаешь, Симада, идеи — дурацкая штука. Они порхают по вселенной, как легкокрылые мотыльки, при этом крайне редко им удается залететь в нужную голову в нужное время. Но тут это случилось. В тот вечер, как раз почти год назад, на пятой луне, встретил я в недобрый час пробуждения ста демонов Фудзивару-но Суганэ вместе с Миёси-но Киёюки. И этот мерзавец Суганэ прошипел, поравнявшись со мной в галерее, что он на месте Токихиры-сама безжалостно выслал бы всех приверженцев интригана и неуча Сугавары, и не на Цукуси, а туда, где облака замерзают.

Разозлился я, признаться, ох, разозлился… Пошёл к себе мимо Дворца Чистоты и Прохлады, Сэйрёдэна, а там рабочие балки строгают. Вот тут идейка и родилась…

Имадэгава вздохнул.

— Нашёл я в сарае своём на Второй улице доску, короедом всю поеденную, вызвал я к себе приятелей. Рассказал о встрече с Суганэ и спрашиваю: «Сколько терпеть глумление-то будем?» Сочинил я тогда стих для Суганэ, и говорю Арицуге-сэнсэю: переведи, мол, стихотворение на китайский, а ты, Омиро-кун, перепиши его на доске почерком Сугавары. Сказано — сделано. Пошёл я обратно на рассвете — ну и подсунул доску в кучу. Знал, что об этом происшествии начальнику судебного ведомства непременно доложат. Мелочь это была, шутка просто, и подсудного там ничего не было.

Имадэгава кивнул сам себе, точно пытаясь лишний раз убедить себя в сказанном. Потом снова заговорил.

— И всё бы этим закончилось, но как-то вечером, когда ты, как всегда, ловил воров в предместье, а мы втроём в тоске сакэ попивали, и тут разжалованный наш звездочёт Арицуги-кун, недаром всё же пять долгих лет хакама протиравший в Китае, решил развлечь нас фокусом.

Камо-но Арицуги усмехнулся, но ничего не сказал.

— Он повесил на стену бумагу и поднёс к ней горящую свечу. Мы едва не вскрикнули: на бумаге, выжигая её дотла, появился вдруг китайский иероглиф 灰烬 «пепел», и через пару минут он погас, подлинно оставшись на полу горсткой пепла и сажи. Изумились мы и забросали Арицугу вопросами: «Что это?» Ну, Арицуги-сэнсэй не утаил от нас истоков мудрости своей. В Китае, пояснил он, монахи содержат кур, а их помёт собирают и кипятят с водой в жаровнях. Когда вода выкипает, они добавляют туда золу обычной полыни, перемешивают и снова кипятят, но уже с вином. Получившийся порошок[1] при разбавлении с водой и позволяет писать слова, которые загораются от огня и даже от поднесенного к ним горячего гвоздя. Китайцы используют этот порошок при праздничных фейерверках.

— Ага… — многозначительно уронил Хигаси, — куриный помет и зола полыни… Я их унюхал.

— И всё бы ничего, развлеклись мы здорово, — спокойно продолжал Сигури. — Но идеи, мотыльки проклятые, снова влетели в мою голову... Как раз тогда чертов Суганэ мне снова попался навстречу и опять что-то непотребное вякнул. Не поумнел, выходит. А почему бы нам тогда Суганэ-то не пугнуть ещё немного, подумал я, тем более что всё семейство его тогда на поклонение в Касуга направились? Дом стоял, почитай, пустой, одни слуги.

Узнали мы через садовника, к которому Арицуги своего слугу с бочонком сакэ подослал, где спальня Суганэ, а Омиро тем временем, на стенке в своём доме тренировался в написании стиха составом-то помётным, который мы у меня на заднем дворе приготовили под руководством мудрейшего Арицуги-сэнсэя. Благо и помёта кругом завались было, и сушеной полыни для бани у меня заготовлено — хоть крышу покрывай. Но увы, состав-то сделали, а с надписью не получалось, хоть плачь.

