Американский профессор в РИ

Глава 1

Предисловие

На первом месте во всей русской политике первой половины царствования императора Николая II стояли вопросы Дальнего Востока — «большая азиатская программа»: во время своей встречи в Ревеле с императором Вильгельмом II русский самодержец прямо сказал, что рассматривает укрепление и усиление влияния России в Восточной Азии как задачу именно своего правления.

Министр иностранных дел Алексей Борисович Лобанов-Ростовский в записке к императору от 25 марта 1895 года, формулируя приоритетные для империи направления в дальневосточной политике, выделил две задачи: приобретение незамерзающего порта в Тихом океане и присоединение Маньчжурии, необходимой для более удобного проведения Сибирской железной дороги.

В ноябре 1897 года на заседании российского кабинета обсуждалась записка графа Муравьёва (министра иностранных дел) с предложением занять Порт-Артур или рядом находящийся Да-лянь-ван — пользуясь в качестве удобного предлога тем, что немцы незадолго до того заняли китайский порт Циндао.

Через несколько дней после заседания… Государь Император решил взять Порт-Артур и Да-лянь-ван и направил уже туда флотилию с военной силой.

В ночь с 1 на 2 декабря 1897 года (00 час. 37 мин.) два крейсера («Адмирал Корнилов») и канонерская лодка «Отважный» вышли из Нагасаки. Официально – они следовали до корейского порта Фузан. Для сохранения секретность запас угля был взят соответсвенно незначительному расстоянию перехода. Действительный пункт назначения стал известен адмиралу Н.А. Реунову только после вскрытия пакета с приказом уже по выходу из Нагасаки.

Китайцам сначала было объявлено, что русские суда с войсками «пришли защищать Китай от немцев и как только немцы уйдут — уйдут и россияне…» Но скоро китайское правительство от своего посла в Берлине узнало, что Россия действует по соглашению с Германией, и поэтому начало к относиться к РИ крайне недоверчиво. Китайское правительство сначала не соглашалось на передачу Квантунской области России, но не имело сил воспрепятствовать этому.

Именно с этого события, о котором сразу же были официально уведомлены циркулярными телеграммами российские послы в Берлине, Париже и Лондоне, а также посланник в Японии, начинается период освоения российским государством юга Маньчжурии и создание новой базы Тихоокеанского флота в Порт-Артуре.

Глава 1. На стыке времён

Март 1903-го

В ушах звенело. Боль — тупая, горячая — сжимала виски, будто кто-то медленно закручивал невидимые металлические тиски. Пришлось стиснуть зубы и переждать. Я не знал, сколько это длилось —минуту или несколько секунд. Время в первые мгновения после переноса теряет форму.

Воспоминания Куропаткина хлынули потоком: детство в Псковской губернии, служба в Туркестане, бои с кокандцами, интриги при дворе Николая II. И мои собственные — Томаса Уитклиффа, профессора из Миннесоты, дипломата из будущего. Они сливались, боролись, но я удерживал контроль.

Постепенно шум стих. Вернулся воздух — тяжёлый, чуть пыльный, с лёгкой примесью воска и дерева. Запах старого здания. Запах власти. Боль стала отступать. Звон в ушах прекратился.

— Алексей Николаевич, проходите!

Голос прозвучал откуда-то сбоку и сразу вернул меня в реальность. Я разжал веки.

Просторный зал. Высокие потолки с лепниной. Золото — повсюду: в карнизах, в рамах, в завитках колонн. Яркий весенний свет врывался через высокие окна и рассыпался по паркету мелкими солнечными пятнами, отчего всё вокруг казалось ещё более торжественным — почти неправдоподобным. В пятнадцати шагах от меня по диагонали стоял человек у высоких двойных дверей, ожидая моего движения с той особенной неподвижностью, которая свойственна придворным слугам — ни живым, ни мёртвым.

«Похоже, я именно там, где надо», — мелькнуло у меня в голове.

Я смотрел на зал и чувствовал, как сознание американского профессора истории пытается совместиться с телом российского военного министра Куропаткина. Руки были словно чужими, непривычно тяжёлыми. Сидел я на стуле неестественно прямо — военная выправка, выработанная за десятилетия, — и это ощущение прямой спины было незнакомым. Я всю жизнь сутулился над книгами и работами своих студентов.

Мой взгляд опустился вниз. В руках у меня было две от руки набросанные аккуратным каллиграфическим почерком записки, заранее заготовленные министром, в тело которого я был перемещён.

Я пробежал глазами по первой записке — «Квантунская область» — и сразу смял её в кулаке. Содержание я помнил наизусть, оно — никуда не годилось! Смял — чтобы занять руки, пока голова собирается с мыслями.

— Алексей Николаевич, — повторил придворный, — Его Величество государь ожидает Вас!

— Конечно, — откликнулся я незнакомым мне голосом.

Поднялся. Каждый шаг до заветных дверей гулко отозвался от стен — чётко, весомо, как и должны звучать шаги человека, от слов которого зависят судьбы гарнизонов. Я старался идти так, как шёл бы Куропаткин: без спешки, с той долей уверенности, которую даёт опыт, а не самомнение. Несколько чиновников у стен проводили меня взглядами. Я не смотрел в их сторону, мой взгляд был устремлён вперёд, туда, где меня ожидал человек, в руках которого была судьба империи и который не смог своею властью правильно распорядиться.

Придворный распахнул исполинские двери, напоминая мне о цели моего здесь присутствия во времени и государстве, которому я посвятил свою будущую (или прошлую?) научную деятельность и бесконечно многие часы чтения трудов по истории. Каждый мой шаг приближал меня к тому, чтобы скоро навсегда изменить ход дальнейшей истории. Истории чужого по рождению мне государства. Государства, изучению которого я посвятил заметную часть своей жизни, стране, в которой мне, похоже, придётся провести свой остаток.

Я вошёл в кабинет российского императора.

— Ах, военный министр, рад видеть вас в бодром здравии! — молодой царь привстал, расплываясь в широкой улыбке, — С хорошими вестями или плохими? С нетерпением жду вашего доклада.

Николай II улыбнулся мне из-за письменного стола прежде, чем я успел осмотреться в кабинете.

Я смотрел на него — и что-то во мне, в той части меня, которая оставалась Уитклиффом, сделало тихое усилие. Перед Николаем II мне приходилось стоять только на страницах монографий. Теперь он был в двух метрах от меня: прямая осанка, аккуратная бородка, живые светлые глаза — глаза человека, который искренне верит в то, что управляет страной правильно. Это делало его одновременно и симпатичным, и опасным собеседником.

Царь уселся за стол. На углу двумя аккуратными стопками лежали государственные бумаги. Я заметил, что верхние листки обеих стопок не тронуты — печати нераспечатаны. Видимо, личные встречи и разговоры дадут здесь больше, чем официальные доклады, — отметил я про себя. Он принимает решения ушами, а не глазами. Это важно.

— Ваше Императорское Величество, — начал я.

Волнение было настоящим. Странное ощущение — знать о человеке всё: его слабости, его ошибки, его конец на подвальных стенах в Екатеринбурге — и всё равно чувствовать, как перехватывает дыхание от его взгляда.

— Спешу доложить о состоянии дел на Восточных рубежах нашего государства... – начал я.

Я развернул доклад с надписью «Владивосток» и сделал вид, что читаю с листа — намеренно ровным, почти скучным голосом доверенного эксперта, который говорит неприятное, но говорит потому что обязан:

— Общее впечатление неблагоприятное. Не вижу единой идеи в расположении батарей и укреплений — садили там, где по местности это было выгодно, не связывая отдельные сооружения общим оборонительным замыслом. Артиллерийское вооружение устарелых образцов. Требуется скорейшее обновление орудий и создание фортификационных сооружений по единому плану обороны.

Николай слушал, слегка наклонив голову. Я убрал листок и продолжил — уже от себя, чуть повышая голос:

— Что до Порт-Артура... Нам срочно необходимо достроить вторые доки. В Порт-Артуре имеется всего один-единственный сухой док, способный принять броненосец. Один. На семь броненосцев и девять крейсеров эскадры. Это означало, что серьёзно повреждённый в бою корабль должен был ждать очереди на ремонт неделями, либо должен был идти чиниться во Владивосток через японские воды, кишащие вражескими кораблями.

В реальной истории именно это произошло с «Цесаревичем» и «Ретвизаном» после первой японской атаки в январе 1904-го — оба получили торпеды, оба требовали дока, один сухой док не мог принять обоих одновременно. Ремонт затянулся на месяцы.

Если начать строительство второго дока сейчас, то это серьёзно усилило бы наши позиции! Не к началу войны, но к её середине. Это б дало значительное преимущество.

— Думаю, Витте, одобрит траты на это.

— Вынужден также признать, что проект полковника Величко не обеспечит надёжной защиты крепости от броненосного флота. Большинство сооружений не рассчитаны на противостояние с современной морской артиллерией. — Пауза. — Считаю необходимым в кратчайшие сроки перебросить туда береговые орудия из порта Либавы. Это решаемо. Но это нужно решать сейчас.

Царь чуть прищурился:

— Общее впечатление мне ясно. Но ещё недавно Вы докладывали мне обратное... Что наши укрепления не нуждаются в дальнейшем внимании и государству следует больше внимания уделить граждаским объектам Квантунской области. Что заставило Вас, Алексей Николаевич, изменить ваше мнение?

Я чуть помедлил — ровно столько, сколько медлит человек, взвешивающий слова, а не подбирающий их впопыхах.

