Песни Вандервельта

Песня лесных добытчиков

Лес, как обычно, полон дичью, Полон привычным гомоном. Мы повторяем по всем приличьям Кличи на птичьем ломаном. Вычурен вечер, но час развенчан, Вычищен от величия. Нечем похвастать на волчьем вече – Разве своей добычею.

Чёрный мастер принял ставки – За столом извечный спор: Кто отправится к удавке, Кто на плаху под топор, Кто под пулю, кто на дыбу, Кто на братов острый нож. Ах, какой широкий выбор – Где такой ещё найдёшь!

Вечные прятки, палатки, скатки – На год вперёд заказаны. Сердце привычно ночует в пятке – Прямо напротив разума. В кратком припадке облатки сладки: Как-то, да успокоишься. Гадко скулит по чужой лопатке Мой пистолет за поясом.

Чёрный мастер мечет карты. Каждый вечер сердцу мил: Получи ещё удар ты, Если прошлый не убил. Кто пойдёт на завтрак рыбам, Кто – на ужин воронью. Ах, какой широкий выбор – Угадай судьбу свою.

Песня собирателя тайн

В инициале подписи, в объятиях прощальных, В игристом звоне золота – не всё ли Вам равно? – Вы обронили в прошлое свою крупицу тайны, Кусочек информации с бобовое зерно. Придёт пора – потянется побегом ядовитым По бороздам беспечности Ваш давешний посев. Всё тайное когда-нибудь становится открытым, И главное – узнать о нём немного раньше всех.

Порадуй нас, прошлое, знаний подай нам, Подай нам чужих прегрешений взаймы. Как тайна прекрасна, когда она тайна, Когда будоражит людские умы.

В великой силе знания спасенье от колодок, Из жизненных болот она потянет за собой И чёрною гарротою зайдёт за подбородок, Излишне выступающий и просто волевой. Как перед ней сановники склоняются и тают! Как перед ней правители меняются в лице! Она чинам не молится и шапок не ломает – Она ломает головы, как молотильный цеп.

Порадуй нас, прошлое, знаний подай нам, Подай нам чужих прегрешений взаймы. Как тайна прекрасна, когда она тайна, Когда будоражит людские умы.

Песня Арне Линцера, алхимика, в доме которого жила ночь

Сердце стучится под чёрным платьем, Изголодавшись в домашней сытости. В душу вползают слова-заклятья – Шёпот отчаянья: «Выпусти! Выпусти!» Чёрные пальцы впиваются в локоны, И поцелуи на шее беснуются. Я открываю все двери и окна. Я выпускаю её на улицу.

Снова она расправляет крылья, Снова светила, как свечи, тушит, Снова, рассыпавшись чёрной пылью, В городе ищет чужие души. Ночь облепляет пустой каркас, И, изготовившись для броска, Тень оживает огнями глаз И обнажает хищный оскал.

Небо протравлено аквафортом, Страсть побеждает в борьбе с неверием, И, как и прежде, в живых ретортах Ищет спасительный мой магистериум. Яркая вспышка предсмертных судорог: Жизнь переходит во вздох с проклятием… Пусть далеко молодое утро – Залитый светом, я буду ждать её.

Струны к рукам припадают игриво, Не соблюдая приличий и терций, И под железными рёбрами грифа Я ощущаю дрожащее сердце. Ночь облепляет пустой каркас, И, изготовившись для броска, Тень оживает огнями глаз И обнажает хищный оскал.

Сестрица, или Песня ловца надежд

Александре

Сестрица достала сентябрьский веер, И снова мечты горят. Мне трудно привыкнуть, что рано темнеет – Которую жизнь подряд. Я мог бы ей сниться. Я спорил бы с нею – Но много ли пользы в том? Сестрица достала сентябрьский веер – Наверное, мыслям в тон.

Но плачет стекло и дрожит черепица. Ах, как тебе шло твоё лето, сестрица! Задёрнуты звёзды в вечернем окне, И чувствую слёзы я в сладком вине.

Поют об ушедшем осенние стаи, Направив свой клин на юг. Мне трудно поверить, что поздно светает В моём золотом раю. Но даже и этого света хватает, Чтоб выжечь над прошлым нимб. Поют об ушедшем осенние стаи – И я подпеваю им.

Возможно, смешно в старой памяти рыться, Но как тебе шло твоё лето, сестрица! И песня другая, играй – не играй. И слёзы в бокале идут через край.

Сестрица достала сентябрьский веер, И снова мечты горят. Мне трудно привыкнуть, что рано темнеет – Которую жизнь подряд, Но я проявляюсь в сумбурных обрывках Видений её лесных. И снова сестрица мне дарит улыбку И первый бутон весны.

