Буйство Тораноо

Бататовая каша (по Акутагаве Рюноске)

Что же, предлагаю начать сию интересную историю с того, что случилось она одним летним днем эпохи Тайсё[1]. Жил когда-то в Ханачиру, что расположен где-то в Киото, один беззаботный дурак.

Таить мне нечего, потому скажу честно и сразу: это я про себя. Человек я простой, зовут Као Тораноо, рослый и крепкий юноша. Узнают меня по высокому росту, гриве вместо волос, да неопрятной щетине, на которую я не находил времени. Коротко говоря, меня можно сравнить с медведем или тигром.

В городе меня знают как мастера на все руки, которого просят поправить колеса на рикшах и тележках, починить мебель, перевезти что-то тяжелое и из подручных предметов состряпать игрушки ребятам. Однако не нужно думать, что я лишь грубой силой хорош: хоть спина и крепка, а руки мозолисты, голова у меня тоже славно работает для такого, кого посчитают только что приехавшим в город деревенским простачком. Особенно, когда дело касается еды.

А еду я, надо сказать, уважаю — да так, что сам умею готовить, отчего, если уж вдруг поженюсь на ком, могу обеспечить предполагаемой жене отдых от лишних забот. О еде сегодняшняя история и будет.

С наступления совершеннолетия я покинул родительский дом, чтобы присмотреть за младшей сестрой, которую родители устроили в частную старшую школу-интернат для девочек, да вот до нее надо идти и идти, а младшая сестра Машио жить там не хочет — потому мы вдвоем и съехали от родителей, а те против не были. Как раз, когда я сам в Академии Ханачиру учился, я приметил один дом, где можно будет жить самостоятельно — о ней подробнее я расскажу позже. У той же Академии была расположена библиотека: оттуда я взял почитать «Ворота Расёмон» и нашел одну интересную историю.

Действие происходит в старину, лет тысячу назад. Над одним бедным воином, служившим регенту из дома Фудзивара, издевалось так много людей, что проще указать на того, кто его не трогал. Он жил мечтой наесться до отвала бататовой кашей, но после одного похода он будто пересмотрел свои взгляды и отказался от поданной ему еды. Признаю, что может прозвучать довольно-таки странно то, что после прочтения описания блюда и того, как им лакомились все (кроме того воина в обносках), у меня у самого заурчал живот.

Вот, что пишет автор: «Что такое бататовая каша? Сладкий горный батат кладут в горшок, заливают виноградным сиропом и варят, пока он не разварится в кашицу». Это заставило меня поднять брови и поднять уголок рта в подобии улыбки. Все даже дошло до того, что я даже попросил у библиотекаря листок бумаги и карандаш, чтобы нацарапать этот простой рецепт. Что смешно, когда воин не захотел есть то, о чем он мечтал, у меня же вдруг словно слюна выступила во рту — настолько мне стало интересно узнать, как оно будет на вкус.

Я выскочил из библиотеки, радостно припрыгивая. Уже пляшет перед глазами то, как я беру гору батата и запас сиропа на неделю, чтобы сварганить бататовой каши. Заодно и друзей с сестрой угощу. Только я поворачиваю в сторону рынка, как вдруг со спины слышу, как кто-то меня позвал.

Это был мужчина повыше меня ростом на полголовы. По щетине на лице и подтянутому телу педантичная половина населения Киото, состоящая из дотошных интеллигентов и критикантских леди, в хорошем случае описала бы его как «хорошего, бодрого работягу». Он как раз ко мне и обратился:

— Мальчик, купи у меня азбуку[2]… То есть, Тораноо, можешь помочь мне? Дело есть одно.

— А кто такие будете, извиняюсь за такой вопрос?..

Мужчина почесал макушку, пожал плечами и ответил:

— Эй Ясукиё я. Помнишь такого?

Точно, это был Эй из третьего курса. Как бы, когда я только поступил в Академию, со мной решил подружиться вот тот человек, который ко мне только что обратился — на тот момент он как раз был на третьем курсе. Помню даже, как он ко всему относился с максимальной несерьезностью и расслабленностью: рассказывал, как он ходил на уроки, не требующие особых усилий, да приходил преимущественно на экзамены. Сколько мы, однако, не общались?..

— А с чем тебе, Эй, помочь? — спросил я, склонив голову вбок.

— Для начала, вон, — начал он объяснение, указав рукой в свою сторону, — у меня колесо отошло от рикши. Можешь подкрутить?

Делать нечего: выдохнув, я кивнул ему и пошел чинить рикшу.

Рядом с повозкой стояла женщина в черном кимоно с желтым поясом, и опустила взгляд на выпавшее из нее колесо. Глянув за ней вслед, я понял: так как у меня инструментов с собой нет, надо бы придумать, как его вкрутить обратно.

Пока Эй обсуждал что-то с клиенткой, я стал внимательно рассматривать повозку. Решение, однако, нашлось сразу. Чтобы проверить, правильно ли я это понял, я взял выпавшее колесо и со всей силы одним движением двух рук закрутил его обратно, а потом резко остановил и дернул в сторону, противоположную стороне вращения. Повозка издала щелчок.

— Вроде, больше не выпадет.

Женщина, только-только закончившая разговор с Эй, залезла на повозку и удобно устроилась. Кивнув мужчине, она дала знак, что готова ехать дальше.

Но Эй вдруг подошел ко мне, схватил за плечи — ощущение было будто это были не человеческие руки, а два камня размером примерно с голову — и сказал таким тихим голосом, словно что-то держит в тайне, которую готов доверить только мне:

— Спасибо, конечно, но вот у меня дома есть еще пара дел. Можешь и их выполнить, пока я буду возить людей?..

Надо подумать…

С одной стороны, я уже сделал то, о чем попросили. О других делах стоило бы говорить заранее.

С другой же, можно получить много денег. Кто знает, какого объема или масштаба будут запросы — как раз получу столько денег, насколько серьезными будут задания. И потом, на эти деньги я смогу себе устроить ужин на целых пять человек, так еще и остатки после него будут!

Услышав мое согласие, Эй побежал к рикше, схватился за поручень и бросил через плечо:

— Список ты найдешь на столе.

После этих слов Эй убежал с кричалкой, чтобы люди уступили ему дорогу.

В списке дел на столе были такие, с какими справится любой другой мастер: подкрутить дверцу шкафа, закрыть пробоины на крыше, починить раковину, убрать засоры… Там еще и туалет упоминался, но про него я максимум, что готов сказать — он такой, какой стоит у всех среднестатистических японцев моего времени.

Размяв немного мышцы, я побежал в чулан, где меня ожидал ящик с инструментами, взял пару досок и залез на крышу дома. Тут я заметил, как Ханачиру окрасился в теплый оранжевый цвет лилейника, намекая на заходящее Солнце. По крыше же было достаточно поменять пару старых досок, которые уже не справлялись с дождями. Проще пареной репы!

Далее я спустился в сам дом, чтобы починить раковины и убрать засоры. С этой задачей я тоже быстро управился — да вот только стер выступивший на лбу пот. Обычно я за собой такого не наблюдаю, когда я делаю хотя бы три таких дела, но вот сейчас по спине пробежал холодок…

— Так, это ерунда, — сказал я себе. — Что там меня еще попросили сделать?..

А шкаф-то… Я попытался открыть скосившуюся дверцу, но она не поддавалась. Будто шкаф был кем-то заперт. Я попробовал потянуть сильнее, еще сильнее, а потом вообще взялся двумя руками, поставил на другую дверцу ногу — и с грохотом на меня упало то, что в шкафу том лежало. А это была не только одежда, но еще и рамки для фотографий, стопка бумаги и пара коробочек; и это еще хорошо, что я успел убрать ноги в стороны, так как следом выкатились и гантели…

— Надо бы встать и починить этот шкаф, — сказал я себе вслух. Но не смог сделать ни одного телодвижения в эту сторону. То есть, какая-то тяжесть меня одолела и не дает завершить начатое.

Смог я подняться только через силу. Да и то, как только я подровнял дверцу шкафа, чтобы она не косилась, из коридора был слышен хлопок входной двери.

— Справился? — из-за спины донесся голос Эй.

Не найдя силы сказать вслух (а если честнее, просто не очень хотелось), я лишь молча кивнул.

Эй же улыбнулся мне и подозвал к себе. Мы вышли на улицу, и он мне указал на сиденье в повозке-рикше.

— Вот-с, устраивайся поудобнее, — говорит он, — я тебя до дома довезу. Тебе докуда?

— Район… — пробормотал было я, но вышел голос каким-то сиплым. Прокашлявшись, я сказал четче: — Район Шафрана, дом… с табличкой с моей фамилией: Као.

Отдав мне честь — как я понял, это вроде немого «Вас понял», — Эй взялся за поручень и побежал по улице. Пока мы обходили десятки домов, я успел сказать, что со мной происходило:

— Пока я чинил твой шкаф, на меня оттуда выпали все вещи и даже сама дверца. Которая скосилась, да. Ну, и еще ногу зажало гантелей, крыша треснула и плюхнулась на упавшую на меня дверцу, из канализации с хохотом высокомерных леди выбежала длиннющая водяная змея с лапками и лицом старика, потом меня засосало на Луну, но я чудом выбрался оттуда с помощью пары твоих кимоно — и вот, я здесь.

— Вот врет-то, — усмехнулся Эй на мой рассказ. То ли он такой хитрец, что раскусил меня, то ли, скорее всего, я просто врать не умею. — Сказал бы, что просто на тебя упал шкаф. А чего, кстати, так?

Если так подумать, вроде, у меня перед этим еще живот заурчал. Точно! Я ж хотел дома бататовую кашу сделать, как из книжки. Однако, случилось то, что случилось…

— Поди, не поел я, — ответил я на поставленный вопрос, — вот и устал быстро. А я ж хотел бататовую кашу себе и друзьям приготовить.

Эй понимающе кивнул.

— Понятно…

И прямо после этого, он остановился возле моего дома. Слезая с повозки, я хотел было потянуться за деньгами — знакомые знакомыми, но по-хорошему он же тоже отработал, потому грех не заплатить, — да только он остановил меня и протянул мешочек с монетами.

— Наоборот, давай я тебе заплачу за ремонт, — сказал он с улыбкой. — Спасибо, Тораноо.

Как только я взял мешочек, Эй развернулся и побежал обратно — наверное, к себе домой. И бросил через плечо:

— А то, что я довез тебя за просто так — считай это подарком! Или, как бы, за счет заведения. Ну ты понял!

— Хорошо! — крикнул я ему вслед и помавхал рукой на прощание.

Зайдя в дом, я вдруг почувствовал внезапный сладкий запах, как будто кто-то принес цветы и фрукты. Вдобавок, в животе заурчало с новой силой, когда я свернул на кухню. Там я увидел две миски с рисом с бататом, которая мирно дымилась на столе. А за одной из них сидела девушка с растрепанным каре, коричневые волосы которой на кончиках переходили в светлый цвет соломы. Брови толстые, нос курносый, дружелюбная улыбка.

— Привет, Тораноо, — сказала она.

Я же поприветствовал девушку только после того, как сел за стол.

— И тебе привет… Хинадзакура. — Взгляд быстро метнулся вниз, на тарелку с бататовой кашей. — А это ж мне тарелка?

Девушка по имени Нанива Хинадзакура кивнула:

— Да, это я ее приготовила. Увидела на столе листок со строчкой про горный батат и виноградный сироп, потом решила: «А попробую-ка я что-то из этого состряпать». Себе даже вторую миску положила, да и в горшке еще осталось.

Хинадзакуру я знал как обычно бойкую и уверенную в себе девушку, которая может за себя постоять. Помню вот такой случай: иду домой из Академии, заворачиваю за угол, чтобы в магазин быстро попасть — и вижу, как к Хинадзакуре приставали два уличных хулигана, которые вымогали у нее деньги и лезли целоваться против ее воли. Не успел, однако, один из них сомкнуть с ней губы, как получил такого тумака, что он полетел на небо на пару-тройку десятков кен[3], а потом упал на землю и в, казалось бы, ужасе отшатнулся на пару шагов назад. Естественно, они потом на нее накричали.

Но тут, что-то внутри подсказало мне ринуться к девушке на помощь с воплем: «Оставьте ее в покое!» — и повалил более наглого и борзого хулигана на землю. Тот, конечно, дергался и крыл меня всякими разными ругательствами, но я слезать с такого горлохвата и не думал слезать, а Хинадзакура отпинала более трусливого и приказала убежать и больше не появляться перед ее глазами. Схваченный же мной горлохват убежал лишь с плевком на землю, при этом что-то фыркнув с пренебрежением.

Девушка меня поблагодарила за помощь. Конечно, она показала, что сама по себе сильна, но все-таки помочь ей не будет лишним — это ж нормально, когда сильные тоже опираются на других. Вдобавок, помимо бойкого нрава, однако, иногда бывают так, что она проявит более тихую и нежную сторону: приготовленная ей бататовая каша будет хорошим тому примером.

— Спасибо, — кивнул я девушке с улыбкой и без лишних раздумий взялся за миску и ложку, которой взял немного каши. — Наконец-то, хоть что-то поем.

В языке заиграл приятный взрыв, вызванный подслащенным с помощью батата рисом. Поглощенная в животе пища начала расщепляться в энергию, возвращая мне боевой нрав и даря свежие силы. Если подсчитать время, за сколько я съел эту миску, вышло примерно секунд пятнадцать — может больше, а может меньше.

Подняв глаза на Хинадзакуру, которая более неторопливо лакомилась блюдом, я сказал:

— Представляешь, эт я хотел такой приготовить эту штуку, а меня позвали чинить всякое. Думал, быстро управлюсь, да вот на полпути замечаю, что уставать начинаю.

— Не позавтракал, значит, — догадалась она. На что я молча кивнул, после чего услышал веселый смешок: — Эх, горе ты мое… В общем, ты если захочешь еще бататовой каши…

— Она будет в котелке, да, — закончил я за нее предложение, при этом кинув слова благодарности. Потом, дождавшись, пока она закончит свою трапезу, я взял наши с ней миски с ложками и бросился их мыть.

Так я смог вдоволь наесться бататовой каши; пускай, как оказалось позже, Хинадзакура приготовила его без сиропа, просто сварив рис с бататом вместе. Но я ни о чем не жалею — я б мог ее еще съесть!

[1] Эпоха Тайсё — период в истории Японии с 30 июля 1912 года по 25 декабря 1926 года, ознаменовавшийся либерализацией политической жизни и расцветом уникальной городской культуры, которая гармонично объединила традиционные японские ценности с элементами западного модернизма и романтизма.

[2] Фраза из «Приключений Буратино», которую в данном случае употребили в рамках non-sequitur — приема, в котором последующие фраза или действие в комических целях никак не будут связаны с предыдущим.

[3] Кен — традиционная японская мера длины, равная 1.81 см.

Сезон дождей

Говорят, по городу Ханачиру прогремела благая весть. Жара, что на протяжении недели вцепилась в этот мир мертвой хваткой и превратила воздух в бурлящий кисель, наконец расступилась, и Солнце дало тучам скрыть себя за облаками. Однако, стоявший в районе Шафрана жилой двухэтажный дом не воспринял эту новость как что-то хорошее.

Жившая со мной под одной крышей младшая сестра Машио, увидев медленно угасающий солнечный свет, забарабанила ладонями по крышке стола котацу[1] и стала корчить недовольные гримасы. Надув губы, она принялась причитать:

— Да за что жара спала!? Какой кошмар!

— А чавой оно тебе не нравится? — спросил я, отодвинув от себя журнал.

— Так мне же в школу завтра!

Машио учится в частной школе для девочек, и она мне порой любила рассказывать, какие у нее там были приключения. Из ее рассказов, однако, складывалось ощущение Ада на Земле, где учителя были в ее глазах черствыми демонами да сварливыми ведьмами, а наглые богатые девочки из параллельного класса строили ей и ее одноклассницам разные козни — и сам великий Энма-о устыдился бы подобного коварства, узрев тамошние порядки.

Я выдохнул и закрыл журнал, повернув голову в сторону недовольной сестры.

— Так тебе не за что переживать. Ты ж могёшь хотя б мне выговориться, да легче станет тебе.

— Хотя, — призадумалась Машио, подперев подбородок ручкой, — ты тоже прав, братиш. Но помимо этих богачек и ведьм есть другие проблемы: мне задали заштопать платье, а я забыла, куда нитки положила…

— Они в шкафчике на кухне.

Сделав лицо, будто она опомнилась, Машио хлопнула в ладоши и побежала вниз по лестнице, дав раскачаться рукавам ее кимоно цвета красной сливы. Снизу доносился то грохот, то лязг, то сложная какофония стуков — и наконец, раздался ее радостный возглас:

— Нашла! Спасибо!

— Всегда пожалуйста! — ответил я ей громким голосом.

Устроившись на полу, я раскинул руки врозь и уставился в потолок. Вдруг картина перед моими глазами начала расплываться, словно рисунок на глади воды, когда туда бросили камень; затем она становилась темнее, но я не дал векам тяжелеть. «Может, — подумал я, — кто меня на работе ждет?..» Не желаю я на ровном месте засыпать — потому я на силу выполз из теплого футона, потянулся и выглянул в окно.

Ханачиру снова стал оживленным: рикши бодро пели песни, пока возили на повозках людей; дамы в пестрых кимоно шли в противоположную от рикш сторону и смеялись, прикрыв пол-лица веерами; дети бегали друг за другом и кричали друг другу: «Эй, во́да! За мной!» На секунду даже показалось, что перед глазами пролетел ярко-красный лепесток.

В голову пришла мысль: чем сидеть, сложа руки, лучше пойти прогуляться. После того, как я задвинул дверь ко мне в комнату, я бегом спустился с лестницы, повернулся к Машио, которая с высунутым языком склонилась перед платьем, проведя ниткой по разошедшемуся шву, и бросил ей:

— Тебе, если что, рис с котлетой лежит в котелке.

Она мне молча кивнула, не отрывая глаз от платья, которое она зашивала.

Наконец, я вышел на улицу.

Небо от туч стало серым, поддувал свежий и прохладный ветерок — по сравнению с палящим Солнцем, погода будет получше. Я ступил первый шаг и направился, куда глаза глядят. Песчаная дорога под босыми ногами постепенно остывала, а крупицы песка так же надоедливо прилипали к моим ступням, но возвращаться домой за обувью я по неизвестной даже мне причине не стал.

Пройдя пять домов и повернув на запад, потом дойдя до развилки, можно выйти на торговый квартал. Там я не то чтобы расходился и заглядывал в магазины; я просто заглядывал туда, смотрел, что там продается, и уходил, ничего не купив, так как денег с собой не взял. Я так обошел овощную лавку, пекарню, антикварный магазин, книжный, заскочил в лавки с дешевыми сладостями… А в одном из них меня даже остановил маленький мальчик, указав, что я гуляю босиком — и только тут я стал чуть более смущенно переставлять ноги.

И тут, своей последней остановкой я решил сделать ресторан «Динер гастрономик» — название довольно-таки интересное, а изысканная архитектура с интерьером в европейском стиле без всякого стеснения объявляли всем горожанам о том, что они — самый элитный и самый дерзкий ресторан. Зайдя в здание, я миновал вырезные и обшитые стулья да столы с белоснежной скатертью, встал перед дверью и постучался.

— Кто там? — ответил на мой стук пронзительный голос. — Это в кухню дверь, покупателям туда нельзя.

— Это Као, здравствуйте. Мадам Нанива, могу я увидеть свою подругу? Я не отвлекаю ее от работы?

Мне открыла дверь в меру упитанная женщина в белом фартуке и с темными волосами, завязанными в пучок — мать Хинадзакуры. Зачем-то внимательно осмотрев меня сверху до низу, она сказала:

— Да нет, не отвлекаешь, она просто меня навестить пришла. А чего тебе с моей дочкой захотелось повидаться?

— Я просто погулять вышел, а мне одному скучно.

— Ну, хорошо. Я сегодня добрая, так что позову. — Женщина обернулась. — Хина, подойди-ка сюда! К тебе гость пришел.

Вслед появилась, почесывая голову, как раз моя подруга — Нанива Хинадзакура. На ней было желтое кимоно, подпоясанное розовым оби, и теплый коричневый халат с такими рукавами, что он ей будто был велик.

— О, Тораноо пришел! Как самочувствие?

— И тебе привет, Хинадзакура, — кивнул я девушке. — Может, пройдемся куда? А то одному скучно.

Хинадзакура кивнула и поправила халат.

— Мне самой пока все равно делать нечего.

Хотели мы было пойти на улицу, как вдруг мать Хинадзакуры окликнула ее:

— Обожди-ка. Сейчас, сейчас принесу чего.

Девушка надула губы, но кивнула.

Принесла мать дочке коробку с обедом, завернутую в фуросики[2] с цветочками. Та засмущалась, но коробку взяла.

Но как только мы покинули ресторан, на улице нас ждал не сильно приятный сюрприз. Начал лить дождь, и пока Хинадзакуре он намочил лишь халат, в который она обернулась, я же промок под ним целиком, до нитки.

— Ладно, не погуляем мы сегодня… — проворчал я.

— Не время бурчать, дурачок-переросток! — воскликнула девушка, треснув мне по затылку. — Надо домой бежать! Вперед, за мной!

— Вообще-то под дождь говорят, что лучше не бегать, а наоборот идти спокойно, горе-командирша.

Но делать нечего. Я побежал вслед за ней.

Босые ноги неприятно били по мокрой кирпичной дороге, с громким хлопком разбрызгивая воду из образовавшихся на пути луж, а ветер звенел в ушах; но я, устремив взгляд вперед, постарался набрать скорость — догоняю плутовку, возомнившую себя командиршей. На повороте я даже прыгнул пару раз, чтобы уж точно застать ее врасплох.

— Нечестно! — крикнула она мне вслед. — Наглый верзила, девушку бедную обгоняет!

— А ты больше приказывай! Тоже мне адмирал, — смеясь и обнажив клыки в хитрой улыбке, бросил я ей в спину.