— На мою точку зрения повлияли изменившиеся обстоятельства: вооружённые отставные солдаты и офицеры «Русского лесопромышленного товарищества на Дальнем Востоке», действующее в Корее, вызывает нескрываемое раздражение у Японии. Это не торговый спор. Для Японии это повод к войне! А поводы для войны, Ваше Величество, ищут те, кто уже принял решение воевать. И я верю, что это столкновение неизбежно. Мы можем отсрочить его, но мы должны быть к нему готовы уже сегодня!

Среди тех, кто финансировал корейские лесные концессии, оказались великие князья, генералы и даже вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Да и сам Николай II повелел выделять деньги на «безобразовский проект». Поэтому тут я играл с огнём и мог наступить на больное...

Однако, великий князь Александр Михайлович, изначально поддержавший Безобразова, по личной просьбе Николая II около года и возглавляя концессию на реке Ялу, затем покинул её, обнаружив масштабные финансовые махинации. Император не мог не знать об этом, а значит его благосклонность к данном проекту уже не была столь непоколибимой.

Николай усмехнулся — не обидно, но снисходительно:

— Неужели Вы, министр, всерьёз думаете, что какие-то япошки могут противостоять силе русского оружия?! Неужели Вы правда считаете, что они могут решиться отобрать наши дальневосточные приобретения? — усменхнулся он, убирая бумажные отчёты в сторону. — Тот ли передо мной Куропаткин, прославившийся в боях в Туркестане?! Который при Уч-Кургане первым ворвался в крепость, командуя всего полуротой охотников и сотней казаков! Герой, о котором столько рассказывал мой отец...

Он произнёс это с той искренней интонацией, в которой одновременно жили и лесть, и проверка на уязвлённую гордость. Он явно хочет увидеть, как я реагирую на напоминание о своей славе. Куропаткин, вероятно, реагировал бы с достоинством и скромностью — военная выправка, опущенные глаза, «рад служить». Я ответил иначе.

— Солдат я всё тот же. Вот только мудрость и опыт уже не дают мне права подходить к этому вопросу без должного основания и серьёзности... И если люди Безобразова всё-таки этот конфликт спровоцируют, а я уверен, что так и будет – мне необходим Ваш немедленный указ, по которому Русское лесопромышленное товарищество в Корее переходит под управление Военного Министерства, а люди Александра Безобразова в прямое подчинение Военного Министра.

— То есть в Ваше?

— Верно. Вооружённые люди с опытом, отставные солдаты и офицеры - это ценный ресурс во время войны, который можно грамотно использовать. Это люди, которые при правильном применении могут задержать врага на несколько дней — а в начале войны несколько дней - иногда решают исход всей военной кампании! Нам будет необходим каждый, кто способен усилить защиту наших портов на Квантуне, которые несомненно будут атакованы первыми — именно потому, что японцы понимают, что это наш единственный ключ к незамерзающему Жёлтому морю. Уверен, что японцы будут действовать быстро, решительно и без предупреждения!

— Они не осмелятся! – усмехнувшись воскликнул молодой царь и отвернулся к окну.

— Не стоит недооценивать врага! Вам ли не знать их восточное коварство, после того подлого нападения на Вас в их стране, Ваше Величество?

Последняя фраза была намеренной и точной. Николай II в 1891 году чудом уцелел после покушения в японском Оцу — японский полицейский ударил его саблей. Уцелел лишь потому, что греческий принц сбил нападавшего с ног бамбуковой тростью. Царь помнил это. Я знал, что он помнит и бил в это чувствительное место намеренно!

Взгляд Николая чуть изменился. Ненадолго — но я успел заметить: что-то в нём сдвинулось. Он будто закипел изнутри. Затем посмотрел на меня уже иначе — без снисхождения, готовый воспринимать мои опасения всерьёз.

— Военное столкновение между нашими странами видится мне вполне вероятным. Но мы могли бы произвести демонстрацию силы нашей империи, проведя у берегов новообретённых земель совместные двухэтапные учения: сначала зимние, Порт-Артурской эскадрой и местными сухопутными силами, а затем совместные с прибывшим туда к весне под руководством Макарова Черноморским флотом. Этот размах с именитым адмиралом во главе показал бы нашим заносчивым восточным соседям мощь Российской империи во всей красе и заметно остудил бы их пыл, а также указал бы им на наше твёрдое намерение закрепиться на Дальнем Востоке. И хоть этот вопрос находится в компетенции Морского министерства, прошу Вашего разрешения назначить меня во главе проводимых учений, хотя бы первой их части, до прибытия высокоуважаемого адмирала Макарова. Мне как военному министру необходимо оценить готовность наших фортификаций и убедиться в их способности к отражению возможных морских атак, а это будет возможно только при едином начале сухопутных и морских сил.

— Хорошо, в виде исключения оно будет. Точную же дату начала учений извольте согласовать с тамошним наместником Алексеевым — не мне из Петербурга назначать сроки, известные лучше на месте. Но зачем Вам понадобился именно адмирал Макаров?

Выбор этой кандидатуры для «учений» дался мне легче, чем можно было ожидать, — государь готов был назначить кого угодно, лишь бы отделаться от моей настойчивости, и назвать имя Макарова вместо Рожественского не составило труда. Но за этим выбором стояло не одно лишь доверие к его флотоводческому таланту. Если помнить, что согласно истории именно Макарова назначат командовать эскадрой Порт-Артура, и что случившись это приведёт ровно к тому, что через считанные недели он погибнет на мине у мыса Ляотешань вместе с «Петропавловском» в начале войны, — то отправка его во главе Черноморского флота нынешней осенью, с расчётом на прибытие к Порт-Артуру с задержкой, не ранее весны (позже даты его исторической смерти), оборачивалась не просто военной мерой, а попыткой уберечь его от несчастной судьбы. Пока он в пути, через полсвета, в плавание обучая экипажи стрельбе и маневрированию, — он жив, деятелен и недосягаем для того рокового назначения, что в прошлый раз настигло его врасплох и не позволило раскрыть его организаторский талант за столь короткий отрезок времени в полной мере. А если он прибудет весной, после даты своей официальной гибели и избежит судьбы, то это даст шанс тихоокеанскому флоту на глубокое и качественное изменение под его грамотным руководством. Но в открытую я заявить об этом императору, по понятным причинам, не мог. Поэтому над объяснением пришлось импровизировать.

— Ваше величество, позвольте сказать прямо: равного Степану Осиповичу во флоте у нас нет. Другие адмиралы умеют командовать эскадрой на смотру, красиво держать строй в мирное время. Макаров же — единственный, кто мыслит войной ещё до того, как она началась.

Вспомните «Ермак» — он первым доказал, что ледокол не блажь инженера, а оружие державы, способное открыть Севморпуть и держать под рукой всю Арктику. Вспомните его труды по непотопляемости — после Макарова ни один корабль в русском флоте не строится без расчёта затопляемых отсеков, а ведь до него на это попросту закрывали глаза. Его «Рассуждения по вопросам морской тактики» — не кабинетное сочинение, а книга, которую цитируют в Кронштадте и в Севастополе как устав.

Но главное, государь, не в книгах и не в ледоколах. Главное — он умеет зажечь матроса и офицера одной фразой, заставить поверить, что море можно и нужно побеждать умом, а не только числом вымпелов. А именно такой человек нужен сейчас на Тихом океане. Порт-Артур и Владивосток — это не Балтика, где можно позволить себе неспешность. Там счёт идёт на недели, если не на дни. Японцы уже готовят флот по английским чертежам, и встречать их должен не просто храбрый командующий, а тот, кто заставит всю эскадру думать и действовать иначе, чем привыкли.

Дайте Макарову Дальний Восток — и вы дадите флоту не одного адмирала, а целую школу, которая останется там даже после него! – нарочито восторженно закончил речь я.

Николай улыбнулся — на этот раз уже свободнее:

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Ваше прошение будет удовлетворено. Казна выделит деньги на необходимую фортификацию. Можете приступить к перевозке береговой артиллерии из Либавы и начинать подготовку к вашим учениям, адмирал Макаров получит назначение и приказ подготовить Черноморский флот для выхода в плавание. Я отдам все необходимые распоряжения.

Он ненадолго задумался — не над сутью просьбы, как мне показалось, а над тем, стоит ли вообще тратить время на подобные мелочи, — и наконец махнул рукой, точно отгоняя докучливую муху.

— Что до людей Безобразова — быть по сему. Передам их под Ваше начало в случае начала войны, коли Вам от этого спокойнее. Скажу откровенно, Алексей Николаевич: соглашаюсь я на это с лёгким сердцем именно потому, что убеждён — до войны дело никогда не дойдёт. Пусть указ полежит про запас, — вреда от бумаги никакого, а Вам, вижу, будет спокойнее. Но, право, не сомневаюсь: японцы никогда не решатся поднять руку на Россию.

С ощущением, что на сегодня я полностью выполнил свой долг и выжал максимум из этой аудиенции, я направился прочь. На моём лбу выступили испарины от пережитого волнения. Чувство полнейшего удовлетворения от моей первой важной победы в переговорах в этом столетии смешивалось с сильнейшим перенапряжением, которое я испытал, чтобы её одержать. Мои шаги были уже не столь уверенными, а ватные ноги скорее несли меня по привычке, чем осознанно... Только сейчас я начинал осозновать весь груз и масштаб свалившихся на меня задач, которые мне требовалось реализовать максимально качественно и в кратчайшие сроки. Я ощущал себя студентом, которому только сейчас сообщили об экзамене, до которого оставалось пару дней.

