Рассказы партизан

Дарунга

Джунгли на границе с Конго, 1983г.

В старом приёмнике сквозь шипение и сердитый треск пробивался Спрингстин. Бана аккуратно стряхнул в костёр большую древесную пиявку с кончика ножа.

Я этого никогда не любил. Во-первых, он – овамбо*, а значит, вообще не отсюда. Во-вторых, он не говорит ни по-французски, ни даже на киконго*. А самое главное – он режет коровам хвосты. Нет, это конечно не тоже самое, что изнасилование, или убийство родственника колдуна, но всё-таки…Негры у костра угрюмо молчали. Большой грех спорить с человеком, который только что вернулся из боя, и к тому же знает столько слов на суахили*. Это всё равно что учиться в университете – большой школе белых, где учат не складывать полотенца и греть воду для умывания, а читать и писать…

Я вот что хочу сказать, - продолжал Бана, поворачивая нож и поддевая ещё одну пиявку, присосавшуюся к предплечью, - если не соблюдать законов, можно стать не таким человеком, которого носит земля. А если ты не знаешь страны, не говоришь на её языке, если ты не банту*, а какой-то овамбо из деревни, и к тому же режешь коровам хвосты – земля не станет носить тебя долго. Конечно, если ты не колдун.Все согласно закивали головами. Да, колдуны, и может быть ещё футболисты – то есть люди, на которых надеется много народу – могут приказывать земле. Даже белые врачи, те, которые дают детям мятные леденцы и маленькие разноцветные камушки, похожие на яйца термитов, от которых проходит понос и не болит голова, не умеют приказывать этой земле – поэтому она не носит их долго. Их, как правило, ловят масаи* и прибивают их лица на свои щиты…

Бана внезапно повернул голову и прислушался. Нож в его руке неожиданно дрогнул, разрезав пиявку пополам и глубоко оцарапав руку. Из-под его ботинка вылезла большая сколопендра, взобралась, семеня ножками, по сучку и упала в костёр.

Из леса вышел человек.

Он был лыс, хром и одноглаз. Драный полковничий китель болтался на нём, как на пугале. К старому сыромятному ремню были прикреплены коровьи хвосты. Один рукав – левый – был зашит. Из ботинка торчал красный флажок. Бана сплюнул в костёр кровью, которую высасывал из царапины:

Дарунга!Эбуэй!* – человек из леса подошёл к огню и все увидели его шрамы – длинные, идущие от носа по щекам ко лбу.Что ты узнал? – Бана крепко замотал ранку лианой.Там, - человек махнул на юг – засада. МПЛА*.Много? – Бана озабоченно сдвинул окрашенные белой глиной брови.Десять. И ещё танк.Танк? Откуда?На нём нарисован Маркс.Негры испуганно переглянулись. Маркс, большой белый с бородой как у мусульманского муллы, считался сильным джу-джу*. Из уст в уста передавались рассказы о том, как масаи, добыв один такой, проехали на нём через укреплённую деревню банту, как сквозь камышовые заросли, всасывая дулом женщин и детей и оставляя за собой длинный красный след из фарша и грязи. Ни «калашников», самый страшный убийца в джунглях, ни тыквы колдуна не могли убить танк. Только когда у масаев кончился бензин и чудище остановилось, белый учитель вылил в люк канистру керосина и спалил монстра вместе с ужасным бородачом, нарисованным на броне. Некоторое время все молчали. Потом один из негров встал:

У нас нет керосина.Ты прав. – Бана спрятал нож и тоже встал. – Нужно идти на восток.Дарунга вопросительно прищурил зрячий глаз:

Это ещё зачем?Там деревня луба*. У них есть лавка с лампой, которая работает от мотора. Должен быть и керосин.Негры привычно построились цепочкой, и пошли на восток. Вёл отряд Бана, замыкал Дарунга, время от времени протиравший грязным рукавом кителя ствол старого маузера. …На рассвете они встали на ночлег. Выставив дозорных и отправив людей за водой и пищей, Дарунга подошёл к Бане.

Ты сердишься на меня из-за коров?Вэй*. – Бана вытянул ноги. – Просто я считаю, что на нас может обидеться земля – а это нехорошо. Тем более, что нам предстоит сразиться с очень могучим противником – Марксом, да и керосин придётся брать с боем.Да. – Дарунга сел рядом. – Но я хочу тебе сказать вот что. Почти два года назад я видел, масая, который сунул горлянку* в трубку, которую курит вертолёт, когда летает – и вертолёт упал на землю, убив много врагов. Сразу после этого масаи вошли в крепость белых солдат и резали их всю ночь. Некоторые убежали в джунгли, но ненадолго.Бана кивнул. Белый человек в джунглях – как чёрный боец за справедливость за партой.

А потом, когда вынули горлянку из трубки, мамбо* масаев сделал им из неё могучий джу-джу, чтобы летать. И масаи летали.Да?Внутрь талисмана он положил им гранату, а они показали тыкву людям в том большом самолёте с красными крестами на крыльях. И белые люди устрашились их силы и перевезли их по воздуху, куда они хотели. Они долго так летали.И что?Я говорю это к тому, что никогда не знаешь, как сработает та или иная вещь. А коровьи хвосты – очень сильная штука – потому что если её отрезать, корову могут победить даже мухи.Да, - согласился Бана, хотя знал, чем закончилась история с гранатой внутри тыквы-горлянки. Однажды – никто не знает, почему – заговорённый шнурок, которым было привязано кольцо, вдруг зацепился за ручку двери самолёта, в который входили масаи, и они отправились в полёт чуть раньше и не туда, куда рассчитывали. А с ними и все, кто был поблизости.Да, - повторил Бана. – Но чем сильнее штука, тем она непонятнее.Вернулись охотники, неся молодых змей. Какое-то время все молча жевали сырое мясо, а затем Мненве, один из охотников, сказал:

Я видел львиное гавно неподалёку.Где? – на ноги вскочили сразу несколько человек. Мненве широко улыбнулся:Я съел его сам. Неужели вы думали, что я буду ждать?Негры с завистью посмотрели на него. Бана выплюнул кусочек змеиного позвонка:

Это ты молодец. А то кто-нибудь ещё нашёл бы его –тогда бы нам с ним не совладать. Какой-нибудь масай? – Мненве озабоченно рыгнул.Может, даже Маркс. – Бана сунул в рот полоску мяса. – Тогда, кто его знает, помог бы керосин…А разве Маркс может слезть с танка и ходить по лесу? – негры испуганно заозирались.Конечно. И если он при этом найдёт свежее львиное гавно, он непобедим.Как в России?Да. – Бана положил змеиную голову в карман куртки. – Как в России.Ночью пошли снова и через два часа вышли к деревне. Хозяин лавки, маленький худой луба заплакал было, когда Дарунга обрезал хвост его корове, но Бана успокоил его, сказав, что он останется жив, если отдаст керосин. Нашлось пять канистр, а за крытым листьями сараем обнаружился разбитый «виллис».

Мы возьмём его. – Бана полез в карман куртки и бросил маленькому лавочнику змеиную голову. – Именем революции мы берём его себе, потому что должны ехать быстро, чтобы успеть убить её врагов.Луба бережно спрятал змеиную голову (позже он высушит её глаза и сделает погремушку от бессонницы) и, всё ещё всхлипывая, пошёл искать бензин. Бана повернулся к Дарунге:

Зачем ты обрезал хвост его корове? Он же не враг…Я должен спешить. Скоро полнолуние, а мне не хватает шести штук.Всё равно. – Бана поковырял носком ботинка землю. – Нельзя резать хвосты у коров наших друзей. Это плохое занятие.Вернулся луба, волоча двадцатилитровую канистру. Бана легко поднял её – она была полна на две трети. Бана решительно расстегнул брюки:

Мы отдадим часть себя, и тогда сможем достичь цели.Он начал писать в раструб воронки. За ним все остальные, а Мненве даже плюнул.

Я съел много львиного гавна, - гордо произнёс он. – Значит, я – самый сильный из вас. Моя слюна должна помочь.Они заправили «виллис» и забрались внутрь. Двигатель завёлся с первой попытки – Мненве торжествующе посмотрел на всех.Маленький луба счастливо хлопал мокрыми от недавних слёз глазами им вслед – перед тем, как уехать, Дарунга взял у Баны липкую ленту и прикрутил отрезанный хвост к обрубку…

… - А если у нас не выйдет? – шёпотом спросил Мненве, наблюдая за танком из-за кустов.

Выйдет. – Бана не смотрел на него.Ну, а всё-таки…Если не получится, Маркс всосёт нас в свой хобот и сожрёт, - лежащий рядом с Мненве негр поёжился.Танк стоял метрах в двадцати от них. Нарисованный на его боковой броне косматый лик вождя мирового пролетариата грозно хмурил брови. У Маркса были широкие ноздри, большой рот, он явно обладал негроидными чертами лица.

Так. – Бана вынул нож и повернулся к Мненве. – Мы сделаем вот что. Ты пойдёшь туда, - он показал пальцем за танк, - и спрячешься. Когда мы нападём, ты залезешь на него и откроешь люк. Ты, - палец ткнулся в грудь негра, боявшегося хобота Маркса, - останешься тут. Возьми это, - Бана снял с плеча автомат, - и стреляй, пока не кончатся патроны. Не старайся попасть – это сделают лучники, просто побольше шуми. А вы…Двое негров, лежавших позади Баны, кивнули и уползли в кусты натягивать луки.

Ну, вам объяснять не надо. Где Дарунга?Скоро появится. Он нашёл маленький посёлок неподалёку. Белых там нет, масаев тоже, но есть коровы. – Мненве многозначительно повёл рукой в воздухе, как ножом.Ччёрт… ладно. – Бана потёр рукой глаза. – Начинаем.Он, прячась за деревьями, обошёл засаду и вышел в лоб врагу. Двое худых, как сухие ветки часовых из племени син оказались прямо перед ним. Внезапно выпрыгнув из-за кустов, он взмахом ножа перерезал горло одному – послышалось скрежещущее бульканье – и, широко размахнувшись, всадил лезвие в пах другому, уже открывшему рот, чтобы закричать. Син тонко запищал, сел на корточки, сцепив руки на месте раны, и повалился набок. В этот момент справа громко ударил «калашников», и пули срезали ветки дерева, до этого укрывавшие Бану. Масаи дико заорали и бросились на него. Мешая ругательства с молотовской пропагандой, Бана пошёл на них, но из кустов хищно свистнуло и первые трое полетели на землю, судорожно хватаясь за зелёные древки стрел, вонзившихся им в головы и животы. Бана поскользнулся в луже вытекшей из раненого в пах сина крови, и растянулся. Об него споткнулся масай и, уже падая получил две стрелы в бок. Подбежали негры с канистрами в руках. Неожиданно всех их швырнуло на землю, а по ушам шарахнул жуткий грохот – прямо над их головами оглушительно (и бестолково) выстрелил танк.

Да здравствует революция! Вперёд! – крикнул Бана и побежал, шатаясь от контузии.Трое негров побежали за ним. Из танка застрочил пулемёт, но на башне выросла чёрная тень и рванула вверх крышку люка. Бана уже залез на броню, негр передал ему канистру и упал перерезанный пополам очередью из автомата. Другой спрятался под танк, и оттуда тут же послышался крик:

Здесь тоже львиное гавно!Жри быстрей! – крикнул Бана. – Нам нужна помощь!Он лил керосин внутрь танка. Оттуда высунулась было голова масая, но Мненве ткнул копьём, как острогой. Из танка дважды выстрелили из пистолета. Бана открыл другую канистру. Из-под корпуса вылез негр, схватил дубину и раскроил череп подбежавшему масаю. Из кустов появился тот, что боялся хобота – его автомат был пуст. Отведавший львиного гавна бросил ему дубину, но сам попал под пулемётный огонь – его левая рука и кусок шеи улетели в темноту. Схватив с земли ассегай*, он с силой метнул его в пулемётную амбразуру и упал замертво. Пулемёт задрался к небу.