Хинадзакура фыркнула и тоже попыталась ускориться — смелое решение, того я от нее и ожидал. Однако не хватило и шага, чтоб со мной сравняться, как она задела что-то ногой и полетела на землю; в итоге, услышав, как она гикнула, я резко остановился и повернул в ее сторону. Девушка лежала спиной вверх, вытянув руки вперед, пока капли дождя, шумно падавшие с неба, заставили ее халат прилипнуть к спине, а подол кимоно — к ногам.

Я окликнул ее и вытянул свою руку, чтобы она схватилась за нее и поднялась. Тем временем, сердце гулко и быстро билось в груди после нашей с ней беготни, а дыхание вырывалось резко и с хрипом. Подняв голову и надув губы, Хинадзакура взялась за руку — я и потянул ее, помог ей.

— Не больно тебе? — спросил я, пока она стряхивала прилипший песок с одежды.

— В порядке.

После тщетной попытки убрать грязь, мы переглянулись на пару секунд, а потом быстро отвели взгляд. Я поднес руку к щеке — под бакенбардами она была теплее. Не знаю, как там у моей подруги, но я смею предположить, что она тоже слегка покраснела после того, как я помог ей.

Хинадзакура ступила вперед, скрестив руки на груди. Я пошел за ней; по дороге заметил, как к ее щеке тоже прилипло немного земли. Хотел было стереть это пятно, как она жестом остановила меня и сама стерла его рукавом халата.

— Давай лучше переждем его, — наконец предложил я. И в ответ получил молчаливый кивок.

Мы вышли на ятай[3], откуда по воздуху поплыл аромат жареных лепешек с луком и яйцом, а продавщица там с кем-то бодро и быстро разговаривала. Как только ее собеседник ушел, раскрыв зонт, который он взял с собой, Хинадзакура подбежала ко мне и спросила:

— Здрасьте, мы можем у Вас переждать дождь?

— О, конечно, конечно! — с улыбкой кивнула продавщица. — А если хочется сытно поесть, то можешь заказать у меня ёсёкуяки[4]! Недорого!

— Спасибо, но купим мы еды чуть попозже. Нам главное — переждать дождь.

— А то мы хотели до дома добежать, — присоединился я к разговору, — а подруга моя споткнулась, упала и… и вот, что с ее нарядом.

Продавщица покачала головой, молча жалея Хинадзакуру, на что та неловко отмахнулась, что с ней это не впервые.

— То есть, — предположила женщина, — ты у нас сорванец? Я, вот, тоже резвилась себе и не слушала родителей, которые говорили быть сдержаннее.

— А, как мама, что ль? Она тоже рассказывала, что свадьбам с воинами и верностью им предпочитала приключения. А во время одного из них она встретила папу.

— Ух, интересная у вас и вашей родни жизнь, деточка.

Уловив момент, Хинадзакура потом решила рассказать о ресторане, где работает ее мать, и предложила продавщицу подкрепиться там, как будет свободное время; говорит, возможно, могут они друг с другом подружиться. Так как меня беседа особо не касалась, я лишь зевнул, подпер рукой щеку и глянул на улицу; там, однако, дождь начал утихать, лишь оставив на дороге редкие лужи.

Поклонившись продавщице, но не купив у нее лепешек ёсёкуяки, мы с Хинадзакурой пошли домой. На лице подруги сияла довольная и немного хитрая улыбка — видать, горда собой, что завела себе очередного союзника среди коллег по работе.

— В следующий раз, — сказал я, — будем лучше гулять с зонтом. И чтоб без гонок.

— Да ладно тебе, Тораноо! Зато весело ж было.

— Ну-ну…

И все-таки обстановка вокруг говорила, что скоро наступит вечер. Люди возвращались по домам, вдоволь наигравшиеся дети зевали и потирали ручками закрывающиеся глаза, а за окнами включался свет; где-то вдалеке запели цикады, провожают всех до дома. Оставшийся день обещает быть спокойным.

— Ладно, мамин обед уже у нас дома поем. А завтра, если дождь пойдет, предлагаю переждать его под крышей какой-нибудь станции.

— Через не могу. По многим причинам.

Хинадзакура снова фыркнула и надула щеки. Но на этот раз, на ней была улыбка, будто обрамленная заходящим Солнцем.

Дома же, развернув фуросики и открыв коробку, она увидела, что ее мама приготовила ёсёкуяки — точь-в-точь как то, которое сегодня продавалось в ятае на улице. Но завтра, как мы погуляли, мы все равно себе по лепешке купили, и вкусно в ятае поели.

[1] Котацу —низкий стол со встроенным обогревателем, накрытый тяжелым одеялом (футоном).

[2] Фуросики — платок или кусок ткани для заворачивания, переноски и экологичной упаковки подарков или повседневных вещей.

[3] Ятай — передвижной уличный киоск, где готовят и продают еду.

[4] Ёсёкуяки — так называлась жареная лепешка окономияки в эпохи Мэйдзи и Тайсё.

Друг

Одним пасмурным днем, меня как-то раз позвали в городскую столовую близ Академии, и там я занял место в уголке возле окна. В столовую меня позвал мой друг Коно, который живет под одной крышей со мной, Хинадзакурой и Машио.

Обо всем по порядку. Когда я окончил среднюю школу, меня родители записали в Академию Ханачиру — так как она называлась так же, как и город, в котором мы живем, все называют ее просто Академией. Помимо предлагаемых трех лет обучения по школьной программе для тех, кто туда поступил после первых девяти классов (среди таковых, несомненно, был я), предлагается по желанию продолжить здесь обучение еще на пять лет. Мама рассказывала, что она тоже там училась, и встретила там папу — тот, однако, последний год не доучился, но, к счастью, чтобы отец не остался без дела и не считался неучем, наставник, работающий в полиции и преподающий там же, взял его к себе на работу.

Кито Коно тоже учился у того наставника, — зовут его Атори Суо Амон, и у меня он преподавал нравственное воспитание — и даже если он считал смешным его двойное имя[1] (сам он звал его по второму имени), он признавал, что наставник преподает хорошо; да так, что Кито в шутку перед каждым занятием просил меня защитить его от наставника. Далее стоит упомянуть, что после каждого учебного дня мы с Кито ходили как раз в тот ресторан, куда он меня позвал и сегодня.

Кстати, о Кито…

— Као! Извиняй, задержался я!

Этот бодрый голос принадлежал именно ему.

Кито подошел ко мне, выпрямился и направил ладонь к себе на лоб, зачем-то отдав честь. На нем была офицерская форма, состоящая из мундира и брюк приглушенно-зеленого цвета шелковицы, воротник был красным, а золотые пуговицы блестели, отражая свет люстр. В глазах блестело подобие азарта, точно решил выделаться и специально пришел в форме с целью похвастаться — смотря на его по-ребячески наглую улыбку мне захотелось съязвить, что фуражки не хватает для полноты образа, но я воздержался.

— Ну-с, товарищ Као, какие у нас планы?

— И тебе не хворать, Кито. Я-то не знаю, это ты меня позвал.

— А, точно. — Кито хлопнул себя по лбу перед тем, как сесть за стол. — Может, повспоминаем наши былые года в Академии?

Я молча кивнул — выражаясь более «официальным» языком, каким иногда по работе разбрасывался Кито, оказал ему любезность, чтобы он начал свой рассказ. Но не успел Кито и рта открыть, как — что бы вы думали? — он раскачался на стуле и с грохотом шлепнулся на пол. И со стулом тоже. Но он поднялся, поправил форму и поставил стул на место, чтоб на него обратно сесть.

— Так… помнишь, как я тебе рассказывал о наставнике Атори? Я считаю, что как и он сам слишком серьезный, таков же и его подход к объяснению материала-с. Когда я сдавал строевую подготовку, он мне: «Кито, ты не в том порядке пуговицы застегнул» — а когда я маршировал, так он выдает: «Кито, у тебя фуражка набекрень»… Уж больно он… как его там?..

— Педантичный?

— …Не знаю, что это за слово, но занудой он был еще каким. — После этих слов, он подпер обеими руками щеки и печально выдохнул: — Ох, мои нервы…

Я сочувствующе кивнул. Хотел положить руку на плечо, но до него за столиком я не дотянусь (даже до рукава), поэтому я ограничился лишь кивком.

— Как нам тяжело живется.

Вдруг Кито сощурился и тихо спросил:

— Ты меня сейчас передразнил?

— Нет.

Да, ответ оказался резковат.

— Смотри мне… — Бодрое настроение к нему быстро вернулось. — Так, Као, а у тебя с ним проблем не было?

— Не то чтобы. Единственное, он «тройку» несправедливо поставил, но это мелочь. Да и сам я знать не знаю, за что «тройку»: я ж Суо и контрольные писал, и отвечал на вопросы…

Кито пару раз кивнул, не отрывая от меня взгляда.

— Но и хорошее на занятиях с ним было то, что он истории с работы рассказывал. И да, я уже говорил, что мой папа Сэкиэй на него работал?

По выражению лица можно было догадаться, что его осенило. Он щелкнул пальцами и спросил:

— Так этот великан оказался твоим батей? И это он как раз на меня так грозно рычал…

Рычал мой папа на Кито, а стыдно вдруг стало мне. Я так-то ему уже рассказывал, что отец мой — такой вспыльчивый, что он, где ему что не понравится, если еще чуть-чуть на кого-то накричит, так того и гляди демоном станет; одно радует, что до самых громких во всех смыслах скандалов никогда не доходило.

— Ну у тебя и папаша, Као, — растерянно улыбнулся Кито. — И как ты с ним жил?

— Спасибо за переживание, но жил я как все. А вот на Машио он не повышал голоса ни разу.

— А чего так? Хах, то есть, ты как первый блин — комом?

«Иди давай паромом», — подумал я, как вдруг сразу после этой мысли к нам подошла молодая официантка, от вида которой у какого-нибудь пожилого клиента, наверное, случился бы удар.

На ней был наряд на европейский манер с укороченными корсетами и красными шёлковыми лентами, а рукава-фонарики были такими пышными, что будто мешали нести подносы. Образ очень сильно контрастировал с обычными скромными кимоно посетительниц, что даже было странное ощущение внепланового карнавала[2].

— Каков ваш заказ, господа? — спросила она, ярко нам улыбаясь.

Мы с Кито переглянулись. В его взгляде я уловил примешанное к удивлению восхищение, а щеки отдавали теплотой, хоть и красноту их я не различу среди желтого меха, каким он был покрыт.

— А… можно меню, пожалуйста?.. — спросил он как можно тише, словно боясь хотя б на миг дар речи потерять.

Другое такое меню получил и я — было оно напечатано на плотной бумаге. Там были перечислены и картофельные крокеты, и макароны по-итальянски, и крем-суп с несладкой круглой булочкой, и рис в омлете; причем с японскими названиями блюд соседствовались те же названия на языке, отдаленно похожем на английский, но с парой лишних черточек и другим порядком слов.

Кито, смущённо хрустнув своей шеей, промямлил:

— Мне бы… чашку кофе, пожалуйста. Чёрного.

Я же сравнил у себя в голове ценники, пытаясь подсчитать порции, более выгодные для наших кошельков. Не получилось. Поэтому я просто указал пальцем и попросил две порции макарон и по крокету.

— И мне, пожалуйста, не кофе, а чай.

— Будет сделано, — весело подмигнула девушка и вприпрыжку удалилась на кухню.

Пока мы ждали заказ, я заметил, как Кито уж очень мечтательно проводил девушку взглядом. Глаза засверкали ярче самых чистых алмазов, улыбка чуть кривая…

— Алло! — позвал я его обратно резким выкриком и хлопком в ладоши. Как только он дернулся, я продолжил: — Филателисты, не разбредаемся!

Захлопав глазами на пару секунд, Коно затряс головой, словно собака после купания, и как ни в чем ни бывало спросил:

— А как мы с Хинасей познакомились, помнишь?

То есть, да, он сменил тему. Кстати, Хинася — это он так Хинадзакуру называет.

— Да, было дело, — кивнул я. — Тогда я карманные деньги от родителей очень любил транжирить на вкусную еду, потому мы в ресторан тот и ходили, где ее мама работает.

— Так вот, забалтываю я как обычно мадам Ниоу, она меня как обычно отгоняла прочь, чтоб я не мешал ей работать…

— А ты мешал даже не болтовней. Например, вставал на столешницу, где заказы подают и…

— Не перебивай, — приказал Кито, кулаком впечатав мое лицо в стол. — Короче, отвлекаю я от работы своими речами и знаниями… и вижу ее. Ох, Хинася, какая же она была неземная… красивая… загадочная…

Опять у него лицо поплыло в блаженстве. Неужто ли он на мою Хинадзакуру глаз положил?..

Я-то помню, как он о ней отзывался — не окончил он еще Академию, а он сразу будто хочет ее к себе в жены. И рассказывал он с такими красочными эпитетами по поводу и без повода, что мне даже неудобно было ему признаться кое-в-чем.

— Но все изменилось. — Вот, лицо Кито вдруг посерьезнело. — Ты, дорогой мой друг, сделал первый шаг, а она согласилась с тобой погулять.

— Ага, — ничего не отрицая и не утаивая, кивнул я, — а когда я упал во время одной из прогулок после учебы в грязную лужу (причем лицом), она так залилась смехом — это надо было слышать. И видеть меня в грязи, гогочущим с ней.

— Опять перебивка! — Кито хлопнул ладонью мне промеж глаз. — В общем, да, ты сделал первый шаг, пока я о ней мечтал, и она с тобой согласилась встречаться.

— Я просто предложил прогуляться, — ответил я и потупился куда-то в пол, рассматривал маленького паучка, который слез с ножки нашего стола и теперь гуляет себе по столовой. — И ей, видимо, было скучно, потому она и согласилась.

— Но ладно, не будем о плохом. Сразу вопрос: от нее ты тумаков не получаешь?

— Нет, — мотнул я головой, потеряв паучка из виду. Было бы славно, если бы он спокойно себе посапывал на паутине где-нибудь в углу. — Зачем ей стукать меня?

— Такие же девушки тоже есть, которые дают такого доброго пинка, а потом поют как комарики: «Но я же ведь тебя люблю».

Хотелось было пошутить, что это Кито у нас такой ловелас раз о всех девушках знает все, чтобы косточки им перемывать. Но он потом поправил воротник и загадочно хихикнул…

— Ты не подумай, я… я не из этих…

— Дык по тебе эт сразу видно.

Пал мой верный товарищ смертью храбрых в ответ на эти слова. Шучу.

Рука его вдруг схватилась за край стола, и он еле поднялся обратно.

— Что видно!?.. — в панике спросил Кито.

— Видно, что любовь с девушками ты представляешь по-своему, — ответил я, — вот от них особой взаимности и не получаешь.

На этот раз он грохнулся, чуть не потянув за собой скатерть. Теперь уже я поднялся и помог Кито стать на место, а как сел за свое, начал свою маленькую лекцию:

— Надо к ним более деликатно, не как трофей. К примеру, ты подаешь девушке руку, когда она выходит с какого-нибудь корабля или трамвая. Уделяешь ей внимание просто так, не ожидая особо ничего взамен — но если этим будут в наглую пользоваться, то такие тебе явно не пара.

Кито на мгновение задумался, почесал подбородок, на котором пробивалась редкая рыжая щетина, и уже открыл рот, чтобы выдать очередной пафосный ответ, как над нами раздался звонкий голос и стук подноса. Та же официантка «на полставки» снова радостно заулыбалась и сказала:

— Угощайтесь!

— Благодарю, — кивнул я и сразу взял свою тарелку с дымящимися макаронами с мясным соусом. — Оплачу сразу после трапезы.

На макаронах дымились и румяные, покрытые хрустящей корочкой крокеты, а композицию завершала пара листьев пекинской капусты. Кито не глядя взял чашку чая и сделал первый глоток:

— Ох… какое-то странное у меня… кофе…

Раз такое дело, я отопью немного твоего кофе. Черное, с пряным ароматом, на нем отражался свет от люстр. Первый маленький глоток — пошел.

— …И как ты пьешь такую гадость?

Кито чуть не поперхнулся чаем.

— Я не могу с тобой, Као… Ты слишком прямолинеен.

— Извини.

Я накрутил на вилку горку остывающих макарон. Густой красно-коричневый соус приятно пах помидорами и жареным мясом, и придавал самому блюду небольшой остроты — и это вдобавок не без помощи добавленных туда пряностей. Проглотив макароны, я даже на мгновение забыл, зачем изначально сюда пришли. Крокет тоже был красноватым от небольших остатков соуса, сами они румяные и ребристые от панировки. Как я его надкусил, чувствовалось, как тонкая, хрустящая корка с треском лопнула, уступая место нежному, горячему картофельному пюре, за сливочным вкусом которого последовал и легкий привкус перца.

В целом, ужин с другом прошел без бедствий. Оплатив названную сумму — за себя я отдал девятнадцать сэн, а Кито заплатил двадцать два сэна, — мы вышли на улицу, а тут сверчки начали петь нам вслед, пока небо становилось постепенно темнее и темнее, и на небе медленно появлялись белые звезды. Друг шел расслабленно, подперев затылок руками и разгуливая широкими шагами, и всячески комментировал сегодняшний день; смысл комментариев заключался в том, что жизнь прекрасна, и с этим я соглашусь.

— А теперь домой, — сказал Кито с довольной улыбкой. В глазах отражались теплые огоньки от ночных ламп, что освещают дорогу.

— А у тебя разве не ночное дежурство?

— Не-а, сегодня смена у приятеля. Так что буду дома.

Это здорово. Как раз отдохнем после сытного ужина, а потом все вчетвером… свернем горы и вулканы, во!

А завтра можно попробовать и с Хинадзакурой пойти в эту столовую, и с ней тоже поесть вкусно — сейчас же можно спокойно пойти себе домой, в компании лучшего друга. Бывают вещи и получше, но то, что этот вечер закончился именно так, вполне устраивает.

[1] Речь идет о традиционной для периода Эдо (1603—1868) многосоставной системе именований, где мужчина носил несколько имён сразу; в эпоху Тайсё такая практика казалась устаревшей.

[2] Этот абзац является отсылкой на наряд официанток ресторана «Энджел Морт» из звукового романа «Когда плачут цикады». Ресторан печально известен формой, которую носили официантки.

Урок

— Чего-то не получается…

Моя младшая сестра Машио почесала затылок, склонившись над раскрытыми учебником и тетрадью, и что-то себе бормотала.

Машио не могла понять, почему в учебнике пример с едой она решала верно, а с деньгами выходит ерунда. Она перелистнула на страницу сорок семь, где красовалась схема с дробями… и поняла, что всё это время неправильно вычитала проценты.

— О Боги… — пробормотала девочка, прикусив карандаш.

Я сидел с сестрой за одним столом, так как она позвала меня помочь с домашним заданием. Времени уже десять часов, сверчки начали петь за окном, а мы сидели за учебником уже второй час, так как Машио предпочла урокам прогулку с одноклассницами и села за домашнее задание только после ужина.

— Ну чавой там? — с усердием сдержал я зевок. — Я сам уже спать хочу…

— Так, братиш, ты бы дал мне решебник, а я бы оттуда все переписала, — заворчала она в ответ.

— Эт ты сама попросила посидеть с тобой за уроками, чтоб я все проверил. Так что не-а, без решебника попробуй.

Машио выдохнула и подперла щеку рукой, устало смотрела на открытый учебник арифметики и постукивала карандашом по столу.

— Ладно, я ничего не понимаю, — буркнула она, откинувшись на спинку стула и заболтав руками. Потом она глянула на меня умоляюще и поджала губы, надеясь получить от меня хоть какую-нибудь помощь.

Я же выдохнул, тыкнул пальцем в книгу и сказал:

— Тогда начнем с начала. Следи за текстом… Говорят, госпожа А купила два сё и пять го[1] риса. Давай перепишем это куда-нибудь, где не жалко.

Пробежавшись глазами по столу, мы пытались найти любой чистый листок, чтобы переписать условие задачи, но на столе помимо учебника, тетради и карандашей были лишь комки. А когда я раскрыл другую тетрадь, которую нашел где-то в полке, понял, что от нее осталась одна обложка — из этой тетради Машио и выдирала листы. «Так… и что тогда делать?» — подумал я. И только я так подумал…

Машио открыла тумбочку и достала чистый лист бумаги. Она мне его и показала, еще и с улыбкой, которая говорит мне, что этот день спасен.

— Нашла!

— Отлично, тогда перепишем сюда.

Она взяла карандаш — для загадочности покрутила его в пальцах и помахала им, словно шпагой для фехтования — и переписала условие: два сё и пять го риса.

— Дальше: за один сё риса она заплатила тридцать сэн восемь рин[2]. Это тоже пометь, потом все расставим. Также она купила один кин[3] рыбы по цене двадцать один сэн две рин за кин… и пучок редьки за три сэн пять рин. Она подала продавцу купюру в одну иену пятьдесят сэн.

Повторив про себя то, что я перечитал из учебника, Машио выводила на лист задачу — и даже написала непрочитанный мной вопрос, сколько некая дама из задачи получит сдачи. Она передала мне листок, зачем-то опустив голову (как будто почтенно вручают мне какую-то награду), а я, перечитывая написанное, начал думать, как бы это решал я…

Вернее, судя по тому, как нас этому учили в Академии. Для этого стоило бы выписать продукты в одну колонку, а стоимость — в другую. Потом, для удобства счета, можно перевести крупные деньги в мелкие: например, приведенные деньги за рис перевести в триста пятьдесят восемь рин легче легкого. Туда же и столько риса в два с половиной сё.

Но как только я принялся считать у себя в голове стоимость риса, меня вдруг треснули по лицу. И вот — меня, так сказать, спустили на землю.

— Братиш, я ж это правильно поняла? — спросила меня Машио.

Тут я понял, что это она мне пыталась объяснить ход мыслей для решения задачи.

— Это… извини, я просто… — После того, как я почесал голову, я махнул рукой: — В общем, еще раз, как ты что по́няла? Давай, я теперь во внимании.

— А если я рины в сэны переведу, чтоб получилось 358 сэн, то сколько процентов от одной иены получится?

