Царица — это отрава: византийская повесть

Часть 1: Аттила Гунн

1. Дыхание Византии

Ясно над Мраморным морем — купаются в солнце берега цветущего Босфора, и Святая София кажется небесной обителью: не мраморным даром Богородице от великого Юстиниана, а Божьим благословением, сошедшим непосредственно с неба! Но не ясно во дворце василевсов — словно туча накрыла порфировые палаты и золотые триклинии великих Константина и Феодосия. Даже образ Христовый над Воротами Халки — тёмен и хмур, и как-то по-особому грозно сводит брови на своей колонне бронзовый Флавий Пётр Савватий, и тянет поводья коня, готовясь под копытами его погубить врагов Восточной Империи. А всё же — полным-полно народу на Августеоне, и запружена чернью Меса. Константинопольский переменчивый охлос жаждет зрелищ — все желают видеть диких варваров, явившихся из-за Истра-Дуная. Всюду слышатся вскрики и молитвы, призывают Богородицу и святого Николая, цитируют Иоанна Златоуста, и страшатся, что пришел конец миру, если ромейский император во дворце своём принимает дикарей косматых.

Богомерзкие гунны ходят по границам великой империи, терзают пределы священной республики, жгут города и села, убивают мужей, полонят жён и девиц! Их навёл на богохранимые земли нечистый архонт паннонский — Октар. И нужно бы вывести прославленные легионы, указать варварам на их место, но стонет ромейская держава: на востоке персы Дару захватили, и уже точат мечи на древнюю Антиохию, в Египте подымает голову монофизитство — мерзкая православному сердцу ересь, а в Италии дивной всех терзают нечестивые готы-ариане, и, говорят, сам римский папа помощи и защиты ожидает от василевса, ибо в хлебной Сицилии захватили патримоний святого Петра коварные сарацины-агаряне!

Обнажены ромейские северные границы, пустуют крепости и замки — маршируют славные легионы по Армении, и корабли с Дуная ушли усмирять Александрию. Вот и тянет лапы Антихрист Октар к Балканам, угрожает разорением цветущей Фракии и Македонии…

Посылались в задунайские земли посольства, унижалась Империя Ромеев, умоляла Октара о снисхождении, и вот, наконец, явились в Константинополь, царицу городов, послы богомерзкого хана. Как приросшие к своим коням, с дикими взорами, чудовищные ненасытностью, страшные видом — словно двуногие звери. И всё же, полные такой свирепой силы, что можно их сравнить по крепости и несгибаемости с грубыми каменными сваями, какие вытёсываются при постройке мостов.

Вопрошают на улицах и стогнах, шепчут в храмах и кричат по тавернам:

— Неужели не осталось в Республике Ромеев такого могучего потока, который смыл бы нечестивцев в море?

Но нет ответа.

Волнуется Константинополь, ищет знамений и предсказаний, ведь сказал какой-то мудрец бродячий, знающий секреты египтян и халдеев, что будто на Колонне Великого Константина предсказана судьба Нового Рима, и начертано ему пасть от гуннов…

А в блистательном большом дворце, где не видывали ещё, чтобы варвар без поклона являлся к василевсу, восседающий на золотом троне император, окружённый придворными и стражей, принимает посланников гуннов.

Нынче правит Империей Ромеев багрянородный Константин, прозванный Каллиграфом, — дни свои этот учёнейший государь проводит за переписыванием духовных гимнов и священных писаний, составлением речей и учений. Подле него — Августа Ирина, дивное сокровище Византии!

Сколько шума наделал брак этой красавицы, дочери простого константинопольского харчевника, с великим василевсом, у которого и отец, и отец отца — императоры! Долго ещё шептались по столице, пересказывая, как ласково оглаживала вечерами отцовских клиентов будущая владычица Ойкумены… А во дворцах и в храмах перед ней уже раскланивались магистры и патрикии, логофеты и стратиги — наследники древних римских родов, и называли своей госпожой иерархи, и даже сам Патриарх Вселенский — старый евнух Никита, перед ней простирался, и святейший папа Григорий Великий писал, как о благочестивейшей государыне мира! Что уж говорить, даже благороднейшая сестра василевса – посвятившая себя Богородице светлоликая Августа Елена – пред невесткой не устояла, и была отправлена в монастырь Панагии Одигитрии, чтобы отдохнуть от дел праведных, о которых пеклась с кончины отца своего, когда стал милостью Христовой её брат единодержавным государем.

Странные времена настали в Византии...

2. Императоры

Ирина и Константин — православнейшие и святейшие государи великой империи, вместе восседали на золотом широком троне, под сенью золотых деревьев, где распевают золотые птицы, и под охраной рычащих и размахивающих гривами золотых львов. Оба они были окружены величием своего равноапостольного сана, облачены в пурпур и виссон, украшены каменьями и жемчугами. И даже музыка спрятанных за парчовыми занавесами органов окружала их обоих, обнимая почти божественным ореолом. Но раскосые глаза Аттилы видели только Ирину. Престол делал эту угольноокую гречанку ещё прекраснее, и никто из женщин, собранных гуннами по всему Западу, не мог с нею сравниться.

Она действительно была достойна украситься диадемой и порфирой, и дивно шли её миниатюрным ножкам пурпурные туфли василевсов.

Взгляд Аттилы не скрывал его тягучих и чёрных, как смоль, мыслей. Он взирал на императрицу с желанием, таким жарким, что оно волнами окатывало собравшихся ромейских вельмож: занимающие высочайшие посты евнухи отводили в стороны свои маслянистые глазки, и плотнее кутались в сверкающие белизной плащи, украшенные парчовыми таблионами, грозные стратиги хмурили брови, оправляя свои гиматии, и гвардейцы блистали раззолоченным оружием, но никто не смел указать варвару на его место.

Этот дикарь, только вылезший из-под кобыльего хвоста, не склонился перед василевсом, перед которым падали ниц в рабской проскинезе все прочие, почитая за высочайшую милость право целовать край его пурпурного дивитисия. А теперь и вовсе – всем видом своим оскорблял древнюю Империю Ромеев, перед которой простёрся целый мир!

Заметила эти взоры и Августа Ирина. Эта женщина, рождённая в нищете, но вознёсшаяся на вершину Ойкумены, была горделива и надменна. Привыкнув повелевать, она находила ужасающим, что грязный варвар смеет поднимать на неё свой взгляд, но гнев её пылал, глубоко сокрытый в груди, под порфирной виссоновой хламидой.

Казалось, один лишь блаженный царь Константин ничего не замечает. Словно глупая мясная кукла, восседал он на троне, больше занятый обдумыванием цветастых фраз, которыми украсит житие очередного святого, чем о делах Империи. Огромные голубые глаза императора – фамильная черта его рода – были, по обыкновению, сонно прикрыты, и хрупкие ладони с трудом держали покоящееся на коленях драгоценное Евангелие. По нему василевс сегодня утром совершал гадание, и выпал ему, указанный святым Димитрием Солунским, покровителем императорской династии, стих 18 главы 16 от Матфея: «…и Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее». Тут же верные советники это знамение истолковали, что Христос пречестному императору обещает долгое и успешное царствие, что империя при нём расширится, что изгнаны будут враги её, так что за судьбу свою был спокоен вечный Август.

— Святейший император, чтобы прекратить несогласия с благородным Октаром, катархонтом гуннов, — речь держал паракимомен Василий, всесильный евнух и первый министр дворца, скрывающий своё нелепое тело за дорогими шелками одежд. — Всемилостивейшее согласился прислать ему дары, дабы он оставался в покое. Но если будет ваш вождь грозить войною Державе Ромеев, то выведет святейший император силу, которая не уступит его силе…

Изворотливый и полный коварства язык этого жирного скопца, как речи всех греков, зовущих себя римлянами, сочился ложью. По словам Василия выходило, что Октар – лишь военачальник Империи, верный друг и защитник ромеев, и что не дань платят ему василевсы, а «столовые деньги». С варварским презрением Аттила глядел, как изгаляется византийский двор, чтобы сохранить столь милую его одряхлевшему сердцу видимость собственного величия, и того, что весь мир по-прежнему преклоняется перед ним и с трепетом внимает его «державной воле». Но ответ предводителя гуннов, на широкой груди которого сверкал золотой амулет в виде дракона, оснащённого по воле неизвестно кузнеца-ювелира огромным эрегированным фаллосом, был непреклонен:

— Триста пятьдесят литр золота ждёт Октар от василевса, и хлеба, и волов.

— Но, прежде отсылали…

— Сказано, — брови Аттилы грозно сошлись над переносицей. — Триста пятьдесят. И уйдём за Истр.

3. В ставке гуннов

Против сверкающего награбленными со всего света сокровищами Константинополя, ставка гуннов в далёкой и дикой Паннонии казалась совсем убогой. В сравнении с оком Ойкумены это была просто деревня, где вместо несокрушимых Феодосиевых Стен — деревянная ограда, да и та вовсе не для защиты, а вместо мраморных соборов, форумов и бань — бревенчатые дома. И как бы хорошо выструганы и полированы ни были плотно подогнанные доски пиршественных залов, даже украшенные портиками, они не могли сравниться с цветущими дивными мозаиками дворцами ромейской столицы.

От этого в сердце каждого варвара, видевшего сказочные богатства Константинополя, щемила горькая обида, что золото ромеев не собрано в мешки и не приторочено к седлу гуннского коня.

Стоило только Аттиле въехать в селение, как его и бывших с ним знатных гуннов сразу встретили бесстыжие девицы, едва прикрывающие свои гибкие тела короткими покрывалами. Они приветствовали вернувшихся из Романии мужчин, смеялись и пели скифские песни. В их окружении Аттила доехал до самой центральной площади — она была широка и окружена добротным забором. Здесь, на высоком месте, стояли огромные, украшенные башнями хоромы Октара. Ни одно здание вокруг не могло сравниться с ним в высоте и размерах. А у дверей гостей уже поджидали младшие наложницы вождя — такие, до которых сам он и не снисходил, а значит — те, которых можно было без удара для чести поднести своим соратникам. Вместе с толпой слуг они несли кушанья и вино — приветствие воинам, вернувшимся из логова подлых греков.

Никто из гуннов не спустился со своих коней, но каждый взял часть от блюда и пригубил поднесённую чашу. Только после этого все въехали в наполненный варварской роскошью дворец, пол которого был застлан соломой.

Вождь бесстрашных кочевников не был стар – и десяти лет не прошло с тех пор, как Октар размозжил череп в ритуальном поединке своему предшественнику, но быстро дряхлел. Кусая за пятки Империю Ромеев, он затупил свой волчьи клыки – привыкнув к лёгкой добыче, одними угрозами и малой ромейской кровью принуждая василевсов к уплате дани, не желал больше выступать в большие походы и не искал великих сражений. Не гунны так поступают, а ромеи. Разве может истинный воин довольствоваться подачками трусов? Да, славяне и германцы, аланы и авары, хазары и скифы, все они гнули спину перед гуннами, и несли службу в их армиях, устрашая Запад и Восток, но где ярость схватки и горящие христианские храмы? Где поля, усеянные телами врагов, и крики женщин, насилуемых гуннами на улицах захваченных городов?

Ничего этого не было уже давно. Окружив себя богатствами и достатком, Октар разжирел и обленился, и сам стал похож на презренного грека.

Аттиле он был противен.

И не ему одному. Многие вожди гуннского воинства глядели на Октара с неодобрением, но память о его крепкой руке была жива, и никто не осмеливался бросить ему вызов.

— Пусть император раскошелится, или я смету его, как муху! — потрясал кулачищами вождь, хвастаясь полученной от ромеев данью, и заливая в себя всё подряд: славянский мёд, ячменный камос и италийское вино. На его пирах нагие рабыни подавали яства и питьё в золотой посуде — священной утвари, награбленной из православных церквей и соборов. Варвары лакали из драгоценных потиров для крови Христовой своё перебродившее пойло, и жрали мясо с дискосов для квасного хлеба, которым христиане совершают святое причастие. Вокруг все веселились, празднуя без кровопролития добытую победу.

Только Аттила оставался хмур.

— Что не пьёшь? — залитые вином глаза Октара разглядели, наконец, хмурую физиономию одного из первых нго военачальников, сидящего на почётном месте — по правую руку от вождя. — Почему не веселишься, Аттила, сын моего брата?

— Во сто крат больше получили бы, если сдавили греков силой, — голос у Аттилы был под стать внешности, такой же угрюмый.

Октар только отмахнулся:

— Зачем тратить стрелы, когда трусливый грек сам несёт нам своё добро на золотом блюде? Они отдадут нам всё, пока мы пьём и берём их женщин.

— Ты поступаешь, как император, — Аттила оставался непреклонен, но его оскорбление, брошенное прямо в лицо, заставило Октара рассвирепеть. Никто не смел сравнивать гордого гунна с трусливым греческим василевсом, прячущимся от всех невзгод за своими стенами.

— Ты, щенок, думаешь, что умнее вожака, собравшего под пяту народы мира? — глаза вождя налились кровью.

— Думаю, что ты отступил от битвы, когда мог переломить хребет империи, и разбить свой лагерь посреди Константинополя, где улицы вымощены золотом, а чистя устриц на обед — выкидывают жемчуг в канаву.

— Щенок!

С диким рёвом Октар схватился за меч, чтобы размозжить обидчику голову, но Аттила его опередил. Вскочив на ноги, гуннский воин уже готов был пустить в ход собственное оружие.

— Вызов, Октар! Вызов!