Бана закончил лить керосин. Выдернув чеку из Ф-1, он кинул её в люк, захлопнул его и прыгнул как можно дальше. Громыхнуло. Взрывная волна настигла Бану в воздухе, потащила и грохнула об дерево…

…Когда он пришёл в себя, уже рассвело. Недалеко дымился небольшой костёр, а Мненве и ещё два негра танцевали у закопчённого, обгорелого остова танка хулу*.

Сколько убито? – слова давались ему с трудом.Наших три, а их – три и четыре. – Негр у костра сплюнул на труп масая с вытащенным позвоночником. – Великая победа революции!Да. – Бана устало прикрыл глаза. – Очередная. А Дарунга так и не пришёл?Почему? Когда ты убил Маркса, масаи разбежались по джунглям, и мы пошли ловить их. Там, далеко отсюда, на поляне, мы и нашли его. Что он делал? – Бана, морщась, приподнялся на локте.Он ел коровьи хвосты, глядя на луну. Мы сразу поняли, что ему лучше не мешать, потому что если он не сошёл с ума, то, значит, творит могучее колдовство. Он приходил сюда – но ты ещё не очнулся. Он пришёл, когда мы делили позвонки – вот, кстати, и твои. Спасибо.Он посмотрел на нас, словно в последний раз, а потом превратился в крокодила и убежал в джунгли. Добежал до леса, вернулся, вырвал у Мненве из рук красное знамя – и всё.Да. – Бана скрутил сигарету. – Война – сложная штука. А сложные штуки – сильные…Бана?Да?А… - негр осторожно заглянул ему в лицо. – А он вернётся?Вряд ли. Видишь ли, если человек на войне смог превратиться в крокодила, ему будет с нами неинтересно. А мы… мы сможем так? Ну, как он? Тоже вряд ли. Но ты не расстраивайся – всегда остаётся львиное гавно. Это тоже чего-то стоит. Так, осталось только вот что – почему Мненве танцует хулу?Он говорит, что хочет сделать из танка зомби.Бана закрыл глаза. Негр рядом с ним равнодушно уставился в костёр.

Юрий КЛАВДИЕВ

Последние дни Кастро

Генриху Боровику – лучшему из всех.

Раскинулась Куба на карте –

Зелёная ящерица с глазами,

как драгоценные камни.

НИКОЛАС ЛИНЬЕР

1

Гавана, 26 июля 2010г. 04:32 утра. Конференц-зал Дворца Независимости.

- Социализм – это новая форма общества. Социализм – новый путь в будущее. Может быть, не самый популярный, не самый доступный, и уж точно – не самый лёгкий. Но мы нашли в себе достаточно сил для того, чтобы свергнуть власть тирана, чтобы расчистить тебе дорогу, чтобы

выиграть войну. Чтобы противостоять давлению извне, и ступили на него. Мы идём в светлое будущее с высоко поднятой головой и над нами светит солнце – гордое солнце кубинской свободы. Солнце торжества социализма, который мы построили в посрамление тем, кто не верил в нас.

Мы долго шли к этому. Подъём был тяжёл и труден. Но тем лучше – теперь мы с ещё большей гордостью можем оглянуться назад и сказать – вот, вот наша дорога, она была тяжела и опасна, но мы достойно и с честью преодолели её. Перед нами лежит будущее – чистое небо, яркое солнце, счастливая страна, и сильные люди, которые теперь могут с гордостью сказать своим потомкам – мы были угнетены, бесправны, в нас стреляли, нам плевали в лицо, нас убивали и унижали. Но мы нашли силы к сопротивлению, мы восстали и боролись – и мы победили.

Свет свободы… Труден и нелёгок путь к нему – и сияет он не для всех. Как знание великих брухо, он ждёт тех, кто достаточно силён и самоотвержен, чтобы суметь увидеть его и пойти к нему. Свет свободы – как волшебный зверь, он мелькает в зарослях жизни и манит смелых и достойных. Он раздвигает небеса. Он вздымает волны. Он пляшет на могилах прошлого. Он бежит впереди пули самоубийцы. Он разговаривает с мертвецами. Он – слово белого хамелеона, из гордости не меняющего цвет. Его видят не все. Его чувствуют горы и соломенные хижины. Он блещет впереди – всегда впереди, его воля несгибаема и непонятна.

Та осень, осень, когда мы начинали, когда горели в полях сахарного тростника, когда голодали в горах, когда шли через болота – та осень, когда вокруг нас смыкались несметные силы диктатора – та осень явила его нам. Далеко впереди, в небесах мы увидели его и поняли – грядёт иное время, время громов и стычек, время восстаний и побед, страшных испытаний и жертв. Время пролитой крови, время легенд и страданий.

В зале тихо появился Хемингуэй.

Я хочу рассказать вам одну историю. Человек родился и жил. Он родился здесь, недалеко, в Пинар-дель-Рио. Он родился в бедной семье и был беден всю жизнь. Он рос среди грабежей, среди изнасилований, среди проституток и американских солдат. Он играл и воровал кошельки у туристов. Его сестра работала танцовщицей в портовом баре и приходила домой поздно ночью, пьяная, в синяках. Он не смотрел на звёзды – он рано начал работать. У него не было детства. Он вырос, но не заметил этого – разве что еды стало меньше, потому что он стал старше и никто больше не заботился о нём, никто не оставлял ему лишний кусок. Он изо всех сил пытался выбраться из нищеты, он работал, не покладая рук, но время шло, и ничего не менялось. Он задыхался на берегу самого лучшего моря, он умирал от голода в самой богатой стране. Его отражения кричали на него, его язык предавал его во сне, он терял свои следы и забывал перевести взгляд. Он звал ночь в свой дом, он хотел остановить свои облака – он пребывал в беде и отчаянии. У него украли всё, что он имел, его вырвали из тепла, вытоптали его солнце и сказали ему: работай и умри, это всё, что тебе позволено.И однажды человек устал от этого! Он повёл глазами вокруг и сказал: довольно! Вот передо мной моя страна – кто и по какому праву запретил мне жить в ней счастливо? Я честно трудился всю мою жизнь – почему же теперь всем, что я создал своими руками, пользуется кто-то другой? Почему я бесправен? Почему голоден? Почему молчат мои небеса? Почему горы не смотрят в мою сторону? Почему?!..

Рядом с Хемингуэем появился Гевара – тихо, неслышно.

И человек встал и выпрямился! Он выступил против своих врагов и боролся. Он спал на голой земле, он сражался каждую секунду – один против всех, без воды, без пищи, без оружия. Он терял товарищей, он отступал, он был оторван ото всех своих друзей. На него клеветали, его обвиняли в невиданной жестокости, во лжи, в предательстве. Он был много раз ранен.Гевара положил руку Хемингуэю на плечо. Они оба смотрели на него, дружески улыбаясь. Че кивал головой. Хемингуэй молчал, опершись руками о спинку сиденья.

А потом он умер. Он погиб на войне. Смертью храбрых – вы понимаете, что иначе быть не могло. В зале по-прежнему стояла тишина.

Он умер – вы хорошо меня слышите, камарадас?! А теперь я скажу вам вот что. Этот человек умер за то, и для того, чтобы никто больше не умирал с голоду. Чтобы ни один из нас не пережил больше ужаса бомбёжки. Чтобы мы не ходили в атаку. Чтобы не было выстрелов, пыток и плена. Чтобы наше небо вспомнило своё имя, а наши облака никогда не остановились. Этот человек умер за каждого из нас – за меня, за него, за них, за всех, за всех нас, понимаете?! В его глазах стояли слёзы. Он смотрел далеко – словно там, за каменным барельефом на стене зала видел что-то. Что-то, что радовало его, чего он давно ждал, и боялся, что придёт – и не надо будет больше ждать.

Братья! Мы многому научились за эти годы. Мы стали умнее, стали сильнее и старше. Мы уверены -–тогда, много лет назад, мы всё сделали правильно. А сейчас - сейчас мы будем готовиться к новым свершениям и подвигам, потому что пришло время – то самое, что скачет и нервно дёргается под веками спящих, то самое, что заставляет землю двигаться, то время, которого боятся больные и не замечают бездельники. Время принадлежит нам с вами – но на нас оно не работает. Свет не придёт к спящему в тени – для того, чтобы его поймать, нужно идти за ним. Гадать на горящих волках. Свистеть в поле. Лежать под луной и ловить её детей в широко открытые глаза. Город, в котором нет ни капли влаги злобно смотрит на нас из-под каждого радио. Прячет наш мир – тот, что за окном, и подсовывает вместо него смертельные, разрозненные половинки. Пугает детством – не тем, в котором луна жила на соседней крыше, и море плескалось в каждой луже. Тем, в котором со стен течёт бледный страх, и взрослые всегда приходят слишком поздно. В небе висят птицы – они запутались в его бесчисленных флюгерах. Соли больше не осталось – она вся на наших губах, и нам хочется пить. Нас окружают сотни полнолуний. Кругом! Везде! Предстоит! Бой!Он перевёл дух. Вытер пот со лба.

Я хочу сказать вам ещё вот что. Мало взять с боем свободу, мало отстоять её, мало уметь с умом воспользоваться ею – нужно постоянно быть готовым защитить её в будущем. Нужно сурово смотреть на настоящее, как подобает настоящим сынам революции. Быть недовольным всем, что сделано, как советская партизанка Зоя Космодемьянская. Нас не победить – это мы всем уже доказали. Так давайте же докажем, что мы – вечны! Наши деревья вросли в небо и открывают там далёкие, тихие двери. Нам не грозит распад, мы не будем гнить, и плесневеть, как всё вокруг. Нас не потащит за собой сквозь космос ледяной буксир. Мы стоим рядом с книгами, написанными о нас – и тихо посмеиваемся, перешёптываемся за спиной потомков, склоняемся позади знамён. Корни растут вниз, а мы идём вперёд, мы несём миру то, о чём молчат алфавиты и детские сады, с нас начинается каждая секунда! Ни один из нас не останется в живых, чтобы увидеть дело наших рук. Ни одного из нас при жизни за это не наградят. Никому не дадут отдохнуть. В страшном напряжении сил, чувств и возможностей будет проходить этот неравный бой – может быть, (я чувствую) последний. Да здравствует свобода, камарадес! Да здравствует социализм!

Че и Хемингуэй беззвучно аплодировали. Первым исчез Гевара. Фидель посмотрел на маленькую зелёную ящерку, распластавшуюся на трибуне. Кроме неё и его в зале никого не было.

2

Монкада, место первой акции повстанцев. 27 июля 2010г. 22:02. Крыльцо школы.

Вокруг стояла тишина. Облака на небе медленно засыпали, где-то далеко отсюда океан вспоминал на ночь детские песни. Он был снова один здесь.