Омиро кивнул и пояснил:

— То все разом слова вспыхивали, то задом наперёд читались, то гасло всё на половине стиха. Намучался я порядком, пока не понял, что каждый иероглиф последовательно писать надо, соединяя его со следующим тонкой линией и, упаси боги, чтобы лишних линий и точек случайно не наставить…

— Однако недаром Конфуций упорство почитал высшей добродетелью, — продолжал Имадэгава. — Добился наконец Омиро блестящего результата. Просчитали мы все по минутам, и как только немногие оставшиеся в доме Суганэ слуги на покой отправились, влезли в спальню и стену его изрисовали. Теперь, стоило ему прийти и зажечь жаровню, надпись неминуемо вспыхнула бы. А Арицуги-сэнсэй, мудрец наш китайский, ещё и в курильницу к Суганэ какой-то дряни налил. После чего мы откланялись. Правда, свидетель нас видел: кошечка полосатая на веранде сидела. Но мы решили, что она нас не выдаст, и исчезли.

— А что за дрянь-то в курильницу вы налили, Арицугу-сэнсэй? — вежливо поинтересовался Хигаси.

Камо с важностью ответил, сам на миг уподобившись Конфуцию.

—Ланг-данг, тяньсяньцзы[2]. В «Шеннон Бен Цаоцзин» говорится, что его семена позволяют человеку иметь видения дьяволов. И юньши добавил, «кошачий коготь». Тао Хунцзин говорил, что если положить их в воду и сжечь, можно вызвать духов.

Имадэгава-но Сигури между тем продолжал.

— О том, что доска из Сайрэдэна к самому Токихире-сама попала, мы быстро узнали: писец его канцелярии проболтался. Говорят, у него на неделю настроение испортилось. Но дальше затишье было. Суганэ-сан дома-то почти не ночевал, по любовникам бегал, но тут как раз день запрета выпал и приморозило. Кинул он, видать, угля в жаровню, надпись и проступила. Это мы от садовника узнали. Орал его господин, как одержимый. Слуги сбежались, никто ничего не понял, а Суганэ всё же не настолько глуп был, чтобы о надписи той всему свету рассказывать. Но недели три спустя он и курильницу ненароком зажёг. Не знаю, какого призрака он увидел и что ему примерещилось, но, говорят, пару дней он потом в забытьи провалялся.

— Так стихи те и призрак что, ему просто в бреду померещились? Вы же у него дома только один раз и были?

— Конечно, чего нам там ещё делать-то было? Родные его из паломничества уже вернулись, дом людей полон, слуги по верандам то и дело мелькали. Но кошечка полосатая, добрая душа, нас не выдала.

— Но как умер Суганэ?

Сигури покачал головой.

— Это не ко мне… Мы просто проучить его хотели, чтобы повежливей был да Митидзанэ хулить перестал.

Арицуги тоже усмехнулся, но ничего не сказал.

Симада снова повернулся к Омиро.

— Так что с Суганэ-то случилось?

Саёндзи-но Омиро шмыгнул носом.

— Ой, только женам своим не проболтайся, Симада-сан.

— Рассказывай, Омиро-кун.

Тот печально начал.

— Когда вышвырнули меня из императорского театра, горевал я сильно. Худо мне было, совсем худо. Ощущал себя цветущей веткой вишни, безжалостно сломанной. Но потом узнал случайно, что в павильоне Ночной прохлады, по шесть лун пустующем, костюмы старые самого микадо имеются. Я и влез туда сначала из чистого любопытства: поглядеть вблизи да полюбоваться, а потом зеркало там обнаружил, ширму старую нашёл. Ну, и увлёкся, в общем: сделал себе гримерную и репетировал перед зеркалом в костюмах. Маски клеил из мокрой бумаги, раскрашивал, забавлялся, никому зла не делал, с костюмами обращался бережно. Потом… заметил странности. То запах пота мне слышаться начал, то лампа посреди зала оказывалась, хоть днём она возле стены стояла, то веер чей-то на полу находил. Сначала на швей подумал, но потом понял, что едва ли они по ночам туда приходить будут. Но точно было, что не один я там бываю, видать, по ночам там кто-то другой гостит. Ну и выследить решил я непрошеного гостя.

— И выследил, — уверенно кивнул Симада.

Омиро согласился.

— Конечно, за две ночи всего. В первую никого не было, но я днём отоспался и вечером снова в павильон юркнул. И тут они мне и попались: Тумиру, из левого штаба императорской гвардии и… Суганэ-сан, голубчик наш ненаглядный! Любовь, короче, и всё такое. Правда, за следующие две недели видел я там и секретаря хозяйственного управления, и писца ведомства дворцовых парков и прудов, и начальника охраны царских усыпальниц, и младшего казначея управления финансов. И всем наш Суганэ-сан про любовь пел. Но вскоре я заметил, что Суганэ не всегда врал: гвардеец Тумиру-сан для него подлинно любимым был, ему Суганэ никогда не отказывал во встрече, прибегал всегда первым, подарки ему делал...