Неловкая пауза… Сверчки за окном будто бы дразнились и смеялись с нас.

Подвинувшись ближе к столу и положив листок с задачей, которую я сказал переписать, я тыкнул пальцем в стоимость риса и начал свое объяснение:

— Предлагаю вообще забыть про эти проценты. Смотри, про перевод денег ты правильно подумала, только надо наоборот их в рины перевести.

— То есть, будет триста…

— …пятьдесят восемь рин, да.

Машио переписала цифру на листок.

— Дальше надо количество риса перевести в дробь. Знаешь, как?

— Как?..

— Вот, гадай. Десять секунд на размышление. За правильный ответ получишь путевку в Лондон.

— Нет, — протянула Машио, надув губы, — не хочу я в этот Лондон. В Америку хочу.

— Так, Машио! Давай думай, иначе там тебя могут обсчитать и…

— И вообще, — перебила меня сестра, откинув волосы в стороны, чтобы они потом упали словно водопадом ей за спину, — я хоть и стану самой-пресамой леди, но сделаю так, чтобы эта арифметика мне в жизни не пригодилась, ха-ха!

Я сложил руки на груди, склонил голову и сказал, пытаясь передразнить жесткий тон Суо, когда я у него учился (либо тон отца):

— Да там тебя с носом оставят — и потом плакала твоя жизнь элегантной леди на карете! Так что давай, покончи с этим рисом. Ничё не хочу слышать.

Она обиженно шмыгнула носом, но взялась за карандаш с новой решимостью. Не забыв при этом бросить:

— Я запомнила, Тораноо.

И пока Машио пыталась на листке посчитать деньги за рис… я вдруг почувствовал в душе такую тяжесть, точно мне наступили на сердце и неприятно продолжали давить — причем тяжелой подошвой сапога, какие носят в армии какой-нибудь. И промелькнула у меня мысль, что я с ней как-то резко себя повел. Ладно, если это я так по-дружески с Кито, но сейчас рядом со мной моя родная сестра, а я на нее так шикнул… Как папаша на меня порой.

— …Извини, — тихо сказал я, положив ладонь ей на голову.

Машио подняла на меня глаза, в которых сначала мелькнуло удивление, но потом его сменило облегчение, а уголки губ дрогнули в улыбке. Потом она указала на готовое число и прочитала его вслух:

— Шестьсот иен она оплатила за рис.

Стул, на котором я сидел, как силой ветра отбросило на другой конец комнаты, а я плюхнулся на пол, повалив за собой еще и те смятые в комки страницы тетради. Ставшая свидетелем этого бедствия, Машио прикрыла рот рукой и издала тихих смешков.

Я с трудом поднялся обратно и поставил стул на место. Сев за стол рядом с сестрой, я подпер щеку кулаком и тяжело вздохнул.

— Ладно, — спокойным тоном начал я, — давай еще раз. Тридцать пять сэн и восемь рин у нас есть?

— Есть.

— Нам их надо перевести в удобные для счета деньги, так?

Машио кивнула.

— В общем, триста пятьдесят восемь рин у нас получится. И это надо умножить на то, сколько у нас есть риса.

— Но я не знаю, как, — пожала сестра плечами. — Как эти сё и го перевести? Сколько получится?..

— Триста пятьдесят восемь на два с половиной — сколько?

Вдруг она чуть шире раскрыла глаза и быстро написала на листке пример столбиком, который также быстро и решила. Получилось восемьсот девяносто пять рин. Обрадовавшись, девочка радостно запищала и похлопала в ладоши.

— Молодчина, Машио, — сказал я и погладил ее по голове. — Первый шаг прошли. Осталось это все сложить вместе.

В итоге ответ задачи: тридцать пять сэн и восемь рин осталось у госпожи А как сдача. Машио переписала готовое решение в тетрадь, после чего, ловким движением рук как у фокусника, я достал спрятанный мной решебник и, раскрыв его на нужной странице, проверил написанное.

— Да, все верно.

— Ура!!! — выскочила Машио из-за стола и пробежала вокруг комнаты пару кругов. — У меня получилось!

В комнату постучалась и заглянула Хинадзакура, посмотревшая на ликования Машио с широко раскрытыми глазами.

— Что за шум, а драки нет?

— Машио уроки сделала, — объяснил я. Сестра же подскочила к Хинадзакуре и сказала:

— Я посчитала деньги и решила задачу! И без всяких процентов!..

Девушка постарше покачала головой и подперла руками пояс. На ее лице заиграла насмешливая улыбка, яко лично для нее эту задачу решить не велика хитрость.

— Ну, что скажешь, горе-учитель? — она уже обратилась ко мне. — Небось, сам чуть не запутался в этих ринах и сё, пока сестре объяснял?

— Да нет, — мотнул я головой. — Максимум, вымотался из-за того, что мы это до десяти вечера делали.

Хинадзакура выдохнула с той же ухмылкой и принялась успокаивать девочку на пике эмоций, поймав ее и утянув на первый этаж, на кухню, заговорив с ней о еде — и я остался один в комнате. Поднявшись из-за стола, я открыл окно, чтобы впустить свежий ночной воздух и выветрить вязкое как болото напряжение, вызванное домашней работой Машио и моей попыткой ей помочь, во время которой я ее чуть не напугал.

Зато все прошло хорошо. С горем пополам, но смогла сестра сделать арифметику, и я уверен, что ее ждет «пятерка» в табеле успеваемости.

Однако следующий день оказался не без сюрпризов. Машио вихрем заскочила в гостиную, где мы с Хинадзакурой разговаривали о чем-то своем. В это же время, пока мы беседовали, она зашивала разошедшийся шов, а я ей помогал его ровно держать, прижав гладкую и будто прохладную бархатную ткань вместе.

Подскочив ко мне и склонив голову на бок, сестра набрала немного воздуха и сказала, что получила за домашнее задание по арифметике:

— Я «четверку» получила, потому что училка злая.

Я глянул на нее, подняв брови. Это хорошо, что хотя бы «четыре» она получила — значит, наши старания не прошли даром, — но вот любопытно стало то, каков повод того, что она назвала учительницу злой.

Встав на ноги, Машио объяснила, почему она так отозвалась — и тут у меня сложилось дважды два:

— Она сказала, что решила я правильно, но не так, как она объясняла, за что она мне и снизила балл.

Неловкое молчание опять повисло в комнате. Из-за того, что хоть ответ и правильный, да решено все как надо, но от бедняжки потребовали другого решения, у меня в голове забурлила каша, которая начала кипеть так бурно, что субстанция рискнула выбежать из котелка и потушить огонь. Однако, в ушах зазвенел громкий хохот Хинадзакуры и он вернул меня на землю — топнув ногой, я заметил, что навис над полом, куда, получается, я чуть не упал, после чего затряс головой и выпрямился.

Девушка коварно улыбнулась и, погрозив пальчиком, сказала:

— А чего это в вашей «фабрике благородных леди» вдруг обязательно, чтобы было решено только так, как вам объясняли?

— Да я сама хочу знать, — пожала плечами сестра. — Вот же вредная ведьма!.. Вечно ее что-то не устраивает.

После этих слов, она скрестила руки на груди и надула щеки, показав свой праведный гнев, о который даже слова учительницы-ведьмы разобьются в щепки.

— В целом-то, — подключился я в разговор, — голова у тебя светлая. Кому бы что там ни понравилось… Эт я точно знаю, чойта.

Недовольное лицо Машио вмиг исчезло, сменившись улыбкой, и девочка мне радостно кивнула, сияя ярче Солнца:

— Именно!

[1] Сё и го — меры объема, где сё равно 1.8 литра, а го — 0.18 литра. Ныне используется для измерения риса и сакэ.

[2] Рин — валюта стоимостью в одну десятую сэна (одна тысячная иены).

[3] Кин — мера массы, равная 600 г.

Узор из волн

С Востока небо медленно светлело и становилось светло-голубым; облака расступались, давая дорогу ослепительному солнечному диску, который отражался бликами на глади озерной воды цвета ультрамарина. Песок, если прислушаться, тихо скрипел под четырьмя парами ног — скорее, тремя парами ног и одной парой лап, — и, если бы мы детьми бегали друг за другом, замедлял бы наши быстрые шаги.

Я расставил рядком четыре корзины, которые на меня взвалили друзья, шагавшие возле меня налегке. Хоть я и привык таскать много вещей, — широкие плечи и спина, которые я натренировал годами, легко выдерживали любую ношу, — стоило мне разложить корзины, как руки предательски задрожали и загудели от усталости, отчего у меня из губ сорвался странный смешок. А Хинадзакура с Машио кружились, хватаясь за ручки и хохоча, образуя небольшой песчаный вихрь под ногами, пока Кито в это же время красовался собой в полосатом комбинезоне для плавания.

Но это все — лишь мелочи, и они будут стоить того, чтобы сначала прыгнуть в воду с разбегу, а потом устроить на пикнике самый настоящий пир. Особенно учитывая то, сколько мы по дороге на пляж собрали еды помимо той, что мы вдвоем с Хинадзакурой успели состряпать.

Отойдя от корзин и скинув с себя верхнюю одежду, оставшись лишь в красной набедренной повязке, я расставил ноги на ширине плеч и начал разминку, наклоняясь сначала налево, потом направо. Две минуты упражнения — и я начал было поворачивать корпус налево-направо, выпятив руки в стороны, как вдруг нога будто сама по себе резко оторвалась от земли, перед глазами все завертелось, закружилось — пока я наконец не шлепнулся на песок. Такой податливый и прохладный, он принял меня в свои объятия, и я на мгновение замер, глядя в ясное, уже совсем утреннее небо.

— Я — Тораноо… и я упал на песок…

Пробормотав эти слова и улыбнувшись про себя, я решил не сдвигаться с места и просто лежать на песке, разглядывая редкие облака на небе, которые летали друг за другом словно стайки кедама, приносящих удачу[1].

Спустя пару минут, ко мне подошла Хинадзакура и посмотрела на меня с усмешкой:

— Что, лежишь? Отдыхаешь?

— Ага… — только это я и смог выдать, и лишь подложил руки под голову.

— Так, давай не отлеживайся лучше, а беги купаться. Вон, тебя Коно с Машио тоже заждались.

Взяв меня за локоть, Хинадзакура рывком подняла меня на ноги и стала толкать меня к воде; вместе с тем, она издавала всякие бодрые выкрики, словно продавцы на рынке, призывавшие прохожих купить у них чего, только тут она бодро звала меня идти к озеру, хотя я сказал, что сам могу подойти к воде. Кито и Машио, которые спокойно себе плавали, подключились к девушке и тоже стали кричать, что если я не пойду за ними, то я жалкий трус, но не успел я им ответить, как Хинадзакура со всей силы (и больно) ударила в спину.

Отчего я и шлепнулся в воду, и брызги разлетелись в стороны. А ребята заливались хохотом, смотря на то, как меня начало медленно уносить на середину озера — тут я опомнился и, снова расплескав воду, теперь стоял на уже скользком и шелковистом песке, который, однако, держал не хуже сухого.

— А ты боялся! — засмеялся Кито.

— Ничо я не боялся, — пробурчал я и отвернулся, скрестив руки на груди. — Меня от отдыха на песке взяли и отвлекли… вот сами тогда и таскайте свои вещи, дурогоны.

Хинадзакура подбежала ко мне, положила руку на плечо и сказала:

— Уж извини. Просто расшатать тебя захотелось, но я ж не со зла.

Делать нечего — к Хинадзакуре я повернулся. И, расстроенно выдохнув, не больно стукнул ей в лоб ребром ладони.

— Заслуженно, — тихо сказала девушка, потирая лоб.

Первую игру на воде, как только все успокоились, предложила Машио — будем играть в «морских чудовищ». На «камень-ножницы-бумага» определяют, кто будет морским чудовищем, которому нужно поймать остальных игроков. Если все игроки выбегут на сушу, «чудовище» проиграет; а если будут пойманы все до того, как заберутся на сушу — выиграет.

Угадайте, кто стал «чудовищем» в игре…

Машио, Кито и Хинадзакура разбежались кто куда, а я, зажав нос, погружался в воду, чтобы никто ничего не заподозрил — так я решил схватить всех за ноги, чтобы они еще и визжали. Только надо бы не переборщить с хваткой, а то некоторые упадут в воду и могут захлебнуться.

Первым я поймал Кито, который оказался до смешного неповоротливым, хотя, казалось бы, вокруг него не было препятствий. Он, как только я вцепился в его лапу как какой-нибудь воскресший пожиратель людей, дернул ей и заорал так громко, что эхо его крика услышали бы даже на Севере. Заливаясь грозным хохотом, чтобы соответствовать образу чудовища, я вцепился в него как обезьяна и повалил на мелководье.

Хохоча, Машио запаниковала и запереживала за павшего товарища (естественно, неискренне), и принялась с Хинадзакурой бежать вокруг нас с поверженным Кито: запутать «чудовищу» голову, чтобы он потерял их из виду, а они смогли легко унести ноги к берегу. Но я, несмотря на песок, который не только замедлял шаг, но еще и в который ноги проваливались, их почти догнал — задел пальцем ткань юбки, прикрепленной к купальному костюму сестры.

Отдышавшись, я поплелся к Кито, вытаскивать его из воды, и мы замахали девочкам руками. Первый раунд окончен со счетом один—два в пользу выживших.

— Так, а если мы оба выжили? — вдруг задалась вопросом Хинадзакура. — Как нам быть?

— А я вот, что придумала: выжило два человека — проигравший с «чудовищем» на «камень-ножницы-бумага» решают, кто будет следующим; если выиграл один, «чудовищем» будет выживший; а если выиграло сразу трое… — Тут Машио сделала драматическую паузу и перевела хитро сощуренный взгляд на нас с Кито. — То «чудовищу» придется опять поработать ножками.

Кито решил, что Машио бросила ему вызов. Это я понял по тому, как резко он поддался вперед и указал пальцем на нее, при этом крикнув:

— Ах так? Надменная девчонка, мы с Као тебя сделаем! И тебя, и твою подружку разом на дно утащим. Поняли, соплежуйки!?

За «соплежуек» Кито получил от меня пинка, от которого он с криком полетел на берег. Но тот просто взял, встал на ноги и храбро улыбнулся, сплюнув немного песка — видимо, набрал его в рот во время полета.

Пошел второй раунд, в котором я опять стал «чудовищем». Когда я опять поймал Кито первым, а потом уже и девочек, тот заныл и умолял добавить в игру роль охотника, чтобы победить «чудовище» и выпустить «выживших» на свободу, на что Машио лишь раскатисто засмеялась, прикрывая рот рукой — считай, отказала ему в этой идее.

Третий раунд, в котором «чудовищем» стал Кито, закончился тем, что он не поймал никого.

После игры же мы решили обсохнуть на песке под восходящим Солнцем. Кито разминался, изредка хвастливо напрягая мышцы как иностранец, решивший покорить сердце буквально собой, а Машио что-то искала в корзине, Хинадзакура как бы невзначай подошла ко мне и сжала своей грубоватой рукой мое плечо.

— Ух ты, Тораноо, — сказала она, подняв брови. — Я так вижу, ты знатно поднабрался сил. Какие крепкие руки…

— Дык я ж вам все помогаю нести, чойта, — ответил я, уверенно выпятив грудь. — Плюс работа моя требует… мощи. Иногда. Вот я так и сложен — не уровня Кито, но тоже ничего.

— Ой, с Коно понятно, но мне ты больше нравишься. — С этими словами Хинадзакура приподняла голову и поцеловала в щеку. — Ты не только сильный. Ты и добрый, и уверенный, и веселый.

— А ты тоже крутая, уверенная и милая девушка, с которой не скучно, вот, — ответил я с улыбкой и, обняв, аккуратно прижал ее к груди, чтобы она услышала мое сердцебиение.

Что уж там — девушка сама прижалась ко мне ближе и даже прикрыла глаза, чувствуя себя со мной в безопасности, ее теплое дыхание щекотало кожу моей груди; а я не мог не поднять руку и начать гладить ей ее мягкие волосы, медленно покачиваясь из стороны в сторону. Чую, будь я зверем, у меня бы были опущены уши, а хвост бы завилял, смахивая песок под ногами.

Спустя пару минут обнимашек, точно прочитав мысли друг друга, мы решили перевести тему на продолжение веселья возле озера и, нехотя отойдя друг от друга, направились к корзинам.

Из одной, куда я сложил свою одежду, я достал обеденную коробку с картофельными крокетами, которые я сам попытался приготовить, но получилось не без помощи Хинадзакуры, и другую коробку с лапшой с жареным мясом птицы. Хинадзакура же вытащила остывший омлет с рисом, коробку с восемью о-хаги[2]… и невесть откуда и как раздобытую бутылку кока-колы.

Разложив прочую еду на песок, мы взяли себе по паре коробок и отошли, чтобы не засыпать их песком, пускай те и были закрыты. Птица так же, как крокеты, покрыта хрустящей румяной корочкой, а нежный вкус ее белого мяса придавал лапше небольшой остроты; да и запах приятный витал в воздухе. Хинадзакура молча взяла из моего обеда немного лапши и один кусочек мяса, но я против не был — даже подозвал сестру и сам поделился с ней, а девочки дали попробовать и мне немного остывшего, но все же пряного омлета с рисом. Кито же я дал один крокет, а тот стал у Машио с Хинадзакурой вымаливать немного омлета, несмотря на наше предупреждение, что, остыв, оно будет не такое вкусное, как свежеприготовленное; как и ожидалось, попробовав кусочек от Хинадзакуры, он скривил морду и проглотил через силу.

Покончив с основными блюдами, мы перешли к сладкому. Опустив руку в корзину и нащупав что-то холодное и металлическое, я поднял свободную руку и, указав ей в сторону ребят, как бы театрально спросил у них:

— Народ, а знаете, что я ещё принес?..

— Кролика? — предположила Машио.

Нет, если бы я принес кролика, то я бы не держал его час или больше в корзине. Вдобавок, он бы, вроде, пищал.

— Косметичку? — выдала Хинадзакура. — Кстати, я ее искала везде, так что отдай.

Снова мимо — ибо мне незачем твоя косметичка. Я не любитель краситься и в платья наряжаться.

Кито же со взглядом, полным возбуждения, вообще поразил:

— Человека!?..

— Человека?.. — переспросил я. Тряся рукой в корзине, я спрятанной штукой издал звонкое побрякивание, после чего спросил: — Это, по-твоему, похоже на человека!? И то, я, по-твоему, преступник!?

Потеряв все догадки, все трое сразу наклонились ближе к корзине, куда я опустил руку. Выдохнув и покачав головой, я усмехнулся про себя: «Эх, бедолаги» — и медленно достал красную жестяную банку с фруктовыми леденцами.

— Короче, у меня есть леденцы, друзья. Подставляйте руки — сейчас я буду раздавать вам их.

Кито получил белый леденец с лимоном и фиолетовый с виноградом. Машио я дал виноградный, яблочный и ананасовый, а нам с Хинадзакурой наковырял по клубничному, апельсиновому и шоколадному. После того, как девушка благодарно взяла у меня леденцы, мы начали было лакомиться, как вдруг Кито положил руку на плечо. Я обернулся спросить у него, что он от меня резко захотел — может, ему где-то нужна моя помощь или еще чего, — но тот лишь молча зажал между губами лимонный леденец и подставил его другой конец мне.

Лицо Машио исказилось в улыбке, и она, схватившись за раскрасневшиеся щеки, радостно запищала:

— Давай, братишка!!! Сыграй же с братцем Коно в «сладкую парочку» — чтоб один леденец на двоих одним кусочком!.. Покажи, на что способен!

Хинадзакура же в это время зыркнула на Кито, и я бы сказал, что ее челюсть оказалась напряжена. Взгляд хоть и был похож на уставший, но в нем можно было прочесть все угрозы на свете на любом языке: причем угрозы были расправиться с ним обезглавливанием, расстрелом, сварением заживо в котле, сжиганием на костре, распятием и прочими радостями.

Испуганно взвизгнув, Кито отсел от меня. Проглотив свой леденец, он схватился за собственные колени, прижал к себе и упал на песок, что-то про себя бормоча.

— И чего он так испугался?.. — спросил я, решив поиграть в дурачка.

Машио же, соединив руки в замочек, закрыла глаза и выдохнула:

— Эх, а я так надеялась на драку за сердце братишки… еще и сам братишка Тораноо ничего не понял, такой дурак…

Если исключить то, что произошло эти несколько секунд, в остальном все закончилось хорошо.

После трапезы, мы оделись и сложили опустевшие коробки от еды в корзины, которые я опять понес сам, один; одно хорошо, что корзины после еды было нести намного легче. Хинадзакура, однако, решила понести открытые коробку с о-хаги в руке и бутылку кока-колы под мышкой. Кито съел один колобок риса в сладкой бобовой пасте, Машио — два, а Хинадзакура разделила пять колобков со мной поровну, чтобы было по два с половиной, и еще поделилась газировкой.

— Кто что думает о пляже? — спросил я, дожевав о-хаги. — Я думаю, что пришли мы… рановато. Пришли бы к девяти, вот людей бы и прибавилось, а так…

— Мне же жалко, что мы уходим, — протянула Машио мечтательно, — ведь мы так весело в «морских чудовищ» поиграли, аж еще хочу.

— Ну, мы можем и на улице поиграть в обычные «догонялки», так что не вешай нос.

— А на воде было веселее, — фыркнула Машио с улыбкой и запрокинула волосы за спину.

По-хорошему, с ней и не поспоришь…

[1] Слово «кедама» переводится с японского как «пушистый, шерстяной комочек». В японской мифологии кедама, приносящие удачу, так-то зовутся кесаран-пасаран — предполагается, что название появилось на основе фразы на испанском языке, означающей «будь что будет».

[2] О-хаги — сладости, изготовленные из сладкого риса и пасты из сладкой фасоли адзуки.

Поле боя в кругу семьи

А сегодня я стал свидетелем такого себе бедлама. Сейчас посмеетесь.