Рауль… Хуанес… - его густая, с проседью борода чуть шевельнулась, когда он прошептал эти имена. Имена мёртвых немного повисели в воздухе, покачиваясь, а затем медленно поплыли в сторону океана, уже почти неразличимые на фоне вечерних облаков. Стало как будто ещё тише – даже пыль перестала путешествовать по трещинам в асфальте.Он нагнулся и сорвал с земли маленький смелый цветок. Подержал в пальцах, посмотрел на него, прищурившись из-за морщин, повертел в руках, оставив на бледно-зелёных листьях запах ацетона.

Его глаза смотрели вперёд – там, на горизонте, небо вдавливало дома в землю. Его руки чуть дрожали. Вдали между облаков пролетел голубь.

Хуан Альмейда говорил мне о нём. Он обязательно придёт. Весенние нервы… странная музыка, желание задрожать и запеть… он приходит именно тогда, берёт самое лучшее…Горькие камни, из которых были сложены дома вокруг (бывшие казармы) струились в жарком воздухе, кивали. Задавали вопросы. Он качал головой – он не хотел отвечать.

Если бы хотя бы кто-нибудь был здесь… - он огорчённо помолчал. – Если бы вы видели это… все эти стены… не было расстрелов, не было убийств, но что с того?… Всё равно… страшно…Соль. Запах слёз. Запах мук. Запах горя…

Он остановился посреди плаца – здесь вели команду Рауля тогда, в 53-ем. Вот и та стена. Здесь сержант (усики, бриолин, лёгкий запах рома – был карнавал) велел стрелять. И троих не стало. Он молча кричал от боли, а птицы носились высоко в воздухе и ждали ночь.

Город… Город… Сначала – ты чувствуешь, что всё ясно и понятно, ты помнишь прошлое и знаешь – а это самое главное – что оно означает. Комья снов слипаются в мокрый смятый мозг, прилипают к глазам, мешают видеть… Город… Светло и ясно, и только откуда-то отовсюду, но больше всегоиз-под тебя слышится, слышится скрип… Ты можешь кричать и вздрагивать, сбегать в другое место, можешь пугаться ада, что вдруг да дохнёт неожиданно шёпотом хорового пения из-под обеденного стола. Можешь поседеть от ужаса, обнаружив, как в запертую тобой изнутри комнату входит белая, костлявая лошадь, можешь слушать по радио слова, предназначенные – ты знаешь – не для того, чтобы их слышали… Он скрипит и будет скрипеть…что бы ты ни делал и как бы не старался не обращать внимания, забыть – нет, не сможешь. Ты раз навсегда это узнал. Он скрипит и там нет воды.Недалеко от казарм город Монкада проводил неторопливый, безмятежный вечер. Гробовщик – тот самый, что помогал хоронить первых повстанцев – курил на ступеньках крыльца своего магазина. Продавец шляп давно убрал свою стойку и читал газету. Они встретились взглядами. Лола – та, что с перекрёстка – устало пила кофе из маленькой толстостенной белой чашки, запивая ледяной водой. Пахло цветами, сигарами и бензином.

Я говорил им… Че им говорил… Но где сейчас Че? А они плюют на нас. Они плюют на нас. Они бормочут и поют, они плетут корзины из радиодинамиков и собирают в них нас. Хитро подглядывают. Мелко посмеиваются – уж они-то всё знают. Всё помнят. А мы? Что у нас есть? Ржавая ракетная установка, социализм и немного сигар и рома. Они напугали нас и заставили копаться в себе вместо того, чтобы смотреть по сторонам, как мы это делали раньше.Но до чего там красиво… Зловеще и непривычно, зло и таинственно. Нет зрячих, нет воды, размеры огромны – настолько, что весь наш мир мог бы поместиться на кончике флюгера… Воспоминания, галлюцинации и прошлое. Всегда прошлое. Всегда… Когда из мешка начинает сочиться вода – значит, они уже близко. Они прогудят пароходом, а радио станет чуть ближе. И вещи, до этого такие обычные – заговорят с тобой, и если не убьют, то сообщат какую-нибудь очень важную чушь…Темнота сгустилась и витиевато потекла между его ладоней. При желании он мог бы ей умыться, как нефтью. Он поднял глаза к звёздам – они дрожали высоко в небе, словно между ним и ними горел костёр. Глаза слезились от резкого запаха. Тени, призраки возникали повсюду, носились вокруг, проходили сквозь стены и друг сквозь друга, беззвучно открывали рты, умирали снова и снова – как когда-то… Свежий ветер не приходил и воздух стоял неподвижный и тяжкий, как дверь морга.

Он сел у стены.

Мануэль никогда не видел… он ел свой рис с бобами и ничем никогда не интересовался… Просто – бороться, и всё. А зачем, для чего – это не его дело. Ему бы буржуев прогнать, Батисту к стенке – да и всё. А дальше – ну, дальше всё хорошо будет… Только город знает, как будет…Он вернулся к машине. Открылась дверца и он сел – седой старик в военном френче и старом берете. Закрылась дверца и машина, развернувшись, укатила, оставив на безмолвной площади облачко сизого выхлопа, и слезящий глаза запах плохого бензина. Но облачко скоро растаяло.

Позже прибежали мальчишки – почти те самые, что в 56-ом носили восставшим в горы патроны, и, немного попинав мешок, подожгли его. Он загорелся быстро и чадно. Нацепив его на палку, мальчики некоторое время, хохоча, носились по старому плацу, роняя на асфальт жаркие, жирные капли, потом они раскрутили и бросили его - прочертив огненную кривую в ночном небе, мешок, роняя по пути огненные болиды, упал в мусорный контейнер…

3

Гавана, домик Хемингуэя. 28 июля 2010г. 18:25.

Старые, нагретые камни, которыми была вымощена дорожка, ведущая на террасу, осторожно спорили между собой – пойдут те двое, что сейчас разговаривают под тенью навеса, рыбачить, или нет7 Солнце неторопливо перемещалось за кронами деревьев, листья спали, пески притворялись мёртвыми…

Элли пришла вовремя – знаменитая цээрушная точность. У маленького кафе (пять табуреток, старая дверь, положенная на две бочки из-под бензина – стол) остановилась машина и из двери вышла девушка – сабельно-белые локоны, юбка и – улыбка, спокойно-извиняющаяся.

Я не опоздала? – это, понятное дело, не вопрос.Нет, что вы.Мимо, громыхая, проехал грузовик с мукой – сухой туман вспыхивал над кузовом, когда машину трясло на неровной дороге…

… - Он не всегда был таким. Одно время, в самом начале, он был типичным коммунистическим лидером – ну, разве что более удачливым, более харизматичным… Его любили. Ему верили. Верят и сейчас – но как-то.… А, ладно. Потом.

Его слова пронимали массы. Он воспламенял людей – ну, знаете, как некоторые пользуются ленинским учением. Сыплют специально подшлифованными «под народ» цитатами»… у него было не так. Он действительно хотел, чтобы всё стало лучше. Не просто стать во главе, а чтобы стало лучше. А мы хотели его убрать. Мой отец хотел. Потому что нельзя быть лучше Штатов, хоть я и знаю, что – можно.

Она залпом глотает остатки кофе. За террасой дети играют в повстанцев.

Я ведь была там. Всё зелёное, всё другое… Я сперва думала – просто смерч, удар, сотрясение, галлюцинации.… А потом, нет, теперь, по ночам – тоска… И – зелёное. Башни, стены, мостовые… Совсем другой, совсем… И – ни революций, ни расстрелов, ни смертей, ничего… Говорящие птицы… Изумруды…Изумруды? – калитка чуть приоткрыта, в неё любопытно заглядывает улица.Да!.. Никогда не забуду… В Канзасе такого нет, вообще в Штатах нет… Страшила… Смелый Лев… Дровосек… Дин Гиор… мы победили всех! А он – здесь…Кто?Он… Когда я его увидела, сразу поняла – вот он – настоящий! Не тот, что там, а – настоящий… Шар – это для отвода глаз… Он не улетал, он в одиночку пересёк пустыню… Он был везде, вот он-то как раз и был везде…Кто?Летний воздух лениво ворочается неподалёку. Спят собаки. Где-то за оградой – ManuChao на магнитофоне.

В его глазах застыло то самое, живое, настоящее солнце. Когда мы подбросили ему ту сигару, он только улыбнулся – я не видела, но почему-то знаю. Три покушения, одно за другим – и все провалились. Потому что он – другой… Он – оттуда…Те города, волшебницы, волшебницы, зелёные очки – он всё ещё хочет этого, он, как и я, как и мы все, не сможет без этого жить… Но… Никогда… Что никогда?Не выйдет… Не получится… Раньше, раньше – может быть, наверное, как знать… А теперь – нет. Поздно. Поздно. Нет времени, отчаяние съело время, усталость истратила дни, седина и бесконечность устлали дорогу, затянули паутиной безысходности… Сделать шаг, всего-то шаг – но нет, нет, стоптаны серебряные башмачки, пролетел и умчался ураган, умер Тотошка и дракон Ойххо не приземлится в овраге за домом… И ничего не сделать, ничего… Простите меня…Она плачет над чашкой – бедная, жалкая. Два старых дерева, что помнят ещё Папу Хэма, ободряюще дуют ей в волосы.

- Он… ему очень плохо сейчас… Так хотеть, чтобы все…чтобы всё… А потом – ничего, и только эти города… Ацетон, бензин…выжгло всё, выжгло. Многое показало, а потом – всё хуже… Откуда-то взялись эти миры, эта сушь… этот ужас, который теперь всё дальше и глубже… Мегалитизм и мегаломания… Господи, как ему сейчас плохо…

Кому?Свет не придёт к лежащему в тени. Его нужно звать всю ночь. Гадать на горящих волках. Свистеть в темноте. Понимаете? Там нет воды… Музыка весны… А кости у лошади стучат, стучат…длинные…В вечернем воздухе повисает едкий, кисло-сладкий запах. У меня щиплет глаза. Она часто моргает, вокруг её красивых, чуть измождённых глаз появляются красные круги.

Лето кончится, прошлое – никогда… Музыка и тяжёлый полёт прочь, сквозь радиоволны…слова, те, что ничего не значат и наоборот – многое, многое, не бывает самоубийц в мешках, не бывает… Он пришёл и теперь умрёт здесь…Кто? Элли, кто умрёт?…Он…Фидель…Гудвин…Она плачет – тихо, молчаливо, безутешно. Я аккуратно закрываю калитку – женщина, видевшая своими глазами Изумрудный город, а ныне агент ЦРУ Элли Смит остаётся одна.

Дорога обратно в гостиницу. Старый «Пежо». Лысые шины, ржавчина, корзинка сигар на крыше.

Вам куда, сеньор?!«Империал»…Годится, сеньор! Два песо, идёт?Конечно…Жарко. Запах смазки, запах чужой машины.

Сеньор журналист?Си.Пишете про остров Свободы?Нет.Почему? – брови таксиста искренне взлетают вверх. Нас подбрасывает на ухабе.Про Фиделя.А-а. – уважительно. И – с грустью:Жаль.Почему? – мой черёд удивляться.Кажется, уже недолго ему. – он молчит. – Недолго. А жаль.Вы думаете?А разве вы не видите? Всё к этому идёт. День…два… Жаль. Так хорошо всё бы было… А теперь…Солнце стремительно летит в океан. Меркнет свет.

4

Горы Сьерра-Маэстра, бывшая база повстанцев. 29 июля 2010г. 23:57.

Полночь билась о камни далеко внизу. Тени метались по ночному небу, похожие на развеваемых ветром мёртвых птиц. У его ног горел костёр. Он пересыпал из ладони в ладонь горсть ржавых винтовочных гильз.