Песня торговца подвигами

Отважные судари, юность столицы, Я вижу по лицам, кто истинный рыцарь! Но ваша душа, не размерив разбег, Попала в обыденный развитый век. Ну где, расскажите, на краешке куцем Душе развернуться в свой истинный рост, Плечу раззудеться, руке размахнуться, Чтоб шагу не сделал – а славой оброс? Бойцы-удальцы, смельчаки-одиночки, Я ваше спасенье везу в этой бочке: Для зрелого духа в зелёных летах – Два талера штука и три на пятак.

Ах, подвиги, подвиги, подвиги! Румяные, пьяные подвиги! Что может быть лучше на полднике Горячею летней порой? Ах, подвиги, подвиги, подвиги! Опасные, разные подвиги! И хоть во дворце, хоть в клоповнике Почувствуй себя как герой!

Кому-то погорше, кому-то послаще, Но вкус настоящий и запах манящий – Уж сколько хранится, а чудо как свеж. Стирая границы, вгрызайся и ешь. Коварно клокочет под пяткой инферно И, верно, виверна сужает круги. Пока всё как надо – дерись достоверно, А чувствуешь: скверно – наплюй и беги!.. Судьба непутёва – и в том её свойство. Бери себе новый кусок и геройствуй. Покуда хватает душе куражу, Границы стирая, вгрызайся и жуй.

Ах, подвиги, подвиги, подвиги! Румяные, пьяные подвиги! Что может быть лучше на полднике Горячею летней порой? Ах, подвиги, подвиги, подвиги! Опасные, разные подвиги! И хоть во дворце, хоть в клоповнике Почувствуй себя как герой!

Драконы, горгоны, грифоны, горгульи, И хищные гули в нас тычут рогули И крутят нам дули десятками рук. Врагу ли скулить над нехваткою слуг? Далёко ли, близко ль, подводный епископ Всю рыбу потрескал и сети порвал, Всё море обрыскал, всю сушу обрызгал. Тебе остаётся придумать финал. Прославь своё имя в легендах и мифах. О том, как ты бился и, славно разбив их, Ушёл от почёта во тьму налегке… Хоть будет, о чём рассказать в кабаке.

Ах, подвиги, подвиги, подвиги! Румяные, пьяные подвиги! Что может быть лучше на полднике Горячею летней порой? Ах, подвиги, подвиги, подвиги! Опасные, разные подвиги! И хоть во дворце, хоть в клоповнике Почувствуй себя как герой!

Песня палача-философа вольного города Ференберга

Как тяжко разговаривать с приезжими, Живущими у времени в хвосте, Когда душа свободами изнежена, Привыкши к разделению властей. И сердце у меня болит заранее, Предчувствуя зелёную тоску, Надуманное недопонимание И злостную стагнацию в мозгу.

Но опять прославляю свободу я, Подымаясь на старый помост, Как за кафедрою, за колодою, Вырастает мой красный колосс. И зачем этот мир притворяется: И у нас, и у них за бугром Власть всегда хорошо разделяется, Если грамотно бить топором.

Мы скинули сословия с раската На копьями поднявшийся закон, Мы уравняли бедных и богатых, По гонору скользнули резаком. И я как жрец свободных интересов Увидел непосредственно вблизи Систему сдержек и противовесов: Кто не сдержался – стало быть, виси.

Но культура на месте не топчется, И для пущей её красоты Я ровняю неровное общество, Как садовник ровняет кусты. Пусть чистилище душами давится – Только радость мою не унять От того, что свобода и равенство Освятили свободу равнять.

Песня-притча странствующего монаха

В незапамятный век, в позабытом году Было время и проще, и злее. Разродилась земля, городам на беду, Чёрной тенью крылатого змея. И, тяжёлую чашу судеб накренив, Он хватал их клыкастою бездной. Только ангел небесный вступился за них, Грозный, доблестный и неизвестный.

Четыре недели они воевали, И солнце боялось отсчитывать дни. И эхо звенело ударами стали По чёрным пластинам змеиной брони. И сгинул нечистый в вулкановом жерле, Терпя пораженье у южных трясин. А ангел спустился на грешную землю И в то же мгновенье забылся без сил.

Но стекались к уснувшему дети земли В ликованье и трепете веры И на пышное ложе его отнесли Под хрустальные своды пещеры. Его лик вышивали на лентах знамён, Короли выходили к толпе с ним. И толпа отвечала, слагая о нём Золотые бродячие песни:

Наш ангел воспрянет и крылья расправит. И снова поднимет сияющий меч, Чтоб зло изничтожить от края до края, Чтоб праведный мир от неправды сберечь. Наш добрый хранитель, ниспосланный Раем, Наш доблестный рыцарь, святой херувим, Мы все как один на тебя уповаем И образ твой светлый навеки храним.

