Кровь на снегу

Пролог

Томская губерния, январь 1900 года

Мороз в ту зиму стоял такой, что собаки не лаяли - берегли дыхание. Деревня Ключи лежала в ложбине между двумя сосновыми гривами, и по утрам казалось, будто её придавило белой ладонью. Избы курились дымом, колодцы приходилось отбивать ломом, а воробьи падали на лету.

В такую погоду люди сидели по домам, жгли лучину и рассказывали друг другу истории, в которые сами не очень верили.

Вот и в избе на краю деревни тоже не спали.

Там умирала женщина.

Она лежала на печи, укрытая тулупом, и смотрела на сына. Мальчику было четырнадцать, но выглядел он на двенадцать: худой, светловолосый, с обветренными руками. Он стоял у печи и держал ковш с водой, хотя знал, что она уже не пьёт.

— Лёшка, — прошептала мать. — Подойди.

Он подошёл. Она взяла его руку. Пальцы у неё были горячие, как головешки.

— Слушай меня. Ты не такой, как все. Я знала это с первого дня. Ты у меня в огне не сгорел, помнишь?

Ему было шесть. Изба загорелась от упавшей свечи. Мать вытащила его уже без сознания. На плече и спине вздулись волдыри размером с грецкий орех. А к утру от них остались только розовые пятна, будто от лёгкого загара.

— Это не болезнь, — сказала мать. — Это дар. Но ты должен его прятать. Слышишь? Всегда прятать. Люди не любят тех, кто не умирает.

— Мама…

— Поклянись.

Он поклялся. Тогда он ещё не понимал, что клянётся на всю жизнь.

Мать умерла на рассвете. Тиф сжёг её за неделю: сначала жар, потом бред, потом тишина. Лёшка сидел рядом до самого конца и держал её за руку. Он не плакал. Не потому, что не хотел, - просто слёзы почему-то не шли.

Хоронил её весь мир: он, поп, да соседская старуха, которая пришла сказать, что теперь мальчишку надо отдать в приют.

Лёшка не пошёл в приют. Он остался в избе. И с того дня начал учиться жить с тем, что сидело внутри него.

Глава 1. Мальчик, который не горел

Деревня Ключи стояла на семи ветрах. Летом здесь пахло смолой и речной тиной, зимой — дымом и овчиной. Жили в Ключах лесорубы, охотники и один ссыльный поляк, которого все звали паном, хотя никакого панства в нём давно не осталось.

Лёшка Ветров считался в деревне сиротой при живом отце. Отец его, Егор Ветров, был человеком тяжёлым: пил, бил жену, а после того как его однажды придавило лесиной, стал ходить с палкой и злиться на весь белый свет. Когда Лёшке исполнилось десять, отец ушёл на заработки в Томск и не вернулся. Кто говорил - сгинул на реке, кто - подался в каторжные, кто - просто спился. Лёшка не искал правды. Ему хватало матери.

После её смерти он остался один с сестрой Нюрой. Нюре было семь. Она была худая, как щепка, и всё время кашляла. Лёшка топил печь, носил воду, колол дрова, чинил крышу. Работал за взрослого, а ел за двоих, и всё равно не наедался.

Но странность была не в этом.

Странность была в том, что работа ему не стоила ничего.

Он мог целый день махать топором, а к вечеру у него не дрожали руки. Мог тащить на плечах мешок с мукой, который не всякий мужик поднимал с земли. Мог упасть с крыши сарая на ледник, и встать.

Однажды, в августе 1900-го, он полез чинить трубу. Крыша была старая, гнилая. Он поставил ногу на доску, доска хрустнула, и Лёшка полетел вниз с высоты трёх саженей.

Нюра закричала так, что сбежались соседи.

Лёшка лежал на боку. В голове гудело. Из носа текла кровь. Он попробовал встать - и встал. Ушибся плечом, локтём, коленом. Больно было так, что хотелось выть. Но через час боль утихла, а на следующий день на месте ушибов остались только жёлтые пятна, будто он и не падал вовсе.

— В рубашке родился, — сказала соседка Марфа, крестясь. — Или бес бережёт.

Лёшка промолчал. Мать уже научила его молчать.

Он быстро понял главное правило: не показывать, что тебе не больно. И ещё одно: не поднимать то, что не должен. В деревне не любят слишком сильных. Слишком сильный - значит, с нечистым знается. А с нечистым в Ключах разговаривали просто: либо в церковь вели, либо били, пока не признается. Поэтому Лёшка научился быть слабым на людях.

