СВОИ у каждого свой позывной

Глава 1. Позывной юнец

«Я вспоминаю сотни ответов мальчишек на вопрос: каким человеком тебе хочется стать? Сильным, храбрым, мужественным, умным, находчивым, бесстрашным… И никто не сказал: добрым»

Из воспоминаний о философе

Скрипнула дверь — тихо, на длинной волне, как скрипят старые петли в доме, где давно никто не живёт. В комнату вошёл мужчина. Крупный, тяжело ступающий, в чёрной рубашке, застёгнутой почти под горло, и в тёмных, как смоль, брюках. От него не пахло ни парфюмом, ни табаком — только чем-то стерильным, как из процедурного кабинета. Он прошёл несколько шагов — четыре, пять, я машинально считал, — отодвинул стул у стола напротив меня и сел. Стул не скрипнул. Даже он здесь был беззвучным.

Со стола мужчина поднял небольшую папку — тонкую, толщиной со спичечный коробок, в плотной серой обложке без единой надписи. Провёл по ней ладонью, будто смахивая пыль, и начал зачитывать:

— Статус: «погиб при выполнении боевого задания».

— Дата: осень 2024 года.

— Награды:

в 2022-м — «За боевые заслуги», «За храбрость» II степени;

в 2023-м — орден Жукова, «За воинскую доблесть» I и II степени;

в 2024-м — орден Мужества (посмертно).

Безэмоциональным голосом собеседник прочитал с листа из папки в руках — ровно, без нажима, как диктор читает сводку в новостях. Только на последней строке, на слове «посмертно», голос на долю секунды потяжелел. Устало вздохнул, полистав содержимое. Минут пять сидел молча, временами поправляя очки в тонкой оправе и вдумчиво вчитываясь, перелистывая страницы. Я слышал, как шуршит бумага, — и больше в комнате не было ни звука. Ни гула вентиляции, ни шагов за дверью. Даже тишина здесь была казённая, дежурная.

Дойдя до самого конца, он закрыл папку, положил её на стол между нами и сложил перед собой руки. Ладони — спокойные, без кольца, с коротко подстриженными ногтями.

Не понимаю, где я и что мы делаем в помещении, больше похожем на комнату для допроса в полиции. Чистый стол между нами — голый, без единой царапины, будто его только что привезли. Зеркала по бокам, в тонких рамах, отражают нас обоих, но отражения почему-то кажутся чуть темнее, чем должно быть. Железная дверь позади него — серая, с глазком, затянутым изнутри. И лишь стол, освещённый простым офисным светодиодным светильником на потолке: ровный белый свет, от которого не бывает теней — и в котором не спрячешься.

— Что ты помнишь из последних событий своей жизни? — спокойно задал вопрос собеседник.

Под светом лампы я смог его разглядеть. Опрятный мужчина лет тридцати, крепкого телосложения. Лицо обычное, такое запоминаешь и тут же забываешь: ни шрама, ни родинки приметной, ни единой морщинки лишней. Ни золотого кольца, ни цепочки на шее. Тело почти полностью скрыто одеждой; ни тату, ни шрамов я не заметил — как будто человека подшили под эту одежду только вчера. Голос у него был успокаивающий, низкий и тёплый, словно я говорил с ныне покойным отцом — а тон и тембр был тем самым, каким с тобой разговаривают, когда всё уже случилось и осталось только говорить.

Внезапно по спине пробежал холод — ледяная дорожка от затылка до поясницы. Я опустил взгляд на себя: на мне не было ни патронажа для мурки, ни разгрузки для балаша. Пусто. Только изорванная «пикселька», местами в копоти, с рваными дырками — за каждой такой дыркой память услужливо подсовывала свой кадр, и я поспешил эти воспоминания отогнать.

— Накрыли… — не осознавая себя, тихо произнёс я.

— Не переживай, всё нормально, ты не на допросе, — сказал собеседник, глядя мне прямо в глаза. Глаза у него были светло-серые, спокойные, без единого вопроса в них.