Хигаси усмехнулся.

— Ну, я решил отвадить их оттуда. Для меня к тому времени Павильон Ночной прохлады храмом высокого искусства стал, и решил я, что нечего его в бордель превращать! А помог мне случай. На следующий день увидал я, натурально, этого самого Тумиру в охране. Он как раз донесение на имя начальника о ночном дежурстве написал и в казарму пошёл, да только сам того не заметил, что мимо рукава рапорт сунул. Подобрал я бумагу, да и заглянул внутрь. Ничего там не было особого, докладывал он, что ночь без происшествий прошла. Ну, пришёл я домой, присел к столу, тушь растёр и написал, выводя иероглифы его почерком, что скучаю по нему, дорогому и любимому Суганчику, страшно, и прямо сил нет, как увидеться с ним хочу. И пусть срочно придёт он в Павильон Ночной прохлады ко мне навстречу, а коли я ненадолго задержусь на обходе, то пусть подождёт…

— Та-а-ак…

— Загримировал я на всякий случай рожу, напялил холщовую одежду слуги и сунулся в сумерках к дому Суганэ. А там и говорят, нет его, на пиру он у господина Исоноками. Ну, мне всё равно было, откуда его вызывать. Пошёл к Исоноками, а уже и в гриме нужда отпала – темнота была, ни зги не видать. Но я слуге бумагу протянул, Суганэ-сану передать велел, а сам опрометью в Павильон Ночной прохлады кинулся. Загримировался под Сугавару, оделся в министерский костюм и только шапку-эбоси на макушку себе пристроил, как этот тип появился.

— Но почему он оказался раздет?

— Потому что едва влез в павильон, сам раздеваться начал, и на дзабутон плюхнулся. Любовника ждал. Ну, я мимо ширмы прошёл, вышел прямо на него из-за болванки в императорском костюме и заорал басом:

Ебись-не ебись,

Пощады не будет!

И напасть продлится,

Покуда не стихнет гнев

В груди Сугавары!

— Я бы со страху обосрался, — рассмеялся Хигаси.

— Увы, я-то только отвадить его хотел, а он… подбросило его точно неведомой силой. Стоит голым передо мной и не шевелится. Ну а я-то из-за маски на лице плохо видел, ну, и шага два ещё к нему сделал и руками замахал, и тут он вдруг со страшным оскалом на пол рухнул и затих.

Омиро перевёл дыхание.

— Я, конечно, поспешил к себе в гримёрку, ширмой в другом углу огороженную, маску снял, переоделся и пулей из Павильона выскочил. Думал, сейчас он в себя придёт и больше не сюда не сунется, да и любовников водить перестанет. А если из любовников его кто сюда случайно забредёт по старой памяти — так у меня к тому времени маска Синего Демона Ханьи готова была, страшная – жуть. Я в этой маске сам в зеркало глядеть боялся. Любого, думаю, отважу.

— Ты даже не понял, что он умер?

Омиро покачал головой.

— Нет. Понял я всё, когда на следующий день ближе к вечеру туда пришёл, а он всё также голым на груде своего барахла лежал. Потрогал я его, а он ледяной…

— И что ты сделал?

— Растерялся, конечно. Да и струхнул здорово. Ну, и, натурально, решил, что одна голова — хорошо, а три-то — лучше. Вызвал Имадэгаву и Камо и всё им честно поведал. И спрашиваю, что делать-то? Задумались они оба. Раз помер — хоронить надо, да только мы не из похоронного ведомства.

Арицуги сказал, что надо вынести его туда, где его увидят и там оставить, а Сигури предложил со мной пройтись да поглядеть, что и как. Прошли мы там, и Сигури говорит, что далеко труп тащить не выйдет: заметят да и на патруль нарваться можно. А вот в соседний дом перетащить на веранду – это проще, тут только нужно, чтобы садовник не увидел. Надо, мол, только денёк понаблюдать за домом, когда хозяева приходят, когда садовник работает, когда заканчивает.