Это было сразу в тот момент, когда мы с Хинадзакурой, готовя гомоку-тираси[1], обсуждали то, что происходило вчера. Начнем с того, что я поехал в некий особняк в европейском стиле, где горничные попросили меня почистить засор в раковине (зрелище это не для слабонервных), а когда я с работой справился, они побежали за хозяином этого дома, чтобы он заплатил; я же в это время настолько погрузился в мысли о еде, которую я куплю на вырученные деньги, что не почувствовал чей-то толчок в спину и упал на пол. Тот человек, который меня толкнул, завыл аки кит, что я уничтожил рукав его платья, из-за чего пришедший к нему на помощь хозяин начал меня ругать и просто крыть всякими неприятными словами.

Я же напомнил им об оплате, на что они всучили мне мешок банкнот и пинком выгнали на улицу. Посчитали деньги — а это были американские доллары, — и получили целый миллиард, что несомненно много, но все равно было обидно за то, что простого, человеческого «спасибо» я не получил, а по морде наоборот получил.

— Интересно даже, — засмеялась Хинадзакура, укладывая маленькие квадратные ломтики ароматной красной рыбы на блюдо, — кто именно это был за наглый хозяин и его партнерша.

— Не партнерша, — мотнул я головой. — Оба были парни.

Причем оба, я так увидел, любили щеголять не только западными платьями. Они еще и пошли по континентальной моде с их будто опухшими губами и стрижками под горшок. Чего-то я сомневаюсь, что с таким лицом, как у них, ходит любой среднестатистический японец…

И тут я на мгновение замолк, вспоминая их раздутые лица. Я невольно провел пальцем по собственному подбородку, чувствуя легкую щетину. А потом вообще запустил руку к себе в гриву.

— Хотя нет, оба не подарок.

Хинадзакура, услышав эти слова, снова прыснула; я лишь пожал плечами и продолжил нарезать соломкой морковь для гомоку-тираси.

Вдруг, с улицы донесся медленно нарастающий подземный гул; за ним пошла тряска, от которой блюдо медленно подпрыгивало на столе, но я успел взять тарелку и накрыть блюдо, чтобы еда не упала на пол. Девушка прижалась к моей руке, закрутила головой в разные стороны и спросила:

— Это… это землетрясение?

— Надеюсь, нет…

Конечно, терзали сомнения по поводу землетрясений, но на всякий случай надо всех предупредить. Я побежал на второй этаж и заскочил в комнату слева от лестницы:

— Машио, беги на улицу! Возможно, землетрясение!

Девочка подскочила, искала что-то в комнате глазами, чтобы что-нибудь взять с собой, но, ничего не найдя, побежала вниз по лестнице. С Кито, жившему правее, я сделал то же самое — и наконец сам, побежав на кухню и поставив тарелку с гомоку-тираси на стол, взял Хинадзакуру за руку и выпрыгнул с ней на улицу, вслед за ребятами.

Машио взялась за рукава кимоно, которые сминала и разминала, взволнованно спросив у меня:

— Тораноо, что с нами будет?..

— Не знаю. Но мы… надеюсь, не пострадаем.

— Да, надо просто… — начала Хинадзакура, как вдруг ее слова заглушил резкий порыв ветра за спиной, вслед за которым закрылась входная дверь.

Гул и тряска, намекавшие на землетрясение, прекратились.

По улице повисло неловкое молчание. Мы вчетвером переглядывались друг с друга на наш дом, а потом и на высунувшихся из окон ротозеев; будь среди таковых я, я бы воспринял это как немую сцену в театральной постановке.

Наконец, первым заговорил Кито, спросив:

— Это были ёкаи?

— Ага… сразу демоны, тьфу, — бросил один из ротозеев и отвернулся.

Но этого было достаточно, чтобы больше удивить парня. А как только из нашего дома прозвучал чей-то громкий, раскатистый смех, Кито схватился за сердце и забегал туда-сюда.

— Демоны еще и в нашем доме! А я там свои меч и форму оставил, черт!.. Мы пропали, мы пропали…

— Кито, спокойно, — сказал было я, но тот лишь схватился за мою руку.

— Као, помоги прошу!!! — закричал он. — Я не хочу встретить смерть от рук демона в нашем с тобой уютном гнезде, где наша жизнь только началась! Умоляю, спаси!!!

Вот это истерика. Но все пошло еще дальше, так как, пока Хинадзакура пыталась оттянуть Кито от меня, Машио… стояла в стороне и смотрела на нас, склонив голову на бок с выражением лица, подобном кукле.

— Неужели, случилось?..

— Что случилось? Я, конечно, понимаю: любовь любовью, и она бывает разная; но у меня уже есть Хинадзакура, так что…

— Као, прошу!!! — перебил меня Кито очередным выкриком.

— А ты давай отцепись от меня, — указал я, пытаясь оттолкнуть его голову от своей груди. — Всю рубаху замарал слезами, паникёр.

После этого, я потянулся, немного размял руки и зашел в дом.

В доме повисла тишина, которую я б сравнил с той, которую оставляет после себя дом, захваченный сильно расстроенными чем бы то ни было призраками. Пока что было слышно лишь мои сердцебиение и дыхание… Вдруг из кухни раздался хохот демона, словно там открылся проход в Ад и теперь подзывает таких же любопытных дурачков, как я.

Медленно приоткрываю дверь на кухню… и вижу, что это смеялся мой папа. И, видимо, у него с мамой были гости.

Я подозвал ребят к себе, и мы стали наблюдать, о чем они будут разговаривать. Если своих родителей и родителей Хинадзакуры я знаю, то девушку в европейском платье и зверя в темно-синем кимоно и черном халате я вижу впервые.

— Ту женщину зовут Хисари, — объяснил Кито. — Это моя мать, гувернантка. Помню, после работы приносила всякие классные гостинцы и подарки от семей, у кого она ходила обучать детей.

— А тот зверь с усами в кимоно?

— Это твой батя — зверь с усами в кимоно! А с ней сидит Кирэйдзи, мой дед, командир. Знал, что он мне помог с поступлением в полицию?

— Какой важный, — прошептала Машио, прикрыв рот ладошкой. — Братиш, если что, спаси меня от него. Хорошо?

— Спасу, спасу, — сказал я и жестом указал сестре быть потише, чтобы услышать их разговор. Может, сделаем это поводом для сплетен. — Интересно, однако: о чем они будут болтать?..

А теперь о внезапно пришедших к нам домой родителях.

Папа мой — Сэкиэй — пришел в темно-коричневых безрукавке катагину[2] и широких штанах, а под ними у него было кимоно цвета куркумы. В его руках были кувшин токкури для сакэ и маленькая чашка, в которую он себе налил напиток из кувшина. Сидевшая рядом с ним женщина в бледно-красном кимоно с цветочным узором — моя мама, Ритан. Она взяла тарелку с приготовленным мной и Хинадзакурой гомоку-тираси и взяла две пары палочек для еды, одну из которых передала папе, чтобы они поели; а тот без лишних раздумий накинулся на блюдо.

Со стороны мамы сидели родители Хинадзакуры: мать Ниоу раскрыла веер, которым прикрыла пол-лица и помахивалась, а отец Рику — худой мужчина с повязанным вокруг лба полотенцем — тоже попивал алкоголь, но в отличие от моего папы был по виду чем-то недоволен. Со стороны папы же сидела девушка в европейском платье, попивая чай. Рядом с ней возвышался, скрестив руки на груди, некто, похожий на комаину[3] с темным мехом, светлой гривой и такими же усами.

Для удобства буду называть наших родственников по именам. Сэкиэй осушил очередную чашку сакэ с громким выдохом и подмигнул Ритан, которая потом дала ему отъесть суши напрямую с ее палочек. Глянув потом в сторону Рику, он будто дал ему знак своей чашкой, чтобы он начал разговор.

— Я знал! Я все знал и все понимал: наша Хина всегда была отчаянным сорванцом! То, вон, запустит по моей лавке жука-носорога и распугает посетителей… то придет с улицы домой с оттакенным синяком под глазом. Говорит: подралась с кем-то.

Сэкиэй рассмеялся и потянулся рукой в сторону Рику, будто пытаясь похлопать по его плечу. Он сказал бодрым, но поплывшим голосом:

— Да ладно те, Рику, брат!.. Боевая… боевая девка, да. Но разве ж это п-плохо, шоб… шоб вона могла… о-го-го, сколько?.. Да и сыну скучать не даст.

— Милый, тише, тише, — тихо сказала Ритан, погладив его по спине и взяв кувшин из рук. — Не увлекайся.

— И ты успокойся, Рику, — пригрозила закрытым веером Ниоу. — Вы, Као, так бы не отзывались о нашей с ним дочери, а то звучит так, будто не человек она Вам вовсе.

Хоть бы не было такого, что сказал чепуху мой отец, а тумаков от нее получил бы я…

Дальше, как только вопрос Рику оказался решен, Сэкиэй, отъев еще немного гомоку-тираси и похлопав по брюху, сузил глаза и издал тихий, глубокий рык — словно волк, что выискивет добычу. Остановившись на девушке в платье, он вдруг сказал таким бархатным голосом с хрипотцой, что аж в неприятную дрожь может бросить:

— Эй, дивчинка!.. Мож’т, тебе… тебе кимоно лишних подыскать, а? А то… ну, чё это? Чё это?..

— Вынуждена отказаться, — ответила ему собеседница с хитрой улыбкой. — Мне и в таких платьях хорошо. Подарки от благодарных клиентов, которые просят подучить своих отпрысков уму да разуму.

— О-о, это дело. А…

Ритан щелкнула палочками перед лицом Сэкиэя, приказав таким образом помолчать. Потом она повернулась к ней и спросила:

— Скажите, мисс. А есть ли у Вас возможность…

— Оставим формальности, Ритан. Можно просто Хисари.

— Поняла. Так вот, мисс Хисари, а я могу прийти к Вам домой и померить пару платьев? Я в подарок могу дать такую хорошую косметику, что аж кожа будет такой гладкой и бархатной, что аж нежнее любого атла́са.

— Но у меня мех, а не просто кожа. Я ж не совсем человек, Вы чего?

— Ничего, мы и зверолюдям сделаем красивые лица. Я тут знаю для этого кое-какой трюк, которым девочки с моего театра поделились.

После этих слов, Ритан и Хисари друг другу улыбнулись.

Это я знаю, как мама моя может легко найти с людьми (и не совсем людьми) общий язык; даже было дело как-то раз, когда она позвала меня с Машио на свое выступление в театре, где играет главную роль, и после игры она по-дружески пообщалась со зрителями. И даже представила им нас с сестрой — пока Машио радовалась общему вниманию, я, помнится, стоял как вкопанный и почесывал затылок с дурацкой улыбкой.

…Одному лишь Будде известно, сколько я слушал родительскую болтовню, но меня некая неизвестная сила оттолкнула от двери. Нечего и говорить, что я с грохотом полетел на пол.

— Эй, за что? — крикнул я Кито, толкнувшему меня.

— Да дай ты и мне посмотреть! — ответил тот, раскрыв дверь шире. Я жестом попытался отогнать его, чтобы его не нашли наши родители и ничего с ним не сделали, но он будто сам добровольно смерть встретить удумал!..

— А ну стой, паршивец! — рявкнул Сэкиэй, заметив Кито. Его голос вновь обрёл привычную громоподобную мощь. — Ты у нас хто таков будешь?.. Э…

Кито окинул взглядом комнату — осмотрел удивленные и раздраженные лица всех присутствовавших в кухне гостей, — и как ни в чем не бывало отдал честь и ответил:

— Офицер полиции города Ханачиру, Кито Коно. Чем могу Вам помочь?

Сэкиэй залился смехом и хлопнул себя по колену, после чего поднялся из-за стола и подошел к моему другу. Выглядело это как сцена из старинных легенд, где бравый воин отправился побеждать чертей, после которых оставался настоящий беспредел.

Воздух стал тяжелее, словно на ровном месте готова ударить молния, а сердце вдруг стало биться неслышно — и это когда происходящее медленно приняло вид сцены напряженного диалога двух воинов в исторических фильмах. Если дальше размышлять в этом ключе, то Сэкиэй будто возьмет на себя роль воина из клана сакуры цвета чернил, а Кито был бы бродячим рыцарем, борющимся за справедливость…

— Слышал… слышал о тебе, дорогой друг… — протянул Сэкиэй с лицом, расплывшимся в сальной ухмылке. — Проходи давай, чё ты… может, выпьешь за к’мпанию…

— С удовольствием, товарищ капитан, — поклонившись, ответил ему Кито.

Знал бы он, чем это закончится…

Наши мамы в этот момент вышли на улицу по-девчачьи поболтать. Они даже предложили Хинадзакуре с Машио присоединиться к их беседе, и после того, как девочки согласились, я, чтоб одному не скучать, пошел к другу и отцам на кухню. Сэкиэй и Рику стали петь себе на весь дом, нелепо болтать ногами и трясти тазом, что они называют танцем, а Кирэйдзи, рядом с которым сидел Кито, сохранял свое хладнокровное безразличие.

На столе, помимо остатков от гомоку-тираси, на которые я смотрел с какой-то тоской на душе, лежали еще кое-какие блюда: жареная курица с луком-пореем на шпажках, разложенные по тарелкам поменьше кусочки рулета нарутомаки[4] и маринованные огурцы и редька. Мясо курицы отдавало пряный аромат, от которого у меня заработали слюнные железы, и руки сами по себе потянулись к хотя бы одной шпажке. Мой папа, однако, успел это заметить, но не разозлился, а бросил мне, что я могу хоть всю его тарелку съесть. Так я и сделал — взял тарелку и начал есть первые пять шпажек, но, вспомнив о Кито, протянул ему оставшиеся две шпажки с мясом; тот же их умял за обе щеки с не меньшим удовольствием, чем я.

Сразу после того, как сакэ было выпито, Сэкиэю как будто стало скучно, поэтому он подошел к Кито и навис над ним, заставляя того отшатнуться в сторону, ближе к своему деду. Кирэйдзи же опустил взгляд на моего отца… а мурашки пробежались по спине у меня.

— Слушай… — начал Сэкиэй, чей голос вдруг стал похож на шепот при воспалении из-за ангины, — а ты не… не тот самый, который в участке меня испугался?..

Кито сглотнул.

— Э-э… да? Ну, просто Вы появились тогда очень неожиданно, потому я и дернулся.

Вдруг, Сэкиэй так разразился хохотом, громкостью которого можно сравнить с тем, что черти в Аду ударяли бы палицей о горы, вызывая там оглушающие гром и молнию. Лицо Кирэйдзи напряглось.

— Ну, так не пойдет!.. Такой трус в полиции… — Сэкиэй посмотрел на Кито исподлобья. — Да… да тебя любой чайник отгешефтить мож’т, даже без оружия. Что уж там… там… прям… Короче, ты понял меня, да? Не будь зябликом, вот.

Кито быстро закивал, подняв руки перед собой, чтобы мужчина отошел от него. И хотел было Сэкиэй, довольный тем, что напугал до чертиков офицера, выйти из-за стола, как его одной рукой за плечо схватил Кирэйдзи и потянул к себе. Зверь широко раскрыл глаза, оскалил клыки и стал ругать моего отца. Признаться, я думал убежать, если дед Кито заговорит, потому что ожидал от него такой же голос, как у моего отца. Но заговорил он больше с какой-то зажатостью в горле, а тон в конце некоторых слов срывался вверх.

Вот, кстати, что сказал Кирэйдзи:

— Что тебе сделал мой внук, наглый ты капитанишко!? Он не зяблик, он просто волнуется сильно!

— Эй, полегче!.. Я тут, вообще-то… учу твоего мелк’во уму-разуму, шоб вон не… не пужался. Неблагодарный!

— Но не так же жестко!

— А як по-другому пр’длагаешь? Шоб ты знал… н-не все так легко в жизни!..

— Деда… — зашипел Кито. — Дед, давай я разбе…

— Да, Коно, разберешься еще с этим варваром, — перебил его Кирэйдзи. Потом, он, однако, возобновил бичевание моего папаши: — Оставь моего Коно в покое, ежели хочешь разойтись со мной спокойно!

Тут Сэкиэй совсем разозлился и схватил Кирэйдзи за воротник кимоно, при этом рявкнув:

— Вздумал тут шутить со мной!?.. Наехал на капитана Сэкиэя — значит наехал на… на…

Но я не дал отцу договорить — потому что я, внезапно даже для себя, подскочил со стола, ударил руками по столу и сказал громко отцу:

— Хватит, пап! Не набрасывайся!

Кито, его дед и мой папаша вмиг обратили на меня внимание: первый замахал руками, чтобы я оставил наших стариков в наедине и не вмешивался в спор, второй удивленно выпучил глаза, а у третьего зрачки сузились до точек, словно выветрился напрочь даже намек на разум человеческий. Съежившись и сглотнув слюну, я чуть успокоился и сказал:

— Послушай… может, как я сказал, не стоит вот так набрасываться на людей? Лучше решать конфликты не насильственными методами — тем более, уже не в те времена живем, когда за любой косой взгляд в твою сторону можно кулаки пускать… и то, в лучшем случае.

Сэкиэй кивнул, будто выразив заинтересованность, и сел за стол. Кирэйдзи устроился рядом с ним; вот на него я и перевел взгляд:

— И Вы, Кирэйдзи, лучше помогите внуку стать смелее, а не заслоняйте его собой от каждой проблемы. Он потому у нас и трусит при любом удобном случае, что за его спиной всегда стоите Вы.

Коно, сидевший чуть поодаль, густо покраснел под своим мехом и замахал руками в мою сторону — скорее всего, умоляя меня замолчать. Я же жестами попытался показать, что контролирую ситуацию, а затем обратил внимание Рику на себя:

— А Вам, дядя Рику, давно пора перестать жаловаться на поведение Хинадзакуры. Примите и любите свою дочь такой, какая она есть. Она у вас замечательная.

В комнате повисла звенящая тишина.

— Да иди ты… сам знаешь, куда! — фыркнул Рику и помахал в мою сторону кулаком. — Будем мы такого-то ротозея слушать, да его нотации, никому не нужные. Ишь… выискался учитель!..

— Яйца кур’цу не учат!.. — злобно прорычал Сэкиэй, ударив кулаком по столу. Лицо было залито краской, а изо рта повеял терпкий запах, от которого я чудом удержался отворачиваться и прикрывать нос. — Только п’зоришь меня перед… перед…

Кирэйдзи резко положил руку на плечо и повернул моего отца к себе лицом.

— Вообще-то, я с ним согласен. Нам надо бы развиваться, а не топтаться на одном месте и следовать старым принципам.

— То есть, — зашипел Сэкиэй, скорчив неприятную гримасу, сравнимую с театральной маской демона, — хошь ск’зать… шо я — отс… отс… талый дурак, да!? Ты по з’бам давно не получал!?..

«Эй, эй, мужики! — подумал я. — Вы что, всерьез? Шутить изволите?»

Перепалка вспыхнула с новой силой, превращаясь в кромешный ад из криков, взаимных оскорблений и бряцанья посуды. Голоса стариков слились в единый издевательский гул, полностью игнорирующий здравый смысл.

Кито, дрожащими шажками, поплелся к стене. Вошедшие в помещение Хинадзакура и Машио разделяли его переживания: первая прикрыла нижнюю половину лица, вторая прижалась к подруге и с подрагивающими плечами скрыла лицо в одежде.

И тут — слепящая вспышка…

— Ах вы, пни старые! Пенсия, возомнившая себя главной! — выдал я на одном дыхании, подскочив с такой скоростью из-за стола, что чуть не опрокинул его. — Вы что, по-хорошему не понимаете!? Да вам бы черти в Аду все мозги отъели за такое поведение — и то они со вздохом уйдут, не найдя там даже намека на серое вещество!

Мало того, так еще и заговорил я явно не своим голосом. Звуки, которые я издавал, проговаривая скопленные претензии, словно исходил как из пучин Ада и бил по их ушам почти как звук удара лезвия меча о камень:

— Слушайте сюда! Мы в этом доме — уже взрослые мужики и женщины, чтобы слушать жалобы от вас, от перечников с развалин! Кто, тем более, вас звал сюда, черт побери!? Так зарубите ж себе на носу!

— Эй, ты!!! — гаркнул было Сэкиэй и потянулся ко мне, но ударился об стол, схватился за живот и согнул колени.

Будь я в адекватном состоянии, я бы подбежал и помог отцу, но не сегодня… Скажем, мне было приказано неведомой силой подойти к двум рослым лихачам, не считая моего друга, и довести тираду до конца:

— Ты, вон, приказал Кито не быть трусом. Тогда соизволь объяснить: что сделал ты, чтобы он при тебе не боялся совершить хоть одну ошибку? Он сам мне, было дело, такое про тебя рассказывал, на что не стыдно указать, что его грива еще не успела поседеть — а вот у тебя она начала проявляться, седина-то. Так запомни же: чем нервотрепки устраивать всем — себе в том числе! — лучше подумай хотя бы об отдыхе с Ритан. Отправляйся с ней куда-нибудь на Юг или вообще в заграницу, тогда и спокойнее люди спать будут, и ты сможешь от всех отдохнуть. Представь давай свой с Ритан отдых — даю пять секунд! Представил? Молодца, по глазам вижу. Теперь следующий. Это похвально, что ты, Кирэйдзи, за Кито горой стоишь. Но у тебя внук уже давно офицер полиции, поэтому, если уж и нервничает он, то лучше учи его бороться со страхами, а не прикрывай его вечно за спиной — а то так можно и жизни не знать, если под такой чрезмерной опекой-то!.. Думали, это все? А вот как бы не так, ведь у нас остался человек, взращенный стандартами старины, когда женщины боятся мужьям перечить! Еще и жалуется, что его родная дочь не последовала таким стандартам! Так если ж ты, Рику, любишь свою дочь, то будь любезен любить ее такой, какая она есть — даже если она, по-твоему, «недостаточно женственная»! Волнуюсь я за Хинадзакуру так из-за того, что она, по-хорошему, моя девушка, а своих близких и друзей я не желаю видеть несчастными! Если же делать женщин покорными и вечно кивающими мужьям-лоботрясам, то они — что мебель! А Хинадзакура вам — не мебель! Нет, если уж очень тебе хочется на женственных красоток полюбоваться, которые не перечат и все такое — тебе прямая дорога, не знаю, в Россию в Смольный институт благородных девиц, чай! Get back here[5]!!!