4. Новый вождь гуннов

Посреди капища высился огромный, словно вонзающийся в небеса чёрный камень, высеребренный на вершине. Земля вокруг него была обильно залита лошадиной кровью, а на ветвях растущих рядом деревьев красовались лошадиные шкуры и черепа. Здесь гуннские колдуны-шаманы взывали к высшим силам, и здесь, в ритуальной схватке за право вести свой народ, сошлись Октар и бросивший ему вызов Аттила.

Мечи сверкали сталью, и каждый жестокий взмах грозил стать смертельным. Как бы ни был тучен и неповоротлив Октар, в его огромных лапищах таилась звериная сила. Одним ударом своего исполинского кулака мог он свалить византийского катафрактария, клинком — рассечь врага от плеча до бедра, или пальцами сломать ему череп. Но и Аттила, отличающийся невиданным ростом, хоть и уступал вождю в грубой силе, был быстрее и проворнее, а его выпады украшала выверенная точность. С луком и мечом, арканом и конём, он был един всю жизнь, и в этой важной схватке отдавал всего себя стремлению к победе. На месте неповоротливого Октара он уже видел Империю, слабую и дряхлую, ведомую нетвёрдой рукой евнухов и женщин.

Взяв власть над гуннами, он с лёгкостью поставит на колени сначала — Романию, а затем и весь мир.

И уже мечтая, как, обагрив руки кровью жалких греков, обратит в руины могучие стены Константинополя, дворцы и храмы его сделает конюшнями, и покроет своей силой Августу Ирину, Аттила всадил Октару меч в левую почку. Бывший вождь взвыл, как раненый кабан, и повалился наземь, дрыгая жирными ногами. Но уже следующий удар прервал его муки, отделив от тучного тела голову. Страшно пуча налитые кровью глаза, скалясь жёлтыми, прикусившими язык зубами, она покатилась в сторону чёрного камня. Там её подобрали шаманы, чтобы позже снять с неё кожу, вычистить от мышц, и из черепа сделать ритуальную чашу.

Между тем, Аттила замер над бездыханным телом Октара. Собравшиеся вокруг знатные гунны взирали на него в тишине — наступал самый важный момент: сейчас они должны были признать схватку достойной, а победителя — своим вождём.

Но прежде, чем это случилось, вперед шагнул один из воинов — Улдин, знатный гунн и вождь части племён:

— Аттила! — крикнул он, вынимая меч из ножен. — Октар — старая пьяная туша. Нет чести в победе над таким. Я не признаю тебя! Вызов, Аттила! Вызов!

— Вызов! — Аттила был готов к такому повороту. Кровь ещё бурлила в жилах, и он, охваченный пламенем схватки, готов был выйти против целой дюжины претендентов, клыками выгрызая себе право власти над гуннами.

А пока два яростных воина вели свой смертоносный танец, в стороне, затесавшись среди прочих варваров, стояли двое, выделяющиеся одеждами. Это были посланцы василевса ромеев, доставившие в Паннонию константинопольскую дань.

— Донеси святейшему императору, — шептал один, старый и носатый патрикий Иоанн Армянин. — Что ныне мёртв Октар. Он не был другом ромеям, но внимал золоту Константинополя. На место же ему заступает дикий Аттила, оскорбитель величества. Кто знает, что задумает он против христиан!

— Будет исполнено, почтеннейший, — так же тихо ответил ему с поклоном второй, молодой асикритАммиан, и стал осторожно пробираться подальше от мерзкого капища, чтобы быстрее покинуть ставку гуннов и, прибыв в столицу, рассказать обо всём паракимомену Василию, вершащему дела от имени императора.

Ромейский гонец уже не мог видеть — он был далеко, как Аттила, долго бившийся со своим врагом, наконец-то вспорол горло надменному Улдину, и тот, бессмысленно зажимая смертельную рану руками, повалился на землю, орошая её булькающей горячей кровью.

На этот раз уже никто не рискнул бросать вызов новому вождю гуннов.

Часть 2: Аттила Завоеватель

1. При Серрах

Могучие и цветущие Серры, столица диоцеза Стримон, были разорены. Башни и стены, укреплённые василевсами против вражеских нашествий, не помогли — варвары ворвались в город, предавая его разграблению, убивая мужчин, и прямо на улицах насилуя женщин, девиц, и монахинь. Кто успел – хватал их, затаскивал на своего коня, и тут же, разрывая одежды, овладевал. Гунны не разбирали, простолюдинка перед ними, или благородная дама – каждое лоно было ими осквернено.

Не было пощады и святым обителям: пламя зарделось на крышах ограбленных монастырей и храмов. Не остановились даже перед запертыми вратами базилики во имя святых Феодора Тирона и Феодора Стратилата! Напрасно епископ простирал свои длани, пытаясь защитить сбившихся под крышу святыни горожан. Тяжкий удар меча раскроил святителю голову, и базилику, куда гунны ворвались, не слезая с коней, наполнили крики. В этом хаосе разграбления сама купель для крещения оказалась полна испражнений варваров, ломающих иконы и выбрасывающих на пол святые мощи, словно мусор. Но, словно этого было мало, над убитым священником ещё долго потешались. Кто-то притащил пленного ромея, жалкого и сломленного, давно уже попавшего в рабство к гуннам, и на этого шута нацепили обагрённый кровью епископский полиставрион…

Под смех и свист гуннов, этот ряженный «иерарх» был принуждён изображать христианскую святую мессу, «причащая» пленённых ромейских солдат из потира, где к крови Христовой примешали лошадиную мочу и помёт. Тем из стратиотов, кто противились, и отказывались принимать «святые дары», наотмашь рубили головы. Впрочем, «причастившихся» ждала не лучшая судьба. Их и впрямь, как обещали, отпускали, но прежде, чем несчастные успевали скрыться, вперёд выезжал один из гуннов, и, красуясь, пускал в спину бегущим стрелы.

За любованием этим жутким зрелищем и застали Аттилу явившиеся к Серрам посланники императора.

Ставший теперь анфипатом патрикий Иоанн Армянин, сопровождаемый спафариями Аммианом и Прокопием, все силы прикладывал, чтобы убедить гуннов отступить и оставить пределы ромейской державы. По приказу паракимомена Василия, он обещал варварам уже целых семьсот литр золота ежегодной дани, но Аттила не соглашался:

— У императора нет воинов, чтобы противиться мне, — показывал вождь на своих пленников. — У меня одного — сила. Те, кого выставляете против меня — слабее женщин и трусливее евнухов. Я сам соберу с империи положенное мне золото, сколько захочу. Но если император желает, чтобы не приходил я к его дворцу, пусть пошлёт ко мне всех благородных красавиц Константинополя, чтобы я мог наполнит ими свой дом, и сам пускай явится с поклоном, да поцелует мои сапоги.

— Где видано или слыхано такое? — только и мог удивляться Иоанн Армянин, отирая краем плаща взмокший лоб. — Как к любимому сыну обращается к тебе святейший император, посылает своё благоволение и любовь, и спешит известить, что по мудрости, ниспосланной Христом пречистым, и по совету благородного синклита, наречён ты патрикием Империи Ромеев! Честь, которой жаждут архонты всех окрестных народов.

Тут же, по знаку Иоанна, Аммин и Прокопий распахнули чеканный ларчик, и извлекли из него расшитые золотом и украшенные пурпурной каймой одежды патрикия. Аттила, впрочем, не впечатлился посланному из Константинополя подарку.

— Как по мне, — сурово произнёс он, с презрением глядя на пугливых греческих посланцев. — Каждый из моих военачальников по чести равен вашему василевсу. Пусть император пошлёт им свои порфиры – они покроют ими коней. Мне же принесённые вами тряпки ни к чему.

Аммиан и Прокопий вынуждены были сконфуженно спрятать обратно в ларец драгоценные одежды, за которые вождь далёких франков рад был, угождая василевсу, каждое лето тревожить осевших в Италии остготов.

Миссия Иоанна Армянина не удалась.

Ромейское посольство, подгоняемое оказанным ему недобрым приёмом, вынуждено было спешно оставить пепелище, в которое обратились некогда прекрасные Серры, и с пустыми руками вернуться в Константинополь, предоставляя гуннам право безнаказанно разорять Балканы, где ни одна армия ромеев не могла оказать им серьёзного сопротивления.

2. Старый ромейский стратиг

Когда весть о вторжении Аттилы достигла Константинополя, мало что переменилось в размеренной жизни большого дворца, отгороженного от Города и Империи высокими стенами, пышностью церемониала и грозным оружием наёмных гвардий. Для большинства вельмож это был очередной, уже набивший оскомину переход варваров через растянутую, ослабленную границу – тысячи таких нарушений совершались ежедневно повсюду. От Равеннского экзархата до Антиохии, и от Африки до Далмации, враги ромеев непрестанно терзали священную республику. Стоящая подле самого трона и вершащая судьбы державы партия евнуха Василия не была настроена видеть в этом очередном событии что-то большее, кроме как попытку вытребовать с императора новый мешок золота. Сторонники всемогущего паракимомена отмахивались от тех, кого тревожили гунны, и утверждали, что скоро варвары непременно пошлют в столицу посольство, требуя денег, и, получив желаемое, уберутся за Истр.

Предупреждение патрикия Иоанна Армянина, доставленное асикритом Аммианом, было ожидаемо проигнорировано.

Увы, напрасно.

Аттила, переправившись с помощью славян через Дунай, с лёгкостью миновал горные перевалы Северных Балкан и вторгся в пределы Империи. Передовые недоукомплектованные гарнизоны были с лёгкостью сметены гуннами, и высланные ромеями отряды под командованием евнухов Евтихия и Григория оказались разбиты – новоиспечённые военачальники были неопытны, не уверены и разобщены, а их силы – ничтожны.

Василий всё тянул с посылкой легионов против варваров. Всем было очевидно – нужен опытный командир, какого не сыскать среди евнухов императорского дворца. Но для всесильного временщика было слишком опасно вручать власть над армиями одному человеку, к тому же – не связанному с ним, и напрямую не подчинённому. Он боялся предательства и попытки переворота.

Поэтому-то Василий продолжал убеждать Августу Ирину и императора, что опасности нет.

Пока не пали Серры.

Посольство к Атилле поручили знакомому с нравами гуннов патрикию Иоанну Армянину, а для придания ему большей пышности и значимости, даровали послу титул анфипата, каким украшались только избранные члены столичного синклита. Варвара хотели подкупить вдвое увеличенными выплатами дани и высоким званием патрикия, но задуманное Василием не удалось. Как ни старался анфипат и патрикий Иоанн, как ни сулил гуннам императорское золото, Аттила остался глух к словам разума. В столице встревожились. Со дня на день ожидали, что гунны двинутся к Константинополю, и не было надежды, что Длинные стены Анастасия, которые стали спешно подновлять и ремонтировать, смогут остановить их – на оборону растянутых и обветшалых от недосмотра укреплений попросту не хватало солдат.

Тут-то и пошёл по Городу слух, что евнух Василий не желает посылать против варваров войско, ибо назначенные им министры снабжения армии – логофеты стратиотиков евнухи Стефан и Роман, бывшие, по счастливой случайности, братьями временщика, разграбили полагающуюся солдатам казну и распродали весь обоз!

Напрасно эпарх столицы, выполняя наказ паракимомена, выискивал и хватал виновных в распространении порочащих слухов горожан – сколько ни резали спин, сколько ни отрезали носов и языков, молва не стихала. И вот уже в Святой Софии сам святейший Патриарх обличает продающих отчизну чиновников.

Многие усмотрели в этом прямой укор Василию.

И тут же пошёл новый слух по столице, что Его Блаженство к ереси склонен, что во Христе Иисусе не исповедует он нераздельно и неслиянно сосуществующие в Господе-Слове две природы – человеческую и божью, а считает природу единой – богочеловеческой, что противно православному сердцу! И уже хотели созывать Вселенский Собор, чтобы на нём судить Патриарха, как случилось землетрясение, и народ, устрашённый, что гневается Господь на неразумных, замысливших низвергнуть мужа великой святости, бросился громить дворцы врагов Его Блаженства.

Досталось и дворцу Василия, так что, по приказу эпарха, захватили зачинщиков мятежа – предводителей прасинов и венетов, буйных партий столичного цирка, и задумали их казнить страшной смертью: сунув в бронзового быка, что стоит на Воловьем Форуме, и в нём их заживо зажарить. Но толпа отбила своих героев, и, разграбив арсеналы в резиденции эпарха, осадила большой дворец. Восставшие требовали покарать евнуха Василия, из-за коварства которого совсем не стало мира в столице.

В ту же ночь, по приказу Августы Ирины, Василия и его братьев схватили, и отдали на расправу толпе. И тогда же, по совету собравшихся в полутёмном дворце высочайших сановников, решено было вернуть из ссылки знаменитого стратига – Склира, заслуженного ветерана, загонявшего в Аравию арабов, и теснившего проклятых персов. По подозрению в мечтах о троне, был он лишён титулов и званий, и отправлен в свои малоазийские именья, доживать в забвении и глуши. Но сейчас, перед лицом страшной опасности гуннов, вспомнили о знаменитом некогда Варде, и, хотя был он уже стар, решили вернуть его в столицу, и наречь доместиком схол имперских – верховным военачальником ромеев.

Тут же консул и хартуларии подготовили манифест, и, подняв с постели василевса, сладко спавшего в своих покоях, скрепили бумагу священной подписью, начертанной пурпурными чернилами. И поскакал гонец-мандатор в Малую Азию, чтобы сдёрнуть с места Варду Склира, и, вернув его из глуши деревенской, призвать на защиту Империи Ромеев.