Ну, понаблюдал я, заметил, что две хозяйки в доме, кухарка, садовник да мальчонка на побегушках. И днём никого нет, садовник только утром работает, женщины-хозяйки днём уходят куда-то, после часа Петуха возвращаются, а кухарка в другом углу дома готовит. Я бы ещё денёк понаблюдал, да Суганэ уже заваниваться начал. Решили мы с Имадэгавой рискнуть и в час Овцы перетащили его вдвоём на веранду, лестницу подставив, всё дело-то за пяток минут проделали, ну и дёру дали оттуда.

— Так-так, — покивал Хигаси, — теперь понятно, что предшествовало событиям. Дальше люди Токихиры-сама нашли труп не первой свежести, привели его в порядок, и тут-то садайдзин получил дневник племянника, прочитал его и основательно перепугался. И вызвал нас, поручив нам расследование.

— Но почему ты был так мрачен на отпевании Суганэ?— спросил у Омиро Симада.

— Не по себе было как-то, да и совесть меня грызла-мучила. Человечишка он был мерзковатый, только и умел, что пакости делать, но не хотел же я его смерти, просто отвадить думал. Но Арицуги-кун меня успокаивал, что никто без воли Неба не умирает, а значит, ему на роду так было написано, а мудрый Сигури-кун вообще изрёк, что собаке — собачья смерть, а идея просто отличной оказалась. Я и спрашиваю у него, какая идея-то? А он и говорит, чего Суганэ испугался, того и Токихира струсит, чай, рыло то у них обоих в одном пуху. Надо попробовать пугнуть и садайдзина…

Тут подал голос Камо-но Арицуги.

— Мы поначалу подумали, что наш Сигури совсем рехнулся: сравнить ли охрану и власть Токихиры и Суганэ? Но Сигури уверенно сказал, что вовсе необязательно в дом-то лезть. Если слухи о мести Сугавары достаточно широко распространятся, то во всех происшествиях, — от сломанного колеса в императорской повозке до случайного пожара — будут видеть гнев Митидзанэ. А против гнева небесного Духа — что сделаешь? Ничего.

Ну, тут и я задумался… А как раз намедни было объявлено, что богослужение будет в Симогамо и Камигамо. Ну, я храмы как свои пять пальцев знаю, и решил, что если надпись в Камигамо на тории разместить и поджечь, всем её видно будет, и Токихиру этим здорово перепугать можно.

Ну… притащил я за три дня до моления ткань к Омиро, и он точно так же, как и на стене спальни Суганэ надпись сделал, и мы с ним ночью прогулялись к храму и полотнище, что там висело, оно такое же было, заменили на своё. Ну и в светильники жертвенные плесканул я состав из кошачьего когтя. Ну а дальше… струсил я. Меня в храме всё знали, заметь они, что я был на богослужении, а тут это всё… Вдруг догадаются, что на китайские штучки похоже? Но тут уже Омиро геройствовать начал, вообразил себя слугой Духа Сугавары, Воплощением справедливости прямо. Я, говорит, пойду, монахом наряжусь и в нужный момент надпись зажгу.

— И зажёг…— кивнул Симада.

— Да, я снабдил его старой рясой и одеялом, а сам с Сигури подлинно после службы в Симогамо во дворец вернулся.

— Да, но Миёси-но Киёюки… — поинтересовался Гинко,— как он мог увидеть золотых змей, вылезавших из ушей садайдзина? — поинтересовался Гинко.

— Дурак был этот Киёюки,— брезгливо отрезал Сигури. — Когда было объявлено о болезни Токихиры, он весь аж пожух, даже со мной здороваться начал и перестал говорить, что Сугавара — неуч был. Ну а я возьми и скажи ему, что очень взволнован: потому что видел, как две змеи вползали в покои Токихиры-сама и влезли ему в уши… Тот в испуге аж отшатнулся, а потом стал ходить по дворцу и рассказывать о каких-то золотых змеях, выползших из ушей садайдзина и что-то ему наговоривших. Я про цвет ничего не говорил и уверен был, что всегда смогу отвертеться от своих слов, сказав, что просто видел страшный сон, а Киёюки меня не так понял…

Потом в разговор снова вступил Саёндзи.

— Но когда Токихира умер, для нас это был как гром среди ясного неба. О его болезни поговаривали, но никто не думал, что всё столь уж серьёзно. И тут-то вдруг Арицуги, недаром же в Поднебесной столько лет учился, сказал, что сейчас, когда пришла пора майских гроз, хорошо бы и с прихвостнями Токихиры счёты свести.