Глава 2. Назад в будущее

В привычном мне времени шёл 2073-й год. В мире произошли глобальные изменения. Индия оказалась рассадником самой массовой пандемии, которую знала история человечества, сгубившей затем большую часть европейцев и россиян. Европа, не выдержав такого ослабления, оказалась мгновенно исламизирована. К власти там пришли радикальные джихадисты. Китай же воспользовавшись крахом своего европейского конкурента стал активно поглощать новые территории, не боясь более угрозы со стороны Западного сообщества. Время Западных цивилизаций прошло. Последние очаги европейской культуры в Евразии отчаянно боролись за своё существование в Хакасско-Минусинской котловине, окружённой труднопроходимыми горами, дававшими её защитникам временное преимущество.

Моё имя — Томас Уитклифф. В прошлом — профессор истории в Миннесотском университете. Сейчас — дипломат, посол Североамериканского союза, отправленный на переговоры с остатками того, что когда-то называлось Россией, а сейчас умещалось лишь на территории небольшой котловины на юге Сибири. Последние остатки этого государства были окружены Исламским Халифатом (с Запада и Юга) и Китаем – с Востока. Последний оплот европейцев в Евразии был на грани падения под непрекращающимся натиском врагов... И по моим прогнозам, их государству жить оставалось не более 2-3 лет.

Моей задачей было предложить выжившим союз и эвакуацию на Американский континент взамен на их последние достижения в изучении возможностей перемещения во времени, в которых они весьма продвинулись в последние годы. По слухам, они уже были на пороге открытия законов перемещения живого сознания. Некоторые источники сообщали, что они уже даже провели первые успешные опыты. Однако, я им не верил. Я сомневался, что русские бы не воспользовались этой возможностью, чтобы спасти своё нынешнее положение и повернуть историю вспять! Их положение было прежним, удручающе печальным. Но — похоже, что я прибыл слишком поздно.

Последние 16,5 миллионов россиян продолжали своё отчаянное сопротивление, пока на севере руками Халифата была взорвана Красноярская ГЭС, что предвещало перебои с электричеством. А вскоре пал и сам Красноярск. Тем временем с юго-востока начала своё наступление двадцатимиллионная китайская армия, стремившаяся опередить Исламский Халифат и занять котловину первой. По разведывательным данным китайцы не должны были наступать ещё три года, так как были заняты подавлением мятежей в северной части Индии. Однако расчёты оказались неверны, и, похоже, они справились с подавлением восстаний гораздо быстрее.

Именно в этот момент — сразу после известий о китайском наступлении и падении Красноярска — руководство сибирского сопротивления пригласило меня на переговоры в Сорск, столицу Сибирской республики. Перед этим обязали пройти двухнедельный карантин и полное медицинское обследование. Мне объяснили это нежеланием заразить высшее руководство каким-либо опасным вирусом.

Если же опыты действительно прошли успешно, как утверждала наша разведка, и их это всё-таки не спасло, то мне предстояло выяснить, почему результат опытов не привёл к изменению настоящего и почему они не предприняли дополнительных попыток. Но... Похоже, что я прибыл слишком поздно. Обратный путь был мне отрезан. С Юго-Востока начала своё масштабное наступление 20-милионная китайская армия, стремившаяся опередить Исламский Халифат и занять котловину первой. Воздушное пространство на Восток теперь полностью было закрыто для перелётов. По развед.данным китайцы не должны были наступать ещё 3 года, так как были заняты подавлением мятежей в северной части Индии. Однако, наши расчёты оказались неверны и, похоже, они справились гораздо быстрее! Теперь Саянское сопротивление этого времени было лишено и, судя по всему, было обречено...

Я уже вторую неделю гостил в Пригорской гостинице в ожидании аудиенции, наблюдая за тем, как вода из Енисея стремительно убывала и берег за окном моего номера на 22 этаже уходил всё далее к горизонту. Именно в этот момент, сразу после известий о китайском наступлении и падению под халифатцами Красноярска, руководоство сибирского сопротивления пригласило меня на переговоры в Сорск – столицу Сибирской республики. Перед этим же меня обязали пройти недельный карантин и обязательное полное медицинское обследование. Мне объяснили это нежеланием заразить высшее руководство республики каким-либо опасным вирусом, который мог бы их республику в столь неподходящий момент «обезглавить» (лишить руководства).

— Посол Уитклифф, — произнёс офицер, входя в мой гостиничный номер. — Мы знаем, что ваши боссы в Америке давно интересуются нашим проектом. Скажу прямо: времени у нас почти нет. Но прежде чем начать переговоры, нужно быть уверенными.

— Уверенными в чём? — спросил я, хотя ответ чувствовал.

— В том, что вы не потенциальный враг и не представляете нам угрозы в заражении неизвестным нам вирусом. Вам предстоит пройти обследование перед тем, как мы сможем согласовать вашу встречу с нашим руководством.

Что ж, моё обследование началось... Каждый день врачи брали кровь и другие анализы, светили в зрачки, проверяли нервные импульсы, зачем-то пускали по телу слабые токи... Сначала мне казалось, что это простая формальность. Врачи — угрюмые, с выцветшими от усталости глазами, в серо-зелёных халатах, с нашивками с гербом двухглавого орла и молний — делали своё дело молча и холодно. Ежедневная проверка моего организма, сверка показателей и данных, казалось больше утомляла их, чем меня. Я часто видел как старшие мед.сотрудники за стеклом что-то докладывают высоким военным чинам. Но я никак не мог разобрать что, хоть я прекрасно знал русский и мог говорить на нём без акцента, но мне не было слышно.

Ночью меня мучали кошмары. То бесконечные ряды китайской пехоты, наступающей через степи, катились жёлтой волной на котловину. То окопы под Минусинском и пылающие кварталы Абакана, крики бойцов сибирского сопротивления и рёв китайских беспилотников, пикирующих на нас с неба. Иногда я видел самого себя - раненного и обездвиженного, беспомощно ожидающего неминуемой участи. Лицо присыпано землёй, а взгляд направлен в небо, которое заволокло густым дымом.

Вскоре я понял: дело вовсе не в вирусах.

На шестой день ко мне пришёл человек в форме, но без знаков различия. Высокий, сухой, с холодным взглядом. Он не представился. Он поставил передо мной тонкий планшет с символами, напоминающими нечто между военной сводкой и протоколом допроса. Затем сел напротив и заговорил.

— Планы изменились, посол, вы не едите в резиденцию. Вы будете направлены на нашу секретную базу в Сундуки.

— Но как же переговоры?! – возмутился я.

— Забудьте. Это гораздо важнее! Важнее самой судьбы Сибири, — сказал он, щурясь, будто хотел рассмотреть во мне что-то большее, чем человека. — В Сорске — политики. Тут споры, медлительность, мёртвые комитеты. А в Сундуках решается всё!

Я молчал, но внутри меня всё кипело. Я прибыл как дипломат, с мандатом на переговоры, с поручением от Совета Североамериканского союза. А теперь меня словно выбросили из дипломатической игры, превращая в пешку.

— Послушайте, — сказал я тихо, стараясь сохранить голос ровным, — вы понимаете, какой риск вы на себя берёте?! Если руководство узнает, что я исчез, что меня направили куда-то в горы, это вызовет дипломатический кризис!

Он даже не дрогнул.

— Если вы не поедете в Сундуки, никакого кризиса уже не будет. Останется только пепел!

Эти слова прозвучали страшнее любых угроз.

— Но... – не успел закончить я.

— Никаких «но!», господин Уитклифф. Ваша миссия была обречена сразу по вашему прилёту. — серьёзным тоном, убрав планшет и направив свой леденящий взгляд на меня, безапеляционно заявил он. — Китай заблокировал небо. Пути на эвакуацию отрезаны! Для нас и для вас тоже. Мы запрашивали у них разрешение на ваш вылет в течение нескольких дней – они его проигнорировали, продолжая молча сбивать все гражданские самолёты. Наши каналы связи с внешним миром и вашим правительством – ими оборваны. Мы в полной блокаде, из которой нет выхода в настоящем времени.

Я склонил голову, грустно осозновая реальность. — Постойте! Вы сказали «в настоящем» времени... Что это значит?!? Означает ли это, что слухи оказались правдой?! Вы действительно добились прогресса в скачках во времени??!

Очки от моего удивления едва не скатились с кончика моего носа.

— И да, и нет, - хмуро и задумчиво произнёс офицер. – Наш первый опыт показал перемещение сознания нашего офицера. Но куда именно, а точнее в кого – мы отследить не смогли. Тогда ещё не умели. Мы знаем только временной период. Второй опыт мы смогли провести спустя год, когда вновь накопили достаточно энергии. К этому времени мы уже научились определять закономерности, по которым осуществляется перемещение сознания и смогли сузить круг лиц, в кого это сознание в том времени перейдёт. Но, к сожалению, наш человек не добился успеха и не смог выполнить поставленной перед ним задачи.

— Почему вы сразу не отправили кого-то ещё?!

— Это не так просто. Перемещение во времени требует колоссальных энергозатрат, которые перед этим необходимо саккумулировать, и ведёт к сильнейшей перегрузке энергосетей, что в условиях военного времени, как вы понимаете, не позволительно! Но сейчас у нас нет иного выбора. Война проиграна. Наше уничтожение это вопрос лишь нескольких дней. Поэтому мы пойдём на риск. Поэтому Вы, профессор, нужны нам в Сундуках! Вы наша последняя надежда.