Знаменитого стратига застали, когда он, облачённый в простую тунику, распевал с монахами духовные гимны, и лобзал святые образы. С неохотой скинул старик Варда свои соломенные туфли, поменяв их на украшенные серебром калиги, и, облобызав на прощание отцов-монахов и прихватив с собой икону святого Севастиана Медиоланского, покровителя воинов, покинул тихое поместье.

3. При Адрианополе.

Весть о разорении Серр и угрозах Атиллы металась над Балканами, вселяя ужас в сердца ромеев. От павшего города было два пути: на север, к Адрианополю, за которым открывалась дорога на Константинополь, и на юг — к прославленным Фессалоникам. Многие верили, что прежде, чем идти к столице, жуткий Аттила обязательно сперва разорит этот богатый центр приморской торговли, где всегда было полно кораблей с Кипра и Родоса, из Египта и Амальфи.

До ужаса напуганные гуннами жители Фессалоник с молитвами и иконами вышли в крестный ход. Обходя городские стены, они молили святого Димитрия Солунского, покровителя богохранимого города, отвести от них угрозу.

И святой откликнулся.

Аттила двинул свою орду на север, грозя разрушением Адрианополю. И всё же, отделившаяся от его несметного воинства часть славян и германцев показались в виду фессалоникийских стен. Напуганные греки, страшась, что давно живущие рядом с ними славяне откроют своим диким сородичам городские ворота, бросились громить славянские кварталы, убивая всех, кто принадлежал к этому чужеземному племени. Даже проповеди епископа не остановили обезумевших от страха ромеев. Все молили Бога и святого Димитрия о спасении, и ждали, что со дня на день явятся из Константинополя огненосные дромоны, и привезут в город легионы.

Но в самой столице солдат не хватало, поэтому для Фессалоник только и нашли, что нового стратига, который, прибыв в город, переругался со своим предшественником на посту и городским советом, из-за чего горожане не досмотрели, и варвары едва не ворвались в город. Только чудо уберегло древние Фессалоники от разорения, хотя шёл уже слух, что плывут к городу сарацинские пираты с отпавшего от Империи Крита…

Адрианополю повезло меньше.

Варвары заполонили Фракию, и некоторые их отряды доходили почти до Константинополя. Все, кто не успел укрыться за стенами городов, или гибли, или обращались в рабство. Адрианополь— могучая крепость, был осаждён. Ромеи надёжно окопались здесь: гарнизон был силён, запасы — обильны. Сам архиепископ каждодневно обходил посты стражи, благословляя христиан на подвиг, и в церкви святого Стефана взывал к горожанам, призывая верить в заступничество Богородицы. А многие образованные ромеи истово верили — только удача и быстрый налёт позволили гуннам взять Серры. Якобы, Аттила появился прежде, чем его орду смогли заметить, но перед могучими и крепкими стенами Адрианополя этот дикарь окажется бессилен...

Увы, это была пустая бравада, расходящаяся с реальностью, и не имеющая значения перед тёмным лицом Аттилы. Тяжелый взгляд его раскосых глаз, окинувший городские стены, уже видел их залитыми кровью греческих мужей. По приказу верховного вождя славяне сооружали бесчисленные осадные орудия: тараны и метательные машины. Им помогали в этом деле пленные римские мастера военных дел. И скоро небо потемнело от гуннских снарядов, и стены содрогнулись. Прежде великие башни кривились и оседали, укрепления обваливались, десятками рушились дома, церкви и монастыри. Обороняющиеся с ног валились, но, выстояв на постах день, они шли и ночью заваливали обломками камней и балок пробоины в стенах. Однако вид обращённых в пепел предместий и заполонившей всё гуннской орды вселял в их сердца уныние. Горожане слали письма василевсу, умоляя о помощи, иначе город будет обречён.

Весть о скором падении Адрианополя ввергла Константинополь в смятение. Спешно погнали скороходов к доместику схол Варде, требуя у него отчёта и ответа. Но знаменитый полководец сидел в Малой Азии — там собирал он вокруг себя ромейские фаланги, обучал их действовать сообща, знать сигналы и не бояться шума сражения. В столице ничего не решились ответить стратигу, считающему, что время для атаки ещё не настало, хотя некоторые и стали шептать василевсу, что старик Варда, похоже, стал не крепок умом. Особенно усердствовал в этом кувикуларий Самона, маленький, розовенький, пухленький евнух-любимец императора, родом то ли из крещённых евреев, то ли из манихеев. Утром обряжая государя, или вечером поправляя ему одеяла, он нашёптывал своим вечно-детским голоском о том, как опасен мерзкий Склир, только и замышляющий, как бы самому усесться на престоле ромеев. По наущению Самоны, разысканы были прозябавшие в безвестности родичи Варды: его брат и племянник, оба по имени Лев. Тут же этим мужам даровали придворные титулы, чтобы приласкать Склиров, но и держали поблизости, чтобы, в случае беды, грозить Варде расправой над семьёй.

Между тем, дело шло к падению Адрианаполя. Видя, что помощи из Константинополя нет, архиепископ сам собрался к Аттиле, чтобы вымолить у него почётную сдачу для города, и спасение для горожан.

Главный гуннский лагерь был полон страшного и грубого веселья: варвары пировали на собранном с выжженных предместий добре. Одни — упивались вином, вторые — насиловали несчастных ромейских вдов и дочерей, четвёртые, привязав пленных стратиотов к столбам, оттачивали на них, ещё живых, удары своих мечей и точность стрел. Видя это, бедный архиепископ мог лишь умываться слезами, но, подгоняемый германской стражей, боялся даже простереть над страдающими единоплеменниками последнее благословение. Бывшие же с ним сограждане, выборные от городского совета, и вовсе тряслись от страха, покрываясь холодным потом.

Шатёр Аттилы охраняли дюжие бургундские молодцы — рослые, светловолосые, вооружённые огромными мечами и в крылатых шлемах. Они с призрением взирали на понурые плечи и серые от ужаса лица греческих просителей, явившихся к великому гуннскому царю. А внутри палатки сам варварский вождь встречал их, не прерывая соития с одной из скифских наложниц. Словно породистый конь, он покрывал её, загнув прямо на свой покрытый шкурами трон.

Вид такой дикости смутил епископа, и геронты городского совета тоже не знали, куда направить свои взоры. Аттила, напротив, был весел:

— Стеснение — для женщин и женоподобных греков, — заявил он. — Воину же пристало проявлять свою доблесть и силу. Посмотрите, может ли так ваш василевс, дрожащий за стенами Константинополя? Как эту рабыню, — грубая рука оттянула наложницу за волосы, — оседлаю я вашу греческую империю.

— Аттила, великий катархонт гуннов, — взял наконец слово архиепископ, простирая руки в мольбе. — Сказано в книге притч Соломоновых: «если ты в день бедствия оказался слабым, то бедна сила твоя», но и записано у Павла Апостола: «довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи». Глубоко смирили мы души свои, и явились к тебе, почтенный, за мудростью и милостью. Ты уже имеешь над нами власть жизни и смерти, так прояви величие своё — сохрани нам, ничтожным, жизни наши. За это будут благодарны тебе мои сограждане, и ничего мы для тебя не пожалеем.

— Где же бог ваш, что пришлось идти с мольбами ко мне? — ехидно ухмыляясь, Аттила скинул измученную наложницу на пол, к своим ногам, и сам воссел на трон. Тут же подбежали к нему полунагие служанки, и стали обтирать его могучее тело.

— Бог наш на небесах и на земле, творит всё, что хочет.

— Так не хочет ли он, чтобы я перерезал вас? Сделал мучениками? — чёрные глаза варвара засверкали злобой. — Или, может, угодно ему, чтобы отдали вы мне своих жён, дочерей, и всё золото? Исполнишь, отче, волю божью?

— Страшны речи твои и полны небрежения к нам, несчастным ромеям, — сокрушённо взмахнул бородой иерей. — Но высок Господь: и смиренного видит, и гордого узнаёт издали.

— Высок, говоришь? — злость вспыхнула в варварском сердце. — Так давай же я тебя к нему приближу, подниму повыше…

Не прошло и пяти минут, как оказался несчастный архиепископ, а с ним и его спутники, распяты на высоких крестах, в насмешку над Христом. Окрашенные кровью орудия казни гунны, по приказу Аттилы, выставили перед Адрианополем, и собравшиеся на городских стенах жители могли видеть страдания своего архипастыря и своих лучших сограждан.

Часть 3: Аттила Зверь

1. Последние приготовления.

В Святой Софии константинопольской не продохнуть от люда: непрерывной чередой правятся литургии и молебны, и народ, моля Пантократора о спасении, ожидает, что сойдёт с небес, или с одной из колонн столичных, ангел с мечом, и сразит нечестивого какосодигоса Аттилу.

Пудовые горят свечи за спасение Империи Ромеев!

Во главе с василевсом и Патриархом совершаются крестные хождения: впереди несут кусок Животворящего Древа, все желают приложиться губами к драгоценному ларчику, где хранится терновый венец Иисуса, и сам император благоговейно держит в руках священный гвоздь, прободавший в древние времена плоть Спасителя, а Его Блаженство осеняет столичные стены куском Богородичной ризы, и иконой Божьей Матери Влахернской. И все поют:

— Господи, помилуй!

— Господи, спаси и сохрани!

Но ныне Господь плохо хранил Империю Ромеев.

Пал Адрианополь, и пламя поглотило разорённый город. Не осталось на выгоревших площадях и улицах ни единой живой души: мужчин и стариков безжалостно вырезали, женщин и девушек увели в гуннский лагерь – их лоно осквернили варвары… А детей… Детей Романии продали сарацинским пиратам, которые увезли их в далёкую Персию и Аравию. Но это только раззадорило аппетиты дикарей. Даже золота храмов и монастырей, грубо рассованного теперь по притороченным к лошадиным сёдлам мешкам, им было мало.

Варвары желали большего. Аттила разжигал их страсть к грабежам и насилию, соблазняя сказочными богатствами Константинополя. Он сулил своим военачальникам и их племенам лёгкую победу, и клялся на острие меча, что смешает с грязью кровь василевса и его советников. Скоро, грезилось ему, уже не будет пугать Испанию, Галлию, Италию и Грецию эхо поступи бронзового коня Юстиниана — сокрушив Империю, только гуннский конь будет топтать эти земли. А испив их цветущие пастбища до дна, обратится против Африкии Египта, и покорит Палестину и Персию!

Только нужно войти в Константинополь, сбросить тщедушного василевса с трона, и на древнем престоле римских императоров овладеть Августой Ириной. В этом действе Аттиле виделось тайное колдовство, которое скрепит его судьбу завоевателя целого мира – жеребца, покрывающего мир.

От Адрианополя гунны пошли к Дидимотике, где прежде любили отдыхать от константинопольской суеты василевсы, наслаждаясь охотой в окрестных лесах. Возведённые на каменистом холме великим Юстинианом двойные укрепления яростно сопротивлялись натиску врага. Сам епископ Плотинополя возглавлял оборону, проповедями омывая страдающие сердца защитников города. Но это не уберегло их от поражения. Отважного мужа отеческой святости привели к Аттиле, с насмешками требуя от него простереться перед избранником Тенгри, и поцеловать упирающийся в небо чёрный камень, который притащили с собой варвары из-за Истра, чтобы вдоволь напоить его кровью ромеев, и наполнить, по своему дикому помыслу, несокрушимой силой.

Но епископ отказался тешить антихриста:

— «Тебя отлучат от людей, и обитание твое будет с полевыми зверями; травою будут кормить тебя, как вола, росою небесною ты будешь орошаем, и семь времен пройдут над тобою...» (1)

Тут же, по указу Аттилы святой отец был утоплен в текущей поблизости реке Эрифропотамос: теперь, когда была в ней кровь этого мученика, она оправдывала своё имя – «Красная река». А замученный старик не видел, как погорели Христовы церкви, и как варвары тянули жилы из его паствы, принося в жертву богу войны мужчин, и арканами ловя для своей утехи молодых вдов.

Далее настала очередь Аркадиополя. Уже сто городов сокрушил Аттила, полностью опустошив Балканы, и только маленькая крепость Асимунт, затерянная где-то на границе Иллирика с Фракией, ещё противилась всесокрушающему оружию гуннов. На пути к заветной цели стояла теперь последняя преграда — город-твердыня Силиврия, за которой уже виднелись дворцы Евдома и Феодосиевы стены. Не далеко оставалось до Золотого Рога, на берегах которого сияли золотые церкви и соборы.

Но пока гунны грабили богатства Фракии, наполняя дивный прежде край криками убиваемых и насилуемых, Византия пришла в оживление. Уже нельзя было терпеть, и Варда Склир, собрав корабли, переправил свои фаланги на европейский берег Босфора. Силиврия была укреплена им, её гарнизон — увеличен, а на складах собран огромный провиант. Осматривая побуждаемый им к несокрушимому упорству город, доместик схол входил в церкви, чтобы помолиться святому Агафонику, замученному в Силиврии по приказу языческого императора Максимиана. С ним творили молитву его турмархи, комиты и кентурионы:

— Мученики Твои, Господи, подвигом своим венцы нетленные получили от Тебя, Бога нашего; ибо они, имея силу Твою, мучителей низложили, сокрушили и демонов немощные дерзости. По молитвам их, Христе Боже, спаси души наши.