Зная методы допроса, я не отвожу взгляда и продолжаю изучать его, прежде чем что-то сказать. Кто первые заговорит — тот и проиграл, так учили. Может, я попал в плен — тогда любое слово будет использовано против меня и моих близких. Я мысленно перебирал всё, что вспомнил последним: рёв, земля, дым… и ничего. Между «накрыли» и этим столом — белая пустота, как размагниченная плёнка.

— Постарайся вспомнить хоть что-то, и дальше попробуем проговорить, — спокойно повторил он. — Всё уже позади, здесь больше нет войны, можно расслабиться…

Его слова были сухими, словно он говорил их тысячу раз, — но с крохотной теплотой. Такой же теплотой, с какой полевой хирург после сотен операций борется за каждую жизнь: не жалея себя, механически, и одновременно страшась вновь потерять на операционном столе молодого бойца, не дожившего до двадцати пяти. Он говорил спокойно — и от этой спокойности становилось страшнее, чем от крика.

Мы сидели молча. Прошла минута, две, три… Я считал секунды, отсчитывая их по тысяче, как нас учили для успокоения нервов, а он просто смотрел на меня и не двигался. Ни один мускул на его лице не дрогнул — ни обещания, ни угрозы. В шахматы играют двое, а я лишь жду его первого хода, упираясь взглядом, как упираются в стенку. Прежде чем предпринять что-нибудь для побега, надо размять кисти. Но стоило мне попробовать пошевелить руками под столом, как ничего не произошло. Вообще ничего — ни ощущения движения, ни ощущения самих рук, как будто команду направили, а по проводам ничего не дошло. Опустив голову, я взглянул на них: руки на месте, лежат на коленях, ногти в грязи — но совсем не двигались. Как у манекена.

— Давай я начну, — сказал он и открыл папку. Страницы были плотные, пожелтевшие по краям, будто листы из чужого архива.

— Уроженец села Зея, закончил одиннадцать классов, яркий выпускной и беззаботное лето. Ухаживал за девушкой… К слову, не надо было тот катер с берега брать. Бог всё видит…

— Подожди, откуда?! — прервал я его. Внутри будто щёлкнул выключатель. Про катер, на котором я катал одноклассницу по реке перед армией, — синий, со содранной бортовой краской, с оранием мотора на поворотах — знает только она. И то, наверное, уже забыла.

— Бог всё видит, будь то благие дела или нечестивые, — коротко сказал привратник.

— В 2021 году исполнилось девятнадцать; Новый год встречал в кругу родных — они приехали к части в канун праздника и всё организовали, — продолжил он зачитывать мою жизнь, опуская подробности. Ровным голосом, не сворачивая, как будто читал не биографию, а накладную.

— Подожди, зачем ты всё это рассказываешь?! — остановил я его. — Это моя жизнь. Моя. Её не читают по бумажке.

— Если расскажу всё сам, ты не поймёшь и не примешь то, что будет дальше. Рассказывай ты — именно ты должен это вспомнить, а Бог и так всё знает. — Закрыл он папку, держа её в руках и вновь стал на меня смотреть

— Кто ты и зачем всё это?

— На этот вопрос я смогу ответить только когда ты всё вспомнишь. Начинай, — коротко сказал он и положил папку на стол. И стал ждать. Так, как умеют ждать только люди, которым некуда спешить.

Я закрыл глаза — и всё вернулось. Не картинками даже, а запахами, звуками теплотой костров и холодом земли: дизельный выхлоп зимой, запах казённой тушёнки, скрип ботинок на свежем снегу.

Отец был знаком с комбатом части, где я проходил срочную службу, и смог упросить отпустить меня с тридцатого декабря по второе января — встретить Новый год в семье. Сейчас за такое светила бы серьёзная статья, а тогда это было небольшим отступлением: в части, кроме дежурных, никого, все по домам, с семьями. Помню, как отец встречал меня у КПП — в старой куртке, с улыбкой, от которой щипало морозом ноздри. Потом оставалось совсем немного до дембеля в мае 22-го. Я уже мерил в голове гражданскую жизнь: уйти на учёбу или устроиться на работу, купить машину, найти ту самую одноклассницу. Затем… начало всего, — вспоминая первые дни, я притих.