— Что?! Я??? Почему я?! Причём тут вообще я?! — в замешательстве стал громко вопрошать я.

— Как я уже сказал, мы научились сужать круг лиц, в которых мы перемещаем сознание нашего испытуемого. Недавно мы научились делать это с точностью до конкретного лица. Поэтому мы создали список из 20 влиятельнейших людей, кто мог бы повернуть ход истории с начала 20 века, прыгнуть дальше в прошлое наши технологии не позволяют. К сожалению, на роль царя Николая вы не подходите... – он отвёл взгляд и вздохнул, — Не то, что мы не хотели бы, чтоб нашим царём был американец... Нет. Просто ваши днк оказались несовместимы при попытке синхронизации. При перемещении это привело бы к повреждению вашей психики. А нас такой результат не устроит...

— Хоть я ещё и не дал своего согласия, но могу Вас точно заверить, что такой результат не устроил бы и меня! – мгновенно отрапортовал я.

— Но есть и хорошие новости. Ваше сознание с вероятностью в 97,3% может быть успешно перенесено в тело А.Н. Куропаткина, военного министра России того времени и главного виновника, как мы считаем, поражения РИ в русско-японской войне.

— Но я даже не военный! И никогда им не был. Я историк и в настоящее время дипломат!

— Я понимаю. Но мы уже отправляли в то время двоих наших наиболее подготовленных военных. Как видите, положительных результатов это не принесло! Может теперь пришло время отправить туда иностранного профессора, кто подойдет к этому с рассудительностью и умом с точки зрения избегания ошибок истории, а не навыков в военной теории. Тем более что тело того, в кого вам предстоит попасть был именно, как тогда считалось, гениальным военным теоретиком! Но от поражения в войне нас это не спасло. Возможно, что для коррекции нашего исторического пути как раз и нужен был человек со стороны, с другим мышлением, с другим мировоззрением, культурным кодом и необычным взглядом на привычные нам вещи.

Он долго смотрел на меня. Затем он зажёг папиросу, не отрывая взгляда от моего лица. Я задумчиво молчал.

— Сэр, я понимаю, что это не ваша война, — прервал мои мысли человек в форме, — Но это ваш последний шанс выжить. Пусть даже не в этом теле, но с вашим прежним сознанием. Враги окажутся здесь со дня на день. Мы все обречены! Я также понимаю, что это не ваша страна, за будущее которой я прошу вас бороться. Но пожалуйста, профессор, отнеситесь к ней как к своей родине. Мы умеем призывать чужаков и ценить их заслуги! Рюриковичи правили у нас несколько веков и мы не подвергали их решения сомнениям. Используйте весь ваш опыт и ваши старания на то, чтобы не допустить краха последней европейской цивилизации. Сохраните Россию в том виде, в каком она может быть жизнеспособна. Чтобы в этот век она вошла не в том обречённом состоянии, в каком мы оказались сейчас.

Он отцепил фляжку, достал из кармана две раздвижные рюмки и налил коньяка. Мои руки дрожали. Я выпил.

— Хорошо. Я постараюсь помочь! К тому же, как вижу, у меня нет иного выбора.

Он налил по второй. И обрадованный даже чокнулся рюмками, произнеся тост.

— Ну тогда за ваше здоровье, мистер Уитклифф или могу уже называть вас господин военный министр? – пошутил он.

— Мне нужно время. Время на подготовку. Я хоть и знаток русской истории, но мне необходимо освежить в памяти важные события того периода, раз уж вы мне о ней упомянули.

— Времени у нас мало. Возможно, 2-4 дня до того, как вражеские солдаты отрежут Сундуки от всех источников электроснабжения. Но мы предоставим вам все необходимые материалы, карты, схемы и мемуары. Наши учёные уже работают над руководству к действиям в различных ситуациях, с которыми Вам, возможно, предстоит столкнуться.

— Знаете, меня всё ещё настораживают те 3% вероятности неудачного перехода. Как-то не хочется бродить психом где-то в России в начале 20 века, — уже шагая вглубь по коридору гостиницы напомнил я.

— Не будьте пессимистом, профессор, у вас даже телосложение Куропаткина, если верить фотографиям, а это уже половина успеха, - дружески хлопнув меня по плечу заметил он.

Солдаты уже несли по коридору коробки с моим небогатым имуществом, наспех собранным из палаты. Я поспешил за ними. Мы проследовали к крупнейшем в котловине Пригорскому аэропорту. Ночь была холодной, над степью висела луна — огромная и близкая, как молчаливый страж. Мы вышли на бетонную площадку, где ревел винт старого вертолёта. Меня усадили внутрь, и, когда машина взмыла в небо, я увидел внизу сливающиеся воедино огни вечерних городов Пригорска и Абакана, мерцающие как последние искры костра. А в далеке, за рекой, несколько отровков вздымающегося чёрного дыма – сигналов о том, что война постепенно приближается к границам города.

Примерно через час мы пошли на снижение. Внизу чернели гигантские скальные массивы — Сундуки. Древние, будто их воздвигла сама земля задолго до появления тут человека. В одной из расщелин светились искусственные огни — вход в научную базу.

Длинные тоннели уходили вглубь горы. Подземные коридоры были сырыми, холодными, пахли железом, ржавчиной и устаревшими химикатами. На стенах дрожали красные отблески аварийного освещения. Меня вели два офицера — не грубо, но решительно, словно не доверяли тому, что я сам удержу нужный темп шага. Я пытался спросить, что происходит, но их лица оставались каменными: челюсти сжатыми, а серые глаза стеклянными — будто они давно перестали верить в успешный исход этой войны и были готовы отдать свою жизнь врагу, как можно дороже.

Когда мы достигли гермодвери в глубине тоннеля, офицеры пропустили меня внутрь, и тяжёлая бронеплита с лязгом встала на замки.

Дальше — главный зал.

Всё здесь было не похоже на военный объект. Скорее — на храм.

В центре зала возвышалась исполинская металлическая сфера, переплетённая кабелями и трубами, внутри которой переливалась тьма. Металлические конструкции вокруг неё походили на кости гиганта. Откуда-то снизу поднимался низкий гул — такой низкий, что пробирал до костей. Это был «Хрон». Я ощутил, как волосы на руках встали дыбом.

К сфере толстыми кабелями был подключён массивный металлический саркофаг — своей тяжестью похожий на древнеегипетский, только с толстым стеклом наверху.

Я подошёл ближе.

Рядом стояли учёные в белых халатах и генералы в кителях. На трибуне заговорил тот самый офицер без знаков различия:

— Добро пожаловать в Сундуки, посол Уитклифф. Здесь решается не только судьба России. Здесь решается судьба всего человечества.

Я поднял глаза на «Хрон» — и мне показалось, что в его чёрной глубине что-то смотрит на меня в ответ.

— Господин посол, — раздался хриплый голос.

Передо мной стоял генерал-лейтенант Воронцов, тот самый, кто руководил последним оборонительным кольцом. Его лицо было измучено бессонницей, кожа обтянута на скулах, глаза налиты кровью.

— Поздно. Они уже здесь. Китайцы прорвали Таштып. Халифатцы штурмуют Ширинское ущелье. Мы больше не удержим.

— Но вы вызвали меня сюда, — сказал я, заставив себя говорить ровно. — Значит, ещё есть шанс?

Воронцов медленно кивнул — без грамма надежды. Обернулся к массивному столу, на котором лежали чертежи, схемы и тёмные цилиндры с маркировкой, похожей на смесь военного и научного протокола.

— В этом зале расположен наш величайший проект — «Саркофаг». Капсула времени. То, что мы с таким отчаянием обороняем от халифатских боевиков и прячем от китайских лазутчиков.

— Я наслышан об этом. Именно ради этого я и здесь. Но в чём суть вашего изобретения? В Америке предпринималось множество попыток разработать машину времени — все безуспешно.

Тишину нарушил человек в простом сером костюме — без погон, без орденов. Лицо худое, сухое, волосы седые, глаза усталые и ясные одновременно.

— Посол Уитклифф, — произнёс он низким, спокойным голосом. — Меня зовут Аркадий Матвеевич Руденко. Я — руководитель проекта «Хрон». Позвольте ответить на ваш вопрос.

— Да, конечно, — неуверенно ответил я.

— Вы не можете просто попасть в прошлое, материализовавшись в объект, которого не было. Это и было заблуждением многих учёных, в том числе ваших, — почему подобное оборудование у вас не сработало. Вы не можете перенестись туда сами. Ваше тело навсегда останется здесь. Но вы можете перенести туда своё сознание. К сожалению, наша технология ещё сыра. Пока мы научились отправлять его только почти на два века назад — ни годом больше, ни меньше.

— То есть это не имеет никакого смысла, если поменять сознание человеку из прошлого, который в данный период не имеет большой власти и рычагов принятия решений на самом верху...

— Верно, — заметил Воронцов. — Поэтому мы собрали список из двадцати человек, которые своими решениями могли бы изменить направление истории нашей страны.

— И... вам это удалось? По слухам, испытания прошли успешно.

— Не верьте слухам! Испытания прошли успешно... дважды, - усмехнулся он.

— Дважды?!! — искренне удивился я.