Но слуга одного из коварных владык (До чего не докатится мерзость!) Караульных минуя, в пещеру проник, Чтобы ангелу крылья подрезать. Только падает серп из потеющих рук, И от ужаса чувства немеют: На запястьях у ангела кольца гадюк, В сердце нож и удавка на шее.

Наш ангел воспрянет и крылья расправит. И снова поднимет сияющий меч, Чтоб зло изничтожить от края до края, Чтоб праведный мир от неправды сберечь. Наш добрый хранитель, ниспосланный Раем, Наш доблестный рыцарь, святой херувим, Мы все как один на тебя уповаем И образ твой светлый навеки храним.

Песня императора

Шагает время, как солдатики на марше, И я опять встаю – я старший среди старших. Пусть мир изменчив и лукав, Но у меня похожий нрав, И я держу его в руках своих монарших.

Весёлый день, дворцовый сад, почтенный герцог Опять читает мне доклад, играя в серсо, О положении в стране, О том, что мы не наравне, А впереди и на коне с горячим сердцем.

Поёт листва, поют актёры, и прелаты, И на галерах осуждённые пираты. Поют обрывки новых глав И отраженья в зеркалах – Поют о том, какой я славный император.

В моей ладони вьются жизненные нити, И предстаю я как защитник и блюститель Перед небесной правотой… И ничего, что молодой! Ведь, ничего, что молодой?.. Ну, подтвердите…

Вторая песня Арне Линцера

Сколько дел, совершённых за день, И имён сожжено в печи. Сколько душ оседает в яде Над седым огоньком свечи. В небе гаснут мои молитвы, Заклинания дух дробят. Но из чисел и алфавитов Я опять возвожу себя.

Мысли выжаты, вышиты Золотом на страницах, Выходом из темницы На новые рубежи. Но чем ближе ты, выше ты, Тем боязней оступиться, Кануть в чужие лица И бездну своей души.

Время стелется по паркету Лепестками опавших роз. Как обидно найти ответы, До конца не задав вопрос. Как природа забавна в гриме, В треуголках и колпаках. И сгоревшее утром имя Расцветает в моих руках.

Мысли выжаты, вышиты Золотом на страницах, Выходом из темницы На новые рубежи. Но чем ближе ты, выше ты, Тем боязней оступиться, Кануть в чужие лица И бездну своей души.

Песня проводника

Есть у разумов услада, И отрада у сердец: У воителя – награда, У правителя – дворец, У ценителя – эклога, У бретёра – пух и прах, А у дьявола – дорога В Герценгеймерских горах.

Золото червонное, Дьявольская сеть, Пешего ли, конного – Путника приветь. Конного ли, пешего – Сказкою потешь его, От судьбы отрежь его И клеймом пометь.

Горожанин тратит время В бесконечной суете. Месит герцог окруженье На седьмой своей воде. В поученья дней минувших Окунается монах. Ну а дьявол копит души В Герценгеймерских горах.

Знай себе помешивай Тропы да пути. Конного ли, пешего – Трудно ли свести. Пешего ли, конного – В шею, да в загон его, Где ему законною Шерстью обрасти.

И по пастбищам зелёным, Средь серебряной росы Ходят тучные бароны, Тонкорунные купцы, Ходят юноша и старец, Ходят книжник и дурак В мирно блеющей отаре В Герценгеймерских горах.

Песня-отчёт инспектора, направленного для уяснения дел

Трусливо дрожат городские ворота, Глотая предутренний воздух. Чего не случится под вечер в субботу, Когда раззадорятся звёзды! И я бы, конечно, не тратил чернила На глупости в этих куплетах, Но все соглашаются: было и было. И все присягнули об этом.

Судьба выбирает часы и орудья Как можно хитрей и коварней. В тот вечер кроили почтенные судьи Пути чернокнижника Арне. Неясно, каким поклонялся он силам, К каким припадал он секретам – Но все соглашаются: было и было. И все присягнули об этом.

К нему приезжали с завидным усердьем (Одним бы глазком посмотреть бы!), По разным доносам, то пьяные черти, То трезвые голые ведьмы. Одни говорят, что на сивых кобылах, Другие – что в чёрных каретах. Но все соглашаются: было и было. И все присягнули об этом.

Когда ж обвинение к смерти призвало За всю чернокнижную мерзость, Под мраморным полом судебного зала Земля затряслась и разверзлась. Кто в трещинах видел свинячие рыла, Кто – сполохи красного света. Но все соглашаются: было и было. И все присягнули об этом.

Посыпались камни, посыпались люди, Посыпались стёкла и стены. Кто выжил, кто умер с продавленной грудью Под гнётом судебной системы. И в трещину Арне упал, как в могилу – Погиб иль ушёл от ответа – Но все соглашаются: было и было. И все присягнули об этом.