— Первые «цинки» и отказники, которые кричали, что это всё ошибка. Я тогда не осознавал происходящего — думал, недели, от силы месяц, как в учебке обещали. А потом воодушевлённый агитацией приезжих замполитов, решился: надо помочь своим. Оставшийся старый старшина долго пытался меня отговорить — мол, с моим котелком в голове не в армию надо идти, а в инженеры, — но я его не слышал. В голове горели яркие слова и лёгкая нажива: вот я, представляя, как по окончанию контракта возвращаюсь домой с медалью и миллионом, на что старшина орал благим матом на майоров за совсем ещё зелёных бойцов. Всем кричал, что мёртвым деньги уже не нужны будут. Офицеры ему ничего не смогли сделать, а он им — мог, за что чуть не сел на зону. Он один из немногих, кто тогда мог хоть что-то еще сделать. Под этим впечатлением лёгким росчерком ручки заключил краткосрочный контракт на три месяца. Три месяца — смешно сейчас вспоминать, как будто подписываешь абонемент в спортзал. Потом помню, как зашли с «восточниками»: сначала через белорусское направление на усиление, свой первый сон в танке — свернувшись под грохот вдали, пока не привыкнешь, этот грохот снится всю дорогу, — и ставшие неожиданно вкусными галеты на третий день голода. Через некоторое время откатились, оставив это направление другой группировке. Затем через Таганрог батальоном зашли на помощь в Марик. Батальон проредился: из пятисот человек осталось не больше двух-трёх сотен — не помню всех, лица слились, остались только позывные. Толком сплотиться мы даже не успели: еле выучили только таблицу позывных да паролей.

— Да, помню первого из тех краёв, — сказал привратник. Голос у него дрогнул — впервые за вечер. — Всё плакал, что не успел вывести из больницы всех — только детей и женщин, а когда поехал за стариками, его накрыло. Мужчинам не стыдно сдерживать слёзы, особенно здесь.

— Я помню первого убитого друга — это был Вова из Приморья. Парень простой: думал, небольшая командировка, и вернётся домой к детям, а убили его шальной миной — даже не прицельно, просто небу было всё равно. И помню первого убитого врага в «триплексе» — как от того бедолаги в огневой точке ничего не осталось, только дымящийся силуэт на бетонном полу, и как я потом неделю не мог есть. Помню страшную беду в театре, как ютились в подвалах разрушенных многоэтажек — в темноте, под капающей с потолка водой, прижавшись друг к другу, чтобы теплее, — как помогали местным, как всем остатком взвода единогласно раздавали свои сухпайки в детские сады, где на стенах ещё висели детские рисунки. Как по проспекту гулял молодой тигрёнок, вскормленный собакой — рыжий, неуловимый, с большими нездешними лапами. Позывной у этого зверя был — то ли Арес, то ли Зевс, не помню. Все мы поражались и боялись его, думали, он от голода кинется, но ничего такого не было. «Смежники» рассказывали, что его даже умудрились накормить, но правда не с первой попытки: сайрой пытались, но консервированную рыбу он не ел — только тушёнкой его еле откормили, и то чем бог послал. На людей еда не всегда хватала, но зверя стало очень жалко: он, как и дети, не виноват, что в его дом пришла война. Совсем тощий был, но вроде выкарабкался. Затем спасли батюшку при церкви — он отряхивал пыль с окладов икон, когда мы его вытаскивали, — и по ночам помогали на окраине строить часовню из собранных по руинам досок. Он днём рисовал нам на плитах для бронежелетов и плитников иконы, чтобы Бог уберёг нас…

— Может, он и уберёг от случайности, но в основном это ваша заслуга, — сказал собеседник. И добавил тише, будто самому себе: — Так всегда бывает: небо смотрит, а земля работает.