Но не одними молитвами ограничился знаменитый стратиг. Ещё в Никомидии достигла его слуха весть, что в стороне от зверств гуннов, на европейском берегу Эвксинского Понта, восстали против власти императора грозные булгары. Гнусный хан Тервель осадил Дионисиополь, и теперь требовал от василевса дани. Иначе, грозил он, войдут булгары в пришедшую из Паннонии орду, и присоединиться к бесчинствам Аттилы. Спешно отправил Варда к Тервелю посланников с взятыми из стратиотской казны и никомидийской церкви дарами: епископ Никомидии и турмарх Фома Славянин, сев на быстроходную галеру, и помолившись о покровительстве святому Николаю – покровителю мореходов, поспешили в ставку Тервеля. И уже в Созополе, ждущем разорения то ли от гуннов, то ли от булгар, встретились они со спафарокандидатом Прокопием. Здесь этот благородный синклитик пребывал в нерешительном замешательстве: посланный было императором к булгарам для переговоров, на середине пути он был остановлен, ибо возобладавший при дворе евнух Самона переменил отношение василевса к восставшим, и вдогонку послу были направлены новые противоречивые указания, заставившие его остановиться в Созополе.

Предавшись сомнениям, задержались в городе и посланцы Склира. Но первой же ночью явился епископу Никомидийскому в сонном видении Димитрий Солунский, и призвал не оставлять богоугодного дела. Тут же пробудившийся святой отец поднял с кроватей спафарокандидата Прокопия и турмарха Фому, и, вдохновив их явленым ему чудом, убедил продолжить путь к булгарам.

Между тем, у Склира всё было готово к обороне Силиврии, и стратиг занял укреплённые позиции в стороне от города, откуда мог непрестанно мешать гуннам осаждать его. Тут подошли к берегу и императорские огненосные дромоны, только во главе их, назначенный доместиком флота, стоял Никифор Фока…

Двумя древними благородными семействами славна дивная Анатолия: Фоки и Склиры издавна владеют здесь обширными поместьями, и исправно поставляют Империи Ромеев знаменитых и успешных полководцев, добывающих триумфы на Востоке и Западе. Но между этими семьями никогда не было мира – всегда они тягались друг с другом, оспаривая титулы и почести. Зная это, коварный евнух Самона подточил могущество и единоначалие Склира, назначив Фоку друнгарием.

С неохотой встретились Варда и Никифор, но, для блага христиан и под давлением войска, на Евангелии поклялись действовать совместно – не допустить падения Силиврии, не позволить варварам дольше попирать ромейскую землю.

Но прежде, по наущению всё того же Самоны, завистливо препятствующего делам Варды, ромеи снова направили к гуннам посольство. Возглавил его возведённый в сан магистра анфипат и патрикий Иоанн Армянин. Изрядно измученный визитами к варварам, он шёл, поддерживаемый под дряблые локти спафарокандидатом Аммианом.

— Святейший император Константин желает тебе здравствовать, Аттила, предводитель гуннов, аланов и скифов, — поклонился Иоанн. — И просит тебя обратить взор на предложение его величества, и оставить державу ромеев, не требуя сверх того, что уже взял…

— Что же вашего взял я? — удивился Аттила, с презрением глядя на старого посланца. — У меня только то, что мне принадлежит.

— Разве твоими были Серры и Адрианополь? Исстари принадлежат Империи Ромеев Мёзия и Далмация, Фракия и Македония, принадлежит великому василевсу вся Иллирия…

— Всё здесь — моё, — рассвирепел гунн, ударяя кулаком о подлокотник трона. — Раз не могут трусливые греки защитить Балканы, значит принадлежат они мне, по праву сильного, а не вашему греческому царству.

— По непостижимой воле Господней, — заступился за отечество посол, — окружили императора многие народы, и в кольцо взяли его Империю. Ежедневно франки, агаряне и готы терзают наши пределы, но преходящи эти племена — несть числа им, бывшим и будущим, но предвечно остаётся Империя Ромеев…

— Переменю это, — хмуро ответил посланцу Аттила, жестом повелевая удалиться. — Пусть больше не досаждает мне император своими мольбами, или в окровавленных мешках вернутся к нему во дворец послы, и сам я вскоре появлюсь под его окнами.

2. Что же Силимврия?

Как две реки текут войска под стенами Силимврии. Это гунны мечутся под могучими укреплениями, жгут предместья, разоряют окрестные монастыри. Это ромеи вьются вокруг, то выйдут вперёд, выманивая врага, то отступят под защиту стоящих тут и там крепостей, заманивая варваров под огонь камнемётов и баллист, или вовсе – поспешат к морскому побережью, под прикрытие дромонов Фоки.

Коварные ромеи, не вступая в открытые схватки, тянут время, испытывая слабое терпение гуннов на прочность. Полный ярости, Аттила оскорбляет и поносит Склира, при своих вождях обещая живьём содрать со старого стратига шкуру, и сделать из неё подстилку, а из черепа дометика – чашу. А между тем: каждый новый день без поражения – для ромеев славнее всех древних побед. Даже в Константинополе замелькали на улицах улыбки, стали слышны радостные голоса, и монахи Фёдора Студита в открытую благодарят Богородицу за Склира – достойнейшего из римлян.

Только Самона ходит мрачнее тучи, изнывая от собственной желчи и яда, текущего у него на Склира. Льнёт он к императору, шепчет ему в уши, смеша Константина, как ребёнка, глупыми шутками:

– Больше походит Варда на козла, чем на человека. У него и борода, и шея старого козла…

Намекал евнух и на трусость доместика схол, избегающего прямого сражения с варварами:

– Начинают приедаться гонки Варды с Аттилой. Забавляются подобным на ипподроме, а не на поле боя…

Видя это, придворные льстецы из числа сторонников Самоны также осаждали императора, всячески очерняя стратига. Они укоряли его в слабости, трусости и старческой склонности только сидеть и лежать, и обвиняли в том, что за блестящим языком докладов скрывается, на деле, пустота и бездействие.

Только были и те, кто заступался за Варду, и прежде всех – Августа Ирина. Когда стали поступать доклады о пусть скромных, но успехах доместика, заставившего гуннов завязнуть под Силимврией, светлейшая императрица решила повнимательнее присмотреться к Склирам. Стала она приглашать к своей трапезе Льва Старшего – старого брата стратига, стала слушать его нудные рассказы, всячески хвалить и одаривать: то пошлёт ему в дом драгоценную икону, то египетскую мазь от подагры, то тающее на языке блюдо с царского стола (ибо был старый Лев почти беззубым). Но куда больше пришёлся Августе по сердцу племянник стратига – Лев Младший. Этот черноволосый юноша, хотя кожа его и была темновата, отличался большой красотой, а сложением и силой напоминал прославленного Геракла. Голос же у него был словно мёд и бархат. С упоением слушала его речи Августа, стреляя угольными очами, и тоже не обделяла дарами: присылала ему драгоценные, шитые золотом туники, слала шёлковые плащи и дамасские мечи с рукоятями, осыпанными жемчугом и смарагдами.

Так была расположена царственная Ирина к молодому Льву, что даже василевсу Константину, ублажённому супругой, этот юноша стал дорог. Из апоэпарха был он возведён в кандидаты, далее – стратором назван, возвышен в ипаты, украшен достоинством спафара и спафарокандидата, чем ввели его в состав константинопольского синклита! И теперь он часто стал появляться во дворце василевсов, где перед ним раскланивались чиновник рангами пониже, а прежде надменные сановники и вельможи приветствовали с теплотой и благодушием. А кто смел «открывать на льва охоту», испытывали на себе гнев Августы, которая налетала на императора, как гарпия и мегера, и сразу же добивалась от него кар для неугодных.

Видя это, осторожничал Самона, выбирал момент, и, подходя к василевсу и ласкаясь, нашёптывал на Льва Младшего, говоря, что нечистые он имеет мысли о святейшей Августе:

– «…и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту…» (2)

Хмурился Император, но вечером приходила к нему в покои Августа, сбрасывала лёгкие одежды из прозрачного виссона, распаляла вялую страсть супруга, и из него, размягчённого, как из глины лепила, что ей угодно, заставляя забыть о посеянных евнухом подозрениях. А когда на утро спрашивал тихо Самона у василевса о судьбе Льва, государь отвечал, что пусты слухи о нём и императрице, и что они лишь слушают пение монахов, да читают святое Евангелие. Озлобленный, евнух уходил в свои покои, и, напиваясь, в сердцах ругал Склиров и Августу, говоря об Ирине:

– «И будет труп Иезавели на участке Изреельском, как навоз на поле, так что никто не скажет: это Иезавель». (3)

3. Окрылённые ожиданием.

Глухая ночь окутала Фракию, но светло, как днём – костры гуннов и ромеев озаряют рыжими отблесками поля, и страшные тени мечутся по стенам Силимврии. Часовые на постах дремать не смеют. Борются с ветром у побережья огненосные дромоны. Не спит на своей быстроходной галере друнгарий Фока – читает тайное послание от евнуха Самоны. Ядом пропитан пергамент, и сочится этот словесный яд в самое сердце Никифора.

А на следующий день – уже спешат ромеи к берегу. Преследуемые гуннами, ждут подмоги от флота, только не видны на море галеры – отошли они к Родосу, чтобы с далёкого острова охранять Фессалоники от налёта сарацинских пиратов…

Кровью стратиотов обагрён песок, мрачен и хмур ходит в своём лагере доместик Варда. Ищет в своём сердце решимость, целует икону Севастиана Медиоланского, с влажными глазами взирает на лик святого, просит у него совета и знамения. Зная, что от первого поражения до последнего – краткий путь, стратиг размышляет обо всём, что следует предпринять. Открывал даже случайную страницу Евангелия, гадая по святому писанию, и выпали ему строки из послания к Галатам:

«…Когда же Бог, избравший меня от утробы матери моей и призвавший благодатью Своею, благоволил открыть во мне Сына Своего, чтобы я благовествовал Его язычникам…»

Тут доносят, что вернулись из булгарской орды епископ Никомидии, турмарх Фока и простоспафарий Прокопий. Сразу стратиг зовёт их в свой шатёр, принимает благословение от святого отца, усаживает путников за стол, и полночи они обсуждают дела ромеев, составляют и рассылают приказы к турмархам и кентурионам.

А в лагере Аттилы – великий праздник! В виду стен Силимврии устроены жертвоприношения – небывалое в ромейской земле зрелище, на которое с ужасом взирают с укреплений напуганные горожане. Потоками льётся кровь византийцев, стекая к чёрному камню, и в пару ей льётся вино, мёд и камос, насыщая бездонные чрева гуннов.

Празднует Аттила победу над Склиром:

– Долго греки-носильщики таскали от меня этот старый мешок с костями, – насмехался он над стратигом. – Но сегодня я подрезал им ноги. Больше не спрячется от меня за своими трусами Варда. Завтра – прорублюсь сквозь них, и сам пробью ему рабское сердце!

И военачальники, и знатные гунны вздымают кубки за победу. Но не только её одну празднуют: явились к ним с севера посланцы от булгар – хан Тервель предлагает служение, он отринул несчастных греков, плюнул на изображения императора, и только одного Аттилу признаёт за господина. А в знак этого: шлёт вождю всех племён и народов свою дочь – прекрасную Керку, и надеется, что могучий жеребец, покрывающий мир, возьмёт и её, и тогда она подарит ему десяток крепких и сильных сыновей.

Вывели посланцы булгар вперёд Керку – и впрямь прекрасную, с раскосыми глазами, с тугими полными грудями, упругими бёдрами. Вместе с нею вынесли вперёд и здоровенный сундук, полный сокровищ Дионисиополя, – приданное за ханскую дочь.

Благосклонно взирает Аттила на гладкую кожу, чёрные очи и полные губы Керки, страстно целует свою новую супругу и наложницу, жадно её оглаживает. Варвары вокруг – пируют, прославляя своего предводителя, и желая ему сыновей, и громче всех славословят вождя булгары, нахваливая плодородное лоно Керки.

Шумен лагерь гуннов, шумен большой шатёр – не прекращаются возлияния. Прямо позади трона, за тонкой занавеской, широкое раскинуто ложе. Туда, на разбросанные звериные шкуры, несколько раз уводил Аттила Керку, и всякий раз, покрыв её, – возвращался к своим военачальникам, и все они вздымали за него кубки. Погодя и булгарская принцесса выскальзывала из-за занавески, и снова льнула к своему господину. А на третий раз явилась она уже с большой чашей, и её, сверкая чёрными очами, танцуя и напевая, протянула Аттиле.

Заблистал тонкой чеканкой драгоценный сосуд в тёмной лапе гуннского завоевателя, заиграли в свете жаровен на нём греческие тонкие рельефы. Плещется в нём сладкий напиток. Горят полупьяные глаза булгарских посланцев, бьётся в их сердцах приказ грозного хана Тервеля. Пьёт Аттила Завоеватель, махом осушая кубок, и течёт терпкое греческое вино по его усам, искрами вспыхивают на узких губах пьянящая влага.

Тёмная ночь царит над Фракией, тишина нависла над Мраморным морем. Спит в лагере Аттила, вжав в меховое ложе покорную Керку. Мирно дремлет во дворце император. Но горит одинокое окошко в покоях Августы, странную тень бросают колыхающиеся завесы. Не смыкает очей старый Варда – не первый час стоит на коленях перед иконой Севастиана Медиоланского, лобызает образ святого, писанный замешенными на истолчённых мощах красками…

4. Битва при Силимврии.

Встали друг против друга войска. Грозно топчутся гуннские кони, веют их длинные, заплетённые в косы гривы, сверкают драгоценные упряжки. Гордо реет императорский лабарум, небесным светом пылает на нём золотая хризма. И высоко поднят палладиум Византии – древнее знамя с образом Богородицы.