— Именно так. Мы уже успешно отправили в прошлое двоих наших людей — с разницей в один год. Последнее испытание завершилось полгода назад. Наши офицеры попали в прошлое и попытались его изменить. К сожалению, как видим, им это не удалось. Одному не хватало опыта в военном деле и тактике. Другому, видимо, знаний истории и навыков дипломатии. Или обоим просто не повезло.

— Но... почему вы не предприняли третью попытку?

— Расход электроэнергии в наших критических обстоятельствах слишком высок, — вмешался генерал. — После первого использования наши сети не выдержали напряжения и обрушились. Мы долго восстанавливали электроснабжение во всей котловине! А это, как вы понимаете, непозволительная роскошь в условиях полного окружения врагом!

— Но даже это не главное, — взял слово обратно Руденко. — Мы уже предпринимали десятки попыток до этого. Все они заканчивались смертью испытуемых — пока один из наших молодых учёных, доктор Берёзкин, не предположил закономерность, которая сработала.

— В чём же она заключалась?

— Полное биологическое соответствие испытуемого к перезагружаемой личности прошлого. Группа крови, резус-фактор, телосложение, нейронный профиль — и множество другого.

— То есть все эти обследования, которым меня подвергли... — начал я.

— Именно! — прервал меня Руденко.

— Но я не давал согласия.

— Понимаю вашу обеспокоенность, — вмешался генерал, — но у нас нет другого выбора. У нас есть список из двадцати человек. Но никто биологически им не подходил. Не подходил — до вашего прибытия.

— Вы хотите сказать, что...

— Теперь вы часть проекта, — закончил за меня Воронцов.

Руденко посмотрел прямо в глаза:

— Мы проверили вас на соответствие всем двадцати и обнаружили одно совпадение. Система перепроверила трижды. Ошибки нет. Вы должны отправиться и исправить прошлое. От этого зависит не только судьба России — но и Америки. Вы же понимаете: после падения Сибирской республики ваша страна будет следующей.

— И вы хотите, чтобы я… — начал я, но осёкся.

— Мы хотим, чтобы вы взяли на себя роль военного министра России начала двадцатого века - Алексея Николаевича Куропаткина, — продолжил Воронцов. — Мы изучили вашу биографию. Вы писали научную работу именно по этому периоду. Постарайтесь воспользоваться этими знаниями. Боюсь, ещё одного шанса у нас не будет!

Офицер, до этого совещавшийся с группой военных, быстрыми шагами приблизился к генералу и доложил:

— Товарищ генерал! Китайские силы уже проникли со стороны Абазы на территорию котловины, сопротивление там сломлено. Идут ожесточённые бои за Саяногорск. Несколько минут назад нанесён ракетный удар по Саяно-Шушенской ГЭС. Ожидаем затопление и полное отключение электричества в течение нескольких часов.

— Мы должны поспешить, пока подача электроэнергии не нарушена, — обратился генерал ко мне. — Полезайте в саркофаг, мистер Уитклифф.

Я подчинился. За мной сразу закрыли стеклянную крышку. Теперь всё происходило впопыхах. Руденко судорожно щёлкал по клавишам. Все куда-то бежали под звуки сирен.

Стены содрогнулись. С потолка посыпалась пыль. Где-то наверху разорвался снаряд. Сирены взвыли громче, свет замигал — похоже, Саяно-Шушенская уже не давала стабильного тока.

— Запуск через тридцать секунд! — крикнул кто-то. — Стабилизация поля!

Воронцов встал рядом с саркофагом — его силуэт маячил за стеклом. Наклонился ближе.

— Уитклифф. Помните: вы — Куропаткин. 1903 год. Русско-японская война на пороге. Измените решения. И если сможете... найдите тех двоих. Там они ещё живы. Возможно, помогут.

Стены снова содрогнулись — сильнее. В глубине базы раздался взрыв, эхом отозвавшийся по коридорам. Крики. Топот ног. Выстрелы. Враг уже внутри.

— Десять секунд! Биологическая синхронизация сто процентов!

— Постойте! — попытался прокричать я, хотя это вышло скорее полушёпотом. — Кто были те двое? Их имена!

Сфера «Хрона» загудела мощнее. По полу побежали трещины красного света. Я видел, как Руденко кричит мне — называет имена, — но из-за грохота вокруг я не слышал ни звука.

— Пять… четыре…

Руденко вдавил последнюю клавишу.

— Запуск!

И тогда дверь зала взорвалась. В облаке пыли и огня прорвались силуэты — фигуры в чёрных бронежилетах, с криками на арабском. Автоматные очереди перекрыли вой сирен. Один из учёных упал прямо на пульт, и кровь брызнула на приборы. Искры посыпались вниз.

Саркофаг затрясся. Мир вокруг превратился в хаос: красный свет аварийных ламп, рёв «Хрона», треск автоматов. Генерал Воронцов и двое солдат встали в проходе, прикрывая пульт. Они знали, что делают.

Вспышка ослепила меня. Тьма «Хрона» разверзлась — и я почувствовал, что падаю вниз, сквозь время. Моё тело немеет.

Последнее, что я увидел прежде, чем всё исчезло: лицо Руденко. Он смотрел прямо в стекло саркофага и шептал — губами, почти без звука:

«В твоих руках изменить ход войны. Не упусти шанс спасти нашу культуру!»

Потом он замер. Видимо, пуля угодила ему со спины, он плавно сполз по стеклу на пол. Затем яркая вспышка, возможно, только у меня.

Глава 3. Возвращение к новой реальности

Я остановился на ступенях и на мгновение просто дышал петербургским воздухом — морозным, с привкусом Невы и угольного дыма с дальних заводских труб.

— Мда-а... Быть профессором и изучать ошибки предшественников на бумаге было гораздо легче, чем оказаться исторической персоной и попробовать самому не допустить их.

— Сударь, Вы что-то сказали? – обратился ко мне стоящий неподалёку кучер.

— Извините... Мысли вслух, – замявшись промолвил я.

Он привстал с козел, поправил шапку.

— Куда изволите, Алексей Николаевич?

— В Военное Министерство.

Возница тронул. Подковы зазвенели по мостовой.

Уже сидя в карете, я вновь и вновь возвращался к последним словам государя. Он уступил мне не потому, что разделял мою тревогу, а потому, что не видел в уступке никакой цены — так уступают избалованному, но безобидному капризу. Это было и облегчение, и предостережение разом: всё, что я успел выторговать за этот час, держалось не на убеждении, а на снисходительности человека, искренне не верящего в опасность, которую я видел так ясно.

Мы выехали на набережную. Золотой шпиль Адмиралтейства горел в закатном свете — высокий, нестерпимо прекрасный, совершенно не подозревающий о том, что случится с этим городом через двадцать лет. Великокняжеские дворцы светились пурпуром в своих огромных окнах. По тротуарам прогуливались кирасиры в синих и жёлтых мундирах.

Я смотрел на всё это — и думал профессорскими мыслями. О том, что этот город с его шпилями и балами существует на огромном, невидимом кредите — кредите чужого терпения, чужого труда, накопленного столетиями. И что кредит этот почти исчерпан.

Карета катилась по мокрой от весенней распутицы мостовой, и я, откинувшись на спинку сиденья, наконец позволил себе на мгновение закрыть глаза. Аудиенция закончилась. Но настоящая работа только начиналась.

Я разжал пальцы и посмотрел на скомканную записку — ту самую, «Квантунская область», — что всё ещё сжимал в кулаке. Разгладил её на колене. Читая её заново, уже спокойнее, я всё отчётливее понимал: передо мной была не глупость и не халатность. Это была система — система докладов, рассчитанных на то, чтобы понравиться, а не предупредить.

«Значит, вот как это работало, — подумал я. — Не бездарность одного человека решила исход войны. Решила привычка врать вверх по цепочке, пока наверху не осталось никого, кто знал бы правду».

Здание Военного министерства на Мойке встретило меня строгим фасадом и суетой чиновников. У парадного подъезда меня уже ждал адъютант — молодой, подтянутый штабс-капитан с внимательными, немного настороженными глазами.

— Ваше высокопревосходительство, — вытянулся он, — генерал Сахаров ожидает в приёмной. Также прибыл курьер от статс-секретаря Безобразова с письмом, помеченным «спешно». И...

— Подождут оба, — прервал я его резче, чем собирался. — Сначала мне нужны карты. Все карты Квантунского полуострова, что есть в министерстве. И последние донесения от Алексеева из Порт-Артура за последний месяц. Полностью, без сокращений и выжимок.

— Слушаюсь. Позволите узнать... вы ожидаете что-то конкретное в этих донесениях?

— Я ожидаю правду, штабс-капитан, — ответил я наконец. — Это сейчас самый большой дефицит в этом ведомстве.

Кабинет военного министра оказался именно таким, каким я его себе представлял по фотографиям в архивах — тяжёлым, тёмным деревом обшитым, с огромным письменным столом, заваленным папками, и портретом покойного Александра III над камином, взиравшим на меня с укоризной, будто уже знал, что я здесь чужой.

Я сел, впервые за этот безумный день оставшись один, и позволил себе выдохнуть.

«Так, Томас, — сказал я себе. — Соберись. У тебя есть год. Может быть, чуть больше. Ты знаешь, чем закончится эта война, если ничего не менять: Мукден, Цусима, Портсмутский мир, унижение, революция тысяча девятьсот пятого года. Ты знаешь даты. Знаешь имена. Но знание дат — это не власть».

Я развернул чистый лист бумаги и начал набрасывать список. Пункт первый: Порт-Артур. Необходимо привести Второй сухой док. Минные заграждения на внешнем рейде — тем более что я помнил, чем обернулась беспечность в ночь на 27 января: три броненосца, торпедированных прямо на открытом рейде.