— Может, всё может… Как добили последних идейных из нацбатов в секторе. Короткие передвижения по скелету города — некогда большому, теперь с пустыми разбитыми окнами, руинами квартир и обвалившимися домами. По улицам, где вместо разметки — воронки, а вместо указателей — обрывки объявлений «есть место», «здесь живые» и самая страшная надпись «здесь дети». Националисты держались до конца, а отступая, что могли, закладывали на подрыв или накрывали артиллерией зашедших наших: уходили — и оставляли за собой минированные двери и ловушки в детских игрушках. На окраине города, двигаясь по «металлургам», я схлопотал первое ранение — осколочные в бедро. Удар был горячий, как будто приложили разогретый чайник. Как меня эвакуировали в госпиталь на Дальнем Востоке, поближе к дому и своей части: белые палаты, запах хлорки и мамино сообщение, на которое я отвечал «всё нормально, санчасть». Начало мобилизации, как призвали отца — сорокапятилетнего, с больной спиной, он до последнего говорил «не заберут же»… — медленно рассказывал всё, мысленно проживая каждый фрагмент, словно было это вчера или пять минут назад. Яркая история, но уже забытая, никому не нужнач. Накатила лёгкая грусть — такая нешумная, как осень, — но я нашёл в себе силы продолжать.

— Эшелоном убыл с призванными, 23-й год, удержание посёлка… Второе ранение — на этот раз аккуратнее, в плечо… Подвиги бравых воинов, достойные как минимум быть увековеченными в их городах и сёлах… Затем назад вернули из госпиталя. Меня тормознули на полигоне обучать людей, но я долго не смог смотреть на это, мягко говоря… Заехал одному в лицо и вернулся назад — с гуманитаркой на ЛБС, к остаткам своих с того захода в Марик. Через неделю вынужденно возглавил остатки взвода… Пропал отец… — дальше говорить становилось всё тяжелее и тяжелее; нахлынули мысли, и я постарался как мог взять себя в руки. Слова шли с усилием, как машина по грязи — газ в пол, а она буксует.

— Как на подступах к Гуляйполю, вгрызаясь в каждый клочок земли, нашли старые трофеи Великой Отечественной войны — немного севернее Полог: ржавые каски, ящики с немецкими клеймами, снаряды, которые так и остались лежать в чернозёме с сорок третьего года. Полгода бились за каждый сантиметр и каждую жизнь. Сменялись командиры, погибали бойцы, мелкие ранения — вся какофония событий навалилась разом и окутала пеленой. Каждый день был как в аду, ничем не отличаясь от предыдущего: утро — обстрел, день — перебежки, вечер — счёт оставшихся. Затем всё как в тумане.

— Давай помогу, — выслушав меня, сказал собеседник и вновь открыл папку. — Ты получил боевой расчёт на задачу и выдвинулся из пункта временной дислокации — взводного блиндажа — в лесополосу…

— Да, в лесополосу… — нахлынули воспоминания с новой силой, словно я снова в них участвую: холод, дрожь в коленях, пахнущая ржавчиной сталь и гарь пороха. Взгляд мой помутнел, и память начала показывать всё то, что я стал озвучивать.

— Разведка с новомодными «птичками» засветила позиции и выяснила: ротация в указанной точке прорыва назначена на определённую дату, и в случае чего мы можем этим воспользоваться. Должны успеть занять их «фишки» и опорник — и сдвинемся с мёртвого поля. В случае успеха мне обещали присвоить звание младшего лейтенанта, четверых из взвода представить к госнаградам и до восьми — к ведомственным. Обещаний наград было много — гора бумаг, ямочка под которым всё глубже, — но в этот раз командир бригады подписался под это собственной рукой. На решение задачи выделили подобие «мотолыги», немного «стрелкотни» со взрывчаткой и три дня на подготовку. Три дня — за которые надо было подружить чужих людей, сверить карты и не попасть под Дроны противника. Проработали всё заранее, с комодами проговорили весь план до последней паузы, выпросили дополнительную артиллерию через комбата — он скрипел зубами, но дал слово что будет, — из «мотолыги» сделали «шахед-мобайл» и в ночи выдвинулись к самой линии боевого столкновения. Середина осени, темнеет быстро, и в момент смены дронов — одни уходили на зарядку, другие заступали с тепловизорами и ПНВ — мы успели пробраться почти вплотную к месту прорыва. Перебитая полоса леса между двух полей шириной чуть больше пары десятков метров и длиной от гарнизона до гарнизона. Ни одного целого дерева, почти голые ветви и остатки мусора у корней, засыпанные редкой жёлтой листвой: осколки, гильзы, рваный брезент, чужой ботинок, о который уже никто не споткнётся. Сверили часы и обесточили все рации для радиомолчания. «Шишигу» заранее замаскировали выкопанными большими кустами, верёвками и кучей клея, превратив её в холм на колёсах, и оставили в небольшом овраге — в момент Икс она должна уйти на позиции и подорвать огневую точку.

