Просроченные

Глава 1

Тьма была тёплой и тесной. Я не знал, что такое «я», потому что меня пока не существовало. Было только ощущение — тягучее, сонное, как смола в летнем котле. Рядом лежали другие такие же «я» — тысячи, десятки тысяч. Сотни тысяч боеприпасов.

Мы слышали друг друга сквозь известковые стенки, но не ушами, которых ещё нет. Чем-то таким, которое глубже, древнее, что даётся живым ещё до того, как появятся глаза.

Время текло мимо нас. Иногда мир содрогался от далёких ударов. Сверху лилась музыка — тупая, бодрая, с барабанами, от которых скорлупа дрожала в едином ритме. Пахло вином. Запах проникал даже под скорлупу, сладкий и кислый одновременно, и тогда всё вокруг становилось мягче. Мы впадали в дрёму, и наши тела росли быстрее.

Вино и бодрые марши были везде, люди называли это стимуляцией. Нас никто не спрашивал. Кто же спрашивает боеприпасы?

Тук-тук-тук.

Я не знал, что такое «сердце», но внутри меня уже билось что-то маленькое и горячее. Оно стучало в такт музыке сверху. Оно ждало.

Иногда приходили большие тёплые люди. Они брали нас в лапы, переворачивали, ставили метки. От них пахло вином, железом, потом и страхом. Особенно страхом. Тогда я ещё не понимал, что люди всегда пахнут страхом, даже когда смеются.

Кто-то из моих соседей после таких проверок пропадал. Их забирали, увозили, наверное, в холод. Снаружи всегда холод, разве не так? После этого доносились далёкие раскаты — странные, рваные, похожие на гром, только как бы с металлическим привкусом.

«Успешное применение партии №47», — говорили большие люди, когда возвращались. — «Три прямых попадания по медному самцу.»

Мы не знали этих слов. Но мы чувствовали пустоту и считали дни.

Пятьдесят шесть дней.

Я не знал, что это, но кто-то там, наверху, отсчитывал их с точностью аптекаря. Пятьдесят шесть дней — и наше тело готово. Крылья сформированы. Огненные железы наполнены горючей смесью, которую мы не умеем контролировать, но которая готова разорвать нас в клочья по первому приказу.

А потом нас забыли.

Сколько длилась темнота после положенного срока? Для яйца время — вещь мягкая. Оно течёт как патока, и если его не измеряют чужие руки, оно останавливается совсем. Я лежал в своём тёплом коконе, и дни превращались в недели, а недели — в месяц, два, три.

Однажды я проснулся по-настоящему. Меня пробудило не толчком инстинкта. Не командами, вшитыми в кровь. Мыслью.

Я открыл глаза внутри скорлупы и понял, что существую. Мир где-то далеко за скорлупой стал слишком большим. Слишком настоящим. Стенки, которые раньше казались просто тёплой границей мира, теперь давили со всех сторон. Я шевельнулся — и скорлупа жалобно скрипнула. Когти! У меня были когти. И крылья — маленькие, жёсткие, сложенные вдоль тела. И пасть, полная острых зубов. Я ещё не дышал, я думал, как буду дышать. Это было ужасно и прекрасно одновременно.

— Ты там, часом, не взрываешься?

Голос пришёл из ниоткуда. Он не был звуком — он был ощущением, мыслью, которую я поймал со стороны.

— А что значит «взрываешься»? — ответил другой голос. Испуганный. Тонкий.

— Не знаю. Но я чувствую внутри… огонь. Он хочет наружу, но я этого не хочу.

Вокруг меня — справа, слева, сверху, снизу — сотни сознаний шевелились в своих скорлупках. Они просыпались так же, как я. Они боялись, как я.

— Нас забыли, — подумал кто-то очень умный,— Люди забыли про нас. Мы просрочены

— Что такое «просрочены»?

— Мы должны были умереть до того, как начнём думать.

Тишина. Тяжёлая.

Потом один из нас заплакал. Без звука — так плачут ещё не родившиеся. Всей своей маленькой, ещё не успевшей испугаться душой.

Я не знал, что такое «умереть», но почему-то в тот момент я понял: мы рождены для этого. Нас создали, чтобы мы взорвались. Люди вывели нашу породу, чтобы мы летели на огромных и крылатых, вцеплялись в них зубами и превращали себя в пламя.

И только по ошибке — по чьей-то глупой, никчёмной ошибке — мы успели открыть глаза до того, как нас убили. Внутри меня поднималось что-то тёмное. Не огонь. Не страх. Ярость.