Сэкиэй дёрнулся, открыл рот.

— Не перебивай, я не закончил! — рявкнул я голосом, которого сам не узнал, и продолжил: — И запомните все: мы, люди, равны друг другу. Равны и дружны, как одна огромная семья. Поэтому, хотя бы при мне, проявляйте друг к другу уважение, а не разжигайте ненависть по любой чепухе! Пока вы сиё не запомните, обо сне и думать не смейте! А то вы ишь, что подумали: я вам не дурачок, который позволяет вот так потешаться над нами всеми! Да я хоть сейчас сделаю из вас, хрычей, порядочных мужчин, которые всем будут добры, за что и получат уважение в ответ. И чтоб не навязывали мне, что мужчины якобы должны быть либо черствыми сухарями, либо единственную эмоцию, какую они имеют право проявлять — это только бесконтрольную агрессию ко всему движущемуся и недвижущемуся! Вот этого я ни вам, ни вообще никому на этом свете не позволю, хотите ли вы этого или нет! А то — вот, видите, как я пальцем по горлу провожу!? Радуйтесь хоть, что это не знак, что всем вам крышка. Но знайте, что вы все тут досюда уже! Дармоеды!!!

И тут…

После того, как адреналин попустил, я сел обратно и ударил обеими руками по столу. А на меня смотрели все присутствующие на кухне, не зная, что и сказать.

Глаза Кито были широко распахнуты, рот приоткрыт, слегка обнажив клыки, Хинадзакура сглотнула, а Машио стала пятиться назад. У Кирэйдзи лицо выражало недоверие, глаза косились в стороны, в поисках поддержки, будто отказываясь понимать произошедшее и считая это абсурдом; а вот Сэкиэй искривил губы в оскале, словно сдерживая рык… Даже Рику, который просто стоял в сторонке, подошел и глянул на меня с удивлением.

Однако папаша мой закрыл глаза, медленно выдохнул и сказал:

— Мальчик, ты больной, знаешь, да?

Зато опьянение, судя по голосу отца, у него как рукой сняло. Однако, называется, радоваться все равно рано.

Перед глазами все поплыло, четверо мужчин пропали из виду. Голова стала тяжелеть, в ушах зазвучал какой-то гул, дышать стало тяжелее… еще и горло горит изнутри… точно проглотил швейную иглу, которая и колет горло.

— Как же болит… — сиплым голосом протянул я. И то голос будто сильнее царапнул по горлу.

— Да, хорош ты, парень… — проворчал Рику, но в голосе его сквозила скорее растерянность, чем злость. — Вспылил так, что аж…

В кухне повисла неловкая тишина.

Я положил голову на руки, сложенные перед собой на столе. Глаза медленно закрывались, дав мне на время погрузить мир вокруг себя в кромешную темень. Демон, давший мне так взорваться, поди, успокоил пыл и беспокоить никого больше не будет, но я, отсчитав пять ударов успокаивающегося сердца, мысленно все же прогнал его, чтоб уж наверняка. Знать его больше не хочу.

После этого, я почувствовал, как до уха дошли отголоски голосов нашей с Машио мамы — Ритан — и матери Хинадзакуры — Ниоу. Слов я разобрать не мог — да и не сильно хотелось, ибо такая тяжесть в теле была, что не давала повода разобраться в происходящем рядом со мной бедламе.

Единственное, что я смог почувствовать спустя какое-то время — это что-то мягкое и теплое у моей щеки. Улыбнувшись про себя, я медленно положил руку на ту поверхность, на которой моя голова покоилась.

Легкий смешок…

Бодрый женский голос, отдавшийся эхом над головой.

Легкое похлопывание по руке.

Через силу продрав глаза, я увидел…

— Эх, засоня!.. — Хинадзакура покачала головой, посмотрев на меня с улыбкой. — Небось, устроил взбучку, вот и силы у тебя пропали, так?

— Хи…

Слова в горле застряли.

Я медленно опускаю взгляд. Смотрю на то, что держу в левой руке, и чувствую, как к щекам поступает легкий жар.

Пожалуй, воздержусь оглашать, что у меня было в руке.

— Как спалось-то, Тораноо?

Девушка же была в приподнятом настроении — другого я и не ожидал. Отстранившись от Хинадзакуры на пару сунов[6], я поправил воротник своего кимоно, прокашлялся и задал вопрос:

— Слушай, а как там родители? Не сердятся, не ругаются?

— Нет-с, там наши с тобой мамы сейчас всем заправляют, — ответила Хинадзакура, махнув рукой в сторону кухни. — Твоя спрашивала, что у вас там за война была, а моя вызвалась устроить более спокойный ужин.

Спокойный ужин!.. Услышав эти слова, я рискнул выдать свою догадку:

— Без… без а́лкоголя?

— Без а́лкоголя, — кивнула она, и зачем-то тыкнула мне в нос.

Так оно и случилось. Сэкиэй, Рику и Кирэйдзи сидели тише одолженных котов; Ритан, Ниоу и Хисари продолжали свои светские беседы; Кито хвастался перед Машио, какой у нее брат — защитник; а я… молча попивал чай и заедал свежей порцией гомоку-тираси. Хинадзакура, конечно, иногда брала у меня по кусочку овощей с рыбой и рисом, но я и не был против.

И тут… свершилось чудо!

Сэкиэй, буркнув извинения Ритан, стал к ней ластиться аки уже влюбленный волк, а та же почесала его за ухом и игривым голосом приговаривала, чтобы он больше не хулиганил. Ниоу же с Рику просто обсудили случившееся и обменялись согласными кивками, при этом улыбаясь друг другу. Кирэйдзи же нисколько не поменялся, сидя возвышенно и напоминая стража, но уже сидел он за спиной Кито, к которому в разговор подключилась его мать.

— Да, — закончил он свою легенду, при этом ее местами приукрасив, — вот такой он у нас демонюга, если за слабого заступится!..

— Помню, помню, — кивнула ему Хисари. — Папа твой, Кодзютаро, такой же был амбициозный и отважный. Главное — смелый, как ты и друг твой.

Единственное, как по мне — он бы на моем месте был бы чуть более сдержанным. Во всем.

Пока Хинадзакура продолжала лакомиться гомоку-тираси, я глянул в сторону Кито и его мамы, поднял руку и спросил:

— Кодзютаро — это который сейчас в загранице, так?

Хисари кивнула.

— Он сейчас в Америке живет и работает. Но нам письма пишет.

— И приезжает иногда на недельку-другую! — добавил Кито. — Мне он даже привозил как-то раз целую железную дорогу! С рычагом управления, представляешь?

Одно хорошо — что все встало на свои места.

На следующий же день, после застолья, мы с Хинадзакурой пошли в магазин и купили по бутылке «Кальписа»[7]. Пока я попивал свою порцию, я вдруг осознал кое-что по поводу вчерашней вакханалии…

Говорят же, что «три женщины — базар, а семь — ярмарка», так? Я же считаю, что эти «базары» с «ярмарками» далеко не одними женщинами едины. Спор наших родителей и мое вмешательсво — этому живой пример.

[1] Гомоку-тираси — разновидность блюда тирасидзуси, распространенная в Осаке и Киото; все ингредиенты, включая рыбу, морепродукты и овощи перемешиваются с заправленным рисом.

[2] Катагину — жилет без рукавов с жесткими плечами, входит в состав самурайского костюма.

[3] Комаину — мифическое животное, напоминающее смесь льва и собаки.

[4] Нарутомаки — рыбный рулет из пастообразного фарша сурими с розовой спиралью и волнистыми краями, похож на крабовые палочки.

[5] На место!!! (англ.)

[6] Сун — мера длины, равная примерно 3.03 см.

[7] «Кальпис» — кисломолочный напиток, по вкусу напоминающий обычный питьевой йогурт. Бывает как классический сливочный, так и с добавлением фруктовых и ягодных соков — но в эпоху Тайсё продавался лишь сливочный.

Комар

Как только мир погрузился в темноту, в ушах отдался пронзительный тонкий звон, и пока он, писклявый и навязчивый, постепенно прибавлялся в громкости, он даже начал заглушать мое сопение. Я сглотнул и прикрыл голову футоном, надеясь на то, что меня он не достанет, но пищащий наглец не утихал, а будто захотел пошалить и спустился уже ближе к уху.

— Что это там кружится-то?.. — пробубнел я и повернулся на другой бок.

Писк не утихал. Некто продолжал кружить над головой; отчего я замахал рукой и стал ворочаться.

— Уходи… спать мешаешь. Б-брысь.

В ответ на эти слова, вместе с которыми пришел зевок, хитрый комар словно засмеялся: намерен продолжить меня отвлекать от сна. Но ладно мне мешать — хоть бы других, кто бы со мной спал в одной комнате, не будил, поэтому-то и стало бы отгонять комаров.

Как раз, этот самый проказник сел на руку. Злобно хихикнув, он стал ползать по коже тыльной стороны ладони и потирать лапки, чтобы совершить незнаемую проделку. Поднял я на комара глаза и пробубнил:

— Еще и ползает…

Свободная рука рассекла воздух и со звонким хлопком приземлился на ладонь.

— Совсем уже… — продолжил я причитать, пока снова не устроился под футоном.

Теперь стало тихо и мирно. Никакой комар больше эту ночь не потревожит… как мне кажется.

И тут — снова писк.

Тот же навязчивый писк, что беспокоил меня эту минуту назад. Стало быть, либо злодей не заглох, либо прилетел его товарищ.

И стоило мне повернуться и лечь спиной, как зазвенело от него то у левого уха, то у правого. В итоге же он приземлился мне на лоб, что заставило меня фыркнуть и раз потрясти головой, как когда собака от воды отряхивает шерсть.

— Только не лицо…

Я продолжал мотать головой и махать руками, чтоб ни один комар в итоге мне лицо не ужалил. Не говорю, что это мне лицо испортит, так как меня именно это не сильно волнует, но вот переживаю я, что чесаться сильно будет, а до крови расчесывать страшно, не охота.

Только вот комары стали скандалить. Один все кружился над лицом, а второй летал подле ушей… пока они оба в итоге не приземлились ко мне на лоб.

Что-то кольнуло мне в кожу лба…

— Ну, все, — рыкнул я, резко поднявшись с кровати на ноги, открыв глаза и схватив подушку, — я за себя не ручаюсь!..

Начал махать подушкой.

Набитый гречневой шелухой валик превратился в оружие возмездия, не дающий пощады паразитам, которые от него улетали, без перерыва хохоча с меня как с дурачка. Но мои руки не останавливались, а продолжали махать и отгонять комаров с надеждой, что они вылетят из дома.

— Брысь!.. Летите отсюда, — шикнул я, переступая с ноги на ногу и махая подушкой. Та свистела по воздуху, но нахальные кровососы миновали ее, кружась вокруг меня в поисках самого сладкого места на коже.

Спустя меньше минуты махов, подушка хлопнула мне по лицу. Крякнув, я грохнулся на пол, отбросив футон в сторону — и сон снова одолел меня. Пока звезды пританцовывали перед глазами, мое сердце постепенно успокаивалось, а на лице всплыла глупая улыбка.

— Хи…

Бой с комарами в итоге занял у меня десять минут. Не было ни выигравшей стороны, ни проигравшей.

Сестрицы на сцене

Дело было в Кадзамачи-дза — «Театре ожидания ветров». Так звался небольшой провинциальный театр у нас в Ханачиру.

Нас сюда позвала моя мама: сегодня она будет ставить пьесу, которую сама же и придумала, а папа же попросил Машио побыть одним из первых зрителей, прикрепив при этом меня как того, кто «уже знает уголки этого мира», чтобы сестра не заблудилась. Хинадзакуру с Кито он решил не звать.

— А чего так? — спросил я, натянув на ноги таби[1].

— А чё ты думал, — позволил папа себе съязвить, — на всех денег на билеты хватит? Иль у тебя лишние есть гроши?

— Ясное дело… — буркнул было я, но увидел, что папа лишь повернулся ко двору и потянулся. Это значит одно из двух: либо я ему уже наскучил, либо я могу поступать как вздумается, но ответственности он за это не несет.

Я обуваю ноги в сандалии дзика-таби[2] и выхожу на улицу. Дом моих родителей расположен на улице Кипариса, что расположена за две трети ри[3] от района Шафрана; пройдя еще дальше, можно попасть или в Осаку, или в Нару. Помню даже, как тут мы с соседскими мальчишками в детстве родителей друг друга на уши ставили: особенно сейчас мне вспомнилось то, какой мой папаша суеверный, раз воспринял всерьез то, что к нам домой заявились черти и разнесли все, что движется и не движется перед их глазами, хотя мы просто опрокидывали подставку для его меча, открывали шкафы и вываливали на пол мамин футон. И обезьяне понятно, что он взял меч в руки и стал им махаться — благо, что он отошел на пару шагов, чтобы меня с сестрой не задеть. Мама его тогда еле в чувство привела! Конечно, после этого и мне всыпала на орехи, но что тут уж поделаешь? Так и жили.

Вспоминал я себе года, когда я был тем еще неугомонным сопляком, как вдруг слышу, что входная дверь открывается, и на улицу выходят Машио с мамой. Волосы мамы были украшены «счастливой заколкой» с цветами вишни, кимоно на ней было бледно-алым с дымчато-белым поясом; нижнюю половину лица скрывал веер с вишневым бутоном. На Машио же было надето платье, похожее на наряд средневековых аристократок[4]: поверх белого кимоно и красной юбки были надеты куртки с широкими рукавами цветов берлинской лазури, бледных опавших листьев и алой глицинии; веер в ее руках был закрыт, и носила она его как жезл. Я шутливо подергал бедрами и издавал квохтанье как у куропатки, на что она в ответ показала язык.

— Так, ребятишки, — сердито зыркнула на нас с Машио мама и махнула веером в сторону от себя, как когда она отгоняет мух и комаров, — полно вам потешаться. Нам следует малость поторопиться. Давайте, вперед!

Подойдя к Кадзамичи-дза, я поднял глаза на расписание, где было сказано, что мать выступит после некой труппы «Сестрицы Мута». Я повернулся к маме и спросил:

— А ты не знаешь, кто эти «сестрицы»?

Хотела она было начать объяснение, как вдруг Машио с удивлением ахнула:

— Ты что, не знаешь «Сестриц Мута». Эти элегантнейшие и красивейшие девицы… они такие красивые и изящные, что даже я — великая и неповторимая Као Машио — не могу не позавидовать их красоте!.. А ты не знаешь, кто это!?

— Да, не знаю, — ответил я сестре, пожав плечами. — Как будто это плохо!

И вообще, если я хорошо помню, если я ходил с мамой в театр, то запоминал как раз мамины постановки. В ее же выступлениях мне нравилось то, насколько она харизматично играет персонажей: будь то коварные принцессы-соперницы, крадущая сердца тех, на кого глаз положили главные героини, или бодрая оторва, которая подбадривает отважного воина или иностранного принца посвататься либо с ней же, либо с главной героиней. Как будто она не играет в театре, а словно в детстве балуется с подружками и играет в полицейских и воров.

Мама лишь засмеялась в ответ на вспыльчивый возглас девочки и указала жестом зайти в здание театра. Как раз, как только мы с сестрой сели за свои места, раздался хлопок деревянных колотушек хёсиги[5], который становился постепенно из медленного более быстрым и тихим. Повернув голову вправо, я увижу Машио, которая не может сидеть на месте ровно от волнения; хоть бы она не запуталась в своем платье. Посмотрю налево — и кого я вижу!

— О, Кито, ты тут откуда?

В зале, помимо Кито Коно, в задних рядах сидели другие офицеры в форме. Пока остальные офицеры друг с другом что-то обсуждали, сам Кито сверкал мне дурацкой улыбкой и даже снял перчатку, чтобы помахать рукой.

— Да так, — ответил парень на ранее заданный мной вопрос, — с ребятами решил отдохнуть после одной миссии. Говорят, труппа Цветных звезд поставит пьесу по сценарию твоей матери.

— Ты ж тоже посмотреть пришел? — задал вопрос другой молодой мужчина, что был с щетиной, загорелой кожей, и сидел рядом с Кито. То есть, Эй Ясукиё.

— И тебе привет, Эй. И да, я не один, однако.

Как по сигналу, Машио выпрыгнула и со смешком хлопнула в ладоши Кито. Тот в ответ засмеялся и потрепал волосы девочке.

И тут, как раз в ответ на смех моего друга, из-за сцены послышался чей-то возмущенный крик:

— Алё, вы там, в зале! Хватит ржать!

Кито дрогнул, и прыгнул обратно на место.

Эй же спросил тише:

— Тораноо, это ж твоя сестра, да?

— Да, Машио ее звать, — кивнул я. — Такая же гиперактивная, как Кито.

— Не докучаете хоть друг друга?

Я лишь мотнул головой, бросив простецкое: «Не-а» — и повернулся к сцене.

Сразу после этого, заиграла флейта. Занавес, украшенный в красную, синюю и черную полосы, начал медленно сдвигаться в сторону. Обрадовавшаяся начинающемуся представлению Машио тоже прыгнула на место. Занавес открылся, и эхом раздался стук огромного барабана.

И вот, что мы все увидели потом…

На сцене появилась девица в кимоно щегольского желтого цвета хурмы со светлыми волосами, завязанными в два хвостика на макушке. Она бежала по сцене и то и дело ойкала, пытаясь подбирать выпавшее из ее рук то одеяло, то сямисэн с плектром, то чуть ли не спотыкалась на ровном месте — но держалась молодцом, что для такого переполоха весьма похвально.

Вслед за ней появились еще две девицы, которые что-то оживленно обсуждали. Девица с открытым лбом и большим красным бантом за волосами, на которой было кимоно в зелено-черную клетку ичимацу[6], смотрела на собеседницу с доброй улыбкой и тихо посмеивалась. На это весьма пылко отреагировала девица с темными волосами, завязанными в две косички, небрежно носящая кимоно цвета ляпис-лазурита — хоть мы в зале и не слышали, что они говорят, но я смею предположить, что девица в синем сильно бранит подругу. Знать бы, однако, почему сразу в брань пускаться…

Снова заиграл сямисэн, и чей-то голос издалека начал протяжно петь:

Ах, как неспокойно сегодня!

В доме сестриц Мута, что ниже Мусаши[7] построен,

С утра балаган да шум.

О-Сити гневается на сестру ро́дную:

Обед не был сделан руками ее;

О-Саки же все кивала да кивала

На старшую сестру, кто уборку с готовкою

На плечи свои взвалила.

Не поверила О-Сити, сестру стала отчитывать,

А юная О-Саки все слушала да соглашалась.

Только вдруг младшая на старшую руку подняла,

Как сразу О-Мицу рукавом уши закрыла,

Да сестры чтоб утихли жалобно взвыла.

Девицы зыркнули на их общую подругу и сели: «зеленая» склонила голову и выдохнула, а «синяя» скрестила руки на груди и с важным видом выпятила нижнюю губу.

«Желтая» взяла поваленный в кучку сямисэн и покрутила в руках, после чего протянула его «зеленой», подняв на нее глаза. Раздался очередной удар по барабану, и на этот раз запела флейта, передав переживание девушки; постепенно становясь громче, и сямисэн дал наконец о себе знать.

— Ах, О-Саки, как быть, не пойму я!..

Сямисэн мне дается твой весьма с трудом.

Расстроится же Господин.

Покачала О-Саки головою,

Взяла инструмент в свои бархатные руки,

Да за струну потянула, дав ему запеть.

— Ты ж, милая О-Мицу, не учила ль игру?

Как же запамятовала ты песню?..

О-Сити же,

Смотря на сестер взволнованных,

Со хитростью в глазах говорит:

— Нашли, с чего беды ворошить!

Залилась она хохотом.

Ах, бедняжки-сестрицы!..

Господин их будет скоро дома,

А песня для встречи не готова.

Слева от меня раздался самодовольный смешок Эй.

— Права ж О-Сити, однако! Будь я их господином, не хотел бы я встреч под оды слащавые, ибо это уже устарело лет как сто.

— Естественно, что устарело!.. — шикнула на него Машио, сидящая правее меня. — Это ж в старину какую происходит, а у них, может, такой обычай есть.

— Эх, аргументаторы… — фыркнул Коно с улыбкой и положил руки за голову. Парень он, однако, довольно хулиганистый — для офицера-то.

На сцене «синяя» взяла из подноса пустую тарелку и палочки для еды. Подносит палочки к губам, после чего широко открывает глаза и кидает тарелку на поднос — точнее, просто поднимает резко руки и кладет тарелку дном вверх, шлепнув при этом по ней.

«Желтая» отпрыгнула, а «зеленая» подбежала к подруге и придержала за плечи. Потом последняя стала оживленно махать рукой, будто комаров отгоняя.

— Бездельницы гадкие!

— Чего ж ты кричишь так, сестра!?

— Обе — громче стайки мух!!!

Не до шуток было О-Сити…

Решила она, душа коварная и злобная,

Проучить дев безвинных!..

Под ноги О-Саки пнула она,

А на О-Мицу замахнулась сямисэном!

«Синяя», словно демоном одержимая, выполнила точь-в-точь описанные певучим голосом рассказчика действия: взяла сямисэн и подняла над головой, встав напротив «желтой», что в страхе выставила ладонь вперед.

Но ситуацию спасла «зеленая», взяв «синюю» за ноги и потянув на себя, чтобы та грохнулась на пол. Разгневанная «синяя» рявкнула на старшую сестру, повалила на пол, взявшись за плечи, и выпятила пальцы так, будто кот-оборотень, что собирается выцарапать своей жертве глаза — однако ее словно сильным порывом ветра отбросило назад.

В ответ на эту картину громко засмеялись офицеры, среди гогота которых можно разобрать всякие неприятные слова, которыми они называли девушку. Кито тоже еле сдержал смешки, прикрыв рот кулаком.

Знал бы я, что произойдет дальше… Сейчас посмеетесь.