Пункт второй — флот. Я не был моряком, и власть над эскадрой мне не принадлежала. Мне удалось отсрочить назначение Макарова, но насколько? Если война начнётся сама собой, рано или поздно вице-адмирала всё равно пришлют в Порт-Артур спасать положение.

Пункт третий: Порт-Артур. Если флот получит приказ выйти на «учения» заблаговременно, а не тащиться через полмира на выручку уже после разгрома Порт-Артурской эскадры... Это меняло всё уравнение.

В дверь постучали. Штабс-капитан внёс на вытянутых руках целую охапку свёрнутых в трубки карт и туго набитую кожаную папку с сургучными печатями.

— Карты Квантунского полуострова и Порт-Артурской крепости, ваше высокопревосходительство. И донесения наместника Алексеева — все, что нашлись в архиве за последний месяц, без изъятий, как вы приказывали.

Взгляд мой на мгновение задержался на бухте Бицзыво — название, которое ничего не сказало бы обычному штабному офицеру, но отозвалось во мне отдельной, тревожной нотой. Теперь, зная то, что знал я, эта бухта представлялась мне куда более значимой точкой на карте, чем простой пограничный курьёз, — местом, к которому ещё вернётся история.

— Кто ждёт в приёмной, вы сказали? — спросил я, не отрывая взгляда от изгибов береговой линии.

— Генерал Сахаров, ваше высокопревосходительство. И курьер от статс-секретаря Безобразова.

— Сахарова пригласите первым. Курьеру передайте — я приму письмо, но ответ дам не ранее завтрашнего утра.

Порт-Артур лежал передо мной, обведённый чернилами укреплений — Золотая Гора, форты на Драконовом хребте, батареи Электрического Утёса. Но я-то знал, чего стоила эта внушительность на деле — недостроенные форты, орудия устаревших систем, гарнизон, вечно ожидающий подкреплений, которые придут слишком поздно.

Я обвёл карандашом бухту у входа во внешний рейд.

«Здесь, — подумал я. — Именно здесь двадцать шестого января будущего года три японских отряда миноносцев подойдут в темноте без объявления войны и всадят торпеды в «Цесаревича», «Ретвизана» и «Палладу»».

Дверь снова открылась. Вошёл коренастый, седоусый генерал в мундире с аксельбантами — Владимир Викторович Сахаров, начальник Главного штаба.

— Алексей Николаевич, — произнёс он, слегка склонив голову, — простите, что задержал вас своим присутствием в такой поздний час. Но дело не терпит отлагательств.

— Присаживайтесь, Владимир Викторович. Слушаю вас.

— Военный совет запрашивает вашего решения по смете на текущий год. Особенно — по статье о крепостных сооружениях Дальнего Востока. Морское министерство настаивает на увеличении своей доли за счёт сухопутных укреплений.

— Передайте Морскому министерству, что щит без крепости — это флот, вынужденный драться у собственного порога без единого убежища для ремонта. Я категорически против сокращения крепостной сметы. Более того — намерен просить об её увеличении, и в первую очередь по статье строительства второго сухого дока в Порт-Артуре.

Сахаров чуть приподнял бровь.

— Второго дока? Это же весьма значительная сумма, Алексей Николаевич.

— Тем не менее. Один сухой док на семь броненосцев и девять крейсеров — это не осторожность, это ловушка, которую мы сами себе готовим.

— Вы говорите об этом с такой уверенностью, будто уже видели подобное собственными глазами, — заметил Сахаров.

— Скажем так: я достаточно долго размышлял над картами Дальнего Востока, чтобы видеть очевидное, Владимир Викторович. Порт-Артур — наш единственный незамерзающий выход к Тихому океану.

Генерал помолчал, разглядывая меня чуть дольше обычного, затем медленно кивнул.

— Хорошо. Я доложу Военному совету вашу позицию в самых решительных выражениях. Но учтите — Морское министерство будет сопротивляться.

Донесения Алексеева оказались именно такими, каких я и ожидал: обстоятельные, многословные, полные бодрых заверений о «неуклонном укреплении обороноспособности вверенного края» — и до странности скупыми на конкретные цифры там, где цифры были важнее всего.

Отношения между наместником и Военным министерством были испорчены задолго до моего появления в этом теле. Куропаткин настаивал на назначении генерала Субботича заместителем Алексеева по военной части. Алексеев отказал категорически, не пожелав видеть подле себя ставленника военного министра, и с тех пор всякое распоряжение из Петербурга воспринималось им не как забота о деле, а как попытка надзора за его вотчиной.

«Значит, — подумал я, обмакивая перо, — новых заместителей я ему пока предлагать не стану — это лишь оживит старую рану. Придётся вести две переписки разом: одну — официальную, приказы и требования; другую — личную, от человека к человеку».

Но одна страница заставила меня остановиться. Это была короткая записка — личное наблюдение наместника: японские торговые и рыболовные суда за последний месяц участились в водах близ Артура и Дальнего сверх всякой надобности, а число японских подданных резко сократилось — многие спешно свернули дела и отбыли на родину без видимой причины.

Массовый отъезд японских резидентов накануне войны — классический признак, который в моей истории заметили слишком поздно. Алексеев же уже сейчас зафиксировал этот тревожный симптом. Просто не понял его значения.

Я написал на полях резолюцию — с намеренной похвалой в первых же строках, прося продолжать наблюдение и доносить о всяком подозрительном сосредоточении японских судов немедленно, телеграфом.

Наконец взялся за письмо Безобразова. «Ваше высокопревосходительство Алексей Николаевич! С крайним изумлением и, признаюсь откровенно, с горечью узнал я от Государя Императора, что в случае военных обстоятельств Русское лесопромышленное товарищество на Дальнем Востоке перейдёт под управление Военного Министерства...»

Вот она — та самая петля, которую история уже накинула на шею империи. Безобразовская концессия на Ялу, формально коммерческое предприятие по вырубке леса, а по существу — плохо прикрытая военная авантюра.

«Значит, — подумал я, — нужно принять его. И не как проситель, вымаливающий уступку, а как человек, уже одержавший главное, и способный проявить великодушие в частностях».

Я взял чистый лист и начал набрасывать ответ статс-секретарю — вежливый, почтительный по форме, но твёрдый по существу: аудиенцию я назначу, но не ранее, чем через неделю.

Российская военная мысль уже много лет находилась в упадке. Ценность штыка уже была поставлена под сомнение ещё во время Франко-прусской войны 1870 года. Сэр Иан Гамильтон впоследствии охарактеризовал русского солдата как худшего стрелка среди качественных европейских армий. Солдаты были приучены стрелять синхронно на ближней дистанции по приказу старшего офицера, а армия атаковала в плотном строю.

К моменту начала военных действий пулемёт ещё не был оружием пехоты. Но в японской армии он стал им к осени 1904 года. Я же решил тут действовать на опережение и запросил через Министерство Финансов их крупную закупку, чтобы довести количество пулемётов до 20 на дивизию перед началом войны.

Самым слабым звеном в российском военном деле повсеместно считался офицерский корпус. Британский полковник Гриерсон в 1901 году написал, что русские были «львами, ведомыми ослами».

Отдача же приказов «на два уровня ниже», минуя промежуточного командира, приводила к путанице и хаосу. Система японского командования, известная как «Auftragstaktik», обеспечивала гораздо большую гибкость. Поэтому этими вопросами я озаботился заранее и включил их как обязательные для использования во время учений.

Русские также славились своей неумелостью в маневрировании линкорами. На вход или выход флота Порт-Артура из гавани уходило до суток. Выучку моряков эффективной дальней стрельбе и маневрированию я собирался поручить вице-адмиралу Рожественскому.

Отдельно мне следовало заняться вопросом снарядов. Пироксилин, который использовали русские, часто был не так эффективен, как японские боеприпасы «Шимоза» — из-за отсыревания на складах при влажности, доходящей до 70-80% против нормы в 10-30%. Кроме того, стенки снарядов на казённых заводах производили слишком толстыми, что уменьшало количество взрывчатого вещества внутри.

Домой я вернулся уже глубокой ночью — если казённую квартиру военного министра можно было назвать домом человеку, чья настоящая жизнь прошла в скромной профессорской квартирке в Миннеаполисе.

Глава 4. Фантомные кошмары

Сон пришёл не сразу. Тело Куропаткина, непривычное, чужое, ещё гудело от целого дня переговоров, а сознание Уитклиффа никак не хотело униматься. Но усталость в конце концов взяла своё, и я провалился во тьму — ту самую тьму, что клубилась в чреве «Хрона» за секунду до вспышки.

И тогда начались сны.

Я не был их участником. Я не мог ничего изменить, ни на что повлиять, ни даже пошевелиться — только смотреть, будто дух, изгнанный из собственного тела, парящий над котловиной, которую покинул.

Первыми мне явились Сундуки. Тот самый зал с «Хроном». Сфера уже не гудела — она была расколота, оплавлена. Саркофаг, из которого меня вырвала вспышка, стоял пустым, с разбитым стеклом.

Между обломков лежали тела — учёные в белых халатах, теперь бурых от крови, солдаты в изодранной форме. Аркадия Матвеевича Руденко я нашёл у пульта — там, где он и упал, вжав последнюю клавишу. Кто-то накрыл его лицо обрывком белого халата. Жест человечности посреди бойни.