Впереди своих войск – Аттила, затмевающий шириной плеч небо, заслоняющий спиной солнце, упирающийся косматой головой в звёзды. Разъезжая на вороной кобыле, он на острие своего знаменитого меча клянётся перебить хребет грекам, и сегодня же быть у Константинополя.

— Стёр я Европу в пыль! — голос вождя гремит, подобно грому. — Но тяжелее ударю по Востоку! Не спрячется император за евнухами и женщинами – схвачу его за тощую шею. На расправу с греками! На расправу!

А перед ромеями, потрясёнными чернотой налетевшего гуннского воинства, застлавшего горизонты, держит речь старик Варда Склир, и на Евангелие клянется не посрамить славу римского оружия, сокрушить богопротивного Аттилу:

— Бойцы Империи и Христа! Скажете: почто ваш стратиг привёл вас против такого страшного врага? Как тягаться человеку против диавола? Так скажу: как сразил Давид Голиафа, так Господним заступничество поразим Аттилу, «ибо кто этот необрезанный Филистимлянин, что так поносит воинство Бога живого?». (4)

Тут ромеи разразились победными криками, ударяя оружием в щиты. Громогласное «ника» – побеждай, разнеслось над полями, и священники разожгли свои кадила, овевая воинство благородным сизым дымом воскурений.

— Где и когда было слыхано, чтобы варвары свободно блуждали в ромейских пределах? Пойдёмте же, сыны, братья, и сразимся с этим «отверженным серебром, ибо Господь отверг их»! (5)

Зазвучали призывно рожки и трубы. В страшной сече, покрывая поля перед Силимврией своими костями, сошлись воинство ромеев и гуннская свирепая орда. С возвышения, из-за спин своей стражи, из-под раскинутого навеса, наблюдал старый Варда за сражением, издалека решая дела, и давай указания трубить сигналы. Рядом с ним молил Господа о победе епископ Никомидийский, и делал свои заметки спафарокандидат Прокопий. В гуще боя из державших вчера совет ромеев был только турмарх Фома Славянин. Он командовал своей отважной турмой, силясь преодолеть натиск гуннской свирепой конницы, сопротивляясь арканам и стрелам.

А всё же, не на стороне ромеев была удача.

Впереди своей орды мчался Аттила, и под копытами его грозного коня гибли стратиоты, не успевая ни поднять щита, ни вскрикнуть. Ни одно ромейское копьё не могло достигнуть варварского вождя. Он загонял врагов, посылая в них тучи стрел, а тех, кто подбирался близко, на скаку хватал могучей лапой и отбрасывал в сторону, где несчастных топтали гунны.

Мрачен был лик Богородицы на византийском палладиуме, со скорбью взирала она на христиан, принимающих смерть от варваров.

— Пресвятая Богородице, моли Бога о нас! — шептал Никомидийский епископ, глядя на страшную сечу.

— Не добыв победы, останется несчастным ромеям только уморить себя голодом, или прекратить жизнь, надев петлю на шею. — сетовал с посеревшим лицом Прокопий.

И даже Варда, любовно взирающий на икону святого Севастиана, молил медиоланского мученика о защите и заступничестве. И все трое вторили:

— Спаси души наша…

Но тут – словно чудо, когда уже дрогнули ромеи, и готовы были обратиться в бегство, бросая щиты и копья, вскипело, сготовилось византийское коварное варево. Кровавой дымкой, всыпанное в чашу булгарской рукой, застлало оно взор Аттилы. И гунн пошатнулся.

Замер тёмный исполин. И хотя могучие лапы ещё продолжали посылать в след ромеям стрелу за стрелой, уже не видел мучитель Империи своих целей. Только диким рёвом огласил поле сражения, проклиная нечестие греков, их злокозненное ядовитое коварство. Это был краткий миг, но смешались гунны, не видя больше своего вождя впереди орды, и этого хватило, чтобы какие-то ромейские стратиоты, уже почти погибшие под копытами гуннских коней, уже молившие Господа о спасении душ своих, вскочив на дрожащие, некрепкие ноги, стянули варвара с его скакуна.

Паннонский колосс рухнул на землю, и эхо этого сотрясения докатилось, кажется, до самых стен Силимврии, где сбились в кучу трепещущие горожане, и, быть может, даже в Константинополе ободрился вдруг сонный император, и старательнее стал переписывать лежащие перед ним духовные гимны.

— Славься имя твоё, Иисусе, Божий Сын Спаситель! – разнеслось над поредевшим ромейским войском. — Богородице, святой Димитрий Солунский! Слава заступникам небесным.

Видя, как вождь их пал, пришла в ужас варварская орда. Приняв Аттилу за труп, первыми обратились в бегство славяне и авары, за ними бросились и лукавые хазары. Сами гунны повернули коней, и спешили убраться от проклятой Силимврии, где споткнулся о греческий камень покрывающий мир жеребец Тенгри. Позабыли они даже о своём лагере, полном награбленного золота и греческих рабынь-наложниц – выжженной дорогой спешили за Истр, в Паннонию. Только отважные германцы ещё держались, но и от них поспешили вскоре вожди части племён в ставку Варды, чтобы пасть в ноги стратигу, и молить у него о снисхождении, о заступничестве перед грозным римским императором, пред которым трепещет Ойкумена!

У старого Варды от волнения ослабели ноги. Чтобы постыдно не повалился на землю римский полководец перед лицом ничтожных варваров, спешно подали ему кресло, и окружили всяческим почётом: расстелили ковёр, расправили плащ, в руки вложили святое Евангелие, и отёрли со лба проступивший пот. Оглядывая свою свиту, ещё не веруя в победу, ещё с по-старчески трясущейся нижней губой, Варда произнёс:

— Ромеи, благородные ромеи, «диавол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков».— даже голос стратига дрожал и был слаб. (6)

И тут же подхватил епископ Никомидийский, поздравляя грядущего триумфатора:

—«Зверь, которого ты видел, был, и нет его, и выйдет из бездны, и пойдет в погибель; и удивятся те из живущих на земле, имена которых не вписаны в книгу жизни от начала мира, видя, что зверь был, и нет его».(7)

А к шатру военачальника воодушевившиеся стратиоты уже тащили ещё не очнувшегося от яда Аттилу. Десять человек едва держали его. Опоённый своей булгарской наложницей, посланной подкупленным ханом Тервелем, низвергнутый вождь пребывал в темноте забвения, и ещё не мог видеть того поругания, которое ему уже готовили ромеи. Всюду уцелевшие воины императорской армии посылали ему проклятия, и плевали на землю, желая адских мук.

Подтащив Аттилу к креслу стратига, с трудом смогли поднять его, чтобы поставить на колени, но ещё сложнее было удержать в таком положении дремлющего варвара, ибо тёмное тело грозило завалиться в сторону, и тяжестью своей раздавить ромеев.

Спешно слуги помогли подняться на ноги обессилевшему Варде, и, поддерживая почтительно за локти, подвели его к гунну. Даже так, поставленный на колени, едва ли не возвышался над прославляемым повсюду в войске римским полководцем ненавистный варвар, и тень его грозно и страшно накрывала Склира. С пояса своего снял доместик золотой кнут, и с ненавистью постучал драгоценной рукоятью по грубым широким скулам:

— И этот-то мерзавец попирал римскую славу…

Между тем, наблюдавший эту картину Прокопий в книжицу свою словами святого писания занёс: «Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него – как у медведя, а пасть у него – как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть».(8) Но теперь уготована ему клетка, и цепи, ибо настало торжество Христианской Империи.

Комментарий:

(1) Епископ Плотинополя-Дидимотики обращается к святому писанию – Даниил 4:22

(2) Здесь Самона говорит цитатой – Бытие 3:15

(3) Снова в устах Самоны – 4-я Царств 9:37

(4) Здесь Варда говорит словами святого писания – 1-я Царств 17:26

(5) И снова стратиг цитирует – Иеремия 6:30

(6) Откровение 20:10

(7) Откровение 17:8

(8) Откровение 13:2

Часть 4: Аттила… кто?

1. Славься, триумфатор!

Шумом полон оживившийся Константинополь. На базарах никто не торгует, в банях ни одного слуги не дозовёшься, всюду мечутся гонцы и вестники, пересылаются между дворцами и монастырями записки, блестят глаза, тянутся в улыбках губы. Судачит народ ромейский:

— Говорят, что Аттилу-зверя провезут по Городу в клетке…

— Слышал я, что в зверинце императорском для него уже приготовлено место!..

— Знаю я одного кузнеца из Халкидона, так он баял, что куются уже для Аттилы цепи, какие удержат и воловье стадо…

Но другие им возражают:

— Вырвут у Аттилы очи, нос отрежут на Ипподроме, и подвесят вниз головой на Змеиной колонне!

— То – не правда. От братца своего я слышал, а он кухарь во дворце василевса, что, при всём честном народе, Аттилу в евнухи поставят!

— На стенах Города за срамной уд его повесят!

— Нет, злодея в быке зажарят, и развеют прах его над морем…

Но не только об Аттиле разговоры. Всюду славят истинного римлянина, досточтимого доместика Варду, и благодарят Приснодеву за мать и отца Склиров, которые родили Романии достойного сына и заступника.

— Константин – построил, Варда – уберёг! — кричит константинопольский охлос.

А в церквях и соборах колокола не смолкают – трезвонят. Совершаются торжественные литургии, Господа благодарят за спасение христианского царства. Золотом, цветами и лучшими тканями разукрашен по приказу эпарха Город – всё готовится к великому триумфу, зрелищу, о котором почти позабыли ромеи, со всех сторон окружённые врагами. А Варда уже за стенами ожидает, примеряет парадные одежды, и готовится вступить в Константинополь.

Не доволен один Самона, да предавший Склира Никифор Фока. Оба со страхом ждут появления при дворе Варды, боятся, что на всё готов будет перед своим спасителем император, и, осыпав его дарами, врагов стратига низвергнет. Ищут они способ извести доместика. По их коварному наущению расползается по столице слух, будто одному слепому монаху из Космидиона, славному чудесами, исцелявшему в ксенодохии золотушных, явились во сне святые Косма и Дамиан, и сказали, что Господь на Варду указал, как на достойного императорской порфиры. И поползла эта, байка, признаваемая за правду, по всем нищим и убогим, ждущим, что при новом самодержце жизнь их станет слаще мёда.

А в большом дворце все славят василевса, и восторгаются его поэмой, составленной из стихов Гомера, и прославляющей величие Иисуса, и его попечением достигнутую победу. Только Августа Ирина, послушав творение супруга, пальцем у виска постучала, и удалилась в свои покои, где её уже поджидал Лев Младший, надежда и гордость рода Склиров.

Вот – запели органы и литавры, и весь Город собрался на триумф Варды Склира.

Словно река изобилия втекла в царственный Константинополь, столь огромна и великолепна была собранная в гуннском лагере добыча. Было здесь всё, что награбили варвары на Балканах. Грудами лежало золото и серебро: монеты и цепи, соборные паникадила, драгоценная и святая утварь, украшенные эмалью и жемчугами оклады потерянных книг и погубленных икон, опустевшие раки выброшенных из церквей святых, снятые со статуй угодников Христовых венцы; и нельзя было счесть разнообразных искуснейшим образом изготовленных доспехов, золочёных и украшенных чеканкой: это были шлемы и мечи, панцири и щиты, копья, луки и ножны. Словно богатство всего мира внесено было Константинополь, и предъявлено восторженному народу, поражённому великолепием добычи. Следом шла в кольце славных стратиотов несметная толпа обращённых в рабство варваров. Но то – в конце процессии…

Впереди же, под рукоплескание толп, ехала золотая колесница, запряженная конями белоснежной масти, а на ней везли шитую серебром и золотом икону Приснодевы, древний палладий Византии. И уже следом за ней шествовал величаемый отовсюду новым Сципионом доместик Варда, размахивающий умащенной благовониями бородищей. С ликованием на лице приветствовал он византийцев, наслаждаясь любовью охлоса, купаясь в восхвалениях и славословиях.

Но как ни старался Варда, ни блеском доспехов, ни величавостью жестов не мог затмить главный свой приз, проводимый в триумфальном шествии. Брёл за стратигом в окружении отборных стратиотов сам Аттила, Бич Божий. И хотя тяжелая поступь его сотрясала мраморные портики Месы, по который они двигались от городских ворот к Августеону, сам он был мрачнее тучи, угрюм и злобен. Варвар скалился и рычал, будто зверь, но как ни напрягал могучие руки, как ни силился, не мог разорвать опутавшие его цепи. Чтобы сдержать гунна, не позволить вырваться, отказались от привычных в таких случаях золотых оков – слишком мягким металлом было золото. Взяли тяжелые и калёные морские цепи, какими перетягивают в случаях опасности Золотой Рог в Константинополе, и уже их сверху покрыли позолотой. Каждый гвардеец вокруг варвара держал один конец этих тяжких пут, но стоило Аттиле повести плечом – едва не падали его стражи, и лишь великим упорством оставались на ногах.

С ужасом взирал народ на Аттилу. В сердцах проклинали его мужи, осеняли себя крестным знамением женщины, а дети округляли глаза, поражаясь явившейся в Константинополь тёмной горе, бывшей едва ли не выше Олимпа Азийского. Но все, как один, славили Богородицу, что спасла свой Город от такого чудовища, явившегося из самого Аида.

А что сам Бич Божий, жеребец, покрывающий вселенную?