Полночь нервно реяла прямо над его головой. Луна – крошечный серпик – тонула среди облачных штормов. Сыпался песок. Шуршали ветки.

Полночь страшно и неторопливо показывала ему, что творится на самом деле. Темнота сковывала движения. Вот, вот – из-под век показался Город. Он уронил голову. Наступило объяснение. Запахло ацетоном – едко и одуряюще-сладко. Он глубоко дышал – ему некогда было спать.

Полночь постепенно проникала в него самого.

Полночь кивала ему. Ветер – со всех сторон – покачивался, словно раненный. Капля потекла по лицу – сверху? с неба? Камешек под его ногами знал об этом мире больше всех на земле.

Полночь абсолютно спокойно указала ему, что делать – ей это было не впервой. Камни стиснули секунды в крепких зубах. Время заскрипело, донельзя натянувшись. Он замотал головой, тяжело догадываясь, затрясся, из его рта полетели брызги боли.

Полночь поднималась и опадала вокруг него вместе с мешком. На коже мира проступили пластилиново-серые пятна плесени. Земля под ногами закачалась, начала распадаться, проседать, в ушах повис нестерпимо противный визг. Всё кончилось. Он тяжело дышал, ошалело глядя перед собой мутными глазами, осторожно осматривался.

Полночь стояла совсем рядом с ним, от неё пахло только что поохотившимся зверем. Прямо над его головой в темноте захлебнулась луна. Он ничего не вспомнил. Кажется, ему уже было всё равно. Посмотрев в сторону – он забыл её название – он увидел маленькую куклу с оторванной левой рукой. Губы куклы шевелились. С-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с…..

Полночь наступила. Он дёрнулся, как от удара, и сел. Вокруг негромко гудело, словно рядом находилась высоковольтная линия. Камешек под его ногами разросся и стал входом. Мимо летело радио, стреляя сетями во все стороны. Все дороги мира повернули сейчас вглубь – он это знал. В старую комнату вошёл человек без тени незнания. Это был он сам. Трещины поплыли, обгоняя выплывших из них рыб. Пирамиды восприятия этого мира росли. Позывные скликали души на самоубийства. Он улыбнулся. Его губы шевельнулись – он кого-то спрашивал и кому-то отвечал. В высоком лесу оторвалась от земли сосна и поплыла в небо. За ней, уцепившись за корни, потащились опоздавшие умереть.

Полночь продолжалась – хотя вся земля вовсю звала другое время.

Полночь стиснула объятия, склонила голову ему на плечо. Он горевал и был счастлив.

Полночь обвилась вокруг гор. Он… Старые хижины сбились в кучу, крыши бормотали что-то неразборчивое.

Полночь захрипела. Его разметало по многим местам, растоптало по нескольким дорогам сразу. Деревья неистово замахали ветками – им было нечем дышать.

Полночь забилась на вершинах гор. Забилась в умы, забилась в угол стола. Забилась в агонии. Глубоко в вентиляционной решётке, чихнув пару раз, неровно, задевая лопастями за края шахты, заработал старый вентилятор. Потянулась к свежему ветру старая, пыльная паутина.

Полночь кончилась. Он дрожал от холода. Болела голова. Нёбо было смято, как бумага. Глаза высохли и осыпались при моргании.

5

Гавана, Дворец Независимости. 30 июля 2010г. 05:08.

Мы нашли его на крыше – он сидел, скорчившись, на самом краю. В его руках был мешок, на самом дне которого плескался ацетон, он торопливо, глубоко дышал. Он взглянул на нас – глаза были бесцветные…

Никто из нас не заметил, когда он поджёг себя. Смоляно задымила бородка, затрещала старая кожанка… Ни на кого не глядя, он направился к краю.

Пламя погасло, когда он упал.

13.10.02-29.10.02.

Юрий КЛАВДИЕВ

Коммунисты

«От каждого по способностям, каждому по его потребностям»

Принцип коммунизма.

Брянские леса, сентябрь 1942г.

Иди.Не пойду.Иди.Не пойду.Иди!А почему я? Вон никто не ходит. А я…Иди.Не пойду.Иди, сказано!Пятков тяжело поднялся, поднял «Шмайссер» и побрёл к кустам на краю поляны, в сердцах бросив наземь ворону, которую до этого старательно обматывал проволокой. Птица несколько раз медленно открыла и закрыла клюв. Сестёркина осторожно подошла к ней, вяло пнула носком облупившейся зелёной туфли, потом подняла и стала наматывать проволоку дальше.

Пётр Сергеич!Да? – Горбунов оторвался от карты, разложенной на коленях. – Что, Солнышкина?Каша стынет, Пётр Сергеич. Идите, покушайте.Охотно. – Горбунов сложил карту, сунул её в старый планшет, карандаш убрал в карман гимнастёрки, поправил ремень и подошёл к кухне. Принимая у поварихи котелок с рассыпчатой гречневой кашей, обильно сдобренной сладко пахнущим жиром, Горбунов повернулся – и столкнулся с кем-то.

А, чёрт!Простите, Пётр Сергеевич, – почему-то извинилась повариха.Да ничего, Оля. Ты не виновата. Ну, а тебе чего? – Горбунов смотрел на Салина, который, съёжившись, опасливо глядел на него исподлобья. - На Горку ходили? Ходили. – Салин повозил пальцем в миске с кашей.Ну?Немцы там. Много. Я не считал – в прикрытии был, а Пасолов считал. Много.Так. – Горбунов присел на пенёк, пристроил на коленях котелок с кашей. – А сам Пасолов где? Почему не докладывает? Я ж его старшим группы послал!Он… это… Пётр Сергеевич…Ранен, что ли?! – Горбунов порывисто встал, едва не опрокинув котелок. – Тяжко?!Убит он, Пётр Сергеевич.С сосны неподалёку спорхнула какая-то птица и запетляла меж деревьев – легко и просто, как убивать на войне. Землисто-серая полёвка далеко отсюда, в самой середине развороченного бомбёжками колхозного поля, зацепив мелкими зубками, волокла поближе к норке пасоловский нос – большой, пористый, с синими прожилками.

Горбунов сел на пень и обхватил голову руками. Люди нерешительно толкались вокруг него, не зная, что делать. Наконец он поднял глаза. Лицо его было сурово и решительно.

Так… - начал он. – Так, не так, а перетакивать не будем… Говоров!Я! – один из партизан бойко вскочил на ноги, сунув за голенище сапога сделанную из напильника «финку», которую до этого прилежно точил.Возьмёшь пять человек. Пойдёшь до дома лесника. Ждёшь нас там. Ни в какой контакт с врагом не вступать, сидеть тихо, как масло. Понял?Так точно, Павел Сергеич! Вопрос можно?Давай.Лесник в последнее время что-то… как-то не очень. Что значит – «не очень»? Потрудитесь яснее!Да глаза у него бегают вроде… как-то он…Ну вот на месте и разберётесь, чего там бегает, какой он, и вообще! Людей подберёшь сам. Задача ясна?Так точно!Выполняй!Говоров сунул два пальца в рот и свистнул коротко и резко. Из-за деревьев показались двое – один невысокий, в тонких очках, с покатым лбом гориллы, другой – длинный и худой, как оглобля, с руками ниже колен и выступающими вперёд передними зубами. Оба подошли к Говорову. В руках тощий держал двузубую вилку.

Лёня… - тихо проговорил Горбунов. – Ты давай без этого… осторожнее, понял?Да всё в порядке, Пётр Сергеевич. – Говоров кивнул подошедшим, те отдали честь и неподвижно застыли поодаль. – Значит, эти двое, и ещё, я думаю – Салин, Перов и Горецвет.А я, значит, с одними бабами останусь… - Горбунов нахмурился. Говоров виновато развёл руками:Вы сами сказали выбрать…Ладно. Солнышкина! – Горбунов встал. – Когда я уйду, ты – старшая.Есть, Пётр Сергеевич!Ну, всё. Давай, Лёня. – Они обнялись. – А я Калясина подожду – он к ночи с Бобышей вернуться должен – и подгребу. А там - … ну, там видно будет.Да. – Говоров махнул рукой своим и пошёл. За ним потянулся его отряд. Тощий некоторое время внимательно смотрел на Горбунова исподлобья, так, будто видел его впервые, но его дёрнул за полу пиджака невысокий, и тощий поспешил за остальными, изредка оглядываясь на Горбунова.Тот этого не видел. Отвернувшись от уходящего отряда Говорова, Горбунов оглядел оставшихся на поляне.

Значит, так. – Он достал из планшета серую толстую книгу в картонном переплёте, раскрыл. Первые четыре страницы были залиты кровью и слиплись намертво.На зелёном котле походной кухни чёрной краской было грубо намалёвано: «КАЛЯФА ЧУ».

- Значит, так, – повторил Горбунов. – Кого фамилии называю – те пойдут. Арен!

Худой паренёк в круглых очках и пионерской пилотке нерешительно шагнул вперёд.

Глазунов! – вперёд вышел немолодой мужчина, левая сторона его лица неровно дёргалась – тик.Лобанов! – к вышедшим присоединился толстяк лет двадцати пяти с перевязанной щекой. Под повязкой что-то копошилось.Что это, Лобанов? – Горбунов устало взглянул на толстого. Тот виновато потупился.Зуб болит. А старушка говорила…Отставить старушек. Здесь тебе не богадельня, Лобанов! Здесь – кто ещё не понял – партизанский отряд имени товарища Сталина! А я – командир отряда, кто ещё не понял! Что там у тебя?Лобанов угрюмо молчал. Из неровного строя подала голос девушка со спутанными волосами, в голубой косынке и простеньком крестьянском платьице. В руках она держала старенькое охотничье ружьё.

Жаба у него там, Пётр Сергеич! – строй заколыхался от смеха.Тихо, тихо! – сурово насупился Горбунов смех мгновенно стих. – Так, значит, Лобанов. Жабу убрать. За прибегание к язычески-религиозным методам тебе, Лобанов, как кандидату в члены партии, объявляю выговор! Привести лицо в порядок – и в строй!Есть!Значит, дальше… Поделин, Самсонов, Бурштейн… Бурштейн, гранаты готовы?Так точно!Молодца… Ну, и Дубко, пожалуй… всё. Остальные налево кругом – и могут быть свободны.Люди тихо разошлись. Большой Дубко, поправив на плече трофейную винтовку, подошёл к командиру.

Старая Луна тихо горела всю ночь на заднем дворе. Оттуда собаки шли, шли… Никого не видели, ничего не слышали, нигде не побывали. Горевали солнышки в комнатке – долго и до старости…Уйди, Дубко, - устало отмахнулся Горбунов. – Не до тебя сейчас. Дубко отошёл, продолжая бормотать. Горбунов потёр лицо, устало прикрыл глаза. Недалеко от него Сестёркина вешала на осину обмотанную проволокой ворону. Он потянулся. Зевнул.

А, ччёрт… Совсем не сплю…Брюзжите, Пётр Сергеич? – к нему подошла Солнышкина.Да нет.… Так – спать хочу.Ничего, вот прогоним немца… - Солнышкина присела рядом с ним и заглянула в глаза. – Вы знаете что, Пётр Сергеич…Что?Возьмите меня с собой.Горбунов внимательно посмотрел на неё.

Оля. Ты же знаешь – я бы с удовольствием. Но… кто останется с людьми?А Авилова?Горбунов тихо засмеялся, прикрывая рот ладонью. Закашлялся.