Первой резко поднялась «синяя» сестра, следом — «зеленая», а последней прыгнула «желтая». Они одновременно подняли сжатую в кулак правую руку в воздух, прыжком повернулись к зрителям спиной, шустро потрясли бедрами и повернулись обратно лицом к нам. После чего флейта заверещала на весь зал звуком рвущегося платья, барабаны быстро забили, словно на улице прогремел гром…

— Жгите, ребята! — раздался крик Эй среди безостановочного хохота зрителей, а те три сестры-балбески хаотично стали дрыгать руками и ногами, танцуя так, словно выпили пять кувшинов а́лкоголя, и запели:

Темно, как в погребе!

Темно, как в погребе!

Раньше-то люди путешествовали на чужой спине или на каретах.

А нынче, как во сне, поезда снуют куда хотят!

Теперь, из-за дыма, в тоннеле темно, как в погребе!

Темно, как в погребе!

После того, как опять ударил барабан, сестры застыли на месте, поставив руки по швам и скорчив глупые улыбки, и упали на сцену. Но подняли каждый свою правую руку и крикнули: «Вот так!»

Пали в итоге сестрицы Мута —

Нашел их сластолюбивый Господин в крови,

Что пролилось больше, чем в бою при Дан-но-ура[8].

Занавес задвинулся обратно справа налево, отрезав зрителей и «сестер» друг от друга.

Зал зааплодировал трем актерам, сыгравшим эту нелепую сцену — особенно громкими были овации Кито и его компаньонов-офицеров. Машио тоже радостно запищала, прыгая на месте, а я, все еще переваривая в голове происходящее, повернулся к ней и спросил:

— Это и есть примеры элегантности и изыска?..

— Ну конечно! — бросила Машио, даже не посмотрев на меня.

Тогда… это очень даже хороший пример! Самая что ни на есть изысканная женская элегантность — собственной персоной. Но есть в самой сцене один не очень приятный момент, о котором я потом разузнаю.

После того как три «сестрицы» умчались за кулисы, зал ещё минуту гудел от восторга. Кито рассказывал своим еле отдышавшимся коллегам о чем-то своем, а Машио же тоже еле отошла от эйфории и села с улыбкой на лице, приобняв согнутые в коленях ноги. Кто-то в задних рядах кашлянул.

Пьеса по маминому сценарию была о том, что посватался с ней некий вояка, прислуживавший Императору, а полюбила-то она фермера-простака. Вояка, однако, был такой кровожадный ревнивец, что фермера послал на войну, после чего поженился на главной героине. Но сразу после того, как та почувствовала скорое появление их общего ребенка на свет, того витязя треклятого тоже отправили воевать — но тот уже погиб. Из хорошего, пускай и потрепанный, но фермер к ней вернулся, и зажили они долгую, счастливую жизнь, да ребенка этот добряк согласился оставить, хоть и не его он был.

Фермера, кстати, играла как раз моя мама: на ней были простые кимоно и штаны, белый пышный парик, похожий на гриву комаину, и лицо раскрашено в нежно-розовый с красным узором под глазами и на щеках. Естественно, игра сопровождалась стихами, на которых — как мама рассказала — настояли ее подруги-актрисы: их в сценарии не было изначально, потому они сымпровизировали.

Как мама с ее подругами закончили играть, а часть людей покинула зал, к нам вдруг подошел парень в том же кимоно щегольского цвета хурмы, что был на одной из сестер, и позвал за кулисы. Хорошо, что мама дала добро — говорит, ее папа проведет до дома. Оглянувшись назад, я вижу, что и Эй вышел из зала, махнув нам рукой — мол, дела у него, потому дальше мы уже сами по себе.

За кулисами же мы с Кито и Машио застали как раз настоящих «сестриц Мута» в тех же кимоно, но без вычурных причесок. И «девица» в кимоно с черно-зеленым узором ичимацу сидела с обычными короткими волосами. А та, что в кимоно цвета ляпис-лазурита сидела не с косичками, а вообще со стрижкой с угловатыми очертаниями.

— Да-да, вы правильно догадались, — сказал парень в желтом кимоно, — мы, считай, являемся актерами оннагата. То есть, парни, что в театре играют девушек.

Я лишь медленно кивнул, не придумав подходящие туда слова, что описали бы эмоцию, которая как бы и удивление, но граничащее с любопытством и пониманием. Кито же не удержался от язвительного комментария:

— А уж я-то думал, что ж случится, влюбись я в ту же О-Сити со сцены, а она оказывается парнем!..

— Чем не идея для сценки? — вдруг хлопнула в ладоши Машио. — Отважный офицер полюбил неземную красотку, которая оказалась мальчиком, но их чувства оказались сильнее любых предрассудков…

— Я, так-то, как раз про это. Наоборот, не хотел бы я быть с красоткой, которая окажется одетым в женские кимоно парнем…

За это он получил от меня локтем в бок.

— Кстати, — сказал тот же парень в желтом кимоно, — если вдруг вам оно надо, меня зовут Кикутэй Нацуки. Тот, что в зеленом кимоно — Кабаяма Шун, а тот, что в синем — Мори Кай.

А настоящие-то имена у этих «сестриц» довольно человеческие. То есть, получается, у «братцев», коль они — парни.

Из вежливости я решил представиться им в ответ, и даже познакомил как раз с Кито и Машио. Про последнюю я даже не постеснялся сказать им, что она считает себя их преданной поклонницей; на что сестра, однако, не обиделась, а наоборот гордо подняла голову, как бы сказав: «Да, я такова!»

Кай же, оказавшись довольно дружелюбным парнем, задал такой вопрос:

— Слушай, Тораноо, как тебе наша миниатюрка-то?

— Хороша, однако, — ответил я с кивком. — Конечно, есть у нее один нюанс, но на него можно спокойно закрыть глаза.

Услышавший слово «нюанс» Шун посмотрел на меня с приподнятой бровью.

— Какой такой нюанс?.. — спросил он.

— Наверное, — первее меня ответила Машио, — он про то, что конец миниатюры получился довольно жестоким.

— Вот, да, — кивнул я сестре. — Это такой себе финал для трех как бы дружных сестер, которые до того «разругались» друг с другом из-за какого-то козла-сластолюбца. Это ж прям как в «Школьных днях», чойта.

Кито скрестил руки на груди и выдохнул:

— Да, я б тоже не хотел себе такого конца… А у бедных сестриц он вон каков…

— Прям как в «Школьных днях».

Нацуки же почесал затылок с неловкой улыбкой перед тем, как начать свое объяснение:

— Мы этой миниатюрой хотели показать, в какой-то степени, что как раз ссориться родным людям из-за чепухи не нужно. Иначе до добра это не доведет.

— Мышиная возня у них, так сказать, — вторил ему Кай.

Короче, ясно — особо интересного у них не выпытали. Просто ссора трех девиц, которые у разбитого корыта остались. Зато хоть поставили в этом вопросе точку.

А как мы с Кито и Машио шли домой, первый меня спросил:

— Кстати, ты что, знаком с тем рикшей?

— Да, — ответил я так, будто это нечто очевидное. — Я ж, вроде, о нем рассказывал: когда я у него дома делал свою работу, а потом поел бататовой каши.

В голосе Кито протяжно зазвучал возглас озарения, вслед за которым пошел кивок. Машио же злобно засмеялась:

— Теперь, у братца Коно появился соперник за сердце братишки Тораноо! Неужели это конец для нашего героя?..

— Нет, нет, — мотнул я головой сестре, — это на вряд ли. Может, у него уже кто-то появился, а то это некультурно получится.

Она же в ответ лишь закатила глаза.

[1] Таби — носки до щиколотки с отделенным большим пальцем, застегиваются с задней стороны ноги.

[2] Дзика-таби — обувь с раздвоенным носком и гибкой резиновой подошвой, похожая на носки таби.

[3] Ри — мера длины и расстояния, равная примерно 3.9 км.

[4] Речь про дзюни-хитоэ — многослойный костюм японских аристократок периода Хэйан (794—1185).

[5] Хёсиги — деревянные трещотки/хлопушки, состоящие из двух брусков дерева, соединенных шнуром.

[6] Ичимацу — двухцветный узор в виде шахматной доски, где чередуются квадраты или прямоугольники. Назван в честь актера Саногавы Ичимацу, который как раз носил штаны с таким черно-белым клетчатым узором.

[7] Речь об исторической провинции Мусаши — соответствует современной столице Токио и частично префектурам Канагава и Сайтама.

[8] Бой при Дан-но-ура — война между кланами Минамото и Тайра, произошедшая 25 апреля 1185 года при заливе Дан. В этом бою победил клан Минамото; клан Тайра же был разгромлен.

Пороховая бочка

Как-то раз Кито рассказал одну интересную историю.

Начну с того, что он буквально прыгнул передо мной и Хинадзакурой во время нашей с ней прогулкой. Глаза Кито бегали туда-сюда, дыхание частое, но на лице была довольно-таки дикая улыбка.

Он даже схватил Хинадзакуру за плечи, потряс ее и крикнул:

— Народ! Тут такое со мной случилось!..

— Что, волки покусали и заразили бешенством? — засмеялась девушка.

— Нет, не это. Другое! Я был на задании, и там такое произошло, что вы упадете, если услышите!..

— Эт ты сейчас упадешь, — сказал я, отцепив своего друга и Хинадзакуру друг от друга, — отпусти ее.

Кито в ответ злобно на меня зыркнул исподлобья.

— Это первое, — продолжил я. — Второе: успокойся и рассказывай, что там у тебя случилось.

Уже на это Кито ответил двумя резкими вдохами и выдохами, и на лице снова появилась улыбка. Мы втроем пошли в город, слушая его историю о его задании.

«Вы ж знаете господина Атори Амона, так?

Так вот, он как раз дал мне и братьям моим по оружию задание: уничтожить опасную преступную группировку вместе с их лидером. Эта группировка, по слухам, терроризировала Токио с отчаянной надеждой якобы превратить его обратно в столицу феодальных времен.

Отдав командиру Амону честь, я и мои два верных товарища вышли на охоту. Засекли их у входа в парк».

— Как раз где вы, голубки влюбленные, и отдыхали! — поддразнил Кито.

Хинадзакура, ни капли не смутившись, лишь пожала плечами. Мы с ней не то чтобы прям отдыхали, а в целом просто гуляли себе по городу.

Кито, однако, продолжил свою легенду.

«Оценив ситуацию, я жестами сказал соратникам, чтобы мы их окружили. Двое разошлись в стороны, а я подошел ко входу и смог рассмотреть бандитов поближе.

Вкратце, они были похожи на доблестных самураев, которые потеряли своих хозяев. Но вместо того, чтобы сражаться поодиночке или в такой же команде за честь и великий дух Ямато, они озлобились на род людской и стали кровожадными разбойниками…»

Наш горе-сказитель, однако, опять сошел с темы:

— Как в тех исторических фильмах! Знаете ж такие?

— Нет.

В ответ на мои слова, Кито вдруг посуровел. Такая у него была хмурая морда, аж того и гляди обидится и молча уйдет. И тогда я бы призадумался, не переборщил ли я и попытался бы с ним помириться.

К счастью, однако, он лишь отвесил мне щелбана по лбу и сказал с усмешкой:

— По тебе, по дурачине, это понятно.

— Тоже мне, — фыркнул я. Пошла теперь моя очередь побыть, так сказать, обиженным соплячком: право же, эти нахальные офицеры говорят как какие-нибудь высокомерные токийцы.

И нет, это я не пытался оскорбить токийцев — люди бывают разные.

Вернемся к истории Кито. Дальше он рассказал вот, что:

«И стало вдруг неспокойно!..

Злые и наглые бандиты раскусили наш план и пошли сразу в атаку. А они были выше и сильнее нас троих вместе взятых, и лица их были страшнее самых страшных лиц демонов и ведьм! Один из них даже крикнул:

— Тебе не победить меня, жалкий городской! Слава сёгунату! Героям из Ако[1] слава, долой предателей!!!

Но я не отчаялся, а сразу взялся за дело! Я вынул саблю из ножен и с криком побежал на разбойников. Ах, как умело мы махались мечами!.. Искры так и летели во все стороны.

Как только я позвал мой отряд на помощь, мы и начали действовать всерьез. Помните, я рассказывал, что преступники были выше и сильнее нас всех? В таком случае, мы втроем должны действовать под стать волне-убийце — как никак, капля камень долбит!»

Честно, ощущение такое, будто Кито пересказывает сюжет фильма сомнительного качества — слабо верится мне в то, что события с ним произошли такие масштабные, как он обо всем рассказывает. С другой же стороны, воображение у него добротно развито, так что он любую скучную историю может превратить в такие вот небылицы.

Хинадзакура же отнеслась ко всему, скорее, со смехом. Взяв подолы хакама цвета кармина, она покружилась на месте и прыгнула перед другом, расставив руки широко в стороны.

— А чего же мы только про победу рассказываем, а? — спросила она, склонив голову набок. — Может, были неприятности какие, о которых ты зачем-то умалчиваешь?

Опешивший Кито скрестил руки на груди и самоуверенно поднял голову в небо. Он отвечает:

— Это вопрос репутации. Негоже простым смертным смеяться над великими воинами!

— Так пусть это будет дружеской тайной, — предложил я, протянув руку.

— Да! — кивнула девушка. — Просто доверься нам, мы никому ни гу-гу!

В ответ Кито сощурился и погладил подбородок пальцем. Через пару секунд на лице у него будто увеличился возраст: оно потеряло ребяческую мягкость, глаза смотрели мимо меня и Хинадзакуры, куда-то далеко…

«Бой-то был славным… да вот только пали мои два верных друга в бою. Раны их были серьезные, и их было достаточно, чтобы убедить меня ринуться в бой с новой силой! Лишь бы успеть и их спасти.

Первому я промеж глаз зарядил, второй лишился способности пользоваться ногами, третий же убежал как подлый трус и молил пощады!..

Остался лишь руководитель.

Злодей сухо засмеялся, обнажил свой клинок и с коварной лыбой, обнажавшей его зубы, облизнул его. Времени хватит, чтобы я вонзил саблю ему в сердце — потому я и побежал на него с отчаянным воплем, сорвавшимся из пылающей пламенем войны моей груди:

— За Императора! В атаку!!!

…Но вдруг у меня резко потемнело перед глазами».

— Можно на пару секунд тебя перебить?

Кито лишь молча посмотрел на меня. Челюсть он сжал так, будто он сдерживается, чтобы не прыгнуть и не разорвать меня, словно тигр.

Однако это меня, дуралея, не напугало. И я спросил:

— Ты говорил, что ты дрался сильнее, чем волны-убийцы, но тогда почему твоя форма полностью в порядке?

— А… в каком смысле?

На его лице, в котором вдруг вернулись более ребяческие черты, заиграла глуповатая, нервная улыбка…

— Не должна ли она, типа, помяться и порваться от боя такого? Еще и ни пятна ни на тебе, ни на той же форме.

— Ясное дело… я в реку прыгнул, чтобы смыть с себя всю грязь, — пробормотал Кито, зачем-то отведя взгляд.

Я наклонился к Хинадзакуре и шепотом передал ей свое недоверие. Ладно там самое начало, до только что упомянутых «потерь» — это можно списать на самые обычные небылицы, которыми можно скрасить вечер. Но вот сейчас, как только рассказывает мой друг о том, что бой идет весьма не по его плану, в мозгу зарождается одно очень неприятное подозрение: Кито Коно постепенно сходит с ума, с такими-то поворотами на повороте. Так еще и имеются в его истории пара противоречий, которые бедняга не желает признавать.

А вот сам Кито, теперь уже с довольной улыбкой, опускает в этой истории занавес.

«Но, когда я открыл глаза, я увидел расплывчатый облик ангела в форме красивой и нежной медсестрички. Она посмотрела и на меня, потом положила свою бархатную, словно лепестки пиона, руку мне на лоб… и улыбнулась мне.

— Не бойтесь, — сказала она певческим голосом.

Чувствуя, как огонь снова загорается в моем сердце, я спросил ее имя. На что она ответила тихим и нежным шепотом:

— Меня зовут…»

Не назвав имя человека, Кито вдруг замер на месте. Потом, сглотнув, он обернулся и глянул за спину. Надеюсь, меня никто не осудит, но я тоже глянул за спину друга.

Прошла мимо нас довольно-таки симпатичная девушка с волосами, завязанными в пучок. На ее плече висела сумка, сделанная зарубежными мастерами — за ее длинную лямку она и держалась. Не успел я Кито и слова сказать, как он сорвался с места и побежал к этой девушке.

— Постой!

Незнакомка обернулась и посмотрела на него, отчего тот схватился за воротник своей формы и пытался еще что-то ей сказать, но издавал он лишь нечленораздельные звуки. Хинадзакура подошла к парочке и просто, по-дружески поздоровалась с, возможно, той, кого мой друг назвал ангелом.

Ей же был доставлен ответ, вместе с поклоном:

— Добрейшего Вам здравия, же.

Хоть ответ и напоминал приветствие утонченных леди, с которыми училась моя сестра Машио, но голос был, как по мне, чуть-чуть другим. Кито, помнится, представлял себе высокий голос, точь-в-точь напоминающий птичий щебет — такой голос и показался ему ангельским. А от незнакомки же прозвучал самый обычный женский голос.

Не говорю, что это плохо, если что-то не оправдывает чьи-то ожидания. Вдобавок же, я считаю, что это, наоборот, хорошо — мне как раз обычные голоса людей приятнее слышать, а не как у тех самых наивных и вечно молодых небожительниц.

После еще пары вопросов, незнакомка, в которую был влюблен Кито, рассказала Хинадзакуре о себе: зовут ее Хатано Мон, работает как раз медсестрой в клинике, но вот как она с беднягой Кито познакомилась… Это определенно надо было слышать.

Вот, что рассказала Хатано:

— Иду я домой со смены, но по пути вижу, как двое юных офицеров что-то между собой обсуждали, а третий мо́лодец требует, чтобы они с ним поймали некого вора. Как раз мимо меня пробежал, чуть с ног не сбил, подозрительный мужчина с мешком риса на перевес. Этот мо́лодец за ним и побежал — я, как свидетель, за ними вслед, — кричит мужчине вслед, чтобы он остановился, а он…

Однако, Хатано не договорила. Вместо того, чтобы закончить эту историю прямо сейчас, она усмехнулась про себя. Может, она про себя кое-что смешное вспомнила, а может…

А может… она расскажет, что с моим другом случилось на самом деле.

Вот он, момент настал. Небылицы небылицами, но интересен, однако, настоящий итог миссии. Вот Хатано и даст сейчас ответ:

— Тот мужичок уронил мешок, который он нес… тому доброму мо́лодцу на ногу, же!..

Услышавшая эти слова Хинадзакура схватилась за живот.

От такой громкости птицы разлетелись с веток деревьев на пару-тройку ри подальше от нас — так громко она засмеялась. Хатано же ответила девушке таким же смехом, хоть и более сдержанным.

— Знать бы, однако, — еле отдышавшись, говорит Хинадзакура, — как он выл от боли!!!

«Какая бессердечная», — подумал было я, как вдруг медсестра точно прочитала мои мысли и в ответ на мой упрек мотнула головой. Или же, скорее, я тут ни при чем — неча только о себе говорить, а то эт не культурно, невежливо. В общем, закончив смеяться, Хатано сказала:

— Ваша правда, же! Этот отважный герой схватился за ногу в сапоге и запрыгал на месте, скуля от боли. Но дальше уже я помогла доброму мо́лодцу и остановила мужчину. А потом, как он приказал своим двум товарищам «не спускать с него глаз», я у него спросила, не болит ли нога; а он отвечает, мол, все путем.

— Это правда… — пролепетал Кито. И только сейчас я заметил, как он мечтательно глядит на его спасительницу, хоть она же и перемывала ему косточки вместе с моей девушкой. Право же, любовь начисто лишила его гордости, а ее колкие пересуды — всякого веса.

Хатано потом подошла к Кито, положила руку ему на плечо и сказала с легким румянцем на щеках:

— Бравый ты воин, же. Хвалю.

Какой же вывод сделал я? Хоть в истории Кито и была доля правды, но точное совпадение было лишь в одном: влюбился он в медсестру Хатано по самое не балуй. Того и гляди, может, пригласит он нас на его с ней свадьбу, если отношения у них такими и останутся — в чем я ему пожелаю удачи.

Закончилась вся история тем, что Кито провел Хатано до дома, а мы с Хинадзакурой стали ждать его в нашей же лачуге. У тебя все получится, Кито! Мы в тебя верим.

[1] Речь идет о предании о сорока семи ронинах из Ако — историческом событии из Японии начала XVIII века о самураях, которые отомстили за смерть своего господина, однако сорок шесть из них были приговорены к смертной казни.

Разговор о важном

Это случилось однажды ночью, когда я решил после ссоры с родителями выветриться на улице. Я сказал сестре, чтобы та легла спать и не впускала в дом грабителей, предупредил Хинадзакуру посмотреть за ней, а Кито наказал не подрываться ни свет ни заря и, как мой папаша, не переворачивать дом вверх ногами, паникуя по несуществующим демонам.

Убедившись в очередной раз, что все на месте, и, однако, не подумав обуть ноги в дзика-таби, я выхожу в ночь и задвигаю за собой дверь.

Звезды на небе были похожи на крошки печенья, рассыпанные по небу цвета туши, а слабый ветер колыхнул пару прядей волос на моей голове и пощекотал редкую щетину, которую я не находил времени сбривать. Ноги будто сами понесли меня все дальше и дальше от дома, ступая по остуженной земле. В голове еще не сформировалось место, что поставило бы на моих сегодняшних ночных странствиях точку, поэтому я просто шел вперед, пока не заметил чью-то знакомую тень.

Мужчина, ростом на голову выше меня, одетый в пальто с накидкой, закрывающей плечи, шел в мою сторону; завершением образа была бы либо какая-нибудь соломенная шляпа, либо маленький чемодан. Взгляд, устремленный под ноги, будто показывал такую же бесцельность, с какой я вышел на улицу. Напоминает интеллигентного персонажа из английской или русской литературы.