Был он великим вождём для своего народа, почти богом – для варварских племён, ужасом для Запада и Востока, завоевателем, крушителем, гонителем, а стал рабом малодушных и коварных греков, которых не признавал равными даже женщинам. Трясущие жирными ляжками евнухи, изнеженные дворцовым покоем, накинули на него аркан, потащили по улицам своего проклятого города. Старик тщедушный, чьи давно прогорели угли, не способный прожевать кусок мяса, одолел его… Но не в битве на открытом поле, не с мечом в руках, а с чашей. Вытолкнув вперёд рабыню, прикрывшись бесчестными булгарами, поднёс ему Варда, не способный к ратному труду, приправленный ядом напиток!

От мысли об этом пламя вспыхивало в широкой груди Аттилы. Широко раздувая ноздри, скрежеща волчьими клыками, сверкая раскосыми глазами, словно гордый необъезженный конь, встающий на дыбы, натягивал он свои цепи, почти отрывая от земли стратиотов, и лишь подоспевающая к ромеям подмога удерживала его в проклятой узде.

Между тем, подошли они к Августеону.

Ах, с каким горделивым презрением взглянул на Аттилу со своей грандиозной колонны бронзовый Юстиниан Великий: под его всевластной десницей оказался, в конце концов, надменный варвар, возомнивший, что он ровня ромеям, посмевший тягаться с Христианской Империей, протянувшейся на Восток и Запад.

Сталь и кровь уступили место душному пурпуру, веющему императорской порфирой.

Вознёсся императорский лабарум, тень отбросил свою великодержавную на всю Ойкумену.

И уже посреди Августеона раздаются ромейские словеса:

— Славься, триумфатор. Славься, славься, Варда! Славься, благородный Склир!

Фанатичное ликование обуяло ромеев, прославляющих и возносящих почти до небес доместика схол имперских. В этом шумном празднестве, ослеплённые сиянием собственных церемоний, греки почти позабыли о своём пленнике – слишком глубоко наслаждались они желанным чувством величия и славы Романии, долго и тяжко страдавшей от варваров. Охлос нуждался в поводе для гордости, как в живительной влаге для своей попранной гордыни, и сейчас, возделанная, цвела она пышно и богато.

Но вот – все двинулись к Святой Софии, и туда же Аттилу потащили. Напряглись стратиоты, снова натянули цепи. Вошли в распахнутые врата собора Варда и бывшие с ним вельможи, военачальники и чиновники. Там уже ждал их клир великой церкви, возглавляемый Патриархом, там же был император, и Августа Ирина, и весь двор, и множество люда. Совершалась торжественная месса, заправляли сам василевс и Его Блаженство: оба – с кадилами, друг напротив друга вставши, оба – в золоте и виссоне, сверкающие парадным орнатом. И Аллилуйя с хоров лилась голосами херувимов.

Но для варвара заказан путь в святая святых Христианской Империи…

Словно пса, стали толчками и ударами загонять Аттилу на паперть, и там цепями приковали. Взъярился гунн, схватил ближайшего к нему стратиота, и едва клыками горло ему не перекусил. Шарахнулись во все стороны ромеи, обливаясь холодным потом, и прося Богородицу защитить их. Но тут появился на паперти великий папий – главный ключник дворца василевсов. Извлёк этот жирный евнух из своих драгоценных одежд большой золотой ключ, символ своего высокого чина, и стал лупить им по щекам солдатским, именем императора призывая водворить порядок перед Великой Церковью!

Снова натянулись цепи, ощетинились мечами и копьями устрашённые евнухом стратиоты. Посыпались удары на Аттилу, словно град, и как ни противился он, а всё же, навалившись, придавили его к земле, принудили встать на колени. И так, сменяя друг друга, держали гунна, пока совершалась великая служба.

А когда закончилась месса, из Святой Софии поспешили все на Ипподром, там продолжить наслаждаться зрелищем триумфа. Выйдя из собора, василевс, Августа и весь синклит даже не взглянули на Аттилу: гордо прошествовали вельможные ромеи мимо, высоко задрав носы, сопровождая василевса в кафисму – императорскую ложу Ипподрома.

Туда же и Аттилу потащили, но не повели по кругу, как простых варваров, а заволокли в кафизму, и тут – представили пред очи венценосцев и консистория.

– Вот – Аттила, самый страшный из всех древних и теперешних враговромеев, внезапно напавший и наводнивший всю Империю… – храбростью и надменностью преисполнился теперь магистр Иоанн Армянин, дрожавший и потевший в гуннском лагере, когда представал пред Аттилой с императорским посольством.

– Он обещал всю кровь римского народа выпить в честь своих демонов Паннонских. Анафема! – гневно замахал жирными подбородками вздымающий персты Патриарх Никита, евнух, на которого Аттила даже и не плюнул бы, считая ниже раба, вычищающего отхожее место.

– Язычник, варвар и сущий скиф, с ненасытной жестокостью в убийстве любящий само убийство, – блеснул красноречием протоспафарий Аммиан.

Выпрямившись, встал в полный рост Аттила, возвысившись над всей золотой вершиною ромейской державы, не желая добровольно приклоняться перед греками. Тут засверкали гневом очи Августы Ирины – словно молнии заметались по ложе. Зашипела императрица – взволновался император, мигом взмок под своей порфирой, стал оглядываться кругом. Тут уж и придворные засуетились, стали от одного к другому передавать приказы.

Бросились стратиоты исполнять поручение, но только разметал их плечом Аттила, не преклонился, даже когда стали его ударять древками копий и рукоятями мечей. Но сощурился магистр Лев Склир Старший, поманил к себе красавца-сына, и что-то зашептал ему на ухо. Засияли очи Льва Младшего, кликнул он стратиотов покрепче. Обошли они Аттиллу, поклонились до земли василевсу и его супруге, как бы показывая варвару, как следует приветствовать владык Ойкумены, но, когда поднимались, дёрнули со всей силы край ковра, покрывавшего мраморный пол кафизмы – вырвали его из-под ног страшного гунна…

Пошатнувшись, с медвежьим рыком упал ниц ошарашенный греческим коварством пленник. И тут же десяток копий упёрлись ему в спину, крепкие руки схватили его, и к василевсу подтащили. Просияли глаза Августы Ирины, наполнились торжеством и удовольствием, пока царственный её супруг наблюдал торжественные ристания, наступив святыми пятами на затылок и шею Аттилы. Словно безмолвный раб, был принуждён бывший вождь племён терпеть страшное унижение, разрывавшее и душившее его разум. Топот тысяч коней застилал ему уши, но то был не шум от сражающихся за первенство колесниц, и не привычный с детства звук кочевой орды, преодолевающей далёкое поле. Это кровь в нём шумела и бурлила, сводя с ума от ярости. А бывшие тут же монахи, меж тем распевали боговдохновенный девяностый псалом из Псалтири:

– …На аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона…

2. Се пленник василевса

Урывками спит Аттила. Снятся ему далёкие степи, видится задунайская Паннония и оставленный лагерь, чёрный камень на капище, и украшенный башнями дворец Октара.

Октар…

Старый вождь мёртв и давно сгнил, а из черепа его сделана чаша. Сам Аттила пил из неё ритуальное зелье, собираясь к Истру, призывая Тенгри, обращая меч против греков. Но теперь, отчего-то, ожил Октар, и всё так же тучен и мерзок. Только прибавилось язв на плоском лице, разукрашено оно трупными пятнами. А смеётся всё так же громко, и заливает в бездонное чрево мёд и вино, и наложницы вьются вокруг него, и ласкают, целуют ему руки, и гунны поднимают за него свои чаши. Но на одного Аттилу смотрят заплывшие жиром глаза. Кривятся тонкие губы, шевелится распухший лиловый язык:

– Стоило оно того, сын брата моего? – спрашивает, и смеётся, словно боров.

Зыбки объятия дрёмы.

Тревожит Аттилу топот незримых коней, забивающий уши. Но сквозь прозрачный образ Октара, сквозь танцующих рабынь и наложниц, несущих в гибких руках винные чаши, блуждают в его сознании мечты о втором шансе. Чтобы вновь услыхал мир имя Аттилы. Чтобы вновь содрогнулась Ойкумена от страшного гнева гуннов.

Пробуждается посреди ночи Аттила, словно зверь, запертый в ненавистной клетке, ждёт час расплаты. Жаждет мщения. Мечтает пировать на костях поверженных греков…

Только соберутся гунны, только стекутся к их лагерю славяне и авары, германцы и хазары, и затрепещет Империя Ромеев, и окажется Аттила свободным, снова сядет на коня, пустит стрелы, и пошатнутся Восток и Запад.

Не долго лавру украшать чело проклятого Варды.

Не долго мирно спать в своих покоях василевсу.

Скалится Аттила, Бич Божий, и вновь засыпает…

А вокруг него – комнаты сплошь пустые: ни ковра, ни сундука, ни ложа. Голый камень жестоких подземелий, запертых крепкими решётками и тяжёлыми дверями. Ключ от них охраняется, как величайшее сокровище ромеев, и стража на постах сменяется регулярно, и назначают сюда не варваров-федератов, а только православных греков.

Темница для грозного врага Империи Ромеев устроена не в резиденции городского эпарха – слишком страшно держать его там. Она спрятана под большим дворцом. Высокие и крепкие стены защищают палаты василевсов, ограждают от Города. Только здесь, держа варвара под своими ногами, чувствуют сановники Империи покой: знают, что в любой момент могут вынуть меч из ножен, и прервать жизнь своего жуткого пленника.

Но пока его хранят, как зеницу ока, как победный трофей, и извлекают на свет, чтобы потешить своё тщеславие, чтобы блеснуть победой перед прочими народами.

Так, явились вскоре после триумфа в Константинополь послы булгар, чтобы получить за своё коварство дары от василевса. Устроили великий пир в золотом триклинии, на почётное высокое место усадили послов хана Тервеля – ради важного союза закрыли глаза на их варварство и языческую грубость. Стали их обхаживать, осыпать дарами, и для самого «благородного Тервелия Филоромея» приготовили окрашенные пурпуром одежды ромейского патрикия, и с поклоном их булгарам вручили. От такой великой царской милости расчувствовались булгары, стали на мечах клясться, что вовеки теперь будут доблестно оберегать берега Истра-Дуная, не допустят в Романию врагов василевса!

Ну, а чтобы сильнее впечатлились булгары, был украшен устроенный в их честь пир самим Аттилой. Как диковинного зверя привели его, опутанного цепями, и в круг застольных лож протащили. И пока придворные сладкопевцы расточали хвалебные оды, повествуя о победе при Силимврии, прославляя ромеев и булгаров, все глядели на унижение Аттилы, для которого в каждой строке поэмы вставляли хулу и проклятие.

Мрачно взирал Аттила на булгар – тех же самых, кто к нему под Силимврию являлись, прожигал чёрным взглядом, и, не сдержавшись, крикнул им оскорбление, называя предателями и трусами. Тут же выскочил вперёд великий папий, и варвара по щекам отхлестал своим золотым ключом, ругаясь, что бессловесны должны быть рабы василевса. Но булгары только смеялись, по-варварски грубо тыча пальцами в Аттилу, и отвешивая пошлые шутки. И, желая посланцам сделать приятно, все придворные василевса, согласно этикету, заливались писклявым смехом. Даже сам святейший император, на это с высоты трона взиравший, благосклонно улыбался, и со своего золотого стола отсылал булгарам лучшие блюда, оказывая им величайшую честь, которой все синклитики жаждут.

Но не только булгары мечтают причаститься имперской милостью. Спешат в Константинополь варварские посланцы отовсюду. Зашаталась, разделённая военачальниками, держава гуннов, обрели свободу славяне и авары, хазары и германцы. Каждое племя стало само по себе, и готова Империя Ромеев их привечать и обласкивать, друг против друга натравляя.

Являются ко двору василевса то славяне, то авары, то хазары, ждут неделями и месяцами приёма, ожидают императорского вердикта. Вводят их гордые силенциарии в тронную залу, оглушает их музыка органов, ослепляет блеск золота и шёлка. И святейший василевс ромеев поражает божественным своим величием. А чтобы знали варвары своё место, выводят к ним гунна Аттилу, показывают:

– Это де ваш архонт паннонский, которому в верности клялись вы! Ныне же он раб василевса, жизнь и смерть его в руках ромеев. Как сломили его, считавшегося несокрушимым, так сломим и ваше непокорство!

Тут же выбегают вперёд евнухи-страторы, достают свои кнуты золотые, и плетьми спину гунна полосуя, заставляют склониться перед государем, и целовать даже не край виссоновой хламиды, не пурпурную туфлю василевса, а мозаичный пол дворцовый, где ступала нога Константина.

Жестоки удары жирных скопцов, не щадят они своего зверя – подолгу приручают, прививают молчаливую покорность. Вечером является к нему великий папий, и всю ночь ромеи проводят за кровавым делом. Лишь когда рассветает и начинается день, велит хранитель ключей большого дворца прекратить избиение Аттилы.

– Покорись! Покорись, Аттила! – визгливо вещает евнух. – Я – Иосиф, великий папий большого дворца и страж узников самодержца Константина, приказываю тебе молчать, или говорить, или прыгать! И повинуешься ты, или велю отсечь твою голову, разрублю на куски твоё тело и выставлю напоказ у городских ворот.