- Ну, насмешила.… Да тут через пять минут знаешь, что будет? Помнишь, как в том году… ну, до войны ещё, мы её по толчкам ловили?

Солнышкина тоже засмеялась.

Да, Авилова – та ещё блядь, я согласна. Но ведь есть Акоп, есть Пригласова, есть…Стоп. – Горбунов положил ей руку на плечо, осторожно сжал, потряс. – Оля, ну что ты как маленькая, а? Ну, какой Акоп? Тот, которого в тот раз еле оторвали от мотоциклиста? У него вообще усиление… даже не знаю, что и делать… Пригласова? Ты ещё Сестёркину посоветуй – вон, видишь? – Горбунов кивнул на обвешанную обмотанными проволокой воронами осину.Солнышкина всхлипнула.

Я в другой отряд уйду! – уткнувшись в застиранную гимнастёрку Горбунова, заговорила она. – Только у нас так… Я воевать хочу, задания выполнять, а тут что? Кашку варить? Деток кормить? Слюнявчики им стирать? Сколько можно? Я за два года только раз войну и видела – когда Говоров взял с собой мост взрывать…Горбунов обнял её, погладил по спине, волосам.

Эхх, девка, мне бы твои проблемы… Войну она не видит, понимаешь… Да радоваться надо… Вот мы недавно с Говоровым в долгий рейд ходили…помнишь?Да, - сквозь слёзы выдавила Оля.Так вот… Идём себе… До Верхних Пашень дошли. Небо, знаешь, такое… Как чернила… А звёзды – прямо как лесные орехи! И вдруг – свет на дороге! Патруль ночной! Мы – в поле. Залегли, наблюдаем. Я думаю – если как обычно: ну там, как у них – пара мотоциклов и «Опель» офицерский – вступим в бой, можно рискнуть. А лежим рядом, у дороги, земля перекопанная, мягкая. И вдруг – стон. Я на Говорова смотрю – не ранен вроде, да и выстрела я не слыхал. А он на меня глядит – вроде, значит, то же самое про меня думает. А тут снова – стон…Солнышкина смотрела на него во все глаза. Солнце садилось – медленно, беспомощно, словно подстреленное снайпером. В пяти километрах от этого места тощий партизан из отряда Говорова выковырнул вилкой из земли червяка и задумчиво крутил его в пальцах.

Да… - глаза Горбунова медленно передвигались по верхушкам деревьев. – И тут понимаю я что стон тот – снизу… Снизу, понимаешь? Из-под земли…Оля прикрыла ладошкой рот, широко распахнула глаза:

Это же…Да, вот так, Оленька – я тут разом всё понял. И почему стон, и почему снизу, и почему земля перекопана – ведь не работает же в поле никто. Расстрельный ров это был, Оля. А мы – лежим на нём. И встать нельзя – колонна уже близко. И не обычная, а пять мотоциклов, три грузовика с солдатами да пара бронетранспортёров. Лежим – головы не поднять. А снизу стонет. А потом зашевелилось… Да не в одном месте…Оля зажмурилась:

Не надо, Пётр Сергеич… я всё поняла…Горбунов потёр седые виски:

Когда колонна прошла, мы там долго землю ковыряли. Двенадцать человек откопали… Трое ещё живы были…И что? – Оля плакала. Наступали сумерки. Сестёркина неподалёку кралась к клюющей кашу вороне.На руках у нас умерли…Горбунов встал. Оля осталась сидеть, закрыв лицо руками.

Вот так, девочка… а ты плачешь – войны не видела… Ладно – вон там не Калясин? Глянь-ка.Из леса к ним на поляну выходил крепкий, улыбающийся человек с большой головой и руками, одетый в галифе, кожанку и лётный шлем. С ним пришли пятеро – последний держал в руках большую бычью голову.

Здорово, Сергеич! – приветствовал всех Калясин и передал Солнышкиной немецкую каску, доверху наполненную грибами.Эх, нажарим! – Калясин принял у подошедшего бойца бычью голову и положил у кухни. – А это – на холодец! Рада, хозяйка? - Оля кивнула, всё ещё шмыгая носом.Что стряслось? – Калясин было удивился, но Горбунов предостерегающе двинул бровями, и отозвал его в сторону.Гаврила, Юру убили.Пасолова? – Калясин задохнулся. – Как? Где?!На Горке. Салин вернулся, все вернулись. Юра остался. Даже не похоронили.Калясин помолчал. Потом твёрдо взглянул на Горбунова:

Меня пошлёшь? Да?Сам пойду. И ты, конечно. Трёх человек возьми из своих – остальные здесь.Дело, дело. – Калясин оглядел своих людей. – Ну, наверное, Рябов, Пригов и Ашкевич. Комлев всю ночь не спал, а Стаценко ранен…Серьёзно? – Горбунов озабоченно повернулся к нему.Да нет… вслед шла… мякоть плеча задета, и всё. Ну, давай тогда. – Горбунов повернулся ко всем. – Так, кого назвал – выступаем! Оля… ну, тебе объяснять не надо. Давай.Солнышкина подошла к нему, обняла.

Вы там это, Пётр Сергеич… вы помните…Ладно, ладно… - он похлопал её по спине. – Ты это… вот, возьми. – Он протянул ей газетный свёрток. – Тут партбилет и паспорт. Если что… перешлёшь, куда надо. К утру вернёмся. Если к вечеру не будет никого – всё. Уходи тогда. И ребят уводи. На восток идите… ну, да что тебе объяснять.До свиданья, Пётр Сергеевич.До утра. – Горбунов закинул автомат на плечо и пошёл первым. За ним потянулись остальные. Замыкал Калясин. Оля посмотрела вокруг. Почти все оставшиеся сидели порознь. Авилова задрала юбку и тупо поворачивалась во все стороны, демонстрируя всем свои трусы. Низенький, но очень широкий в плечах Акоп с наслаждением ломал толстые еловые сучья для костра. Пригласова и Мелентьев трогали друг друга за лицо – по очереди. Сестёркиной наконец удалось тихо подкрасться к вороне – она упала на птицу всем телом и схватила. Подойдя к деревянной колоде, Сестёркина взяла молоток и спокойно ударила ворону по голове.

Ребята! – чуть дрогнувшим голосом произнесла Оля. – А давайте-ка я вам почитаю! Ну-ка, все ко мне, все в круг! Авилова! Тебе особое приглашение надо?!Авилова медленно опустила юбку и боком, приставным шагом подошла к Оле. Сестёркина, как заводная, колотила ворону молотком.

***

Чем они его так? – на лице Калясина вздулись желваки.Не знаю… - Салин отвернулся. – Я когда к нему подползал, он уж мёртвый был… А потом сильно бить по нам начали… из пулемёта на мотоцикле… я вижу, не забрать нам его никак. Мы и отошли… Мы когда на них налетели, там эсэсовцы деревья рубили – наверно, на столбы, линию чинить… Может, топорами… или пилой…У их ног лежал Пасолов. Голова со срезанными носом и ушами была разрублена на куски. Правой руки не было, из разорванного живота на пару метров по полю тянулись кишки. Печень, испачканная в земле, была раздавлена мотоциклетным колесом. Мозг давно впитался в землю.

Давайте хоронить. – Горбунов вынул из-за пояса сапёрную лопатку.…Крест связали из веток. Горбунов встал над могилой.

Он был хороший человек, доблестный партизан, храбрый боец… - начал он. – Он был коммунистом. Спи спокойно, Юра, дорогой ты наш товарищ. А мы за тебя отомстим. Мы отомстим. – Монотонно повторили за Горбуновым все остальные. Калясин нахмурился. Подошёл к Горбунову, прошептал пару слов на ухо. Тот покивал.Вот что, - Горбунов поднял правую руку, призывая к вниманию. – Тут поступило предложение принять в партию товарища Лобанова. Здесь, так сказать, на святом месте, в общем… Лобанов в последнее время себя прекрасно зарекомендовал. У него наметились стойкие тенденции к выздоровлению. Он не делает глупостей, хорошо спит, не ссытся по ночам… Что ещё отметить, какие заслуги? Да! На заданиях достойно себя зарекомендовал, убил фрица месяц назад, овладел оружием… Что ещё? Да, полагаю, всё всем ясно. Предлагаю голосовать! Кто за то, чтобы товарища Лобанова принять в партию?Медленно поднимались руки. Две… Три… Семь… Девять.

Ты против, Глазунов? – Горбунов строго взглянул на мужчину с тиком. – Почему?А жаба? – тот дёрнул щекой.Жаба… да, жаба… ну, и что жаба? Жаба – это так, временный крен товарища Лобанова. Он этот свой поступок уже осознал, и, я уверен, уже и осудил, как язычески чуждый. Верно я говорю, Лобанов? Чуждый. – Лобанов переминался с ноги на ногу. – Чуждый. Чуждый. Чуждый.Вот и хорошо. Ты доволен, Глазунов? Тогда голосуй «за». Так, и кто ещё воздержался? Ты, Дубко?Дубко смотрел в землю. Изо рта у него текла слюна.

А вчера пели над землёй красные стрижи. Пели песни, пели про солнышко… Солнышко, солнышко, иголочка, собачка… - он поднял на Горбунова грустные глаза и сказал вдруг очень осмысленно и серьёзно. – Под небом одни мертвецы ходят. Живые – под Богом…Так, всё ясно. Один воздержался. Ты принят в партию, Лобанов. Ты теперь коммунист. – Горбунов улыбнулся тоже заулыбавшемуся Лобанову. Калясин вынул из кармана галифе зажигалку из пулемётного патрона и дал ему:Держи. Подарок. – Лобанов радостно закивал, щёлкая зажигалкой. Калясин повернулся к Горбунову:Ну что, Сергеич? Нашего полку прибыло?Прибыло… - Горбунов поглядел на счастливого Лобанова и вздохнул. – Так, давайте двигаться. Гаврила, как отсюда лучше? Рощей?Да, пожалуй. – Калясин сверился с картой. – Лучше рощей. Через час уже будем. Там Лёва, поди, заждался уже.

***

К дому лесника подошли уже в темноте. Оставив отряд ждать в лесу, Горбунов пробрался поближе, и долго всматривался в тёмный силуэт пятистенка. Через некоторое время в доме открылась дверь, и чёрный человек в проёме помахал ему. Свистнув своим, Горбунов пошёл в дом.

Здравствуй, командир. – Говоров улыбался. – А мы тут думаем, не случилось ли чего. Нет и нет…Задержались. Пасолова хоронили. А ты что ж?А что я?Почему ты не похоронил, спрашиваю? Ты ж раньше нас прошёл?Так я не там шёл… Вы-то по лесу, а я просекой рванул. За час добрался. Понятно…Да если бы и там… - Говоров задумчиво почесал голову. – Всё равно бы не стал.Это почему?Да у меня же вон, - Говоров указал на тощего. – Саламатин… Вы же знаете – в бою он незаменимый, но к мертвецам его нельзя…Тощий резал вилкой земляных червяков и показывал невысокому. Тот брал их и давил.