Пускай мы всего до конца не раскроем Иным любознательным душам. Но город за месяц почти успокоен И даже почти не разрушен. Не надо возиться и ёрзать на стуле, Шептаться и фыркать в досаде. Ведь главное… Главное – все присягнули, А истину после приладим.

Колыбельная рыцаря

Каскады небес догорают свечами, Косыми лучами прошедших недель. Усталый корабль к горизонту причалит – Где время качает твою колыбель, Где сплетаются в строки Твои сновиденья, Золотые дороги И воздух весенний, Где спускаются вниз Звездопадом мечты. Там, где новая жизнь – И ты.

Тебя обнимают земные просторы, Тебе улыбается водная гладь. И если душа потеряет опору, Ты знаешь, где можешь её отыскать: Где сплетаются в строки Твои сновиденья, Золотые дороги И воздух весенний. Если новая жизнь Пропоёт обо мне, Постучись – Я в соседнем сне.

Песня юного бюргера о гадании

Я шёл по улице в субботу спозаранку, Как вдруг судьбина развернулась поперёк, Когда на площади усатая цыганка Мне показала свой таинственный тарок. Я сам насаживал года свои на вертел, Держал над пламенем неведомых печей, А после вытянул и дьявола со смертью, И к ним десятку перекрещенных мечей. Замахала руками гадалка, Разгоняя пророчества дым: «Ах, и страшно, соколик, и жалко. Ты, соколик, помрёшь молодым!»

Куда не сунешься – всё глубже котловина, И мне цыганка объяснила в пять минут, Что смерть и дьявол – это, в общем, поправимо, Зато десятка – неминуемый капут. И чем я только вышел Фатуму противен? Какой нарушил мироздания закон? Но при моей-то невесёлой перспективе Пора заказывать надгробие с венком. Ох, и горько, и мутно, и тяжко мне, А коварные братья-клинки Пробегают по телу мурашками И вонзаются мне в позвонки.

Судьба подсунула змею из-под фиалок. Вот так кончается земная благодать. Ведь мне с лихвою настоящего хватало, Ан захотелось про грядущее узнать. Теперь и выпивка даётся через силу – Я вижу ворона, что крылья распростёр. Смотрю на девушек, а чудится могила, Смотрю на юношей, а видится костёр. Ох, коварная это десятка – Хуже яда и вражеских пуль – Разделила меня без остатка На бездонный зияющий нуль.

За десять лет я стал опасливей и тоще, Но отчего-то помереть никак не мог. И вот недавно снова выглянул на площадь – Опять поспрашивать всеведущий тарок. Опять судьба скользнула в сточную канаву… Я карты вытянул – хоть смейся, хоть кричи: Мне улыбаются безносая и дьявол, И снова эти окаянные мечи. И гадалка сказала: «Ужасно… Эх, соколик… и чёрт, и скелет, И десятка – наверное, насморк. Хорошо, что не выпал валет…»

Третья песня Арне Линцера

Елене

Я стряхивал с сердца опавшие листья и сплёвывал желчный бред. Срывал себе ногти и плакал от боли, но, память хватая ртом, Я всё подымался по линии жизни, по стенам отвесных лет, По трещинам ран, по уступам мозолей, чтоб только найти твой дом.

Пугливая гордость лавиной стекает, ломая остатки дней. Но вот, отыскав черепичную кровлю под бурой сухой листвой, Лохматую душу спустил с поводка я, чтоб первой вбежала в дверь, И только потом, по тоскливому вою, я понял, что дом пустой.

Мой единственный брат, мой покинутый друг! Ради точных преград, ради мнимых наук Я в минувшем оставил, судьбу раскроив, Нашу общую память, одну на двоих.

Открыто вино, недопиты цитаты, примята твоя кровать. Как будто ты вышел совсем ненадолго, добавив: «Сейчас приду». И лишь на двери процарапаны даты и подпись: «Не надо ждать», – Да воет душа, не желая умолкнуть. Но сам я уже не жду.

Я верю, что там, где светлее и лучше, как только замкнётся круг, Без лишних причин и натужных предлогов мы просто себя найдём. Усталая быль полоснула по тучам – по венам небесных рук. И я умываюсь потоками крови, как самым простым дождём.

Мой единственный брат, мой покинутый друг! Ради точных преград, ради мнимых наук Я в минувшем оставил, судьбу раскроив, Нашу общую память, одну на двоих.

Песня императорского шута

Короны, доспехи, цветы, черепа И надпись: «Родился и сгинул». Не лгите напрасно – судьба не слепа: Какую выводит картину! Такой натюрморт за широким окном – Поверьте на честное слово – Любого отвадит читать о былом. Уж лучше совсем без былого.