Мы окопались на старых «фишках» и стали выжидать утра: чтобы во время пересменки стоящих на постах, начала ротации личного состава и перехода с тепловизоров на условные дневные дроны успеть преодолеть по карте поле и занять опорники. Распечатанную карту минно-заградительных полей нам дали те же разведчики — потёртую, со следами и пометками в углу.

Сверившись с картой, мы стали наблюдать и ждать. Все засвеченные разведкой «фишки», оба пулемётных дота, запасные позиции — всё совпало. Чудо из чудес: в этой войне совпадение карты с землёй — уже половина успеха. Все мои были опытные, не раз ходившие «в накат». Рядом со мной, в подобие лисьей норы, лёг наш философ — бывший преподаватель литературы в вузе, интеллигентный человек, курировавший волонтёрский отряд своего вуза. Ему было за сорок; очки он протирал рукавом, а сотовый телефон хранил выключенным, как запрещённую книгу. Он, без всякого пафоса и без цели получить выплаты или как-то себя озолотить, пошёл в комиссариат и убыл сюда. Выплаты направил волонтёрским организациям — это лишало его возможности собрать себе нормальную экипировку: рюкзак у него был походный, сшитый ещё в нулевые, а броник — общевойсковой, с чужого плеча. Ко мне во взвод он попал совсем недавно, чуть больше полугода назад. В свободное от дел время с ним было приятно общаться и слушать чуть ли не наизусть произведения старых классиков — он рассказывал так, будто сам там был и всех видел. Как жаль, что в школе мы не воспринимаем в должной мере всю мудрость книг: она приходит вместе с окопной грязью, когда думать уже не о чем.

— Юный, ну что ты такой кислый? — решил разрядить обстановку Философ, пытаясь вытереть набежавший пот со лба, но вместо этого размазал грязь с рук по лицу. В темноте это было почти не видно — только белые полосы над бровями, как у скомороха.

— А есть повод веселиться? — тихо ответил ему я, наблюдая через монокль за ночной обстановкой в лесополосе напротив. Между нами лежало поле шириной в километр, на котором оставили жизни несколько батальонов — тихое, ровное, засыпанное листвой, как будто ничего и не было. — Как бы и нам не остаться в этом безымянном поле, в лесополосе «Огурец» у бабкосела.

— А ты подумай о классике — и станет немного спокойнее. Вспомни произведение Гоголя «Тарас Бульба», — на миг он замолчал, вспоминая всё произведение. В темноте я слышал его дыхание — неровное, с задержками, как у человека, который молится или считает.

— Тсс… — прервал я его и взглянул на часы. Ровно одиннадцать ночи: слева послышались два коротких и один длинный глухой стук от моего зама и по совместительству первого комода, справа — один короткий и два длинных от второго комода, на которого была возложена реактивка с задачей вынести укреплённые позиции. Всё сошлось: позиции заняты, сигнал принят, отстучал им в ответ.

Всё, мы заняли позицию и готовы выйти на «вояж», но ещё не время. Лёжа на холодной земле и немного подмёрзнув, я достал совсем маленькую химическую грелку для ног, встряхнул её — она зашипела и потеплела, как живая, — и заложил под одежду в районе паха, чтобы через бедренные артерии немного согреть ноги. Философ повторил за мной, после чего я сжал кулак, медленно расправил ладонь и тихо начал говорить. В темноте голоса звучат ближе, чем днём, будто сам себя слышишь впервые.

— Разве могли мы сами выбрать себе такую участь — быть в мёртвом лесу, где нет ни шума птиц, ни шелеста листьев?

— Ох, судьба такая изменчивая. И мы, возможно, станем прототипами героев романа «На Западном фронте без перемен» — Павел Боймер, рядовой, двадцать лет, — он усмехнулся в темноте. — Как думаешь, разве жизнь человека вообще может чем-то измеряться? Например, в денежном плане?

— Сейчас многие молодые живут только ради этого, — с горечью вспомнил я свою ошибку, свою веру в круглые цифры.