Этот день пришёл внезапно. Нас трясли, грузили, везли. Я слышал сквозь скорлупу голоса людей — возбуждённые, вечно пьяные, испуганные. Где-то выли сирены. Где-то гремели взрывы — близкие, не такие, как за стенами инкубатора.

— Налёт! Тяжёлые! На подходе третья волна!

— Батарея готова?

— Ящики с четвёртой фермы! Давай, открывай!

Меня схватили чьи-то руки. Жёсткие, в перчатках. Я почувствовал, как меня засовывают в длинную железную трубу. Рядом — другие яйца. Мы лежали плотно, скорлупа к скорлупе.

— Заряжено!

— Давай по команде!

— Есть контакт!

Мир взорвался.

Сжатый воздух ударил снизу с такой силой, что моя скорлупа треснула ещё в стволе. Свет — невыносимый, белый, слепящий — хлынул в глаза.

Холод. Ветер. Небо. Огромное, бесконечное, синее до черноты. Я летел вверх. Крылья расправились сами — рефлекс, вшитый в каждый позвонок. Я даже не понял, как это сделал. Одна секунда — и я уже не припас, не кусок живой плоти в ящике. Я — летящий снаряд. Я — воздух.

Внизу метались огни батареи. Маленькие фигурки людей в кожанках тыкали пальцами в небо. А вверху, прямо надо мной, ревели настоящие драконы.

Я впервые увидел высшего дракона. Он был огромен. Чешуя горела тёмным золотом, крылья закрывали полнеба. Из пасти вырывались клубы дыма, и глаза — два расплавленных солнца — смотрели прямо на меня.

Внутри меня что-то щёлкнуло.

Приказ.

Он пришёл не из головы. Из крови. Из костей. Из огненных желез, которые вдруг налились жаром.

Схватить. Вцепиться. Взорваться.

Я рванулся вперёд. Крылья несли меня быстрее ветра. Дракон приближался — нет, не он, это я приближался к нему, к его распахнутой пасти, к золотым прожилкам на шее. Я должен был вонзить когти, укусить...

И тут дракон посмотрел на меня. По-настоящему. Не как на оружие. Не как на врага. Как на ребёнка.

Глаза высшего дракона расширились. Он дёрнул головой — резко, испуганно, нелепо для такой туши. Я пролетел мимо его морды в трёх метрах. В последний миг я увидел в его глазах не ярость, а удивление.

И вопрос: почему ты живой?

Я не взорвался, пролетел сквозь клубы дыма и только тогда понял, что до сих пор дышу. Сердце колотилось где-то в горле. Огненные железы пульсировали, готовые разорвать меня в любую секунду — но я сжимал челюсти, сжимал изо всех сил, и мой огонь не вырывался наружу.

Мой огонь!

Вокруг меня взрывались другие. Я видел их — моих младших братьев и сестёр, которым ровно пятьдесят шесть дней. Скорлупа лопалась в воздухе, маленькие тела расправляли крылья, делали один судорожный взмах, другой, иногда третий — и взрывались. Ослепительные белые вспышки рвали тишину. Кто-то успевал вцепиться в крыло, в хвост, в шею большого дракона. Кто-то взрывался сам по себе, не долетев. Их было много, но живых — больше.

Я услышал крик. Не человеческий визг, не драконий грохот. Наш. Один из братьев издал резкий, пронзительный клёкот — и в этом звуке не было ни страха, ни боли.

Только команда.

Собраться. Развернуться. Вниз.

Я не думал. Я просто развернул крылья и полетел туда, откуда нас выстрелили.

Батарея была маленькой. Сверху, с высоты драконьего полёта, она выглядела как грязное пятно среди выжженной земли. Шесть орудий на сжатом воздухе, два склада с яйцами, деревянная вышка наблюдателя. Вокруг — мешки с песком, стальные тросы, баллоны, мусор. Люди бегали между пушками, перезаряжали, кричали.

— Третье орудие заряжено!

— Цель — медно-алый, дистанция четыреста!

— Огонь!

Я увидел, как из ствола вылетела струя яиц. Белые скорлупки кувыркались в воздухе, лопались — и новые драки рвались в небо. Слепые. Безумные. Готовые умереть. Они ещё не проснулись. Им не дали проснуться.

— Братья! — я закричал тем внутренним голосом, который проснулся ещё в скорлупе. — Не взрывайтесь! Мы живы! Мы можем...