Он оступался, когда мог идти твёрдо. Охал, когда мог молчать. Просил помочь поднять мешок, хотя мог нести его сам. И только ночью, оставшись один, позволял себе то, что не мог позволить днём: бегать до седьмого пота, прыгать с крыши на крышу, поднимать камни и швырять их в реку.

Он не знал, зачем ему эта сила. Он не знал, что с ней делать. Он просто жил.

А потом случился пожар.

***

Была суббота, канун Рождества. Мороз ударил ночью, а к вечеру отпустил, и пошёл снег. Крупный, мягкий, он ложился на крыши и заборы, и деревня казалась нарядной, как невеста.

Лёшка с Нюрой сидели в избе. Нюра играла с тряпичной куклой, Лёшка чинил валенок. В печи трещали дрова, на столе стоял чугунок с картошкой.

Огонь вышел из печи без предупреждения.

Сначала затрещала труба. Потом из-под заслонки вылетел сноп искр. Лёшка рванулся к печи, но было поздно: занавеска, висевшая рядом, вспыхнула, как порох. Пламя перекинулось на полати, на сундук, на сухие веники в углу.

Дым ударил в лицо – горький и чёрный.

— Нюра! — закричал Лёшка.

Сестра сидела на полу и смотрела на огонь широко раскрытыми глазами. Она не кричала. Она вообще не двигалась.

Лёшка схватил её на руки. В этот момент крыша над ними треснула. Горящая балка рухнула вниз, и они оказались в кольце огня. Выход был один — через дверь, но и дверь уже горела.

Лёшка не думал. Он закрыл Нюру собой, наклонил голову и побежал прямо сквозь пламя.

Огонь схватил его за плечи, за спину, за шею. Он почувствовал, как трещит кожа на лбу, как обжигает ресницы, как боль входит в него иглами. Но он бежал. Бежал, потому что под ним была сестра. Бежал, потому что не мог умереть.

Когда он вывалился на улицу, в снег, с него уже сбивали огонь подбежавшие мужики.

— Живой?! — крикнул кто-то.

Лёшка разжал руки. Нюра была цела. Только волосы слегка опалило.

А он сам стоял на коленях в сугробе, и с него лохмотьями сходила обгоревшая рубаха. Плечи, шея, спина - всё было красным, вздутым, мокрым. Кто-то ахнул. Кто-то побежал за попом.

Лёшку завели в соседнюю избу. Старуха Марфа мазала его гусиным жиром и причитала. Он лежал на лавке и смотрел в потолок. Боль была такая, что хотелось кричать, но он молчал. Молчал, потому что уже чувствовал: боль уходит. Медленно, как вода сквозь песок, но уходит.

К утру волдыри спали. Кожа на плечах покрылась новой тонкой розовой плёнкой. К вечеру следующего дня от ожогов остались только пятна, похожие на загар.

Деревня замолчала.

На третий день к Лёшке пришёл поп. Отец Серафим был старый, хитрый и не любил чудес. Он стоял на пороге, смотрел на мальчика и крутил в руках крест.

— Покажь, — сказал он.

Лёшка снял рубаху. Поп долго смотрел на его спину, потом перекрестился.

— Знамение, — сказал он наконец. — Или искушение. Молись, отрок. Молись, чтобы Господь простил тебе то, что ты не сгорел.

Он ушёл, но Лёшка заметил, как поп оглянулся на пороге.

А через неделю в Ключи приехал урядник.

Глава 2. Урядник

Урядник приехал на санях, запряжённых гнедой кобылой. Он был грузный, с одышкой, в тулупе поверх мундира, и от него пахло водкой и мокрой шерстью.

— Ветров Алексей? — спросил он, не слезая с саней.

Лёшка стоял у калитки. Он уже знал, зачем. Слух о «мальчике, который не горит» разошёлся по волости за неделю. Кто-то рассказал в кабаке, кто-то - на базаре, и вот теперь к нему приехали.

— Я.

— Садись. Поговорим.

Лёшка сел в сани. Урядник долго молчал, потом сказал:

— Говорят, ты в огне был. И не сгорел.

— Говорят, — согласился Лёшка.

— А сам что скажешь?

— Обгорел. Помазали. Зажило.

Урядник усмехнулся. Достал из кармана фляжку, отпил, вытер губы рукавом.