То, что штопали веками, расползалось на куски, Но портные ни минуты не теряли. И багровыми стежками прихватили лоскутки На потрёпанном фамильном одеяле. Так иголка и сияла, выводя свою канву, И пришила к одеялу королевскую судьбу. Посмеялся бы, да не с кем – пропадай мои смешки – На ладонях королевских – сплошь багровые стежки.

Ах, как хорошо на морском берегу, Забыв о монаршей осанке, На страх и на зависть соседу-врагу Лепить эфемерные замки. Ах, как хорошо на морском берегу, Как в ласковом, солнечном детстве, Смеяться, резвиться и петь на бегу. И главное – всё без последствий.

Сколько подвигов горячих и изысканных причуд У чиновников на совести короткой. И дворцовая задача, будто шахматный этюд, Прорастает сквозь чугунную решётку. Каждый ход пуглив и краток, как картинные мазки, – Только б выстрадать порядок на своём краю доски. Но на эдаком обмылке, как этюды ни малюй, А противник тычет вилки, угрожая королю.

Ах, как хорошо на морском берегу, Вдали от чинов и размеров, Послушать, как звёздный тугой перегуд Связует небесные сферы. Ах, как хорошо на морскому берегу, Вдали от столичных историй, Присесть у акаций под шёпот лагун... ...Но я, как назло, не у моря.

Песни, услышанные ветрами севера и юга

Наташе

Там, где солнце не помнит законной тропы, Там, где зимы вплетаются в вёсны, Небосвод подпирали плечами дубы И могучие, стройные сосны – И веками стояли и видели сны, В океаны забвения канув, Только гордый правитель, питомец войны, Приказал порубить великанов.

Искромсать, изглодать, распластать на земле И из плоти наделать больших кораблей. Ради золота близких, чужих берегов – Бесконечное племя драконьих голов. Чтобы каждый высок и бронёю обшит, Чтобы по морю шли так, что солнце дрожит, Чтобы в землю входили, как в дерево клин. Вот какие хотелось ему корабли.

И скулила пила, и вгрызался топор, И на верфях работа кипела. Только небо прогнулось, лишившись опор, И сломалось над севером белым. Сколько песен забылось, пробилось ростков, Как почил коронованный грешник. И его корабли спят на ложе морском. Только небо не сделаешь прежним.

И в мантиях полярного сияния По бархатным ступеням облаков Спускаются небесные создания, Чтоб сеять в мире правду и любовь, И усмирять волнения и бедствия, И души нам пропалывать от зла… …Когда смотрю в глаза твои небесные, Мне кажется, что ты из их числа.

Там, где море целует родившийся день, Каждый лучик его отражая, Там, где щедрое солнце так любит людей, Что само им растит урожаи, Там, где мир ароматов пленяет сердца, Там, где роскошью сложно напиться, – Там венец дополняет величье лица, Зачастую уродуя лица.

Как у юного князя цветущих полей Выхолащивал чувства подлец-суховей, Как растил в нём гордыню насмешливый зной: Только б выйти вперёд золотою казной. Гибли люди в завалах, в дыму и в пыли, Но вонзалась кирка в сердце чёрной земли, Продвигаясь туда коридорами шахт, Где у чёрной земли начиналась душа.

Пробудился в тюрьме потаённых глубин Негасимый огонь преисподней И всё то, что имел молодой властелин, Вместе с жизнью и славою отнял. Где держава его? И в чужих сундуках Потерялись дороги сокровищ. Его имя закрыли ладони песка. Только раны земли не закроешь.

И сполохами пламени подземного Забытыми дорогами в горах Идут на землю страждущие демоны, Чтоб раздувать смятение и страх И оживлять страдания минувшие, Покуда мир неопытен и слаб… …Когда твои слова терзают душу мне, Мне кажется, что ты из их числа.

Песня о мудром камне

Один философ удалой до соли на висках Бродил с дорожною сумой и истину искал. И стала истины полна суконная котомка. Но вот задача – как она достанется потомкам? Мудрец сидел, мудрец ворчал и бороду щипал – В груди, коленях и плечах кончается запал. И вот, пока хватало сил, могучими руками На перекрёстке водрузил огромный серый камень И написал на камне так великий человек: «На север – лес, на юг – кабак, на запад – Ференберг».

Иные истины поди, распробуй без подсказки. Иные сколько ни крути – выходит по-дурацки. Иные до того мутны, что вызывают смех. И сводит зубы от иных. Но наша не из тех. Она яснее долгих притч, рассказанных некстати. Чтоб эту истину постичь, не нужен толкователь. Её поймёт любой дурак, глаза задравши вверх: «На север – лес, на юг – кабак, на запад – Ференберг».