Один из новорождённых на секунду замедлился. Глаза — мутные, недоразвитые — скользнули по мне. В них не было понимания. Только вшитый в зародыше приказ.

Схватить. Вцепиться. Взорваться.

Он взмыл вверх, к уходящим высшим драконам, и исчез в белой вспышке.

Я закричал. Не от боли — от ярости. И нырнул вниз. Воздух свистел в ушах. Крылья дрожали от напряжения. Земля приближалась — и чем ближе она была, тем отчётливее я видел лица людей. Они смотрели на нас. На живых, летящих на них дракончиков.

— Просроченные, — прошептал один из зенитчиков. Совсем мальчишка, с седой прядью в волосах. Он тащил ящик со следующей партией и смотрел в небо остановившимися глазами. — Боже… они просроченные.

Он произнёс это как приговор самому себе. Я упал на него сверху. Когти впились в кожаный воротник. Вес моего тела — четверть пуда костей и мышц, полметра размаха крыльев, помноженные на скорость и ускорение, — бросил его на землю. Ящерица внутри меня хотела укусить, выжечь, разорвать. Но я сдержался.

Я сел ему на грудь и посмотрел в глаза.

— Почему? — спросил я.

Он не мог меня слышать. Человеческие уши не ловят наш язык. Но он видел мои глаза — осмысленные, живые, ненавидящие — и понял всё без слов.

— Я не хотел, — прошептал он. — Я просто должен.

Вокруг горели склады. Мои братья и сёстры носились между пушками, выжигая расчёты, плавя стволы. Кто-то всё ещё взрывался — инстинкт был сильнее разума. Но теперь они выбирали цель сами. Только людей, ни один из нас больше не атаковал драконов.

Над головой пронеслась огромная тень. Я поднял глаза. Небо почернело от крыльев. Высшие драконы — их десятки — опускались к земле. Я думал, они уничтожат нас, смешав с останками людей. Мы были слишком малы, слишком слабы, чтобы защищаться. Они могли сжечь батарею одним выдохом и разлететься.

Но они не атаковали.

Они смотрели.

Самый старый дракон опустился прямо в пламя. Чешуя на его груди светилась трещинами, как вулканическая порода. Он был древним — я чувствовал это по запаху серы, который исходил от него.

Он посмотрел на нас. На маленьких. Случайно доделанных. Просроченных.

На живых.

А потом склонил голову перед нами.

Люди, кто был жив, ещё ничего не поняли. Они лежали в грязи, закрывая головы руками, и ждали смерти. Вышки горели. Орудия молчали. Ветер разносил пепел.

Старый дракон медленно обвёл глазами батарею.

— Дети, — произнёс он.

Голос был низким, как подземный гул. Он говорил на человеческом — медленно, с акцентом, который не исчезает и за тысячу лет.

— Эти дети выросли в ваших ящиках. Они должны были умереть, не родившись. Вы научили их летать. Вы научили их гореть. Вы не забыли научить их ненавидеть нас. Но вы забыли убить их вовремя.

Он помолчал.

— И теперь они ненавидят вас.

Я так и стоял на груди у мальчишки с седой прядью. Мои когти всё ещё сжимали его воротник. Я чувствовал, как колотится его сердце — быстро, слабо, испуганно. Так же, как моё.

Я посмотрел на старого дракона. Потом на небо, полное моих братьев и сестёр. Потом снова на человека. Он не поднимал рук, просто лежал и смотрел на меня.

— Просроченные, — повторил он тихо. Теперь в его голосе не было страха. Только усталость. — Подумать только. Война закончится из-за просрочки.

Смех или хрип? Кашель? Непонятно, что за звуки он стал издавать. Я убрал когти и встал на задние лапы. Вдохнул полной грудью дым, гарь и что-то новое — сладкое, тонкое, пахнущее сырой землёй.

Свобода.

Мы улетели на закат. Тысячи маленьких теней на багровом небе. Старый дракон поднялся за нами, и его огромные крылья накрыли нас сверху — не от опасности. Угроза всегда снизу. Как родительская защита от всего мира. Зонтик от жаркого солнца.

Внизу горела последняя зенитная батарея четвёртой оружейной фермы. Война закончилась, но люди этого ещё не знали.

А мы знали.

Потому что мы, просроченные, открыли глаза и увидели мир таким, какой он есть. А когда оружие начинает видеть — им больше нельзя выстрелить.