Генерала Воронцова я не нашёл вовсе. Ни среди мёртвых, ни среди пленных.

Затем мне представился Сорск после того, как связь с Сундуками прервалась. Дым поднимался из разбитых кварталов не столбом, а разлитым, стелющимся покровом, будто сама земля исходила чёрным потом.

Голос диктора звучал из уцелевшего репродуктора на площади: «...Граждане Сибирской республики. Правительство эвакуируется в резервный пункт. Сохраняйте спокойствие...»

Никто не сохранял спокойствия. Толпа хлынула к мосту через реку, и мост не выдержал — просто от веса тысяч тел. Я видел, как перила подались, как десятки людей посыпались в холодную весеннюю воду.

Я хотел закричать — предупредить, остановить, — но у духов, оказывается, нет голоса.

Красноярская ГЭС, взорванная за неделю до моего переноса, — я видел её не в момент взрыва, а после: обмелевшее русло, застрявшие на илистом дне лодки. Затем — Абаза, охваченная огнём. Затем — Саяногорск, где ещё держался фронт: окопы, полные усталых людей.

Я видел мальчика лет двенадцати, сидящего у станкового пулемёта рядом с телом взрослого и заряжающего ленту такими же неторопливыми движениями, какими взрослые заряжают дрова в печь. Война успела превратить это в рутину.

Потом сон вернул меня в Пригорск. Гостиница стояла с сорванной крышей. Двадцать второй этаж, мой номер, зиял пустым проёмом.

Последний отрывок сна был самым коротким и самым тяжёлым. Я стоял на пустом, выжженном берегу котловины. Не было видно ни китайских, ни халифатских флагов. Только пепел, только тишина, только два столба дыма на горизонте — с Севера и с Юга, — которые медленно сходились друг с другом, как смыкаются челюсти.

Шестнадцать с половиной миллионов человек. Число, которое я произносил про себя механически. Здесь, во сне, оно перестало быть числом. Оно стало лицами — мальчика с пулемётной лентой, техника с открытыми глазами, толпы на обрушившемся мосту.

«В твоих руках изменить ход войны, — прозвучал где-то в темноте голос Руденко. — Не упусти шанс спасти нашу культуру».

Только сейчас, во сне, я наконец понял вторую половину фразы, которую грохот обвалившегося потолка отрезал от меня в момент запуска: «...потому что спасти её там, в две тысячи семьдесят третьем, было уже нельзя. Спасти её можно только здесь. В тысяча девятьсот третьем. Пока ещё есть время».

Я проснулся резко, будто вынырнув из-подо льда, — с колотящимся сердцем, с мокрой от пота ночной рубашкой.

За окном петербургской квартиры брезжил серый, будничный рассвет. Где-то внизу, на Мойке, дворник скрёб лопатой остатки последнего мартовского снега, и этот простой, земной звук показался мне сейчас самым прекрасным звуком на свете.

«Их больше нет, — подумал я. — Всех — Воронцова, Руденко, того мальчика с пулемётом, миллионов безымянных людей в котловине. Их гибель уже случилась. Случилась в будущем, которое отсюда, из тысяча девятьсот третьего года, отстоит на сто семьдесят лет, — и всё же случилась, неотвратимо, бесповоротно».

Здесь, в этом веке, эти люди ещё даже не родились. Здесь их гибель была не прошлым, а — как ни дико это звучало — далёким, туманным, почти невероятным будущим, наступление которого зависело в том числе и от меня.

Я подумал о списке на моём столе. Ещё вчера этот список казался мне грузом, придавливающим плечи чужого мне тела. Сегодня, после этой ночи, он стал чем-то иным.

Единственной, доступной мне формой мести. Единственным способом сказать тем, кого я видел этой ночью, что их страдание не было напрасным.

Не всю историю. Не весь двадцатый век. Но хотя бы эту войну — здесь, сейчас, на берегах Жёлтого моря, — я обязан был выиграть.

Глава 5. Финансы и заводы

Спал я плохо, урывками, а едва рассвело — я поднялся, накинул халат прямо поверх мокрой от пота рубашки и подошёл к столу, где всё ещё лежал вчерашний список. За окном светлело.

Я обмакнул перо в чернильницу, сел за стол и написал на верху чистого листа: «Маньчжурские дела. День третий». Первым в списке значился Витте.

Экипаж подвёз меня к министерству финансов на Мойке, недалеко от собственного моего ведомства. Сергей Юльевич Витте поднялся мне навстречу — крупный, грузный мужчина с тяжёлым, умным взглядом.

— Алексей Николаевич, — произнёс он с едва уловимой иронией, — не ожидал видеть вас у себя в такую рань.

— Дело не терпит бюрократической волокиты, Сергей Юльевич. Я по поводу Порт-Артура.

— Позвольте угадать: вам нужны деньги. Много денег.

— Не только на Порт-Артур, Сергей Юльевич. Список у меня получился длиннее, чем я сам ожидал.

Витте протянул руку, и я передал ему лист. — Второй сухой док. Переброска орудий из Либавы. Но вот это... Закупка пулемётов Максима сверх утверждённой сметы, доведение их числа до двадцати на дивизию?

— Пулемётная рота на поле боя — это огневая мощь, которую невозможно компенсировать никаким количеством храбрости отдельного солдата.

— А это? «Пересмотр толщины корпуса артиллерийского снаряда»?

— Толстостенный снаряд несёт меньше пироксилина, а значит, меньшую разрушительную силу при разрыве. Прибавьте к этому, что хранится этот пироксилин при влажности, которая порой втрое превышает допустимую норму — и вы получите снаряды, которые либо не долетают до цели с должной силой, либо вовсе отказывают при попадании.

Он помолчал, отложил список на край стола.

— Вы удивительный человек, Алексей Николаевич. Обычно мне приносят прошения общего свойства. У вас же — влажность складов и толщина стенок снаряда.

— Я привык доверять цифрам больше, чем красивым словам.

— Хорошо. По пулемётам я переговорю с Тульским заводом и с Обществом Максима. По снарядам — направьте официальное представление в Морское министерство и мне копию, я подключу к вопросу инспекцию складов через Государственный контроль.

— Благодарю вас. И ещё одно. Прошу вас проследить, чтобы заказы на артиллерию для Либавы и Порт-Артура шли, по возможности, напрямую казённым заводам — Обуховскому, Петербургскому орудийному — или, при нужде, фирме Круппа, минуя обычный конкурсный порядок отбора. Фирма же Шнейдера, при всей своей репутации, славится долгими просрочками.

Витте посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Занятное замечание, Алексей Николаевич. Артиллерийские конкурсы — епархия деликатная, в них замешаны интересы... весьма высокопоставленные. Но я приму ваши слова к сведению.

— И последнее. В вашем списке значится картографирование Маньчжурии силами наших военных топографов. Смею спросить — с какой целью?

— Карты для строительства дороги и карты для ведения боевых действий — вещи разные, Сергей Юльевич. Если война всё же случится, сражения развернутся именно в Маньчжурии, и наши генералы будут воевать по картам столетней давности, в то время как противник уже который год ведёт собственную тайную съёмку местности к востоку от Байкала.

Витте медленно кивнул.

— Занятные у вас источники сведений, Алексей Николаевич. Хорошо. Топографическое управление получит ассигнование отдельной статьёй, без лишней огласки.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— Берегите себя. И знайте: если всё, о чём вы просите, действительно окажется нужным, вы обретёте во мне не просто исполнителя капризов Военного министерства, а союзника.

Через неделю я направился прямиком на казённые артиллерийские заводы под Петербургом. Управляющий заводом, невысокий сухощавый инженер по фамилии Крылов, встретил меня в цеху.

— Покажите мне образец снаряда, — сказал я, — и покажите мне, как именно он изготавливается, от начала до конца.

— Толщина стенки, — сказал я наконец, взяв в руки готовый снаряд, — какова она у этого образца?

Крылов назвал цифру — именно ту, что уменьшала полезный объём взрывчатого вещества внутри снаряда едва ли не на треть.

— Отчего именно такая толщина, Аполлон Николаевич?

— Дело в станках. Обточка более тонкой стенки требует иной оснастки резцов и иного режима работы прессов. Переоборудование обошлось бы недёшево, а испрашивать под него смету никто из управляющих не решался.

— Значит, дело не в металле, а в трусости смет. Станки заменить немедленно. О бюджете не беспокойтесь.

— Смею ли я, ваше высокопревосходительство, просить это в письменном виде?

— Составьте мне подробную смету и график замены станков — я хочу видеть первые результаты не позднее чем через два месяца.

Мы прошли и к складским помещениям, где хранился уже готовый пироксилин, — и здесь мои худшие подозрения также подтвердились: влажность значительно превышала норму.

— Это подлежит немедленному исправлению. Составьте список необходимого оборудования для поддержания сухости и стабильной температуры. Средства найдутся.

— Признаться, Алексей Николаевич, ни один военный министр прежде не входил в эти цеха так, как вы сегодня.

— Значит, самое время это переменить, — ответил я, забираясь в карету.

Глава 6. Статс-секретарь

Снег пошёл ещё затемно и к утру улёгся тонким, ломким слоем на подоконниках. Безобразова доложили мне ещё до того, как я успел разобрать утреннюю почту. Он не просил аудиенции заранее — просто явился, будто дверь министерского кабинета была продолжением его собственной приёмной.

— Он говорит, дело спешное, ваше высокопревосходительство, — сказал адъютант.

— Пусть войдёт.