Так. – Горбунов повернулся вокруг. – А что с лесником?А-а. – Говоров улыбнулся. – Ну, как я и говорил. Шкура. Мы, как подошли, залегли. Смотрим. Двух минут не прошло – заявляются к нему немцы. Трое. Два солдата и офицер. Зашли в дом. Побыли там… ну, минут двадцать. Потом выходят – у одного крынка в руках, солдаты мясо тащат… Ах ты, думаю, собака – мы же, когда мимо проходили давеча, тоже пожрать просили – так ты нам только хлеба поганую краюху. А этих сволочей мясом угощаешь! Ну, думаю, ладно. Посидели ещё минут двадцать – и к нему. Я с порога – никто не заходил сегодня. Нет, говорит. Никого не было. А у самого глаза так и бегают. А немцы были? Нет, говорит. Ну, я Саламатина позвал с Обвальным. Они его за шкирняк – и в подпол. Две минуты - всё выдал!Говоров стоял, довольный и сияющий. Обвальный – тот самый, невысокий, неторопливо встал, подошёл к печи, открыл заслонку. В горницу пахнуло ароматом жареного мяса. Обвальный сунул руку в печь, вынул жареную человеческую ногу, разломил пополам и начал есть. Другую половину он дал Саламатину. Тот принялся вертеть её в руках, откусывая маленькие кусочки. Зубы его были подпилены.

Горбунов почувствовал, что у него кружится голова. Тощий улыбнулся.

В комнату зашёл Калясин.

Что… - он увидел Саламатина с Обвальным и осёкся. – Ах ты, ёооо…Так я и говорю, - продолжал Говоров, заложив большие пальцы за ремень, - всё рассказал. Немцы давно его подцепили. У него брат в партизанах. Они как-то прознали – и к нему. Мол, так и так – либо петля, либо с нами будешь. Помнишь Лозу?Горбунов медленно кивнул, заворожённо глядя на зубы тощего.

Так вот – это он патруль навёл. Помнишь? Лоза пошёл конюшни жечь, а они – тут как тут. Всех тогда положили. А этот гад – вот он! Ещё и благодарность, небось получил.Лоза не там должен был быть… - губы Калясина шевелились как бы отдельно от его лица. – Он в Высожары шёл, с пути сбился… карты не было… лесник их по ложному пути направил… это случайность…Да? А мясо эсэсовцу – тоже случайность?Горбунов словно проснулся.

А ты бы как… если ты здесь… и они здесь? Мы-то – вон где, мы-то далеко, мы в лесу – а немец – он вот, он рядом? Он каждый день тут. А у тебя ещё и брат в партизанах! – он уже кричал. – Ты бы как?! Ты бы что делал?!Говоров напрягся. Тощий внимательно следил за разговором, не переставая жевать мясо.

Я бы что?.. Я бы в лес ушёл! Я бы голыми руками их давил бы тут!.. Но мясом бы не кормил!Да ты что, не понимаешь, что ли?! – Калясин шагнул к нему. – Это ж… даже не знаю что! Ты что тут устроил?! Что устроил, спрашиваю?! Это ж даже не гестапо, ты… ты зверь просто!Говоров помрачнел. За окном шуршала листва. Светил месяц. Над старым колодцем вверх-вниз качалось помятое ведро.

Ты насчёт гестапо брось, Калясин! За такие слова знаешь что…Нет, вы гляньте на него! – Калясин всплеснул руками. Тощий дёрнулся – но этого никто не заметил.Вы только гляньте, - продолжал Калясин. – Вояка, мать его! Партизан! Ты придурок просто, Говоров! Тебя, как вон этих, - он кивнул на Саламатина с Обваловым, - лечить пора!А самому полечиться? – ощетинился Говоров. – Ты, по-моему, кой-чего не понимаешь, товарищ Калясин. Дай-ка я тебе растолкую. Ты когда со своего аэроплана навернулся, помнишь, что было, когда мы тебя нашли? Ты не помнишь, как всю ночь в камышах провалялся, ревмя ревел? Потому что спервоначалу ты обрадовался, что партизан нашёл, а потом увидел, что мы за партизаны и охренел! Да-да! Потому как мы – это всё, что осталось от разбомбленного на хер дурильника номер три, мать его! Понял, твою мать?!Боже мой… - медленно проговорил Горбунов. – Ты как был сукой, так сукой и остался, Говоров. Не «дурильник», а школа для слаборазвитых детей номер три. Тебя ещё тогда, до войны, выкинуть хотели… я думал, хоть война тебя исправит, милосердию научит, а ты… да тебе не здесь место, а вот с теми, кого лесник мясом кормил...А из партии мы тебя точно вышвырнем, - веско сказал Калясин. – Я с такой мразью, как ты, Говоров, в одном ряду стоять не желаю.Да? А этого не видал?! – Говоров показал Калясину кукиш. – Не ты меня принимал, не ты и исключишь!Я исключу, – тихо проговорил Горбунов, и все посмотрели на него. Ты-и?!. – издевательски скривился Говоров. – Ты исключишь?!. Да кто ты есть-то?!Я – чтоб ты знал – командир партизанского отряда имени товарища Сталина. – Горбунов отчеканил каждое слово. – А ты, Говоров – мразь и отщепенец, в боевой обстановке позволивший себе бандитски отнестись к местному населению!Чего-о?! – Говоров натужно засмеялся. – Да ты кто есть-то? Ты кто есть?! Ты кем себя вообразил, Сергеич? А? «Кома-анди-ир атра-ада-а», вы его только послушайте! Хочешь, я тебе скажу? – он приблизил своё лицо к самому лицу Горбунова. – Хочешь, я тебе скажу, кто ты? Ты, - он брызгал слюной, - засраный учителишка вонючей школы для придурков, понял? Ты получил шанс стать хоть кем-то и им воспользовался. Но, так как ты сам – личность никчемушная, то и шанс твой – никчемушный! Тебе судьба не дала ни нормального образования, ни нормальной жизни, ни нормального места работы!! А когда началась война, она не дала тебе даже самой малости – нормального партизанского отряда!!! Понял ты это, ссучара тупая?!Калясин рванул из-за пояса «парабеллум». Но, прежде чем он успел прицелиться в Говорова, сам Говоров ткнул ему в лоб дуло своего «МР-40». Видя всё это, Горбунов вытащил «наган» и приставил к говоровскому виску. С лавки вскочили Саламатин с Обваловым. Обвалов схватил прислоненный к стене пулемёт «МГ-43» и направил его на Калясина, тот вынул «ТТ» и взял его на прицел. Тощий Саламатин, блеснув какой-то дикой радостью в глазах, оказался возле Горбунова, тот выхватил из-за ремня нож и прижал к его кадыку, одновременно почувствовав, как в его горло опасно и больно ткнулась двузубая вилка.

Отлично, ребята, - медленно проговорил Говоров, не отрывая взгляда от калясинского пистолета, смотрящего ему прямо в лицо.– Ну что, Пётр Сергеич? Продолжим прения по моей кандидатуре?Не будет прений. – Горбунов говорил спокойно и негромко, стараясь не особо двигать кадыком, чтобы не спровоцировать невольно Саламатина. У того из уголков рта текли тонкие струйки слюней, он улыбался, казалось, совершенно не замечая горбуновского ножа у своего горла. – Ты исключён из партии, Говоров.Говоров сглотнул. Потом так же тихо ответил:

Давай так, Петя. Сейчас мы все медленно опустим оружие. Все опустим, я за парней ручаюсь. Ты же знаешь – они без моего слова посрать не сходят. Так вот. Опустим оружие и поговорим. Тихо, спокойно. Мы все устали. Я понимаю – война, стресс…Ничего ты не понимаешь, Говоров… - ответил Горбунов. – При чём тут война? Сейчас мы не военный вопрос решаем. Вернее, уже решили. А своими церберами нас пугать не надо – они оба у нас один на мушке, другой на ноже. Так что лучше тебе автоматик-то бросить, Лёня. Как бы беды не вышло.Калясин молчал. Глаза его быстро перебегали с дула пулемёта Обвалова, нацеленного ему в живот, на говоровский автомат у своего лба.

Бросай, бросай, Лёня, – тихо продолжал Горбунов, чувствуя, как дрожит и впивается в горло вилка Саламатина. Её он боялся почему-то больше всего.Нет, Сергеич, - начал было Говоров, и вдруг, спохватившись, выдохнул озабоченно:А остальные, кого привёл, где?!А-а, вон про что вспомнил, - Горбунову стоило немалых усилий улыбнуться. – Рядом, не бойся. Вот подождут-подожлут, да и подумают – а что так долго командира нет? Да и…В это время за окном послышался шорох шин и рёв мотора военного грузовика. Горбунов обмер. Послышалась лающая немецкая речь. В ответ раздалось какое-то невнятное, разноголосое бормотание, можно было разобрать разве что что-то про «солнышко нет собачка розовое пятнышко…», затем резко и противно ударила автоматная очередь. Горбунов дёрнулся к выходу, но вилка тощего впилась сильнее – он почувствовал, как по горлу, в ямку между ключиц, потекла кровь.

Ньет… - прошептал тощий, его подпиленные зубы чуть разошлись вверх и вниз и между ними повисли жгутики слюны. За окном продолжали стрелять. Горбунов с отчаянием посмотрел на Говорова.

Лёня… - прошептал он. – Их же всех сейчас там поубивают… Они же как дети… Они же сами ничего не могут… Им же всё объяснять надо… - он заплакал. Говоров усмехнулся.А ты что хотел? Они же дебилы!Лёня… Ты же тоже с ними работал… Ты же тоже их учил…Не учил, а каторгу у вас, в запендряевске, отбывал! Пошли вы к чёртовой матери! Все пошли! – прошипел Говоров, взбесившись, но оружия не опустил. – Тебе их жалко сейчас, да? Убивают маленьких, беспомощных, да? А когда ты их в леса партизанить уводил, ты о чём думал? Ты за их счёт повоевать хотел, нет? Пускай, мол, психи слюнявые мне мосты повзрывают, повоюют, а когда их всех перебьют – а случится это очень скоро, потому как из психов партизаны те ещё – я и смоюсь. Линию фронта перейду, найду какую-нито часть, да и скажусь партизанским командиром. А что? В здешних краях меня знают, про отряд мой тоже слышали, подтвердят, если что. Ещё и медаль дадут! А то новый отряд дадут – и можно уже нормально командовать! Не так ли ты думал, Петя?Я тебя, Лёня, об одном сейчас прошу, - проглотив слёзы, проговорил Горбунов. – Ты Лёня, оружие опусти, и мы уйдём.За окном звучали уже одиночные выстрелы – видимо, добивали раненых. Слышно было, как неторопливо разговаривают на немецком.

Мы уйдём, Лёня, - продолжал Горбунов, - и ты уходи. Уходи, Лёня. Всё нормально, стрелять не будем. Всё ведь уже решено, Лёня, правда? Всё сказано, всё всем ясно. Только отпусти нас с Калясиным. Мы туда, к ребятам пойдём. Поможем им…если кто живой остался. Немцев на себя отвлечём. Ты спокойно уйти сможешь. А, Лёня? Давай, опусти автомат. И ребятам своим скажи. Ну, Лёня?…Говоров заметно заколебался. За окном постреливали, переговариваясь по-немецки.

Давай, Лёня, - повторил Горбунов доверительно. – Уходи. Ну, давай же…И тут не выдержал Калясин.