Тяжко для благородного гунна слышать подобные речи от существа, которое не мужчина, и не женщина, от урода, которого взять бы за ногу, да, взмахнувши, размозжить о камни. Дёрнулся Аттила в путах, голову гордо поднял, и под ноги Иосифу сплюнул:

– Ты можешь отсечь мне голову и изрубить моё тело, евнух, но не буду прислуживать, и твой самодержец, который самодержец не мне, не увидит моего служения.

Ещё хранил бесстрашие гунн, и тогда великий папий, оскорблённый прозвищем евнуха, если звучит оно из уст врагов и варваров, но гордящийся им, если поминается оно в беседе с императором или Патриархом, или теми, кто выше него, задохнувшись от злобы велит продолжать «воспитание».

– Презренный аспид! – верещит Иосиф, потрясая жирными боками, качая головой-тыквой. – Милосердна Империя Ромеев, даже к варварам, таким, как ты, проявляет христианское сострадание, и несёт им свет цивилизации! Я, великий папий Иосиф, воспитаю тебя, как велел мне василевс Константин, по учёности своей к филантропии склонный.

И снова продолжается «римское воспитание», и евнухи, обливаясь потом, лупцуют Аттилу, окатывая его студёной водой, когда он теряет сознание. Готовят пленного варварского вождя к новой жизни при дворе василевсов. Сладок ромейскому взору каждый шрам на широкой спине Аттилы.

А всё же, не одна покорность императорскому слову-закону – черта цивилизации. Должен человек романизованный пройти катехизацию – внять премудрости православия, в сердце своём принять Иисуса. И поэтому является в подземелье Патриарх и клирики – компанию перетрудившемуся великому папию составить. Переглядываются Никита и Иосиф, оба – евнухи, читающие в водянистых глазках друг друга что-то родственное, некое особое понимание.

Радостно Его Блаженству видеть, как отплачивает гунн за муки, причинённые Вселенской Экклесии, за убийство епископов, за казни монахов, за разорение монастырей и храмов.

– Во имя торжества Добра, – сотворил он крестное знамение, – раскину я проповедь православия, чтобы услыхали меня обитающие в неведении Теоса варвары, чуждые истинного почитания икон, поклонения Приснодеве, познания избранников, властей и апостолов, святых и угодников, пребывающих в благодатных кущах райских!

Преклоняется перед патриархом Иосиф.

– Но груба натура варварская, – продолжает Его Блаженство, – терзают их дикие страсти, мучает нечестие. Как пройти сквозь зло, как очиститься?

Видит великий папий во взгляде и обрюзгшем безбородом лице Патриарха заготовленное коварство, и подобострастно улыбается.

– Но подобны ангелам, и от всех страстей чисты скопцы. Такие, как ты, верный сын наш во Иисусе, Иосиф, и как Моё Блаженство…

В ужасе округляются глаза Аттилы, с презрением взиравшего на собравшихся вокруг него евнухов.

– И уже имел я разговор с боговдохновенным василевсом, и благосклонно слушал меня самодержец наш по Христе верный Константин, когда я предлагал оскопить Аттилу, дабы милосердно к спасению варвара приблизить…

Часть 5: В царстве отравы

1. В тенях священного дворца

На часах водяных – третья стража, рассветать уже начинает. Скоро настанет время к утренней вставать молитве. Но ещё дремлет убаюканный своим величием Константинополь. Не спят только в одном из кабинетов дворцовых – не ложились собравшиеся люди, не давали очам роздыха.

Вершат они судьбу Империи Ромеев.

Сам Патриарх диктует священную волю синклита – вырабатывает указ василевса:

— Мы — ромеи, и нами управляют божественные законы. Процветает империя наша под властью самодержца Константина, Августы Ирины и синклита. Воздадим же достойному и благомысленному мужу честь. — тут все переглянусь, и смерти пожелали Склиру. — Поелику варварские племена не перестают разорять ромейские пределы, этот муж, отличающийся проницательным умом, доблестный в битвах, одержавший множество побед, признаваемый и почитаемый среди прочих людей как бы богоподобным, да будет автократором-стратигом, коему власть и синклит вручают командование войском Азии, дабы он предотвращал и сдерживал натиск иноплеменников!

Записал всё протоспафарий Аммиан, и товарищам дал на прочтение. Бегают по строкам глазки Самоны, и пыхтит, разбирая почерк, великий папий Иосиф. Довольны заговорщики: уже утром избавятся они от ненавистного Склира, потеснившего их на вершине власти, вошедшего в доверие к василевсу. И отправится старик Варда далёко – поскачет через цветущую Анатолию, станет карабкаться со своими стратиотами в армянские горы, там увязнет в сражениях и осадах. А если будет Господу угодно, то и голову вскоре сложит, встретив смерть от мечей парфянских.

Ну, а если выживет Склир проклятый, уцелеет в битвах и засадах, то всегда проще низложить стратига, популярного в войсках и народе, не в столице, где непредсказуем переменчивый охлос, а на далёкой границе. И всегда найдётся в лагере турмарх честолюбивый, который поможет низвергнуть командира, чтобы самому на его место усесться.

На том и порешили, и уже утром Самона к василевсу явился, чтобы кошечкой у него в ногах ласкаться. Размягчился умилённый Константин, стал внимать словам евнуха, а тот, коварный, уже повествует, как далёкий архонт архонтов Армянский прислал слёзную мольбу василевсу. Тут же спешно призвали логофета дрома, заведующего имперской почтой, и тот, прибежав, выслушал государя, и на свет извлёк письмо в маленькой скрыне – послание из Армении горной. Пишет в нём архонт архонтов, что терзают его язычники-парфяне, разжигают в стране огни Зороастра, и совсем стеснили христиан армянских, так что никакого житья не стало. Просит он почтительно у василевса, своего отца и заступника, помощи войском и златом, а в обмен обещает верность, и готов даже пойти на унию с православной церковью, отринуть ересь монофизитства, и признать Четвёртый Собор Вселенский, состоявшийся в Халкидоне.

Подивился просьбе Константин, и у Самоны спрашивает совета. А уже готов у евнуха ответ: надобно послать Варду Склира, дабы сокрушил парфян своей силой, и добыл Армению ромеям.

Сразу Константин согласился, ибо сам, поглядев на триумфе, как славословит охлос старого стратига, устрашился популярности Варды, но не смел жене прекословить, защищающей семейство Склиров, и не знал, что предпринять ему и сделать. Но раз просит Патриарх и весь синклит помочь Армении христианской, то не может оставаться император православный глух к мольбам, и обязан помочь архонту архонтов. А кто же справится с ужасами парфянскими? Только Варда Склир – триумфатор!

Тут же призвали логофетов и квестора, и василевс пером лебединым скрепил хрисовул пурпурным росчерком, и подвесили на грамоту печать золотую. Как такому указу прекословить? Снова засобирался старый Варда, распрощался с монахами Фёдора Студита, которыми наполнился его дворец столичный, взял икону святого Севастиана, и на малоазийский берег Босфора переправился. Мимо Халкидона проехал, заглянул в Никомидию, где со старым своим другом-епископом повидался, и дальше на восток двинул, через Каппадокию в царство Багратидов.

С почестями встретил архонт архонтов старика Варду, дальнего родича своего, и по крови – армянина, и скоро уже пошли ромейские стратиоты против парфянского сатрапа, всюду туша огни Зороастра.

В миг долетает имперской почтой послание из Армении к василевсу: велики победы Варды, славой покрывает себя оружие ромеев. Но уже не в чести Склиры – снова возобладал Самона. А император великий, забавляясь травлей зверей на Ипподроме, любуясь, как в тени египетского обелиска Феодосия расправляется Аттила со львами и волками, даже не пожелал принять посланцев стратига, ругаясь, как де смеют они отвлекать государя от важнейшего дела!

Страшны удары Аттилы, кровь звериная льётся на песок Ипподрома. Страшную судьбу готовит Самона для Склиров.

По приказу всемогущего евнуха, отправляется к Варде магистр Иоанн Армянин. Должен он передать стратигу приказы василевса, и осмотреть захваченные города и крепости, которые не спешат ромеи возвращать взволнованным армянам. Но в тайне везёт он письмо турмарху Фоме Славянину, и должен ему предложить арестовать своего командира, обвинённого в желании трона!

Одного не учёл Самона: важнее для почтенного магистра не верность евнуху-временщику, а родство по крови, связывающее единоплеменников. Спешит Иоанн Армянин не к Фоме Славянину, а к имеющему армянские корни Варде, и ему открывает состоявшийся в столице заговор!

Гневается прославленный стратиг, но терзается нерешительностью. Тут слетаются к нему старые друзья: епископ Никомидийский, простоспафарий Прокопий, турмарх Фома Славянин, и клянутся не пожалеть жизней ради Варды. Поддерживает их и магистр Иоанн, и даже архонт архонтов. И сразу подговорённые стратиоты выкрикивают Варду василевсом, и зовут идти в Константинополь, ибо вдоволь нагляделись они на армянские горы, и уже не могут терпеть, как страшно помыкает ромеями, будто отцовским наследством, бессильный Константин – мясная кукла всесильного евнуха Самоны!

В окружении всего войска поднимают Варду на щит, и епископ Никомидийский набрасывает ему на плечи багряницу. Разыскали и пурпурные туфли, и в них Склира обрядили. Принимает славословия новый император, раздает чины, титулы и пронии. А архонту архонтов за помощь и поддержку обещает отдать все города, захваченные ромейскими мечами у парфян богомерзких. И уже не заходит больше речи об унии армян и православных, сохранится Армянская церковь, уважаемая василевсом Вардой…

Тихой сапой скользит весть о восстании Склира по Империи, признают государем его в Каппадокии и Халдии, Севастии и Колонее, Анатолике и Армениаке, но ещё не знают в Константинополе, какая угроза встала на востоке. Забавляется император.

Явилось в Город посольство от иберийских готов: просить василевса о помощи и подмоге против варваров-франков. И прибыл с готскими послами один боец-германец, казавшийся несокрушимым. Сколько ни устраивали на пирах боёв кулачных, всякий раз он выходил победителем, посрамляя ромеев. Нестерпимо было чувствовать себя римлянам проигравшими – больно задевало это их души. И тогда великий папий Иосиф вспомнил вдруг о «звере», которого поучал «наукам» в подземельях большого дворца, и велел привести Аттилу.

– Племя твоё нечестивое рассеяно, – поучал евнух пленника. – Видел я, великий папий Иосиф, как продавали повсюду вас, как самый дешёвый скот, по одному золотому за каждого. По всему миру разошлись гунны. Ни женщин, ни мужчин ваших не осталось в Паннонии, а щенки ваши теперь в Аравии и Парфии. Оскопили их для низкого служения жалким варварам-огнепоклонникам…

Ударяет золотой ключ по исполосованной, на ремни порезанной спине гунна. Безразличны евнуху злые глаза пленника, не пугает скрежет зубов: пусть осталась ещё ярость, но глубоко загнана ударами ромейских плетей.

– Ты же, аспид, радуйся, – трясёт жирной головой Иосиф, – что держит тебя всемилостивейший самодержец Константин в тепле и сытости. Ешь ты еду нашу, укрыт от дождей и снегов. Сохранили тебе и самое драгоценное, что ещё у тебя остаётся – не сыскалось таких, кто пожелал бы касаться тебя там. Так что ступай, какосодигос гнусный, и германцу неумытому покажи могущество ромеев, у которых в услужении такое чудовище. Пусть видят еретики-готы, что бывает с врагами великого василевса!

И снова выходит Аттила в круг застольных лож, и, понуждаемый грозной стражей, всюду выставленной, на кулаках сходится в противостоянии с готом-великаном. Жесток и опытен германец, точно метит ударами в раны на теле гунна – туда, где приласкали его кнутами евнухи-воспитатели. Порывается враг пальцы свои запустить сквозь незажившие раны под кожу, и болью свести с ума Аттилу. Но и гунн не растерял ещё силы. Хотя нашёл ему великий папий Иосиф в темнице комнаты, где нельзя ни встать во весь рост, ни растянуться на полу, чтобы приучался он ходить склоня голову, здесь, на ринге, может выпрямиться. Хоть что-то оставляют ему греки. И Аттила тяжелыми ударами покрывает тело соперника, разбивая германцу нос, выбивая глаз, и раскраивая локтем череп.

Торжествуют ромеи – их воин победил, и посрамлены готы. Расплываются на лицах вельмож и сановников довольные улыбки. Даже сам василевс благосклонен, и Аттиле посылает со своего стола недоеденное блюдо – великую царскую милость, какой ни один раб не достоин…

С силой сжимаются кулаки Аттилы, которому, словно паршивому псу, брошены объедки с хозяйского стола. С лёгкостью размозжил бы он заплывшие тугим жиром головы евнухов, но подходят страторы, покачивая в руках кнутами, и сами по себе опускаются широкие плечи, и сгибается истерзанная спина, чтобы могли греки дотянуться до могучей шеи, и на ней сомкнуть ошейник позолоченный. А затем накидывают цепь, и в дальний угол триклиния своего «воспитанника», как телёнка, ведут, чтобы там всучить блюдо от императора. Но путь туда выбирают не просто так, а мимо стола иберийских посланников, чтобы хорошенько разглядели Аттилу благородные готы, и королю своему Вамбе рассказали, как смиряют ромеи непокорных.

Полны призрения взгляды посланников, бурлит в них жестокая гордость – ненавидят они всем сердцем гуннов, угнетавших германское племя, но ещё больше презирают тех варваров, кто позорит необузданную варварскую силу, склоняясь под ярмо ромеев! Не единожды уже брали верх варвары над Римом, доказали своё превосходство над старым миром… Так как же, спрашивают они своими взглядами, дитя степей, лесов и полей позволяет женоподобным грекам помыкать собою?