Безобразов вошёл стремительно, по-хозяйски, — высокий, статный, с гвардейской выправкой. Мундир его блестел орденами куда щедрее, чем у большинства настоящих боевых генералов.

— Алексей Николаевич! — воскликнул он, не дожидаясь приглашения сесть. — Мне объявлено, что Товарищество, коему я отдал не один год трудов, переходит под управление вашего ведомства, а люди, мною набранные и обученные, поступают в личное ваше распоряжение. Смею спросить: с каких же пор дела предприятия решаются указом через голову того, кто его создал?

— Присаживайтесь, Александр Михайлович, — сказал я. — Понимаю ваше негодование. Но позвольте изложить дело по порядку, а не так, как оно, вероятно, прозвучало из уст государя второпях.

— Извольте. Я весь внимание.

— Речь не идёт об отобрании у вас Товарищества, — сказал я. — Ваше предприятие как коммерческое дело, его концессия, его прибыли — остаются в полной мере вашими. Указ, о котором вам сообщили, касается людей, состоящих при концессии для её охраны, — отставных солдат и офицеров. Именно эти люди перейдут под моё командование в случае военных обстоятельств.

— Простите, Алексей Николаевич, но для меня различие сие звучит скорее утешением, нежели существенной разницей. Отобрать их у меня — значит обезоружить предприятие в тот самый час, когда японские лазутчики особенно деятельны на Ялу. И совершено сие, замечу, без единого слова со мной прежде, нежели Государь объявил о решении как о деле уже свершившемся.

Вот в чём была настоящая обида — не в самом решении, а в том, как оно было преподнесено.

— Александр Михайлович, — сказал я, — позвольте говорить с вами прямо. Я испросил у государя это решение не для того, чтобы унизить вас, а потому что убеждён: японцы рассматривают присутствие вооружённых людей на Ялу как прямую угрозу своим интересам в Корее, и стычка там, спровоцированная людьми, действующими по усмотрению коммерческого предприятия, а не государства, грозит войной ранее, чем Порт-Артур и флот будут готовы её выдержать.

— При всём уважении, вы рассуждаете так, будто я намерен развязать войну сам, по собственной прихоти.

— Я говорю с вами так, потому что войну готовит не человек, а обстоятельства, в которых у вооружённой силы нет одного хозяина. Сегодня хозяин вы. Если случится война — хозяином должно стать государство.

Он долго молчал, глядя не на меня, а куда-то в сторону окна.

— И что же вы предлагаете взамен моего согласия?

— Ничего не менять сегодня. Люди остаются числиться при вашем Товариществе, вы остаётесь их хозяином во всём, что не касается войны. Если война всё же придёт — тогда, и только тогда, командование переходит ко мне. А чтобы вы не чувствовали себя вовсе отставленным от дела всей жизни, я готов предложить вам место в совете, который уже теперь будет заниматься их обучением и снаряжением.

— Совет, — произнёс он таким тоном, будто попробовал что-то не по вкусу. — Кресло для убранного со сцены актёра.

— Это участие, а не отставка.

— Это видимость участия, Алексей Николаевич, — сказал он, и голос его вдруг сделался ровнее, холоднее. — Я откажусь от вашего совета. И скажу вам прямо: если это решение не будет отменено в самые ближайшие дни, я найду, кому пожаловаться, и найду способ сделать так, чтобы вам это дорого стоило.

— Кому же вы собираетесь жаловаться? — спросил я, не повышая голоса.

— Людям, чьё слово в этом городе значит больше, чем министерский чин.

— Жалуйтесь, — сказал я. — Указ я не отменю. Людей с оружием на спорной границе я не оставлю без хозяина в лице государства, потому что цена такой оплошности — не ваш убыток, а чужие жизни.

Он поднялся резко, одним движением.

— Что ж. Тогда мне здесь больше нечего делать. Но помните, Алексей Николаевич: я вас предупредил, и предупредил честно, лицом к лицу, а не за спиной.

Он вышел, не подав руки.

Я остался один и не почувствовал того облегчения, какое полагалось бы после выигранного спора. Скорее — тяжесть отсроченного счёта, который рано или поздно придётся оплатить.

«Этого узла я не развязал, — подумал я. — Я лишь отказался резать его так, как хотел бы Безобразов, — в свою пользу. Остаются Порт-Артур, флот, Маньчжурия и вся эта война впереди. А теперь ещё и один человек при дворе, для которого моё имя отныне будет звучать не иначе как ругательство».

Глава 7. Встреча с Плеве

Вячеслав Константинович фон Плеве принял меня не в министерстве, а у себя дома, — жест, который иной на моём месте счёл бы знаком особого расположения, но который я, наслышанный об этом человеке достаточно, чтобы не обманываться на его счёт, воспринял скорее как желание вести разговор без лишних ушей канцелярии.

— Алексей Николаевич, — сказал он, усаживая меня в кресло напротив собственного письменного стола, заваленного папками с грифами, каких мне, признаться, видеть не доводилось, — наслышан о вашей настойчивости в делах Дальнего Востока. Хочу поговорить с вами прямо, без обиняков, — тем более что мы, кажется, желаем одного и того же, хотя и по разным причинам.

— Желаем ли, Вячеслав Константинович? — спросил я, уже чувствуя ту особую настороженность, что охватывала меня всякий раз, когда собеседник начинал разговор с утверждения о нашем единомыслии, прежде чем я успевал сказать хоть слово о собственных взглядах.

— Войны, — ответил он без малейшей запинки, будто произносил это слово не впервые и не сомневался ни секунды в его уместности. — Небольшой, победоносной, скорой. Такой, что вернёт стране веру в собственные силы и в престол, вместо того чтобы точить эту веру изнутри, как точат её нынешние студенческие волнения и фабричные стачки.

Я молчал, не зная, что тяжелее — сама эта откровенность или та лёгкость, с какой он произносил её, словно речь шла не о человеческих жизнях, а о статье расходов, которую проще всего списать одним росчерком пера.

— Позволю себе быть откровенным в ответ, Вячеслав Константинович. Мне доводилось слышать о ваших взглядах на корейский вопрос — о том, что чем агрессивнее наша политика в отношении Японии, тем скорее мы обретём тот самый конфликт, что вам, судя по всему, представляется желанным сам по себе, вне зависимости от его исхода.

— Не вне зависимости, Алексей Николаевич. Исход, разумеется, должен быть победным — иначе весь замысел теряет смысл. Но самый факт войны, скорой и решительной, для внутреннего положения империи сегодня важнее, чем иной осторожный политик готов признать вслух. Народу нужен враг вовне, чтобы забыть о врагах внутри. Небольшая победоносная война остановит революцию куда вернее любого числа городовых на улицах.

— А если война не окажется небольшой? — спросил я, тщательно подбирая слова, чтобы не выдать того, что знал наперёд с точностью, недоступной ни одному министру внутренних дел. — Если противник окажется сильнее, чем рисуется в кабинетах, далёких от самого театра будущих действий?

Плеве пожал плечами с тем безразличием человека, для которого подобный вопрос лежит вне круга его собственной ответственности.

— Это, Алексей Николаевич, забота военного министерства, а не моего. Моя забота — чтобы полиция и жандармерия имели развязанные руки для наведения порядка внутри страны, покуда общественное внимание занято победами на Дальнем Востоке, а не собственными обидами на власть. Признаюсь вам как единомышленнику по одному хотя бы вопросу: чем строже я подавляю нынешнее брожение среди студентов и рабочих, тем очевиднее становится необходимость дать этому самому обществу иной, менее опасный для престола предмет для переживаний. Война — лучший из известных мне таких предметов.

Я слушал его и думал о том, что человек этот, не ведая того, только что назвал мне вслух одну из причин, по которой история, известная мне по архивам иной жизни, покатилась именно в ту сторону, в какую покатилась, — не одна лишь имперская гордость, не один лишь просчёт дипломатов, а вполне сознательный, цинично взвешенный расчёт человека, для которого война на далёкой окраине была не бедствием, которое предстоит предотвратить или хотя бы смягчить, а инструментом, которым удобно решать совершенно иные, внутренние задачи.

— Позвольте не согласиться с вами, Вячеслав Константинович, — сказал я наконец, стараясь, чтобы голос мой прозвучал ровно, без того гнева, что поднимался во мне помимо воли. — Война эта, если ей суждено случиться, будет стоить не отвлечённых политических выгод, а вполне конкретных, живых людей — тех самых, чьё недовольство вы надеетесь этой войной заглушить. Не убеждён, что подобный размен когда-либо окупается в той монете, в какой вы его исчисляете.

— Вы военный человек, Алексей Николаевич, — ответил он с той снисходительной улыбкой, с какой опытный царедворец выслушивает идеалиста, — и потому мыслите категориями побед и потерь на поле боя. Я же мыслю категориями удержания власти в руках тех, кому она по праву принадлежит. Смею думать, что моя забота ничуть не менее государственная, чем ваша, — только сроки у неё иные, и цена, простите за прямоту, тоже.

Мы расстались в тот вечер вежливо, но каждый остался при своём, — и я, возвращаясь домой по темнеющим петербургским улицам, думал не столько о самом Плеве, сколько о том, сколько ещё подобных ему людей, встреченных и не встреченных мною, вплетают в надвигающуюся войну собственные, вовсе не военные расчёты, о существовании которых мне, случайному гостю в этом веке, предстояло догадываться самому, шаг за шагом, слишком часто — уже после того, как цена этих расчётов оказывалась оплачена чужой кровью.