Бросай автомат, ссука! – заорал он и выстрелил в Говорова. Обвальный тут шарахнул по нему из пулемёта, его тут же опрокинуло отдачей почти навзничь, почти все пули ушли в потолок, но Калясин успел получить в бок и плечо. Говоров метнулся в сторону, пуля из «парабеллума» Калясина разорвала ему щёку. Горбунов автоматически нажал на курок, но не успел, так как уворачивался от вилки Саламатина, которая скользнула по ключичной кости и вонзилась под трахею. С силой чиркнув ножом по горлу Саламатина, Горбунов отскочил в сторону, и, перекатившись по полу, залёг за сундуком.С улицы их услыхали немцы. Стёкла во всех окнах одновременно лопнули под огнём автоматов, от бревенчатых стен избы полетели щепки и труха. Калясин на полу посреди избы боролся с Обваловым за пулемёт, мимо них, цвиркая кровью из перерезанного горла полз к прислоненному к косяку карабину Саламатин. Горбунов два раза выстрелил по нему. Тот содрогнулся и скорчился, царапая ногтями пол. Из дальнего от Горбунова угла ударила автоматная очередь – от сундука полетела щепа. Он трижды выстрелил туда – там затихло. В окне появилась голова немецкого солдата в пилотке эсэсовца – Горбунов прицелился и нажал на курок.

Щёлкнуло. Барабан был пустой.

Горбунов лихорадочно зашарил по карманам, разыскивая патроны. Эсэсовец лениво поднял автомат, навёл его на Горбунова, но в это время Калясин, заревев как раненый медведь, приподнял над собой душащего его Обвалова, одной рукой отвёл от себя дуло пулемёта, который тот направлял ему в лицо, а другой сжал пальцы Обвалова на спусковом крючке.

Эсэсовца вымело очередью из окна. В это время Обвалов отпустил пулемёт, выхватил нож и попытался ударить Калясина в сердце. Тот перехватил его руку, но сказывалась рана в плече – нож медленно начал входить в его тело. Горбунов выскочил из своего укрытия и метнулся к ним. Изо всех сил он ударил пустым наганом Обвалова по затылку. Под рукояткой что-то хрустнуло, Обвалов хрюкнул и упал на Калясина, своей тяжестью загнав нож до упора. По комнате всё ещё стреляли, от русской печи отлетала штукатурка и куски кирпичей, на полках билась посуда.

Сергеич! – послышалось из угла. – А я живой! – и два одиночных выстрела из автомата стукнули в стену рядом с ним.Горбунов застрочил на голос. Из угла дико закричало, потом стало тихо.

Здавайс! Партизан капут! – крикнули со двора. Горбунов встал между окнами, упёрся спиной. Щас, бля… - прошептал он одними губами. – Щаас…Оттолкнувшись от стены, он встал перед окном. Повёл очередью по машине во дворе. Грохнуло. В свете взрыва Горбунов краем глаза увидел в углу слабо шевелящегося Говорова. Вместо живота у того было отвратительное буро-зелёное месиво. Подползший туда умирающий Саламатин пытался есть эту мякоть. Говоров слабо отталкивал его, Саламатин мотал головой и подползал снова и снова. Волна отвращения захлестнула Горбунова, он направил в угол пулемёт и стрелял до тех пор, пока не кончилась лента.

…Он продержится ещё два часа. Его – измученного, полусумасшедшего, абсолютно седого – возьмут в плен. На допросах он будет отрешённо молчать. Его выведут за околицу села и, выстрелив в затылок, столкнут в грязный, наполовину наполненный дождевой водой ров.

Остальных партизан, во главе с бывшей поварихой интерната для детей с задержками развития №3 Ольгой Солнышкиной окружат при попытке пробраться к линии фронта. Уничтожены будут все. Авилову изнасилуют двадцать четыре эсэсовца. Ей одной удастся выбраться из расстрельного рва, её пригреют в деревне и она доживёт до конца войны. Умрёт она в так называемой Сычёвке – психдиспансере №1 под Москвой, успев рассказать эту историю.

Юрий КЛАВДИЕВ

Котлован

Дьявол – это точка после слова «Бог».

Бог.

Тольятти, окраина Центрального района, 1984г.

Чирков пробежал по узкому переулку частного сектора, разбрызгивая грязь. Слева истошно залаяла собака, кидаясь на хлипкую деревянную калитку. Чирков шарахнулся в сторону, торопливо озираясь, куда бы спрятаться – сзади уже шуршали по жирной хляби колёса милицейских «Жигулей». Тяжело дыша, Чирков побежал дальше. В боку кололо, взгляд метался по сторонам, мотаясь впереди него как брелок на зеркале заднего обзора. У следующего поворота показалась широкая, искрошенная по краям временем бетонная труба, заросшая высокими сорняками. Чертыхнувшись (трава была грязная), Чирков полез туда, раздвигая обветренными руками широкие, мокрые листья.

Едва он скрылся в трубе, из-за поворота выехала милицейская машина. Остановилась. Хлопнули двери – из машины вышли двое.

Где он?Да здесь где-то, сука. Вон как собаки лают. Давай, поехали.Погоди, поссу. Ссать хочется, пиздец как.Хлопнула дверь. Голос донёсся глухо – видимо, говоривший сел в машину.

Давай. Быстрей только. Уйдёт, сука.Зажурчало. В трубу вплыли клубы пахучего пара, они струились меж зелёных стеблей и окутывали скорчившегося в трубе Чиркова тёплой воздушной шалью. У самого края трубы собралась ярко-жёлтая, быстро впитывавшаяся в землю лужа.

Во… Заебисс… - ссавший потряс член. Маленькая холодная капля упала Чиркову на щёку.Ты всё? Поехали!Всё, всё… иду. – Ссавший застегнул форменные брюки и сел в машину. Шины зашуршали по гравию.Через пару минут после того, как машина скрылась за поворотом, Чирков вылез из трубы и быстро зашагал в противоположном направлении, растирая щёку. Пройдя пару переулков, он посмотрел в том направлении, откуда прибежал – там поднимался к небу похожий на хвост бумажного змея-дракона столб дыма. Чирков довольно усмехнулся и прислушался – даже отсюда можно было различить звук сирен «пожарок» и «скорой помощи», съезжающихся к горящему кинотеатру «Авангард». Чирков снова усмехнулся, вспомнив взрыв, и пошёл вперёд, стараясь выбирать места почище.

Рядом с общежитием «Дружба» он перелез через невысокий забор и пошёл по пустырю, заросшему полынью. Сейчас, в конце октября, вся трава пожелтела и высохла. Поле было большим, дул сырой сильный ветер. Начал накрапывать мелкий дождик. Скоро Чирков подошёл к месту, которое присмотрел ещё месяц назад. Ободранное, с местами отколотой кафельной плиткой здание «ДОСААФа» было окружено забором из гофрированных железных оцинкованных листов, жестяно гремевших и скрежетавших на ветру. Чирков отогнул край одного в месте, где он пару недель назад сломал заклёпки, и пролез в дыру. По ту сторону забора было тише, чем в открытом поле, но ветер и мелкий, колючий дождь всё же давали о себе знать – поэтому он втянул голову в плечи и быстро зашагал, стараясь держаться подальше от здания.

Он пробирался между ржавыми остовами всевозможной техники – здесь был бульдозер без одной гусеницы, источенный годами и непогодой «Беларусь», огромный комбайн с торчащей сбоку трубой, облупившийся скелет грейдера, в пустой кабине которого ветер глупо и одиноко выл, перебирая остатки проводов из выдернутого с мясом приборного щитка. Возле темно-зелёного, с подпалинами ржавчины, трупика «Жигулей» Чирков ненадолго остановился, чтобы забрать из прикрученного проволокой багажника вещмешок. Раскручивая проволоку, он оцарапал руку, пришлось расстегнуть брюки и помочиться на ранку, чтобы не было заражения.

Когда Чирков застёгивал брюки неверными от холода пальцами, недалеко от него раздалось негромкое рычание. Он оглянулся на звук – наполовину высунувшись из-за кучи каких-то тряпок и грязных газет, что были свалены рядом с раздолбанным газированным автоматом, стояла средних размеров серая дворняга и рычала, задрав верхнюю губу.

Чирков быстро глянул на здание «ДОСААФа» – там горело только одно окно, на первом этаже. Сквозь зелёные, давно не глаженые занавески, кроме жёлтого света казённой шестидесятиваттной лампочки виднелся очажок трупно-синего света, по чему Чирков догадался, что сторож – или охранник – смотрит телевизор. Собака продолжала рычать, а когда Чирков попытался двинуться дальше – приоткрыла пасть и зарычала сильнее, всхрипывая.

«Ййъёб твою мать!» - подумал Чирков, представив, как она залает и на крыльцо выйдет сторож. Вряд ли он обратит, конечно, внимание на неряшливого одетого человека с замызганным мешком в руках, ковыряющегося на свалке металлолома, но если он слышал взрыв… а ведь не мог не слышать… Да если и не слышал – завтра всё прочитает в «За коммунизме», и тогда уж точно позвонит, а ему нужно выждать здесь не меньше недели..

Чирков развязал мешок, достал из полиэтиленового пакета котлету и швырнул дворняге. Та сразу завиляла хвостом, принюхалась и зачавкала, роняя из пасти на землю серо-розовые поджаристые куски. Криво усмехнувшись, Чирков заспешил дальше – собака только глянула ему вслед. Он скрылся за большим грузовым контейнером. Собака спокойно доела котлету, понюхала землю, облизнулась и задрала заднюю ногу. Понюхав помеченное место, она вновь облизнулась и неспешно потрусила за ним.

На учебном поле «ДОСААФа» Чирков вновь остановился, чтобы оглядеться. Он находился рядом с неглубокой траншеей, рядом с блиндажом. Чуть дальше, на поле, виднелись выкрашенные в грязно-зелёный цвет танк без гусениц, его ржавое дуло было нацелено куда-то наискось от блиндажа, старая БМП на спущенных шинах и серебристо-серый ПО-2 с красными звёздами на крыльях и развороченной плексигласовой кабиной. Дальше поле заканчивалось пустырём, огороженным забором из металлической сетки с остатками ржавой «колючки» наверху, а за забором начинались кусты. Туда как раз и направлялся Чирков, который сейчас почувствовал, что он на поле не один и оглянулся.

Собака стояла позади него. На этот раз в её поведении не угадывалось никакой агрессивности – наоборот, она виляла хвостом и пыталась потереться мордой о ногу Чиркова. От неожиданности тот подскочил.

Пошла на хуй! – зашипел на собаку Чирков, притворно замахиваясь. Дворняга отошла на пару шагов, сохраняя дружелюбный настрой, и, когда Чирков двинулся через поле к ограде, последовала за ним.На хуй! Ты что, не понимаешь, что ли ни хуя?! – Чирков вновь замахнулся на собаку и сделал вид, что ищет на земле камень. Собака отбежала подальше и уселась, наблюдая за ним. «Вот блядство!» – подумал Чирков. «Прикормил, на свою голову! Теперь не отстанет, сука». Действительно, стоило Чиркову двинуться с места, собака пошла за ним, хотя и в порядочном отдалении.Да и хуй с тобой, – буркнул Чирков. Он знал, что на таких дворняжек, во множестве вертящихся решительно повсеместно, никто не обращает внимания, а потому выдать его или привести в его убежище людей эта дворняжка не сможет. Дойдя до сетки забора, он вынул из рюкзака кусачки и открепил сетку от железного столба. Протиснувшись на другую сторону, Чирков аккуратно прикрутил сетку проволокой, закрепив её на прежнем месте. Пройдя несколько шагов, Чирков оглянулся. Собака стояла по ту сторону ограды, глядя на него, и виляла хвостом. Чирков злорадно ухмыльнулся и пошёл дальше. Земля была мокрая и жирная, Чирков дважды поскользнулся и чуть не упал, выдирая ноги с налипшими на подошвы чёрно-коричневыми комьями грязи.