— Слушай сюда, малец. Мне до тебя дела нет. Мне до порядка дело есть. В волости люди волнуются. Говорят, антихрист растёт. Поп твой уже донёс, что ты «знамение». А знаешь, что бывает, когда поп доносит?

Лёшка знал. Он видел, как в соседней волости мужика за «колдовство» выпороли до полусмерти, а потом отправили в монастырь на покаяние. Мужик вернулся через год седой и немой.

— Что вам надо? — спросил Лёшка.

— Мне надо, чтобы ты уехал, — сказал урядник просто. — Тихо. Без шума. Завтра же. Тогда я забуду, что слышал. А если останешься — придётся мне бумагу писать. А бумага, она, знаешь, до губернии дойдёт. А там люди серьёзные, им твои чудеса не нужны.

Лёшка смотрел на снег под копытами лошади.

— А сестра?

— Сестру определим. В приют. Или к добрым людям. Не пропадёт.

Лёшка молчал. Урядник вздохнул, отпил ещё, потом сказал мягче:

— Не зверь я, парень. Понимаю, что тебе страшно. Но ты подумай сам: если ты останешься, тебя либо сожгут, либо в церковь запрут, либо в солдаты забреют раньше срока. А так — уедешь, и всё. Мир большой. Может, найдёшь место, где тебя не тронут.

Он сунул фляжку в карман, взял вожжи.

— Завтра. И чтобы духу твоего в Ключах не было.

Сани уехали. Лёшка стоял на дороге, смотрел им вслед и думал о том, что у него нет ни денег, ни лошади, ни родни в других губерниях. Только руки, которые могли больше, чем у других. И сестра, которую надо было куда-то деть.

***

Нюру взяла Марфа. Старуха была злая, но не совсем бессердечная, и за мешок муки согласилась присмотреть за девочкой, пока Лёшка не устроится.

— Пропадёшь ты, — сказала она, глядя на него. — Один, без денег, без родни. Кто тебя ждёт?

— Никто, — сказал Лёшка.

— Вот и я о том.

Он ушёл на рассвете. Взял с собой топор, краюху хлеба, мешочек с солью да старую отцовскую куртку. Нюра спала, когда он уходил. Он постоял над ней, погладил по голове и вышел.

Дорога шла на восток, вдоль реки. Он шёл пешком, потому что не было лошади, и шёл быстро, потому что не уставал. К полудню он уже был в соседней волости, к вечеру — в уездном городе.

Город назывался Мариинск. В нём было две церкви, тюрьма, базар и вокзал. На вокзале стояли поезда, которые шли в Сибирь и дальше, к Тихому океану. Лёшка видел поезд впервые в жизни. Он стоял на перроне и смотрел, как чёрная громада с шипением выпускает пар, и думал о том, что мир, оказывается, гораздо больше, чем Ключи.

На вокзале он услышал разговор двух мужиков в рваных полушубках.

— На Транссиб, брат. Там работу дают. Артель набирает. Платят мало, но кормят.

— А далеко?

— Далеко. До самой Маньчжурии.

Лёшка подошёл к ним.

— Возьмите с собой. Я работать умею.

Мужики оглядели его. Худой, молодой, но с топором и с руками, которые уже держали инструмент.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

Это была ложь. Ему было пятнадцать. И ,хоть, выглядел он много младше, мужики поверили.

— Ладно. Пойдём.

Глава 3. Артель

До места добирались две недели. Сначала поездом — в товарном вагоне, вместе с другими рабочими, которые ехали на восток в поисках заработка. Потом - пешком, потому что дорога ещё не была достроена.

Лёшка впервые видел Сибирь не из окна избы, а вблизи: бесконечную, белую, с редкими деревнями и станциями, которые только строились. Артель, в которую он попал, называлась «Братство» и состояла из сорока мужиков — кто с Волги, кто с Урала, кто из ссыльных.

Бригадиром был Пётр Ильич Кузьмин — бывший фельдфебель, с седыми усами и голосом, от которого дрожали стёкла. Он строил дорогу двадцать лет и знал о ней всё.

— Главное правило, — сказал он Лёшке в первый день. — Не жалуйся. Здесь не любят тех, кто жалуется.

Лёшка не жаловался. Он работал.