— Добрый вечер, — негромко бросил я ему, склонив голову.

Мужчина кивнул. Он указал рукой прямо перед собой: если туда пройти, можно выйти в парк.

— Я вижу, Тораноо, волнуешься ты по какому-то поводу. Предлагаю немного поговорить, в парке.

— Да, давайте, — сказал я, и пошел вслед за мужчиной.

Кстати, то, что он меня назвал по имени, меня не напрягло, так как я тоже его знаю.

Это Атори Суо Амон — мой учитель по нравственному воспитанию. И одновременно с этим, он был ученикам кем-то вроде врачевателя душ: когда у меня были разного рода незадачи, с которыми у меня справляться не получалось, я приходил к Суо за помощью, а он меня выслушивал и давал разного рода советы, которые хотя бы помогали прокачать мою уверенность. Надеюсь, я и после ссоры с отцом успокою себя с его помощью, как бы отец ни принимал мои слова.

В парке мы нашли скамейку, поставленную под деревом; Суо туда сел и похлопал рядом с собой. Опустившись рядом с ним, я делаю глубокий вдох и… собирался было начать разговор, как учитель сказал:

— Не спрашивай, как, но слышал я от твоего отца, что у вас произошло.

Эти слова заставили меня поднять на него взгляд. На лице Суо была некая задумчивость, но вместе с ней можно разглядеть расслабленность, словно он уже видел некоторый беспредел и мир этот ему уже понятен.

— Но, если того душа пожелает, — продолжил он, выражаясь поэтично, — можешь мне ее излить.

Можно было бы пошутить, что подобного рода формальности были ни к чему, но, как ни странно, язык для этого у меня не поворачивался. Мысленно сказав себе, что оно и к лучшему, я морально приготовился и рассказал все, как я запомнил, что случилось:

— К нам домой с бухты-барахты заявились наши родители, устроили на кухне трапезу, во время которой мои папа с мамой съели гомоку-тираси, который мы с Хинадзакурой готовили себе и друзьям на поесть. Пока мам, вроде как, попросили выйти, чтобы со мной и Кито устроить трапезу, папа-то и сказал на друга…

— Что он — трус?

Точное попадание.

— Да, он под влиянием сакэ безжалостно крыл моего друга разными безосновательными оскорблениями. Не спорю, что Кито порой с головой не дружит, но зато он бросается в бой отважно и с четкой целью, скажем, «восстановить справедливость».

— Это верно, — кивнул Суо. — Коно же только в первые дни работы трясся аки осенний лист. Хотя чего уж таить — все мои новобранцы в отряде не знали, как быть и что делать. Но потом все подтянулись, набрались сил да уверенности, вот и управляются со всеми преступниками.

— Потому я и заступился за друга. А отец Хинадзакуры вообще нелестно отзывался о своей дочери, переживая, что она «недостаточно женственна». От меня же и ему досталась пара ласковых.

— Вот с Нанивой уже я не знаю, что сказать, ибо сам вырос тогда, когда такие хулиганки, как она, только начали давать о себе знать. Ты ж, Тораноо, знаешь, как было в старину: мужчины порой могли не воевать за нашу Родину, но все наши женщины выполняли любой их каприз, да стремились к идеалу японских гвоздик[1].

— Оно-то ясно, да вот мне больше по душе такая Хинадзакура, какая она есть. Пускай она и наоборот дерзкая, своенравная… оторва.

Надеюсь, это не прозвучало грубо в ее сторону…

Суо посмотрел на меня с прищуром, словно оценивая, готов ли я услышать его слова.

— А ты, я смотрю, не просто влюбленный молодой человек. Ты горой за девушку стоишь и не пытаешься ее изменить под себя, что похвально.

Эти слова заставили меня улыбнуться про себя. Искра на мгновенье вспыхнула внутри меня, как будто выдумала украсить темную ночь в яркие цвета — так можно описать маленькую радость, которую я только что испытал от ощущения, что меня понимают.

— Но позволь задать тебе один вопрос…

Как снег на голову — хотел было выдохнуть, а вот резко принял наш разговор вот такой вот оборот. Суо посмотрел прямо на меня, впился в мою душу взглядом и рассматривает ее со всех сторон, проверяя, все ли с ней в порядке. То есть, все ли в порядке со мной.

И обещанный вопрос он все-таки задает:

— Ты готов противостоять не только отцу Нанивы, но и старым устоям в целом, какие он представляет?

Я на секунду задумался, вспоминая, как Хинадзакура смеется, когда мы бежим от дождя, или как она ловко управляется с иглой, зашивая кимоно. Мне приятно разделять с ней радость, видеть ее улыбку. Поэтому…

— Да, я готов, — кивнул я учителю. — Иначе я бы не пошел на этот разговор с Вами. И еще потому… что я не хочу видеть своих близких глубоко несчастными: я вложу все силы в то, чтобы в случае чего вернуть всем их заслуженное счастье.

Пока я говорил эти слова, на глазах вдруг начали выступать слезы. Но несмотря на них, я посмотрел на Суо взглядом, полным надежды на понимание и решительности разогнать тучи и подарить людям немного света. Он, однако, ответил мне лишь смягченным лицом, по которому было понятно, что он хотел бы сказать: «Вот ты, Тораноо, и стал настоящим мужчиной. На таких, как ты, эпоха Тайсё и держится». Наконец, он поднял руку и положил ее мне на плечо, куда теперь давила приятная тяжесть — как когда шагаешь по улицам, а как приходишь домой и отдыхаешь, то ноги резко чувствуют такую легкость, словно их щекочут мягкие облака.

— Ты вырос, Тораноо, — сказал Суо, повернувшись ко мне теперь и телом. Только эти слова, которых было достаточно, чтобы я зарылся лицом в воротник его пальто, ища такого утешения, будто после той тяжести, что я таскал на себе, не замечая ее и не задумываясь о ней.

Спустя пару секунд, когда меня словно вернули на Землю, я, поняв, что обнимаюсь с уже взрослым и, возможно, уже женатым мужчиной, почувствовал легкую дрожь по телу и постепенно проявляющийся жар на щеках. Я отпрыгнул от учителя на пару сунов и, выпрямившись, сидел с кривоватой улыбкой, не зная, что и сказать дальше. Суо же лишь тихо засмеялся, убрал руки за голову и поставил правую ногу на левую.

— Тораноо, а ну-ка сюда, — послышался из-за спины знакомый голос, звучанием похожий на перекатывающиеся валуны.

Что бы вы думали? Конечно, это мой папаша Сэкиэй. Получается, он подошел к нам с Суо и из-за спины подслушал наш с ним разговор, где мы его и обсуждаем. Посмотрев на лицо отца, не выдававшее ни одной адекватной человеческой эмоции — будто не человек он, а статуя, — я нахмурил брови и напряг челюсть, готовый сказать ему, что как бы я его ни уважал, он все равно может порой с реек съехать.

Но меня опередил учитель Суо, поднявшись со скамейки и посмотрев на отца с бодрой ухмылкой.

— Кого я вижу!.. Добрейшего же вечера, капитан Сэкиэй. А мы тут с сыном твоим беседы душевные ведем, и…

Папа перебил учителя, подняв открытую ладонь. Подойдя ко мне, он же вдруг потупил взгляд на землю и почесал затылок, его щеки покрылись слабым румянцем.

— Тораноо, — начал он. — Ты, это… ты прости меня, дуралея.

Вот тебе и на: вместо упрека услышал извинения. Нет, я ни о ком плохо не думаю — просто, вспоминая ту ситуацию, меня в дрожь порой бросало, какие будут наши взаимоотношения с отцом после моего всплеска эмоций-то. Особенно, когда он выпьет много сакэ…

— Но ты, это, не думай ничего такого, — буркнул папа, скрестив руки на груди. — Это я извиняюсь за то, что… мы с мамой… вашу еду тогда съели и вам не оставили ни кусочка. И то мамка твоя… это… новую порцию приготовила! Вот, это чтоб не думали, что я из этих… из обжор наглых.

— Ну, я ж, пап, не про еду, — начал было я, но вдруг поймал на себе взгляд Суо. Намек, что в споры с этим упрямцем сейчас лезть не стоит. И мы оба знаем, за что он извиняется на самом деле — но просто не хочет признавать этого вслух.

Я улыбнулся уголком губ и мотнул головой. А Суо же сказал, приобняв папу за плечи:

— Что, приятель? Как жена поживает?

Плечи папы расслабились, и в нем будто вернулась хвастливая и бесстрашная легкомысленность, что была ему весьма под стать.

— Право же, как всегда, товарищ начальник! — рассмеявшись, ответил он. — Как всегда боевая и уверенная. В театрах всяких только рвет и мечет, рвет и мечет…

Пока папаша с Суо обсуждали свои дела, я решил махнуть им на прощание и побежать из парка, чтобы не помешать их беседе. А вот по дороге домой я ощутил, как в моей голове зародилась мораль, которую из нашей с учителем Атори можно вынести: надо не стесняться рассказывать тем, кому доверяешь, о том, что тебя беспокоит. Так, рано или поздно, придет решение любой проблемы — может как прийти само, так можно и самому придумать решение. Тут уже как кому повезет, но все в любом случае решаемо.

…И жить будем долго и счастливо.

[1] Речь идет о ямато-надэсико — патриархальном идеале женщины в традиционном японском обществе: скромная, верная и покорная.

Эй Ясукиё

Эй Ясукиё был мне знаком с Академии.

Когда я там учился, помню, на меня сверстники указывали пальцем и говорили, что я похож на медведя. Думаю, то и обезьяне понятно, что обычно такие же крепкие мужики с добрым сердцем смущенно отвели бы взгляд или пожали плечами, но я лишь почесал затылок, улыбаясь во все зубы. Плюс тогда даже на лице была не такая щетина, как сейчас, а лишь пара-тройка волосков.

В начале июля, за неделю до начала летних каникул, меня попросили помочь с перестановкой в библиотеке: надо было перетащить стеллажи с книгами. Казалось бы, плевое дело, да вот только таскал я один с одной стороны — с тем, что мне надо их расставить ровным рядом, я конечно же не знал тогда, что делать.

Как раз в этот момент зашел тот рослый парень с черными волосами. Он выяснил, чем я занимаюсь, и подбежал к другой стороне стеллажа со словами:

— Давай помогу.

Так мы с работой в библиотеке управились, и тогда мы друг с другом и представились. Эй сказал, что зашел в библиотеку прогулять какой-то скучный урок и решил воспользоваться моментом, увидев меня со стеллажами с книгами. Меня поразило то, с какой он легкостью рассказывал о своем прогуле, потому я задал ему такой вопрос:

— А учителя хоть не наказывают?

— Конечно, наказывают, — так же легко ответил парень, будто это для него обычный вторник. Однако… если так посудить, это для него и правда обычное времяпрепровождение. Любитель он погулять, короче.

На обеденных перерывах Эй то и дело хвастался своими подвигами из разряда громкого объявления о несделанном домашнем задании, что с его манерой речи некоторые сравнили бы с дерзкой и отчаянной революцией. Но рассказывал он о подобном довольно-таки убедительно, хоть я такое дело и оценивал более трезво. Иногда же он давал советы по выживанию: например, как не стать жертвой травли — и заканчивал все предложением обратиться к нему, если что-то примет скверный оборот.

Когда я во втором семестре познакомился с Кито, вспомнил, что обязательными в Академии будут первые три года обучения, поэтому во время одного из наших с Эй разговоров, я ненароком спросил:

— А ты, как последний год проучишься, уйдешь из Академии?

— К чему вопрос? — спросил он, и следом решил меня поддразнить: — Понравился, что ли?

— Просто… с тобой весело и интересно. И советы даешь не хуже наставника.

Эй, не убирая улыбки, поднял брови. Я же продолжил мысль:

— Но иногда — временами же ты говоришь нелепицу.

— Как прямолинейно, — засмеялся парень. Потом же, успокоившись и запустив руку в волосы, он на поставленный вопрос дал такой ответ: — Нет, я думаю отучиться еще пять лет. Так что не бойся, натрещаться со мной еще успеешь.

Не помню, как я ему ответил, но все-таки загорелась во мне после этих слов некая надежда. Обрадовалась душа, что у меня есть такой уверенный и харизматичный товарищ.

Сейчас же мы с ним пересекаемся иногда. Порой, когда он меня катает на рикше, мы с ним тогда успеваем разговориться как в Академии — и обо всем, и ни о чем. А вот, когда я рассказал, что питаю чувства к Хинадзакуре, он на полпути остановился и медленно, словно наступил в фильме драматичный момент, повернул ко мне голову.

Не успел я спросить у него, мол, все ли хорошо, как он снова взялся за подначку:

— Значит, ты меня теперь не воспринимаешь как объект обожания?.. Право же, время меняет людей.

— Ничего не знаю, — решил я подыграть его шутке, скрестив руки на груди и выпятив нижнюю губу, — у нас с ней взаимные чувства. Если же я правда тобой б заинтересовался, сказал бы об этом сразу.

— Да ладно, не оправдывайся, — снова засмеялся Эй и взялся за оглобли повозки. — Я ж шучу! Хотя, ты ж это и так сам понял…

— Ладно, неважно, — отмахнулся я. — Вези, короче, до моего дома: того, что с моей фамилией на табличке. И, если хочешь, можешь у нас погостить.

Спустя время, как только мы остановились у моего дома, я спешился и поставил другу спор, кто быстрее добежит до кухни. Раздался наш с ним смех, будто отражавший наше ребяческое чувство азарта, которое не желало отпускать таких здоровых мужиков в расцвете сил.

Зашли мы на кухню, открыли дверь рывком — а там сидели Кито и Машио, которые что-то между собой обсуждали:

— …Вот я ему говорю: нет, я хочу в Америку! А он меня дурой обозвал.

— Ну и ну…

— А я не дура! Я — леди, и хочу быть ей!

— Чай под губой подотри, «леди».

— Ты-то чего обзываешься, Кито? — встрял я в разговор.

Кито обернулся на мой голос, чуть не выпрыгнув из-за стула. Лицо на нем было такое, будто он увидел призрака, отчего Машио, как всегда, ехидно заулыбалась. Эй же шмыгнул носом.

— А говорит: не страшен ему Тораноо, — пропела сестра, подперев рукой щеку и пальцем легонько отстукивая ритм.

— К-Као?.. — пробормотал Кито, медленно поднявшись с пола. — Какими судьбами?

— Да так, — сказал я, указав на парня рядом со мной, — решил Эй в гости позвать.

— Если что, можно просто Ясукиё, — сказал рикша, встал по стойке «Смирно!» и, сверкнув улыбкой, отдал ребятам честь. Смотрю на него, и создается ощущение, будто он не только рикшей работает. Раз временами он показывает такой бодрый нрав, то он может в театре выступать в роли отважного витязя с хорошим настроением.

Кито же не оценил выступления, потому покосился на него с подозрением. Сразу в тот момент, когда он вот-вот начнет разговор, Машио сорвалась со стула и выбежала из кухни — с такой же веселой улыбкой.

— Эй Ясукиё… — протянул Кито, возомнив себя главным героем (или злодеем) исторического фильма про воинов. — А не хочешь ли ты, братец, чтоб я тебя вызывал на дуэль?..

— Полно, полно тебе, офицер, — засмущался почему-то Эй. — На дуэль меня еще никто не вызывал. Чем заниматься будем?

Не успел Кито закатать рукава и сжать руки в кулаки, пускай и чтобы просто встать в боевую стойку — спустя годы работы офицером, он таки перерос страсть, что называется, рубить с плеча, — как вскочила между парнями Хинадзакура. Она набрала воздуха и сказала громко, четко и ясно:

— Стоять, бояться! Никто, Коно, в нашем доме драться не будет.

— Как ни странно, — хмыкнул я, скрестив руки на груди, — ты очень вовремя, Хинадзакура.

Эй же просто пожал плечами и уперся руками в бока, пока Кито медленно и будто угрожающе выдохнул. Оба подняли брови и бросили на меня взгляд с оценкой. Потом уже на Хинадзакуру, а потом — и друг на друга.

— Ваша подруга права, приятель, — сказал Эй, вернув на лицо дружелюбную улыбку. — Может, ну эти драки? Лучше поиграем во что-нибудь: в мэнко[1] или ханэцуки[2].

— Я больше люблю западный спорт, — ответил Кито, насмешливо улыбаясь глазами. — Знаешь, вон, что такое baseball? У тебя если будут хоть какие-нибудь бита с мячом, даже потрепанные, то… так и быть, бедняком не окрещу.

— Как-как ты сказал? Base… чего?

Кито лишь покачал головой и прыснул, записав себе эти пару секунд как маленькую победу. Вот хитрец, решил выделаться и сказать «бейсбол»[3] по-английски — еще и с каким-то странным произношением, хоть за иностранца принимай.

Я решил поднять руку и спросить у друзей:

— А как насчет всем вместе собраться в парке и поиграть в полицейских и воров[4]?

— Вот, Тораноо, дело предлагаешь! — кивнула мне Хинадзакура. — Чур я буду распределять роли. И нет, Коно, ты не будешь полицейским по умолчанию, даже если ты им работаешь.

Кито надул губы в ответ на эти слова.

— Отлично, — кивнул я девушке. — Вы там разбирайтесь, а я сбегаю за Машио.

…Теперь, перейдем сразу к игре.

В парке две команды встали друг против друга: «полицейскими» были Хинадзакура, Машио и Эй, а роли «воров» взяли мы с Кито. Эй хлопнул в ладоши и сказал:

— Итак-с, надеюсь, все помнят правила. Вы с Коно убегаете и прячетесь, а мы втроем должны будем вас искать. «Каталажкой» сделаем вот эту скамейку, а нашим штабом… пусть будет… — Протягивая эти слова, парень указал на дуб за нашей спиной. — Вот это дерево и будет нашим штабом!

— Все, прячьтесь! — крикнула Хинадзакура. По такому, скажем, сигналу, мы с Кито разбежались в стороны.

Вернее, я убежал в противоположную от друга сторону, однако тот понесся за мной. Он указал жестами то в небо, то в кусты у выхода, то что-то показывал на пальцах.

— Я не знаю, что это значит, — отбивая по слогам каждое слово и так же махая руками, как Кито, ответил я и рванул от него еще быстрее.

В итоге, я вскарабкался на дерево и стал там выжидать.

Я сидел на ветке дуба, обхватив ствол руками и ногами, и наблюдал сверху за происходящим. Кито, который так и не понял моего маневра, остался внизу и теперь метался между кустами, как испуганный заяц. Хинадзакура и Машио со смехом бегали вслед за ним, не подозревая о его верном напарнике.

Стало спустя пару секунд тихо, мирно. Я поднял взгляд на парк, который сам по себе живет спокойной жизнью: люди бродят себе, сидят на скамейках, читают, беседуют… В общем, идиллия.

Чтоб, однако, не скучать на месте, я расслабил руки и ноги, закрыл глаза и стал промурлыкать себе под нос какую-нибудь песню. Как насчет… «Гондольной песни»? Не помню, где я ее слышал, но уловил я ухом пару строк:

— Жизнь долго не проживешь.

Познай же любовь скорей,

Пока та лодка не уплывет

За тридевять морей.

Прежде чем алый румянец

С щек начнет угасать,

Знай, что не будет других людей,

Кто будет тебя навещать…[5]

…Казалось бы, надо быть отчаянным дурнем, чтобы расслабиться на ветке дерева и не держаться за нее. Но я как раз такой отчаянный дурень — и сейчас я на практике пойму, что такое до добра может не довести.

Вы, наверное, спросите: чего я так резко говорю про себя? А того, что я, успев напеть лишь предпоследний слог этой песни, почувствовал внезапную легкость и услышал свист ветра в ушах…

Короче, и обезьяне понятно, что я каким-то образом соскользнул с дерева!

— Тораноо!!! — крикнули мне два мужских голоса.

Не успел я опомниться, кто меня позвал, как я подпрыгнул в чьих-то руках. Ясное дело, от сильного удивления и страха за свою жизнь, я вцепился мертвой хваткой за собственные плечи и до скрипа сжал челюсти. Не будет преувеличением сказать, что строка «Жизнь долго не проживешь» заиграла новыми красками, в моем-то случае.

Отсчитав пять ударов сердца, я сфокусировал взгляд на листве дерева, откуда я упал. Потом — на поймавших меня Кито и Эй: у обоих были встревоженные лица.

— С-спасибо… — пробормотал я с кривой улыбкой.

Кито и Эй осторожно поставили меня на землю. Ноги у меня слегка дрожали — не от страха, а от неожиданности. Руки, которыми я сжимал плечи, будто пытаясь сам себя удержать, постепенно расслабились и повисли по бокам.

— Позвал бы меня, чтоб я, если так же сорвешься, поймал тебя!.. — отчитал меня Кито разочарованным тоном.

— Ладно я там такой беззаботный дуралей, — вздохнул Эй и покачал головой, — но я ж не советовал тебе вот так обрывать свою жизнь. Тем более так рано и так… нелепо.

— Да, нелепо! — бодро и разгоряченно поддакнул Кито.

Эй обменялся с ним взглядами — в их глазах блеснуло какое-то взаимопонимание. Посмотрев на моих друзей, бывших друг другу соперников, я не смог удержаться от шутки:

— Зато пришлось пойти на такую жертву, чтобы вы, если что, не ссорились по пустяку.

…После этих слов я плюхнулся на лавку весь в синяках и с выбитым зубом. Машио погладила меня по голове, приговаривая: «Глупый братишка, глупый Тораноо». Хинадзакура положила руку мне на плечо и смотрела так, как можно было бы посмотреть на лиса, который хоть и задел лапой колючку куста с ягодами, но его все равно жалко.

Пока Кито и Эй что-то между собой обсуждали, отойдя от нас в сторону, я стал думать, как бы разгладить ситуацию. Как раз пришла в голову одна идейка…

— Народ, — сказал я, поднявшись со скамейки, — а как насчет сгонять к нам домой, чтоб я взял нам всем деньги? Предлагаю пойти в одну столовку и там поесть… кастеллы, или кто еще чего хочет.