Купец-барышник слово даст – и через день забудет. Чиновник через день горазд на отговорки людям. Молчит учёный человек, но скажет что-нибудь – Слова, страшась его коллег, обратно лезут в грудь. Куда ни кинь, куда ни глянь, одна и та же сцена: Как подворотенная брань, слова теряют цену. Но здесь – презревши общий мрак – и в среду, и в четверг, «На север – лес, на юг – кабак, на запад – Ференберг».

И если сбились вы с пути и в мыслях одиноки, Не поленитесь подойти к излучине дороги, Туда, где коротает век, величествен и нем, Суровый прародитель вех, спаситель от проблем. И если сны лишают сил, и стыдно рассказать их, Ты подойди и вопроси премудрый указатель. И если где-то свет померк, сбежит от передряг Кто в лес, кто в вольный Ференберг, но лично я – в кабак.

Песня про Пампурею

Пушистыми горами, от холода дурея, По белой панораме гуляла Пампурея. Стремилась ненавязчиво на шум и голоса И радостно таращила багровые глаза. Шумела и ругалась, как дикая лавина, И иногда спускалась в зелёную долину: Громила умывальники и дёргала морковь. И обижала маленьких и крупненьких зверьков.

А-а-а! ры-ры-ры-ры-ры! А-а-а! гы-гы-гы-гы-гы! А-а-а! ры-ры-ры-ры-ры! А-гы! А-ры! А-гы!

Проводники в тавернах который месяц пьют, Ругаются безмерно и денег не берут. Какому ни предложишь пойти за перевал - А он с опухшей рожей глядит себе в бокал: «Оставь свои затеи, я не настолько глуп, Чтоб хищной Пампурее попасть на чёрный зуб. И тошно в этой яме, но я себе не враг! Ты слышишь, как буянит она в своих горах!»

А-а-а! ры-ры-ры-ры-ры! А-а-а! гы-гы-гы-гы-гы! А-а-а! ры-ры-ры-ры-ры! А-гы! А-ры! А-гы!

Провинция скудела и светлую столицу Топила то и дело потоками петиций: В убогой экономике упадок и разор – Торговцы и охотники боятся диких гор! Недавно в перелеске пропал отличный боров, И рота королевских отважных фузилёров, И три подводы белого креплёного вина – И всё это наделала, конечно же, она!

А-а-а! ры-ры-ры-ры-ры! А-а-а! гы-гы-гы-гы-гы! А-а-а! ры-ры-ры-ры-ры! А-гы! А-ры! А-гы!

Герои были редки, а нужен был герой. Король глотал таблетки от боли головной, Не брился и не мылся, и тщательно хандрил, Пока не появился отважный Пампурил. И так он был прекрасен, умён и полон сил! И взор его был ясен, хотя слегка косил! И зубы, хоть редели, но всё-таки свои! И в сердце Пампуреи запели соловьи.

А-а-а! ры-ры-ры-ры-ры! А-а-а! гы-гы-гы-гы-гы! А-а-а! ры-ры-ры-ры-ры! А-гы! А-ры! А-гы!

Красавица зарделась, как солнце на рассвете, И даже приоделась – впервые за столетье. И суженый увёз её в одну из жарких стран, В свой домик непричёсанный под огненный вулкан. Медовым был их месяц, и люди говорят, У них родилось десять пузатых пампурят, И если верить на слово – а верю я легко – Все жили долго, счастливо и очень далеко.

А-а-а! ры-ры-ры-ры-ры! А-а-а! гы-гы-гы-гы-гы! А-а-а! ры-ры-ры-ры-ры! А-гы! А-ры! А-гы!

Песня ференбергской гильдии вольнонаёмных колдунов-реформаторов

Увы, не всё, что начато, докончено. Увы, не все реформы удались, Но чётко обозначены обочины. А жизнь – теперь совсем другая жизнь! Размечен путь – где более, где менее, – Но всякий, кто хотел, тот разглядел. Ну как в такие важные мгновения Народ способен думать о еде?

Из болот бессловесности выдранный, Глас народных потеющих масс Выползает шипящею гидрою И ползёт почему-то на нас: Уж и плохо мы, и невнимательно Колдовали на выбор пути. Вот какую коварную гадину Мы на собственной кормим груди.

Страна у нас больная сверху донизу, Процесс леченья только начался. Но всем готовы выдать мы по поясу – Чтоб крепче затянули пояса. А сколько акров выпахано шеями! А сколько лилий выросло из слёз! Ведь общество хиреет без движения – Вернейшего движенья под откос.

И в сугубом стесненье и утлости Наша жизнь – нескончаемый бой. Лишь народ, побеждающий трудности, Может как-то расти над собой. На какие не пустишься хитрости, Чтоб найти ему новых врагов И помочь хоть немножечко вырасти Из уютных отцовских оков.

И мы стоим, как плотники на плотбище, И хочется уйти, а чёрта с два. Кому передоверишь наше поприще Высокого искусства колдовства? Как ни крути, а мы аристократия. На что годится общество без нас? Особенно – без секции проклятия. И лично – без ответственных за сглаз.