Артель валила лес, корчевала пни, укладывала шпалы, таскала рельсы. Лёшка быстро понял, что его сила — не просто преимущество, а опасность. В первый день он взял бревно, которое обычно тащили двое, и понёс один. Бригадир заметил.

— Ты чего делаешь?

— Тащу.

— Так не таскают. — Кузьмин прищурился. — Ты сильный, парень. Слишком сильный. Здесь за такое бьют.

Лёшка опустил бревно.

— Я понял.

С тех пор он работал как все: с натугой, с охами, с перекурами. Но ночью, когда артель спала, он уходил в лес и там делал то, чего не мог делать днём: бегал, прыгал, таскал камни. Он привыкал к своей силе. Учился её чувствовать. Учился её прятать.

Здесь же он научился драться.

В артели были разные люди. Были тихие, были злые, были откровенные бандиты, которые пришли на стройку, чтобы скрыться от полиции. Один из них, по кличке Клещ, попытался отобрать у Лёшки топор.

— Отдай, малец. Тебе он всё равно не нужен.

Лёшка не отдал. Клещ замахнулся. Лёшка перехватил его руку — и почувствовал, как под его пальцами хрустнула кость. Клещ заорал. Артель обернулась.

— Он мне руку сломал! — кричал Клещ.

Кузьмин подошёл, посмотрел на Клеща, потом на Лёшку.

— Как ты его так?

— Он первый полез.

Бригадир хмыкнул. Клеща отправили в город, к лекарю. А Лёшку вечером вызвал Кузьмин.

— Садись.

Лёшка сел.

— Ты кто такой? — спросил бригадир.

— Алексей Ветров. Из Томской губернии.

— Это я знаю. Я тебя не про то спрашиваю. Ты откуда такой сильный?

Лёшка молчал.

— Ладно, — сказал Кузьмин. — Не хочешь — не говори. Но имей в виду: здесь всякое бывает. Кто сильный, тот либо в бригадиры выходит, либо в могилу. Держись середки. Понял?

— Понял.

— И ещё. — Бригадир наклонился ближе. — Ты парень неглупый. Я видел, как ты читаешь. Ты грамотный?

— Грамотный.

— Тогда будешь мне помогать с бумагами. Платить буду больше. А ты будешь молчать о том, что видишь. Договорились?

Лёшка кивнул.

Так он проработал год. За это время он научился читать и писать лучше, чем в церковно-приходской школе, освоил счёт, узнал, как устроена артельная жизнь. Кузьмин учил его не только грамоте, но и тому, что знал сам: как общаться с начальством, как решать споры, как держать людей в руках, когда они хотят драться.

А ещё Кузьмин учил его стрелять.

— Держи ровно. Не дёргай. Выдохни и жми.

Лёшка стрелял из старого револьвера «Смит-Вессон», который бригадир хранил в сундуке. Попадал он плохо, но быстро учился. У него был хороший глаз и твёрдая рука.

— Тебе бы в разведку, — сказал однажды Кузьмин. — Там такие нужны.

Лёшка не ответил. Он уже думал о том же.

***

В январе 1904 года пришла весть о войне.

Япония напала на русский флот в Порт-Артуре. Газеты, которые привозили на станцию, кричали о «вероломстве» и «измене». В артели заговорили о патриотизме, о долге, о том, что надо идти на фронт.

Кузьмин позвал Лёшку к себе.

— Ну что, парень. Война.

— Слышал.

— Я иду. Меня уже не берут по возрасту, но я знаю людей. Меня возьмут. — Он помолчал. — А ты?

Лёшка думал о том, что у него нет дома. Что в Ключах его ждёт только урядник с бумагой. Что здесь, в артели, он никому не нужен, кроме Кузьмина. Что если он пойдёт на войну, то, может быть, найдёт то место, где его сила будет не проклятием, а пользой.

— Я с вами.

Кузьмин кивнул, будто ждал этого ответа.

— Тогда собирайся. Завтра едем в Томск. Там формируют полк.

Глава 4. Дорога на восток

До Порт-Артура добирались два месяца. Сначала поездом до Читы, потом по Китайской восточной железной дороге, через Харбин, до Ляояна. Дальше - пешком, по разбитым дорогам Маньчжурии, вместе с обозами, которые везли снаряды и хлеб.

Лёшка впервые видел Китай. Он был другой: жёлтый, пыльный, с низкими домами и людьми, которые говорили на непонятном языке и смотрели на русских настороженно. Артель шла через деревни, где не осталось мужчин: их забрали в армию или они ушли в банды. Женщины и старики смотрели на солдат молча.