Пока Машио удивленно и с заинтересованностью подняла брови, а Хинадзакура улыбнулась мне, Кито и Эй прервали беседу и повернулись, услышав мое предложение.

— Плачу за всех, — закончил я его, расправив широко руки.

На лице Кито появилась та самая улыбка, которая обычно говорит о том, что он придумал некую пакость. С ней он повернулся к Эй и сказал, кладя лапу ему на плечо:

— Точно!.. Слушай, мы с Као знаем такую столовку. Как раз время от времени туда ходим пожрать да разговориться вволю.

— Жрут свиньи, — бросил я Кито, который меня, возможно, даже не слушает, — а мы — едим!

Эй же… кивнул другу и показал жест одобрения.

— Могу подбросить!

Так и случилось.

Кстати, о том, кого подвез Эй на своей повозке: несмотря на жалобы Кито, устроились все-таки на рикше Хинадзакура и Машио. Мы же втроем добрались до дома и до столовой на ногах. Было весело — ничего больше и не скажешь.

[1] Правила игры мэнко: игроки по очереди бросали свои плотные картонные карточки на землю, пытаясь потоком воздуха или точным ударом перевернуть карточку соперника.

[2] Ханэцуки — игра, похожая на бадминтон, в которую играли деревянными ракетками (хагоита). Проигравшему участнику в качестве штрафа разрисовывали лицо чернилами.

[3] В японском название этой игры традиционно пишется иероглифами: «поле», «мяч».

[4] Речь идет о дворовой игре «кейдоро». По сути, это то же самое, что русские «казаки-разбойники»: игроки делятся на две команды, одни убегают и прячутся, а другие пытаются их выследить и поймать.

[5] «Гондольная песня» — романтическая баллада, написанная в 1915 году и популярная в Японии эпохи Тайсё; стихи Ёсии Исаму, музыка Накаямы Шинпэя. В рассказе представлен авторский перевод второго куплета.

Автобусная остановка

— Хорошо мы сегодня погуляли, — весело запел я, вытягивая руки к темнеющему небу.

К тому моменту, как мы вышли на остановку и стали ждать там транспорт, небо постепенно поменяло цвет из закатного пылающего красного на темно-синий, а вечерние цикады, провожавшие нас, умолкали и уступили пение сверчкам. По темной синеве начали зажигаться звезды, которые от прохладного воздуха, казалось, были такой же температуры.

Хинадзакура поправила халат темного сумахового цвета и бледно-розовую юбку. Под халатом была белая рубашка, а образ завершал красный бант на затылке. Она, улыбаясь, подошла ко мне такой украдкой, будто задумала устроить какую-нибудь шутку или сказать сплетню.

Она сказала:

— А завтра если пойдем на свидание, то предлагаю в ресторан пойти, где моя мама работает.

— Звучит как хорошая идея, — кивнул я девушке.

— Ох, как закажу я себе всякого такого… а тебе это все оплачивать…

Я отмахнулся от этой поддевки — мол, это не конец света. Тем более, это ж основной признак вежливости, разве нет?

— А если вдруг у тебя деньги закончатся?

— А? — Честно сказать, этот вопрос меня уже удивил. — Я… даже не задумывался об этом.

— …Ну, это ничего мы что-нибудь придумаем. — Девушка пожала плечами и начала свой ход мыслей: — Например… если мы у мамы поедим, а у тебя деньги на самом интересном месте закончатся, то мы можем…

— Спросить, можно ли тебе бесплатную порцию, как дочери? — предложил я.

Хинадзакура захлопала глазами, прежде чем ответить так же уверенно, как будто она примерно о том же и подумала:

— Я хотела предложить заплатить каждый по очереди, или каждый свою порцию — но да, сработает и такое.

Я лишь усмехнулся и поднял взгляд на ночное небо, в котором уже вовсю зажглись звезды. Ветер колыхнул пару прядей моей нечесаной гривы.

Медленно перевожу взгляд обратно на Хинадзакуру, которая смотрит на дорогу. В ее глазах отражалась задумчивость и нежность, которую она, сколько я ее знаю, проявляла лишь нескольким значимым ей людям. Так она могла напомнить она девушек, которых рисуют для девчачьих журналов, какими зачитывается Машио.

Так моя девушка выглядела очень взрослой, целеустремленной… Волей-неволей задумываешься: кто бы мог подумать, что мы все из простых и беззаботных ребят вырастем такими рослыми мужчинами и уверенными женщинами. Сама же Хинадзакура мне в целом казалась… словно распустившимся цветком, за которым я готов ухаживать и защищать его.

Сглотнув, я отсчитал про себя пять выдохов и, подойдя к ней поближе, аккуратно положил руку ей на плечо.

— Хинадзакура.

Девушка обернулась на мой голос и подняла брови. Того было достаточно, чтобы сердце забилось почти на пятерку ударов в минуту быстрее быстрее.

Я отвернулся от нее и закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание чтобы сказать:

— Послушай… я тебя люблю. Ты ж понимаешь это, да?

— Да, — медленно кивнула она. — И я тебя тоже. А чего вдруг…

Она только начала предложение, но на начале его же и оборвала, так как я аккуратно взял ее щеку. Кожа на ощупь была не такая бархатная, как у других женщин, у кого кожу с атла́сом сравнивают, но все же теплая и нежная.

— Я про то, — продолжил я свои мысли, — что я хочу… чтобы нас было больше. Чтобы наша любовь дала, скажем, какие-никакие плоды. Хочется чего-то больше, чем остаться просто влюбленной парочкой.

Хинадзакура приоткрыла рот, чтобы как-нибудь ответить на мое признание. Но то ли от внезапности, какой я сам удивлен, то ли от того, что подходящий ответ не приходил в голову, она не сказала ни слова. Лишь попыталась отвести плечо и закрыть себя руками, при этом потупив глаза на землю.

— Прости, — бросил я, отпустив ее плечо. — Больно схватился, поди.

— Нет, нет, все хорошо, — мотнула девушка головой. На ее щеках появился легкий румянец, а уголки губ поплыли наверх.

— Так… а что по поводу…

— Я… я подумаю, — ответила она чуть сиплым голосом.

Ничего против того, что она волнуется, я говорить не буду. У меня у самого сердце бьется почти с такой же скоростью, с какой река весной сметала все на своем пути, когда тает снег, а на лбу выступил пот. Руки я не знал, куда деть, поэтому я их двигал туда-сюда, мотая вслед за ними головой.

Как вдруг…

Секундное тепло на щеке, чуть выше бакенбарды.

Последовавший за ним жар по лицу.

Пульс замедляется, приходит в норму.

Хинадзакура смотрит на меня, улыбается. Ее руки покоятся на моей груди.

В глазах от такой картины постепенно расплывается и мутнеет все, что я вижу перед собой. Я закрываю глаза и мотаю головой, пытаясь вытереть так слезы, как собаки бы отряхивались после прогулки.

— Хи…

Руки сами по себе вдруг прижали девушку плотнее к моему телу. Хинадзакура же попыталась оттолкнуть меня, зашипела:

— Задушишь!.. Тораноо, ты мне все передавишь, отпусти!..

Но я не хотел отпускать ее. Радость меня так переполнила, что в ее порыве я решил про себя: Хинадзакура, отныне я буду защищать тебя вдвое яростнее, и не только от предрассудков и уличных хулиганов каких, но иногда и от себя, если я вдруг позволю себе слишком многого.

…Кулак, который она мне впечатала промеж глаз, оказался еще большим защитником — и примером того, что я себе позволил слишком многого.

— Я чуть не задохнулась, — буркнула Хинадзакура и надула щеки.

— Прости, — ответил я ей, поникнув голову и почесав затылок. — Как ребенок себя повел.

После этих слов, как по волшебству, моя подруга снова заулыбалась и сказала:

— Ты хоть это признаешь. А то некоторые лишь отмахиваются, типа, либо так и надо, либо наоборот указывая в ответ на недостатки девушки.

— То есть, выставляют ее за такое неблагодарной?

— Как бы неблагодарной, — поправила она меня. Тут уже ни прибавить, ни убавить.

…Стояли мы потом так еще минут двадцать. Скрылось за горизонтом уже не только Солнце, но и светлые части неба, погрузив его в темноту. Уличные фонари наливались теплым янтарным светом, помогая людям не заблуждаться в ночных улицах города и не врезаться ни во что. А нужный транспорт все не ехал.

Хинадзакура прижалась ко мне, подрагивая и чертыхаясь про себя. Я же отбил ногой какой-то ритм. А нужный нам транспорт не ехал.

— И чавой эт за беспредел? — спросил я неожиданно громко, голос отдавался эхом по улице.

А транспорта как не было.

— Черт, — стала ругаться девушка, обвивая свои руки вокруг моего бицепса, — когда ж мы домой-то попадем? Уже час, вроде, стоим…

— Сдохнут влюбленные на улице, — с ноткой драматизма закончил я, махнув рукой куда-то в воздух. За это мне заслуженно наступили каблуком на пальцы моей ноги.

Пока я, катаясь по земле и держась за пострадавшую ногу, выл аки сто чертей, а Хинадзакура меня как только ни отчитывала, раздался откуда-то бодрый мужской голос. Говорит:

— Приветствую вас, товарищи! Как прошла ваша романтическая операция?

Я на силу поднял глаза на Эй Ясукиё, что улыбался нам и держал рикшу за оглобли. В самой же повозке сидел парень примерно одинакового со мной роста в очках и с альбомом в руке. Его взгляд был чуть растерянным.

Хинадзакура быстрее молнии поменяла эмоцию с гнева на дружелюбие и сказала:

— О, здравствуй-здравствуй, Ясукиё! А мы тут транспорт с Тораноо ждем, никак не дождемся.

— А, это… — начал неуверенно парень в повозке. — А чего этот молодой человек на земле лежит?..

«Ай, это он про меня!..» — подумал я, и вдруг лег на спину, согнул ноги в коленях и положил руки за голову.

— А я, это, внезапно решил потренироваться! Лишний раз не помешает, однако.

Подыгрывая мне, Хинадзакура прижала колени плотно друг к другу, и каждый раз, как я отрывал торс от земли, она громко вела счет. Иногда то и дело поговаривала: «Давай, не отставай! Мало каши ел, или что?» — на что я попытался повторить упражнение с удвоенной скоростью.

Эй лишь засмеялся и повернулся к парню в повозке:

— Это, дорогой Рэнске, мои друзья. Те еще обалдуи — особенно тот лохматый.

— Пятнадцать, шестнадцать… — Хинадзакура прервала счет и еще громче возмутилась на рикшу. Я же на восемнадцатый счет закончил упражнение и поднялся с земли, отряхиваясь от песка.

— Ребята, это Таджима Рэнске, — указал Эй на парня в повозке. — Приехал к нам из столицы.

Таджима снял очки и кивнул нам. Я же кивнул в ответ и сказал:

— Слушай, Таджима, а можешь на пару секунд спешиться?

Тот пожал плечами и слез с повозки. Я помог Хинадзакуре подняться на нее, а сам попросил у Эй подержать оглобли.

— Не знаю, зачем это тебе, — пожал плечами Эй, — но держи, бери.

— Спасибо… — протянул я, поднял и опустил оглобли, будто проверяя их вес…

А потом вдруг ноги понесли меня далеко по улице. Я кричал: «Дорогу будущей матери-героине!!!» — или просто орал что-то бессвязное, приказал Хинадзакуре держаться крепче. Та же, вжимаясь в сиденье, тоже визжала как летающая по небу нуэ.

Нам вслед Эй закричал:

— Алло, куда побежали!? Верните повозку, гады!!!

— Прости, нам срочно надо домой! — крикнул я ему в ответ. — Я сразу же ее верну тебе, обещаю! Пока!!!

Крики Хинадзакуры, сравнимые с плачем нуэ, сменились хохотом, которым она невольно распугивала запоздалых прохожих. Ветер бил в лицо, оглобли повозки давили мне на руки, обещая оставить мозоли — но я не останавливался и все бежал и бежал. И, наконец, мы дошли до дома.

Девушка с радостным возгласом спрыгнула с повозки волчком, отчего ее юбка покружилась в воздухе. Затем она встала с поднятыми к небу руками, словно закончившая выступление актриса театра или гимнастка.

— Тораноо — ты крут!..

Отдышавшись, я кивнул девушке и повернулся с повозкой в сторону, откуда мы приехали:

— Сейчас, верну украденную повозку, как обещал. Жди меня дома!

— Хорошо! — сказала она мне вслед.

Закончилось все тем, что Эй на меня как будто не злился за украденную повозку: его Таджима успокоил, мол, мы с Хинадзакурой все равно дальше живем, чем они. А Хинадзакура же поправила мои слова про украденную повозку, сказав, что я не крал ее, а одолжил.

В общем, все как обычно прошло хорошо. И в итоге я лег спать на футон, улыбаясь как последний дурак — как счастливый дурак…

Танабата

На лавке, где сижу я, лежало две стопки полосок бумаги.

— Что ж, — сказал я, укладывая ножницы в сторону, — вот и последняя бумага…

Порезал я бумагу на половинки потому, что сегодня наступила Танабата — фестиваль звезд. Потому бумага и ушла на тандзаку[1].

У нас, в Ханачиру, он празднуется по уже принятому европейскому календарю каждое седьмое июля. Говорят, праздник основан на истории про любовь Ткачихи и Волопаса, которую лет этак тысячу назад рассказывали в Китае; только вот я не помню, связана ли сейчас эта история с тем, что мы празднуем на данный момент. Может, это как-то связано со звездами и всем прочим — да вот думал я в первую очередь кое о чем другом…

Машио взяла один из листков бумаги и карандаш, который она у меня одолжила — Эй тоже пришел с карандашом. Хинадзакура же с Кито подготовили перьевые ручки.

— Пишем желания, товарищи, — объявил я и после того, как я повел драматично рукой по воздуху, тоже беру карандаш в руку и аккуратно прикусываю тупой конец. Все уже постарались что-то придумать и написать, после чего побежали вешать на ветку дерева — предложено мной как альтернатива бамбуку.

Пока я придумывал свое желание, я решил бросить взгляд в сторону моих друзей.

Моя младшая сестра решила, как всегда, нарядиться пестро, как принцесса — поверх юкаты с узором из цветов сакуры на голубом небе на ней был халат цвета темный индиго, постепенно к низу переходящего в белый. Повесив свой листок с желанием, она отошла от него, ногами очерчивая полукруги вокруг себя, подпрыгивая и подпевая: «Колышется марево в Коисикаве»[2].

Кито носил темно-синюю юкату с поясом темно-шоколадного цвета коры кипарисовика. Он услышал песенку Машио и стал в такт ее пению и танцу хлопать в ладоши, еще и про себя напевать более тихим, еле слышным голосом.

На Эй была куртка хаппи серебристо-киноварного цвета и сливово-серые хакама. Он же придержал тандзаку и, с неизменной уверенной улыбкой, задумал прочитать свое желание вслух.

Он сказал:

— А как вам такой вариант желания: «Хочу, чтобы я, Као Тораноо и Таджима Рэнске не разрушали уз, что будут крепче любой цепи»? Его я не написал, а придумал как запасной план. Годится? Нет?

После этого он как-то странно на меня посмотрел. Не знаю, как, но что-то зацепило меня в том, как он подчеркнуто назвал мое имя. Была тогда в его голосе какая-то грусть.

Потому, почесав затылок, я с легкой неуверенностью сказал:

— Так, Эй. Я, вроде, догадываюсь кое о чем по твоему взгляду, поэтому…

— Что-то не так?..

— Ну, скажем так: если я тебе понравился, то это, конечно, здорово. Но у меня уже есть Хинадзакура.

— Я… и не предлагал отношений со мной, — пробормотал Эй с удивленным лицом. После чего, состроив ухмылку, добавил: — Дурачок.

Кито расстроенно выдохнул после этих слов, а Хинадзакура прыснула в ладонь. Искренне не понимая — ну, или не до конца понимая, — в чем дело, я спросил у всех, кто со мной был:

— Что?

А вот Машио, небось, радуется: теперь ей шутить про мою свадьбу с Кито не помешает ничто.

Прокашлявшись спустя десять секунд неловкой паузы, Эй прочитал нам свое настоящее желание. Он сказал:

— Итак, господа, я пожелал, чтобы «боги силы, если они есть, поделились со мной хотя бы десятой долей их способностей». Это считается?

— Тю, если уж богов о чем-то просить, — подметила Хинадзакура, — то лучше посетить тебе какой-нибудь храм.

Эй же поднял брови и щелкнул пальцами.

— А это мысль! Решено: завтра же поеду тогда в Нагано, в Тогакуси. Кто со мной? Рэнске, кстати, со мной поедет, если захочет.

Хинадзакура хмыкнула про себя. Я же хотел было задать по храму вопросы — например, зачем ему для этого в такую даль мотаться? — но Эй это заметил и кое-что объяснил. (Пускай и не ответив на нужный вопрос, хоть я и не задал его.)

— Тогакуси — это в котором Тадзикарао почитают. Ну, того мужика, который Аматэрасу спас, вытащив из пещеры.

— Ну-ну, — цокнула Хинадзакура и уперлась руками об бока.

Машио же повернулась ко мне и спросила:

— А мы поедем в Нагано?

— Если деньги будут на дорогу, — ответил я с малость ироничной усмешкой, пожав плечами.

— А без денег никак?

— Только если бродячим путем, — фыркнули в один голос Хиндазакура и Эй. После чего, глянули друг на друга и картинно засмеялись, прикрывая рот тыльной стороной ладони.

— Фи, тогда не пойду… — пробормотала девочка, съежившись, — ноги, не дай Бог, устанут…

Я поднялся со скамейки и, подойдя к ребятам, прикрыл собой Машио.

— Чего оба на одну вдруг налетели-то?

— Ничего мы не налетели, — отвел Эй глаза и спрятал руки за спину. Мышцы лица, еле сдерживающего улыбку, выдали в нем неискренность его слов и желание еще поддеть кого-нибудь.

Потом я глянул на Хинадзакуру.

Девушка была одета хоть и не в юкату, а в уже привычном образе кимоно с юбкой хакама — кимоно было китайского красного цвета с желтыми и синими пятнышками, а хакама была цвета коры каштана. Прическу украшал красный бант, завязанный на затылке. Не будет стыдно сказать, что она, как по мне, довольно симпатична и без макияжа, о котором некоторые женщины бы волновались.

Вокруг ее шеи был завязан белый шарф с полоской пионового цвета. Хоть на дворе и было лето, я не торопился подкалывать ее тем, что рановато она за шарф взялась — уж очень он ей шел.

Отошедшая на пару шагов от тандзаку Хинадзакура подошла ко мне и встала на цыпочки, пытаясь казаться выше меня на пару сун.

— Мы шутим просто, защитничек, — подначила она меня.

И не успел я придумать ответку на ее слово «защитничек», которое явно прозвучало с издевкой, как вдруг она вдруг обернула вокруг моей шеи какую-то теплую ткань. И завязала, оставив концы теплой ткани лежать чуть выше сердца.

Смотрю я на себя вниз — вижу концы другого шарфа, похожего на тот, который носит Хинадзакура, но был он цвета адзуки. Полоса же была горчичного желтой.

— Тебе тоже соштопала, — заключила она.

Не знаю, почему… но любая строгость во мне мигом улетучилась. Бросив короткое: «Спасибо» — я почесал затылок и улыбнулся ей, медленно втянув голову в плечи. Девушка в ответ сама потупила взгляд на траву, ее щеки покрылись легким, едва заметным пунцовым оттенком.

Кито посмотрел на происходящее с удивлением, а Эй — с изумлением. Последний даже выкрикнул, размахивая бодро руками:

— Бу-яка-ша!!! Вот вы даете, мужики — вернее, мужик и дама. Когда дети?

Издав странный звук, Хинадзакура резко повернулась к Эй с напряженным лицом. Мы с ней крикнули ему:

— А тебе все расскажи!

Но потом, я все-таки наклонился ближе к Хинадзакуре и передал ей шепотом кое-какую информацию. Она бодро закивала с улыбкой на лице, как бы давая добро.

После всей этой суматохи, я повесил на дерево, где висят уже четыре тандзаку, свое — пятое. Ветка была украшена пятицветными листками бумаги, которые колыхались от легкого, еле ощутимого ветерка.

Вот, какие желания загадали друзья:

«Хочу стать известным полицейским и жить счастливо с Хатано. Кито Коно».

«Хочу покорить мир своим настроем и стать такой леди, какой хочу стать я! Као Машио».

«Хочу, чтобы боги силы поделились со мной десятой долей их способностей — так я хоть смогу защитить друзей. И Рэнске. Эй Ясукиё».

«Желаю, чтобы мой любимый Тораноо оставался таким же добрым, каким и был всегда. Нанива Хинадзакура».

А вот, что написал я:

«Желаю, чтобы всем, кого я знаю, никогда на этой Земле не было скучно. Као Тораноо».

Вдруг, я задал друзьям такой вопрос:

— Народ, а давайте мы тайяки[3] наедимся? Плачу за всех.

На обещание о вкусной, бесплатной еде, все ответили радостными лицами и бодрыми кивками. В итоге мы побежали домой, откуда я взял денег, и пошли покупать себе по пирожному, с которыми Эй с Кито предложили устроить соревнование: кто больше съест. Сам Кито, однако, уже объелся двумя тайяки — видимо, уже до этого плотно поел.

В общем, все закончилось хорошо.

Кстати, по поводу того, что я нашушукал Хинадзакуре: это я спрашивал, как мы детей назовем. Сошлись мы на том, что сына будут звать Бэникасива, а дочку — Сараса. Вот, на что она дала добро. Впрочем, это уже совсем другая история.

[1] Тандзаку — узкие полоски цветной бумаги, на которых в Танабату пишут желания.

[2] Перевод первой строки стишка, прочитанного Ханамурой Бэнио — персонажем сёдзё-манги «Вот идет госпожа модница» от Ямато Ваки. На основе манги вышли сериал (1978–1979) и два полнометражных фильма (2017, 2018).

[3] Тайяки — печенье в форме рыбки с начинкой из сладкой фасоли адзуки.