Как, говорим? Заманить в одно место и сжечь, говорит. Ну, тут уж мы наорали на него. С ума сошел, что ли? За поджог, знаешь, что будет? А он и говорит, что поджога никакого не будет. Грозу он за три дня чует, оммёдзи ведь, а в Китае он заметил, что молния в самое высокое место бьёт, и если на крыше Сайрэдэна, и без того высокой, шест установить, да под балки крыши его вывести, а туда соломы подложить, то при первой же грозе павильон загорится. Ну, тебе виднее, говорим, загорится или нет, но все, кто там соберётся, выскочить успеют. И тут я как раз и подумал, что если изнутри пазы забить, то не выскочат, а окна там под самым потолком...

Продолжил Имадэгава.

— Я тоже так подумал, и решил, что лет мне уже немало, близких нет и терять нечего. Говорю, что организовать надо гадание для знати этой знаменитого оммёдзи Тоцуги, на это они клюнут, ибо положение у них шаткое, и если это с грозой совместить, сам я с ними останусь…

Его перебил Саёндзи.

— Но я решил, что мне проще будет: меня никто из токихировской клики никогда всерьёз не принимал, они и тут ничего не подумают. Арицуги же сказал, что на восемнадцатом дне четвертой луны грозу ждать надо. Ну, остальное и так понятно…

— Но не все. Сонъи-то почему Сугавару увидел?

Сигури пожал плечами.

— Ну, тут уж мы вообще ни при чём. Человек он духовный, глубокий, пришел на богослужение в Симогамо, потолкался в толпе там да разговоры послушал, к себе вернулся — ну и, натурально, в ночном видении потом Сугавара ему и привиделся. И я уверен — не последний он, ох, не последний...

________________________________________________

[1] селитра

[2] белена

Эпилог

...Новый садайдзин Тадахира оказался неплохим чиновником и умелым администратором. И новая метла подлинно смела многих, особенно же не жаловал новый министр тех, кого выдвинул братец. Кроме того, Тадахира вернул из ссылки с Цукуси и многих опальных, доживших до этих лет. Им возвращали посты и ранги. В итоге работа чиновничьих ведомств на глазах улучшилась. Возвратили на свои места Имадэгаву-но Сигури и Камо-но Арицуги, а Саёндзи-но Омиро снова стал ведущим актёром императорского театра.

Между тем, смерть Токихиры и его приспешников, хоть и привела многих к пониманию, что подлости делать опасно, мало что изменила в отношении к Сугаваре-но Митидзанэ. Но в последующие годы неожиданно умерли почти все дети Токихиры, не оставив потомства; заболели и умерли один за другим сыновья императора Дайго, а несколько месяцев спустя умер сам император. Вот тогда-то все в столице поняли — с Митидзанэ шутки плохи. Он стал божеством и наказывает тех, кто обидел его!

Новый император посмертно восстановил Сугавару в ранге и должностях, а также убрал из официальных записей все упоминания об изгнании Митидзанэ. Он был обожествлён и возведён в высший ранг государственного ками. В северном Киото для него выстроили святилище, и вскоре Митидзанэ стал известен под именем Тэмман Тэндзин — божество науки.

Симада-но Асига наблюдал за этими событиями с улыбкой. Он вообще стал чаще улыбаться. Улыбался он и тогда, когда узнал, что обе его супруги оказались плодовиты, и на свет один за другим появились четверо здоровеньких ребятишек, по двое от каждой. Улыбался он и тогда, когда ему был присвоен третий придворный ранг кугэ, и тогда, когда к нему наконец пришло понимание, что даже самые плохие времена имеют свойство заканчиваться, и что с законами Неба спорить не стоит.

Хигаси-но Гинко, много лет после работавший с ним, тоже обзавелся потомством и сделал удачную карьеру, дослужившись до четвертого высшего ранга. Оба они давно перешли на «ты», стали закадычными друзьями и часто устраивали весёлые попойки с Камо-но Арицуги, Имадэгавой-но Сигури и Саёндзи-но Омиро по самым разным поводам, но никто из них никогда не напивался до того, чтобы проболтаться о том, с чего на самом деле началось проклятие Сугавары-но Митидзанэ…