— Не задерживайся, — сказал Кузьмин. — Здесь стреляют.

В Порт-Артур они приехали в феврале. Крепость стояла на берегу Жёлтого моря, на холмах, и была похожа на огромный каменный улей. В порту дымили корабли, на улицах толпились солдаты, матросы, китайские торговцы и русские офицеры.

Лёшку зачислили в разведроту. Кузьмин, как и обещал, использовал свои связи: он знал одного из командиров полка ещё с турецкой кампании.

— Будешь ходить в разведку, — сказал ему ротный, капитан Голицын, молодой, с усталыми глазами. — Ты молодой, ловкий. Глазастый. Подойдёшь.

Первая разведка была ночной. Их было пятеро: Лёшка, Кузьмин, двое солдат и старый китаец-проводник. Они вышли из крепости, прошли через нейтральную полосу и углубились в сопки.

Лёшка шёл впереди. Он слышал то, что не слышали другие: хруст ветки под ногой часового, шелест ткани, дыхание. Он видел то, что другие не видели: тени за кустами, блеск оружия в лунном свете.

— Тихо, — прошептал он.

Все остановились.

— Что там? — спросил Кузьмин.

— Двое. Слева. Метров пятьдесят.

Кузьмин вгляделся. Ничего не увидел.

— Точно?

— Точно.

Они обошли патруль стороной. Позже, когда вернулись, Кузьмин сказал:

— Как ты их услышал?

Лёшка пожал плечами.

— Не знаю. Слышу — и всё.

Кузьмин долго смотрел на него.

— Ты необычный парень, Ветров. Я это ещё в артели понял. Но сейчас — особенно.

***

В апреле японцы начали наступление. Порт-Артур оказался отрезан от основных сил. Началась осада, которая длилась восемь месяцев.

Лёшка ходил в разведку каждую неделю. Он выносил с поля боя раненых, которых другие не могли поднять. Он вытаскивал солдат из-под обстрела, когда казалось, что идти туда — безумие. Он получал ранения, которые должны были его убить, и возвращался в строй через день.

Сослуживцы начали шептаться.

— Он заговорённый, — говорили одни.

— Он не человек, — говорили другие.

— Он святой, — говорили третьи.

Лёшка не обращал внимания. Он просто делал свою работу.

Но однажды всё изменилось.

Глава 5. Санитар

Это случилось в июле. Японцы обстреливали высоту, которую удерживал их полк. Лёшка был в окопе вместе с Кузьминым и ещё десятком солдат. Снаряды рвались один за другим, и земля дрожала так, что казалось, вот-вот перевернётся.

Потом пришла пехота.

Японцы шли в атаку, и их было так много, что казалось, будто холм покрылся серо-зелёной волной. Лёшка стрелял, перезаряжал, стрелял снова. Рядом упал солдат с разорванным животом. Лёшка оттащил его в сторону, перевязал, хотя знал, что это бесполезно.

Потом в него попали.

Сначала пуля — в плечо. Он почувствовал удар, как от кулака. Потом — осколок снаряда — в бедро. Он упал. Кровь заливала гимнастёрку.

Кузьмин закричал:

— Лёшка! Вставай!

Лёшка попытался встать. И не смог.

Японцы были уже близко. Кузьмин схватил его за руку и потащил. Лёшка потерял сознание.

Очнулся он в лазарете. Это был не госпиталь, а просто палатка, набитая ранеными. Пахло кровью, гноем и карболкой. Санитар - молодой парень в очках - склонился над ним и промывал рану на бедре.

— Лежи, лежи, — сказал он. — У тебя пуля в плече. Я её вытащил. А бедро… там осколок. Не глубоко.

Лёшка посмотрел на свою руку. Рана на плече уже затягивалась — медленно, но заметно. Кожа вокруг была розовой, а не синей, как у других раненых.

Санитар проследил за его взглядом. И замолчал.

— Это… — начал Лёшка.

— Я видел, — сказал санитар тихо. — Я всё видел. Когда ты поступил, у тебя была дыра в плече. Я хотел тебя оперировать. А через час она стала вот такой.

Он смотрел на Лёшку широко раскрытыми глазами.

— Ты кто?

Лёшка молчал. Он думал о том, что сейчас санитар позовёт офицера, и его отправят в тыл, или в церковь, или ещё куда-нибудь, где он будет не нужен.