Неожиданно земля круто оборвалась вниз – сразу за кустами начинался большой глубокий котлован, вырытый здесь, по-видимому, давным-давно неизвестно для каких целей. Край котлована был скользким и грязным, а рядом в кустах валялись две скомканных газеты, шоколадная обёртка и бутылка из-под портвейна «Дербент». Чирков узнал мусор – он сам оставил его тут позавчера, когда начинял бомбу гнутыми ржавыми гвоздями и паковал её в железную капсулу, заполненную смесью керосина и желеобразного загустителя.

Застегнув «молнию», Чирков полез в мокрые заросли, ругнувшись, когда дождевая вода затекла ему за шиворот. Нашарив рукой чехол, он выволок его наружу, раскрыл, растянул маскировочную сетку, подстелил мешок, поставил заслон от света, разжёг примус, прикрутил пламя, вынул пакет с едой, развернул целлофан, постелил газету, достал бутерброд, термос, отвинтил крышку, налил чай, откусил, достал сахар, насыпал, проглотил, размешал, откусил, вытянул ноющие ноги, вспомнил недавний эпизод с мочой, прожевал, отпил, проглотил, кашлянул, подхватил упавший кусочек колбасы, снова положил в рот, отхлебнул, откусил корочку, разгладил уголок газеты, прочёл, осторожно отогнул, прочёл дальше, прожевал, откусил, отпил, налил ещё, поставил поустойчивей, прилёг, опёрся на локоть, вспомнил палец с оторванным ногтем, что упал перед ним, когда он уже убегал, выплеснул спитый чай, подумал, хватит ли еды, вспомнил бабку-билетёршу, которую ударил в живот, откусил и прожевал последний кусок, завинтил крышку, снял правый ботинок, пощупал носок, снял, отжал мутную воду, понюхал носок, понюхал руки, надел влажный, надел ботинок, вспомнил, что бабку вырвало, положил пакет обратно, отряхнул руки, ссыпал крошки с газеты в рот, убрал термос, завязал рюкзак, подумал о том, как горящей волной самодельного напалма накрыло передние ряды, о том, как, наверное, красиво разлетались во все стороны горячие ржавые гвозди из раскалённого нутра бомбы, достал конфету, начал сосать, потом вспомнил о побаливающем зубе, переложил на другую сторону, сглотнул сладкие слюни, спохватился, что забыл сигареты, вспомнил, что не забыл, достал пачку, выплюнул липкую конфету на ладонь, завернул в хрустящий целлофан с пачки, отложил, вынул одну, прикурил от примуса, вспомнил вздох огромного пламени за спиной, когда убегал. А потом в кустах раздался шорох, и появилась собака.

Вначале Чирков просто опешил. Какое-то время он тупо смотрел на неё и молчал. Собака, преданно ткнувшись ему в руку холодным носом, уселась напротив, выставив вислый живот, покрытый вытертой серой шерстью. Хвост её дёрнулся пару раз, опрокинул примус и застыл, а собака взглянула на него верно и преданно. Этот взгляд, а может, опрокинутый примус, а может то, что грязная собака уселась на его подстилке, но скорее всего то, что она всё-таки нашла его, окончательно взбесили Чиркова. Собака, почувствовав перемену в его настроении, вскочила с подстилки и отбежала подальше, поджав хвост и жалобно глядя на него. Чирков вскочил и решительно пошёл к ней. Та потрусила прочь, вдоль края котлована, чуть припадая на заднюю лапу и пугливо оглядываясь на него. Дважды он чуть не достал её, но она уворачивалась с обычной элегантно-задорной ловкостью бродячих собак, но на третий раз Чирков припустил быстрее, догнал её, и от души влепил ботинком в плотный живот. Коротко взвизгнув, дворняжка перелетела через край и исчезла в котловане. Почти сразу же оттуда послышался жалобный скулёжь. Перегнувшись через край, Чирков увидел, что дворняжка упала в спутанный комок ржавой колючей проволоки, которая покрывала дно котлована. Она билась в ней, покрытые рыжим налётом колючки, крепко вцепились в неё, порвав кожу, один глаз вытек, кусок проволоки, разорвав губу, попал ей в пасть (Чирков понял, что именно это не давало собаке громко завизжать от боли – с проволокой во рту она могла лишь хрипеть и тихо скулить).

Чирков ещё некоторое время понаблюдал за корчами пса, пока тот не перестал скулить. Когда из его пасти полезла, пузырясь и тихо потрескивая под холодным осенним дождём, розовая пена, он вернулся на старое место, растянулся на земле, и закрыл глаза.

Он очнулся от полудрёмы, когда начало подмораживать. С трудом разогнув замёрзшую спину, он сел, подвигал руками, потёр их ладонями одну о другую, чтобы согреться. Встал, отошёл к кустам – подальше, вынул член и поссал. Задумчиво глядя в небо, полное холодных и по-осеннему прозрачно-близких звёзд, он некоторое время двигал кожей на члене, стряхивая с него последние капли мочи, затем обхватил покрепче и начал дрочить, сосредоточенно глядя на поблёскивавшую в лунном свете головку. Колени его задрожали, сердце забилось чаще, и он кончил, вспоминая коленки одноклассницы-отличницы, сидевшей в среднем ряду на две парты впереди него. Лёгкое и таинственное облачко пара вылетело из его рта и пропало, присоединившись к многочисленным секретам и привидениям этой осенней ночи. Чирков вытер сперму, стекавшую по костяшкам пальцев, о штаны и пошёл было к своей стоянке, собираясь устроиться спать, но вдруг остановился.

Собаку уже давно не было слышно. Подойдя к кромке котлована, Чирков посмотрел вниз – навстречу его взгляду блеснул её глаз. Было непонятно, жива дворняга, или нет. Ветер и лунный свет давали множество беспорядочно шевелящихся, неверных теней и казалось, собака то неподвижно лежит, спутанная разодравшей её тело «колючкой», с укоризной глядя на Чиркова влажным, мёртвым глазом, то – что она жива и даже пытается повилять ему хвостом, тяжело дышит и судорожно делает исковерканными челюстями жевательные движения, дёргает шеей, стараясь то ли выплюнуть, то ли проглотить влезший в горло ржавый проволочный червячок.

Чирков стал спускаться в котлован, скользя в грязи и хватаясь рукой за мёртвые, мокрые стебли сорняков.

Сейчас… Сейчас… Подожди… Щас… - бормотал он. Ниже по склону начиналась колючая проволока. Чирков порвал штанину, оцарапав ногу.Ччёрт… Бллин… Щас… Щас, подожди…Он измазался ржавчиной, раздвигая перепутанные клочья. Тело собаки, отсюда казавшееся просто сгустком темноты, запутавшимся в каких-то прочных стеблях небывалой травы, приближалось. По пояс увязнув в «колючке», разгребая её руками, как выходящий на берег – воду, Чирков шёл вперёд.

Сейчас… А, сука… Бля… Сейчас… - он глубоко ранил запястье, тяжёлая кровь закапала, потом потекла. Он попробовал отсосать, но текло слишком сильно, рот сразу наполнился кровью, его затошнило.А, сука… Тьфубля… - Чирков сплюнул в сторону, вынул из кармана обсморканный носовой платок и замотал руку. Отодвинув в сторону последнюю разлохмаченную прядь, он наконец добрался до собаки.Та была ещё жива. Влажные бока часто поднимались и опадали, из окровавленной пасти вырывалось тяжелое дыхание. Из правого глаза струилась бесцветная студенистая жидкость, порванное веко дёргалось. Левый приоткрылся и взглянул на Чиркова – жалко и с некоторой осторожной радостью.

Вот… Вот… - Чирков неловко топтался около неё, отодвигая проволоку в сторону. Протянув руку, он погладил собаку по грязной шерсти. Хвост дрогнул и пару раз вильнул. Чирков моргнул. Собака чуть приоткрыла пасть и издала слабый хрип.Щас… Щас, бля… - он осторожно, придерживая её за морду, вынул из пасти кусок «колючки». На его руки потекла слюна, левый клык, выдранный из десны, оторвался и упал в глотку. Собака судорожно глотнула, задёргавшись от боли.Сейчас… Подожди… - Чирков, продолжая гладить собаку, опустился на колени. Колючки впились ему в ноги, но он не заметил. – Сейчас…Он гладил её живот. Просунув сквозь клубок проволоки лицо, он прижался щекой к тёплой шерсти. Пахло псиной, ржавчиной и кровью. Из-под носового платка на его руке капало, впитываясь в сырую, холодную землю, смешивалось с кровью собаки. Чирков дышал, стараясь согреть собаку тёплым дыханием.

Щас… Тепло… Щас… - он разворошил шерсть, нашёл губами собачий член и начал сосать.Мгм… Угум… Дыхание собаки успокоилось, замедлилось. Через некоторое время Чирков поднял голову от собачьего живота. Дворняга лежала, уставившись полуприкрытым глазом в небо и дышала спокойно и ровно. Чирков вновь склонил голову, зарывшись лицом в пах, и заработал языком.

Спустя несколько минут что-то ударило его по затылку. Он поднял голову. Собака агонизировала, била по воздуху всеми четырьмя, словно отталкивая что-то, или борясь с чем-то. Чирков медленно поднялся, глядя сверху вниз на собаку, издыхающую у его ног.

Ах ты… сука… - с ненавистью выдохнул он. Коротко размахнувшись, он пнул собаку в бок. Из пасти той вырвалось беспомощное хаканье. Тварь! Сука! Я! Тут, блять! А ты, сука! Тварь! Тварь! – Чирков схватил кусок проволоки, выдрал его из общей кучи и стал избивать дёргающуюся на земле собаку, пиная её ногами и плюясь.Сука! Сука! Ёбаная, блять! Ссучара! – он стянул колючей проволокой горло собаки и потянул в разные стороны. Дворняга неистово забилась, он наступил ей ногой на живот, она обгадилась, испачкав ему ботинок и штанину. Пнув её – уже мёртвую – ещё пару раз, Чирков отошёл на пару шагов, нервно отпихнув в сторону проволоку, перевёл дух.Ссука… - выдохнул он в последний раз и полез обратно по проторённому пути. Рана на руке открылась – он перемотал платок, весь в засохшей крови. Склон котлована был довольно крутым, почти отвесным – пока он взобрался наверх, он весь выпачкался в глине. Грязный, мокрый, тяжело дыша, он добрался до стоянки. Достал медпакет, сделал качественную перевязку, разделся, ёжась от холода, вынул со дна рюкзака смену одежды, переоделся, вспомнил собачью кровь, осмотрел ещё раз руку, раскатал спальник, снял ботинки, куртку, расстегнул спальник, вспомнил собачью боль, влез в него, налил чаю, отставил термос, закурил, вспомнил собачий член, курил молча, глядел на небо, на звёзды, вспоминал собачью смерть, вспоминал собачий член, стряхивал пепел на пожухлую траву, отчего-то сужал глаза, моргал от дыма, вспоминая вкус собачьего члена, вспоминая как бил её, вспоминая её глаз, вспоминая её зуб, курил, пил горячий чай, вспоминая смерть, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член , вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, вспоминал член, дрочил перед сном, долго не мог успокоиться, вспоминал смерть, смерть, смерть собаки, смерти в кинотеатре, колючую проволоку, проволоку и смерть, проволоку и кровь, проволоку и грязь, проволоку и член, вспоминал, спал.

Юрий КЛАВДИЕВ