Кто куски нам считает с обидою – Устыдитесь обиды своей. Наша жизнь только кажется сытою, А других бесконечно трудней. Это вам не малинка из туеса, Не холодный вишнёвый компот – Тут до вечера так наколдуешься… Так, что скулы болят за народ.

Песня зимнего города

Облака распахнулись воротами в рай, В небе звёзды бродили вином. В этот вечер по городу всадник-февраль Проезжал на своём вороном. Он искал свою песню в ушедших часах И печали бездомных собак И тяжёлой ногайкой ломал голоса И хребты запоздалых гуляк.

Обрывки слов, обрывки фраз и снов недолговечных Он на лету сбивал, смеясь, и клал в мешок заплечный. Когда же, ночь перемолов, рассвет поднялся новый, Со смехом бросил свой улов на площади торговой. И город в тот же день узнал – и пастырь, и мясник, – Что в том мешке лежит весна – для каждого из них. Как птицы на манок спешат, как рыбы на блесну, Спешит озябшая душа на новую весну.

Изумлённые люди открыли мешок, И воскликнула матушка Мей: «Посмотрите, какой восхитительный шёлк Для моих золотых дочерей!» «Ах, каких бы наделать из этой весны, - Старый Карел сказал в воротник, - Погремушек, игрушек, коняшек резных Для знакомой моей ребятни!»

«Какие б вышли кренделя!» - сказал сосед-кондитер. Сапожник крикнул: «О-ля-ля! Вы только поглядите! Из этой кожи я скрою весенние обновки И на подошвы им набью весёлые подковки!» И каждый брал себе весну по сердцу и рукам. Последним подошёл к мешку ослепший музыкант: О, как он счастлив был и рад, найдя на самом дне Замену порванной вчера серебряной струне.

И хранили дары в сундуках и сердцах, В незамёрзших глубинах души. И суровой зимы ожидали конца, Но февраль уходить не спешил – Он весёлым торговцем раскинул товар И на площади кликнул народ, Предлагая за каждый полученный дар Разрешение зимних забот:

Кому-то – денег, взятых в долг, кому – заказ готовый, Кому – живительный глоток лекарства дорогого. Любые цены хороши – проси, хватайся выше! Когда такие барыши за вечер можно выжать? И каждый пел себе под нос: «Ну чем тут дорожить? Какие вёсны? Тут вопрос, как зиму пережить!» И, возвратясь к себе домой, бурчал, захлопнув дверь: «Ну что весна… Весна весной! Так и не жить теперь?!»

Пробежали беспечные март и апрель По полям календарных страниц. Но на улицах – холод и злая метель Вместо звонкого пения птиц. «Кто бы лёд растопил, кто бы света плеснул И унял бы февральскую злость. Покажите весну, пронесите весну!» Но весны у людей не нашлось.

И только в рыжем кабаке, в дрожащих бликах лампы, Совьётся музыка в руке бечёвкой флагелланта И выбьет зиму из сердец – мечты проснутся робко, Пока поёт слепой певец за горькую похлёбку… …Весенней песней полон час – и оттого больней: Надежда, в двери постучась, уходит от дверей.

Сирвента о поэтах и королях прошлого

Не помню, в каком уж далёком году Лихой, удалой, молодой трубадур, Оставив доходный цветной балаган, О доле народной куплеты слагал: О хищных богатых князьях-подлецах, О жадных аббатах и жирных купцах, О том, что охота бы наоборот – И плакал народ, и смеялся народ.

И в каждой песне был накал И фейерверки шуток. И парню громко подпевал Его пустой желудок. И песни шли по городам И угнетённым душам И замолкали, лишь когда Певец садился кушать.

Кансона бежала, меняя слова, И всё дорожала его голова. А парень – по тощей природе вещей Всегда убегал сквозь малейшую щель. Но слава – не окорок. Как ни крути – То в гору, то под гору надо идти. И шёл ли по круче он вверх или вниз, Нёс в сердце заученный в детстве девиз:

«Когда я ем – я глух и нем К народному терзанью. Я отрешаюсь от проблем И ем свою лазанью. Громи злодеев и невеж, Грызи пороки волком – Но если толком не поешь, И жить не будешь толком».

Но время летит и на судьбы глядит – На площади новый читают эдикт: «За силу и правду задорных кансон Назначить бродягу придворным певцом!» Ну как не плясать от таких новостей! Тем более кормят по десять раз в день. И муза лежит у камина пластом: Немного подремлет – и снова за стол.

…У тех, кто властью наделён, Рассудок нынче куцый. Им до монархов тех времён Тянуться и тянуться. Пускай в истории моей Расслышит власть имущий: Вино люблю я похмельней. И супчик – чтоб погуще.