Но санитар не позвал никого. Он сел на табурет рядом и сказал:

— Не бойся. Я никому не скажу.

— Почему?

— Потому что я видел, как ты выносил раненых. Ты не бес. Бес так не делает. — Он помолчал. — Но ты должен быть осторожнее. Если кто-то ещё увидит, тебе не поверят. И тогда тебя либо сожгут, либо запрут в лабораторию.

— Ты врач?

— Фельдшер. Учусь на врача. — Он протянул руку. — Меня зовут Николай. Николай Рощин.

Лёшка пожал его руку.

— Алексей.

— Я знаю. Ты — тот самый «заговорённый», о котором все говорят. — Николай улыбнулся. — Теперь я понимаю, почему ты не умираешь.

Николай стал первым человеком, который знал правду о Лёшке и не боялся его. Он перевязывал его раны, когда другие не видели, и учил его, как скрывать следы. Он объяснял ему, что такое регенерация, хотя сам не до конца понимал, как это работает.

— Твоё тело восстанавливается быстрее, чем у обычного человека, — говорил он. — В десять, может, в двадцать раз. Но это не значит, что ты бессмертный. Если тебя убьют сразу — например, оторвут голову или сожгут дотла — ты умрёшь. Просто тебе нужно больше усилий, чтобы умереть.

— Утешил, — сказал Лёшка.

— Я не утешаю. Я предупреждаю. — Николай посмотрел на него серьёзно. — Береги себя. Ты нужен не только себе.

***

Осада продолжалась. В августе японцы взяли гору Высокую, и Порт-Артур оказался обречён. В декабре крепость сдалась.

Лёшка вышел из Порт-Артура вместе с остальными пленными. Японцы не знали, что с ними делать: русских было слишком много. Их держали в лагере под Мукденом, кормили рисом и брюквой, и отпускали понемногу, когда приходили обозы с родины.

Лёшка вернулся в Россию в 1906 году. Ему было восемнадцать. Он выглядел на пятнадцать. У него был Георгиевский крест, который он получил за спасение знамени полка, и шрам на плече, который почти зажил.

Он вернулся в Томск, нашёл Марфу и Нюру. Нюра выросла, но всё ещё кашляла. Марфа постарела и стала ещё злее.

— Ты живой, — сказала она. — Надо же.

Лёшка забрал Нюру и уехал с ней в Иркутск. Там он устроился на работу — сначала грузчиком, потом приказчиком в лавке. Он жил тихо. Он не использовал свою силу. Он старался быть обычным.

Но он осознавал, что это ненадолго.

Мир менялся. В воздухе пахло чем-то новым и страшным. И Лёшка чувствовал, что скоро ему снова придётся выбирать.

Эпилог

Иркутск, декабрь 1906 года

Зима в Иркутске была мягче, чем в Ключах, но Лёшка всё равно мёрз. Он стоял на крыльце лавки, курил папиросу и смотрел на улицу. Мимо шли люди: купцы в шубах, мастеровые в ватниках, ссыльные в потёртых пальто. Кто-то спешил, кто-то стоял у афишной тумбы и читал новости.

Новости были тревожные. В России после войны и революции всё никак не успокоится. Газеты писали о Думе, о забастовках, о том, что скоро всё изменится.

Лёшка докурил, бросил папиросу в снег и вернулся в лавку. Нюра сидела за прилавком и что-то писала в тетрадке. Она выросла, похорошела, но кашель остался. Врач сказал, что это на всю жизнь.

— Ты чего? — спросила она, не поднимая головы.

— Ничего. Думаю.

— О чём?

Лёшка посмотрел на неё. Он думал о том, что через десять лет она выйдет замуж, а он будет выглядеть моложе её детей. Он думал о том, что не сможет остаться с ней навсегда. Он думал о том, что мир вокруг меняется, и его сила, которая когда-то казалась проклятием, может стать нужной.

— О разном, — сказал он.

За окном шёл снег. Крупный, мягкий, он ложился на крыши и заборы, и город казался нарядным, как невеста.

Лёшка не знал, что ждёт его впереди. Он не знал, что через восемь лет начнётся война, которая перевернёт всё. Он не знал, что ему придётся пройти через революцию, через Гражданскую, через ещё одну войну, которая будет страшнее всех предыдущих.

Он знал только одно: он не умрёт. И это было и проклятием, и даром.