— Из кого идёт восполнение? Сам видел из кого: либо бегут от наказания, либо идут за деньгами. Чем ближе окопы, тем меньше патриотов. Они закончились в 22-м, когда в комиссариаты на краткосрочные трёхмесячные контракты шли добровольцами и оставались сами в армии, а не продлевались в принудительном порядке на год.

— Но уж позвольте: разве про этот дух наши предки увековечивали подвиги соратников в великих военных операциях вокруг не менее великих людей? Битва за Сталинград, подвиг Брестской крепости, взятие Кёнигсберга?

— С моим образованием, заточенным под болонскую систему, это больше рассказы про военное искусство, нежели про подвиги. Нас учили, наверное, скорее по принципу «смерть одного — трагедия, смерть миллиона — всего лишь статистика», и как именно погибал тот миллион. Например, помнишь последнее произведение, которое ты мне рассказывал?

— О да, конечно… Он сидел в Обуховской больнице, в семнадцатом номере, не отвечал ни на какие вопросы и бормотал необыкновенное: «Тройка, семёрка, туз… Тройка, семёрка, дама…» Герман сошёл с ума…

— О чём это произведение? — задал я наводящий вопрос, формируя свой ответ на его предполагаемые слова.

— О трагедии бедной девушки, что была словно в плену у графини и увидела своё возможное спасение в замужестве с инженером, которое могло бы вытащить её из замкнутого круга. Она ведь всё поставила на одну карту — как мы сейчас, — добавил он тихо.

— Да, несомненно, согласен с вашими словами, — принял я доводы философа, просматривая поле и сверяя ориентиры. — И тем не менее в ЕГЭ надо было написать сочинение о том, как Герман всю жизнь старался и был поражён алчностью, из-за чего и оказался на пороге храма для душевно больных.

— Таковы реалии нашего времени. Некоторые весьма некомпетентные люди в девяностые своими действиями отодвинули самоопределение государства и направили его на западный ориентир, что и привело к нынешнему конфликту. Я в вузе не занимался заучиванием одного и того же — я помогал студентам развивать критическое мышление и духовное воспитание. Пройдут годы, мы вернёмся в круг жизни и вспомним всё это с лёгкой грустью. Обязательно, когда всё закончится, иди учиться на высшее образование — страна будет нуждаться в таких лидерах, как ты.

— Обязательно, философ. Может быть, поступлю в ваш вуз, и мы обязательно помянем всех ушедших в небо на разгоне…

Экономя силы и энергию, я продолжал наблюдение за «фишками» врага. Проверяли все пять позиций, два пулемётных дота по точкам — на одном из них мерцал экран обогрева: там, значит, кто-то ждал утра так же, как мы. Мы продолжили разговор обо всём и ни о чём одновременно. Каждая двойка сейчас так же пыталась успокоить нервы, строя планы на жизнь после войны и веря, что дома их ждут: кто-то шепотом вспоминал рецепт борща, кто-то — имя дочери, кто-то просто молился в темноте. Ночь была на удивление абсолютно спокойной: лишь изредка пролетали дроны, да и те не задерживались над нами — как будто у неба этой ночью тоже был выходной.

Часы на руках показали пять утра, в небе стало немного светать — и начался мандраж. Предрассветное зарево — самое холодное время суток: кровь в теле стынет, словно меня бросили в январские морозы Дальнего Востока. Земля подо мной стала ледяной, грелка в паху уже не помогала, и я вдруг понял с абсолютной, звенящей ясностью, что помню всё до последней секунды. И что эта секунда — следующая.

А напротив меня, за столом в белой комнате, привратник тихо закрыл папку.

— Ну вот и всё, — сказал он. — Ты вспомнил. Дальше мне добавить нечего.

Он не смотрел на меня с жалостью — и от этого было легче. Было тяжело по-другому: не от страха, а от того, что всё перечисленное действительно было моей жизнью. Целиком. И она стоила этих страниц — даже если их прочёл вслух чужой человек в комнате без окон.

— Так кто же ты? — спросил я.

— А это, — он впервые за вечер улыбнулся, — ты уже сам поймешь. Не сейчас. Рассказывай дальше