Словно калёное железо прижигают эти взгляды Аттилу, оставляют не на теле, а на душе несмываемые отпечатки, разрушая прежнюю гордыню и амбиции.

Где гуннская конница, подобная грому и молнии? Нет её, и никто не придёт на помощь. До скончания дней своих обречён прежний вождь быть пленником василевса… ромеев…

И перерастает кипучая ярость в страх холодный.

2. Славься… кто?

Взволнован царственный Константинополь! Уже к Никее подошёл узурпатор Варда, и стекаются к нему отовсюду верные восточные фаланги. Кому и доверить защиту стен Феодосиевых? Вся Малая Азия отпала от Империи, признала власть Антихриста. Одна надежда – на легионы Иллирии. Исстари нет мира между стратиотами Востока и Запада. Но увяз доместик схол Западных в войне со славянами – разоряют варвары Эпир и Ахайю, окружают Афины, подступают к Фессалоникам. Всюду архонты диких антов и венедов подстерегают и нападают на ромеев. Отвернулся Господь от Христианской Империи!

– Апостасия! Апостасия! – кричат на улицах и стогнах сторонники Константина, с ужасом рвут на себе волосы, мечутся из стороны в сторону.

Поётся анафема отступнику в соборе Святой Софии, сам Патриарх служит мессу, при жизни грозит отнять у Варды спасение Христово и райские кущи. А в большом дворце Самона, дрожь превозмогая, пишет письмо патрикию Тервелию, булгарскому хану, и просит у него защиты и заступничества, обещает от имени василевса титул кесаря Империи Ромеев, если спасут булгары трон Константина от посягательства.

А Варда уже корабли собирает, чтобы переправиться на европейский берег. Толпами перебегают к нему матросы друнгария, и уводят с собой огненосные дромоны. В миг осталась столица без флота, а подлый Никифор Фока – без подчинённых, и, помня о своём предательстве при Силимврии, сразу сбросил мирское платье, и в монахи Космидиона подался.

Но ещё надеются на победу оставшиеся сторонники Самоны, и, хотя мечутся по дворцу, не находя себе места, пытаются храбриться, и посылают Варде проклятия. Даже василевс блаженный почувствовал для себя угрозу. Прохлаждаясь в обычной тунике, отдыхая в Буколеоне прекрасном – мраморном дворце приморском, расположился он на террасе, на ложе просторном развалился, и любуется морскою гладью. Вокруг него евнухи кружатся, и подносят свежие фрукты. А чтобы отогнать мошкару назойливую, да разогнать душный воздух, приставлен к нему сам Аттила. Грозный варвар прислуживает государю, чьё горло когда-то желал он сдавить своими руками, как сжимает теперь опахало… И всё же, что-то дурно святейшему василевсу, будто тошно, и голова кружится. Неважно себя он чувствует.

Доносят о нездоровье правителя Августе. Качает головой Ирина, и удаляется в свои покои, а затем из женской половины устремляются в Буколеон рабы быстроногие, и подносят императору напиток – дар его супруги, от которого Константину полегчает.

Нет подле василевса Самоны. Отправив письмо булгарам, заперся он своих покоях, и поспешно осушает кубки и кувшины, полные вин италийских, – глушит страх и слабость, обуявшие тело и разум.

Пьёт василевс свой напиток, золотом блистает чаша, горят на ней смарагды и пиропы. Плещется драгоценное зелье. Ни капли не пролилось мимо.

А едва наступает вечер – идут глашатаи по столице: от трудов и забот тяжких, слёг с болезнью святейший император, и теперь каждый ромей обязан за здоровье государя молится! И хотят уже закрыть ворота Халки, запереть дворец священный, как выскальзывает из него одинокой тенью Аммиан Протоспафарий. Он бежит по Августеону, пробегает мимо форумов и храмов, и спешит к монастырю Студита, чтобы там принять спасительный постриг.

Посещает Патриарх василевса, чтобы душу его облегчить перед Богом, но встречает Его Блаженство Августа, и вручает Никите мешочек. Яркое горит в подарке злато! Блестят глаза Патриарха.

И пяти минут не проходит, как несут бездыханное тело. Осеняет его крестным знаменем Никита, и не смотрит в лицо василевса, не видит следов удушенья. И несут почившего государя спешным делом в святую церковь – к древним цезарям, что давно уж почили, и покоятся в своих саркофагах.

А на утро взбудоражен город: идут глашатаи по столице, возвещая, что святейший император от жестоких скончался колик, и что теперь, по благословению Патриарха, и избранный волей синклита, будет василевсом Варда, триумфатор и победитель.

Вновь вступает в Константинополь Варда – сквозь Золотые Ворота въезжает. На голове у него – чеканная диадема, на плечах – императорский пурпур. Весь народ поёт и ликует, и приветствует новую эру, ожидает Золотого Века. И уже у Святой Софии поджидает Августа Ирина, справа от неё – новелиссим Лев Старший, слева – куропалат Лев Младший. Осыпаны почестями Склиры, и готов Патриарх короновать государя, а царица – стать его супругой. Ну, а чтобы мог спешиться старый Варда, без урона для своего сана, привели сюда и Аттилу, и он спину свою подставил под пурпурные туфли василевса.

На неделю растянулся праздник – торжество коронования василевса, и его венчания с Августой. И в течение этой седмицы, не уставал император Варда попирать своими шаркающими ногами спину и шею Аттилы… Не вполне насладился он на своём старом триумфе торжеством над поверженным гунном – уступил многое василевсу Константину, и теперь желал наверстать сполна, почувствовать покорность паннонского монстра.

Тяжким испытанием это стало для Аттилы. Дарили ему ромеи некоторое утешение, что рабское его служение обращено на богоизбранную персону, на прирождённого василевса, чей род в третьем поколении правит. А теперь же над ним возвышался давний враг – трус и отравитель Варда, укравший победу коварством.

Но терпел поверженный гунн, закрывал глаза, сгибая спину. Страшной карой над ним нависали тяжкие кнуты евнухов – легче было вынести на себе одряхлевшего Склира.

Между тем, развернулось новое царство – расселся сухопарым задом на золотом ромейском престоле новый император. Как прекрасен был Варда стратигом, так ужасен оказался василевсом. Водворяя во дворце армейские порядки, превращая палаты в монастырскую обитель, отказываясь тратить накопленные номисмы на пиры и церемонии, отдавая их только стратиотам, стал он вскоре придворным своим ненавистен. Ущемил даже Августу, свою прекрасную супругу. Он приставил к ней стражу из евнухов, запретил без своего ведома с кем-либо встречаться, и отнял свидания с племянником своим, прекрасным севастом Львом Младшим. Составлял теперь Ирине компанию только дряхлый кесарь Лев Старший, утомляя Августу брюзжанием и храпом.

Наступило такое время, что с теплотой стали вспоминать и Самону, которого при Варде скормили львам в зверинце василевсов, и даже паракимомена Василия, давно уж покойного. Уж при них-то текли золотые реки из казны в карманы синклитиков, и каждый наживался, как хочет! А теперь богатели только Склиры, да те, кто были по родне им.

А Варда и не замечал недовольства, и планировал военные походы, мечтая, как он из Италии предивной выгонит ариан остготов, и Теодориха Рекса в клетку посадит – в пару к гунну Аттиле. А Аттилу он призывал к себе часто, и подолгу его хулил и над ним насмехался, рассказывая, как легко он одолел паннонца, как перехитрил и разбил гуннов.

И стоном стонет народ ромейский, от налогов, повинностей и пошлин. Хлеба на базаре и на номисму не купишь, холста нет ни на штаны, ни на рубаху – всё идёт на строительство флота, всё уходит на боевые машины. Кипит приготовление к итальянскому походу! А святейший папа римский в Константинополь апокрисиариев и нунциев засылает, обещает всем ромеям райские кущи, если кто падёт в битве с готом.

Послушал папские речи Варда, и призвал к себе Патриарха, и велел Его Блаженству эдикт приготовить, что отныне если падёт ромей в битве, то войдёт он сонм святых мучеников Христовых. Округлил глаза Никита, и, хотя был евнух и трус, к симонии склонный, не нашёл возможным уступить василевсу – упёрся. Глянул на него Склир, разозлённый, и пугнул Вселенским Собором, на котором он Никиту низложит, и отдаст архипастырский жезл другу своему и соратнику – епископу Никомидии, а уж он-то ублажит государя!

Высказал свои мысли автократор, и в бани Зевксиппа засобирался. В свите с ним – молодые всё люди, и числа друзей его племянника Льва Севаста. Но едва намылил василевс плешивую голову, опустился на неё ковш тяжёлый, доверху кипятка полный… И ещё не село солнце, как пошли глашатаи по столице, возвещая, что блаженный император, в бане поскользнувшись, упал и в кипятке сварился.

И пяти минут не проходит, а ведут уже Льва Молодого по пурпурным дорожкам к Святой Софии, там его увенчать диадемой, и с Августой обвенчать немедля.

Только встал на пути Патриарх Никита, размахался обвислыми щеками:

– Прежде, чем войдёшь в дом Божий, покарай, – голосит иерарх, – виновных, тех, кто погубил дядю твоего, Варду! На Евангелии очистись от подозрений, что ты сам его к Богу отправил.

А в глазах у Льва уже пурпур застил всё – он сдаёт причастных, велит казнить друзей своих старых, якобы без ведома его совершивших убийство. Но и этим не доволен Никита, указует он на Августу, и её обвиняет в нехорошем, в том, что Константина она отравила, что причастна к гибели Варды, и что третий брак ею задуманный – мерзость, и Церкви Православной неугоден.

– Отошли Иезавель, во Христе наш сын благородный, лишь тогда украсишься диадемой!

И с готовностью Лев распрощался со своей любовницей давней. Долго он, славнейший родом, терпел эту гарпию и мегеру, вылезшую из придорожной канавы, дочь харчевника и гетеру. А теперь, свободный и чистый, вошёл в Святую Софию, стал владыкой Империи Ромеев. И даже отец его, василеопатор Лев Старший, на это чудо глядя – прослезился, от счастья не находя себе места, ибо стал его сын владыкой мира.

Утвердился василевс Лев на престоле, и уже не до Аттилы ему стало. Был он молод, и к деяниям давнишним, достижениям стариков обветшалых, не питал ни любви, ни интереса. Больше его забавляли пьянки с другом, Прокопием Севастом – всесильным министром державы, или гонки на Ипподроме. А потом и вовсе позабыли о гунне, ибо в Малой Азии самозванец объявился: восстал бывший турмарх Фома, за какую-то мелочь сосланный прочь своим старым командиром Вардой. Провозгласил этот славянин безумный, что он де – Константин Каллиграф, чудом спасённый, уцелевший от козней супруги своей, в монастырь заточённой Ирины. И уже стекаются к узурпатору восточные фаланги, и сам шах персидский признаёт его законным государем, ибо есть тому неопровержимое доказательство: опознал своего господина старый и почтенный политик – магистр Иоанн Армянин!

За годичный круг – всё переменилось.

Зарезали свои же сообщники неудачливого Фому Славянина, и его головой, в меду сохранённой, выкупили у василевса прощение. Бежал Иоанн Арменин к архонту архонтов, где его в темнице сгноили, ибо так и не сдержано было старое обещание Варды – не возвратили отнятые у парфян города армянам. Но и Склиры не долго на троне удержались. Сгинул Лев, за тиранию зарезанный в церкви, и на смену ему пришёл Тиверий, воинственный доместик экскувиторов – буйной элитной тагмы конных воинов.

И теперь, когда угрожали Империи арабы, поклоняющиеся какому-то Магомету, а с ним – Аполлону и Ваалу, вовсе позабыли все об Аттиле. Отмахнулся от него император – в прошлом остались гунны, и забыты. Новая гроза шла с Востока, и уже отняла у ромеев Иерусалим и Антиохию. Так что, пока василевс был в отъезде, долго думали:

– Что же нам делать с Аттилой?

Наконец, явились к нему в каморку, скрутили. Вышел вперёд мастер страшного дела, и одним аккуратным движением в евнухи гордого прежде варвара поставил. Но поскольку был Аттила груб, ужасен видом, да и этикету придворному не обучен, нельзя ему было в большом дворце оставаться. Отправили его во дворец во Влахернах, где редко бывают василевсы, и там ему в обязанность вменили следить за чистотой коридоров. А начальником над ним поставили старого евнуха Иосифа, бывшего прежде великим папием большого дворца, но ещё при Варде сосланного во Влахерны. Здесь-то и видал в последний раз жеребца, покрывавшего Ойкумену, смиренный раб Господень монах Евлалий, бывший когда-то в миру Прокопием, севастом Империи Ромеев.

С удовольствием отметил Прокопий-Евлалий, как переменился с годами Аттила, как не похож стал на того варвара свирепого, который так громко заявлял когда-то о своем военном превосходстве над ромеями.

– из писем Аммиана, из дневников Прокопия, год забытый неизвестного индикта.

***

Закрывает Византия свои зачарованные императорским пурпуром очи. Сон ждёт Империю Ромеев – зыбкая дрёма в старинных потёмках, из которых, время от времени, выныривает перед нами то один, то другой полузабытый её обломок.

Спи, Византия, как спит в Аиде терзаемый кошмарами Аттила, Бич Божий.

Вот и окончилась византийская повесть об Аттиле. То ли судьба его развернулась на фоне придворных интриг Византии, то ли жизнь его - фон византийской игры, где в ходу яд и интриги.