Песня о бронзе и холсте

Снова утро заплетает небу кудри, Алой лентой украшая тишину. Снова утро - и купаясь в этом утре, Юный Генрих уезжает на войну.

Оживает мостовая под подошвами, Раскрываясь неоконченной игрой. Я опять иду в грядущее сквозь прошлое, Как и мой отважный бронзовый король.

Но, Ваше Величество, долго ли нужно Под сетью кольчужной надежду хранить, Когда перед прошлым Вы так безоружны, Когда Вы не в силах его изменить? Но медное сердце стучит сегидилью, И хочется сердцем душе ограничиться, И хочется думать, что Вы победили, Надеяться, верить... но, Ваше Величество...

День проходит пляской тени по карнизам, День проходит, собирая к ночи сны. В Белом Замке беспокойная Алиса, Как и прежде, ждёт любимого с войны.

И лампада, белым пламенем горящая Перед кротким нарисованным лицом, Освещает в тихом прошлом настоящее. Настоящее, похожее на сон.

Но, Ваше Высочество, долго ли можно Непрошенных дней не пускать на порог И тщетно разыскивать строки о прошлом На серых страницах столичных дорог? Но теплится пламя сердечной молитвой, И хочется верить, и слышать не хочется, Не хочется знать, что кольчуга пробита, Что пуля – не шпага… но, Ваше Высочество…

Если б только замолчал столичный улей, Он услышал бы в листве дворцовых лип: «Ты прости, я снова выехал под пули И, наверное… наверное, погиб».

Если б город прекратил привычный топот И склонился над застывшею рекой, Он услышал бы над ней счастливый шёпот: «Слава Богу, ты вернулся, дорогой…»

Колыбельная джинна

Белой дымкой окутав вечерний дворец, Старый джинн – молодой и счастливый отец, – Прислонившись плечом к золотым кирпичам, На ладони серебряный чайник качал: «Засыпай, мой сынок, засыпай дорогой. Даже яркому солнцу полезен покой – И оно засыпает в сутулых горах, Чтобы снова светить и смеяться с утра.

Сколько мыслей скопилось под вечер, Сколько образов, слов и затей! И заботами давит на плечи Целый выжатый прожитый день. Ты запри размышления в клетке Вместе с грузом вечерних забот. Чтобы вырасти сильным и крепким, Нужно спать восемь месяцев в год!

Это должен понять каждый маленький джинн: Ты во сне долетаешь до горных вершин, Ты во сне открываешь всё снова и сам, Ты во сне привыкаешь творить чудеса, Ты во сне ощущаешь всю силу мечты, Ты во сне понимаешь, что мир – это ты, И становишь ближе с собой и честней… Я ведь тысячу лет пролежал, как во сне.

День за днём без конца и начала Колыбельную пели века, И кружила меня, и качала Океана большая рука. Я не плакал, не злился, не дулся – Я искал нашу маму во снах. И когда наконец-то проснулся, На причале сидела она».

Белой дымкой окутав вечерний дворец, Старый джинн – молодой и счастливый отец, – Прислонившись плечом к золотым кирпичам, На ладони серебряный чайник качал.

Песня студентов-алхимиков

Можно плавать и в лохани, Как в огромном океане, И увидеть сотни граней В каждой капельке воды – Был бы повод и старанье Понимать своё призванье, Повышать образованье И писать свои труды.

Но под вечер правду ищешь – Книги падают из рук. И куда, скажи, дружище, Нам такая пропасть букв? И от опусов разбитых Помогает нам одно: Алхимический напиток – Благородное вино.

Тот, кто вместе, тот, кто с нами, Для кого наука – знамя, Тянет гвозди из сознанья Силой духа и клещей. Можно выискать баграми В захмелевшей пентаграмме Чёрта лысого с рогами Для познания вещей.

Но под вечер каждый опыт – Это сущая беда. И на сердце зреет ропот: Столько чисел нам куда? Избавление от пыток, Милосердия клинок: Алхимический напиток – Благородное вино.

Звёздный миг не за горами. Хоть и путь идёт буграми, На полях научной брани Небывалый урожай: Сколько ярких восклицаний, Сколько едких порицаний, А латинскими словцами Прямо пушки заряжай.

Но под вечер даже воздух Бьётся пламенем косым. Длинноваты, не по росту Предвечерние часы. Перешить бы – нету ниток, – Чтоб с утра открыл окно – Сразу вечер, и налито Благородное вино.

Песня либеральных ференбергских чеканщиков

День и ночь, зимой и летом Мы выводим, чуть дыша, Королевские портреты На звенящих кругляшах. Всё тревожней и суровей, Не сводя усталый глаз, Королевский гордый профиль Смотрит искоса на нас.

Государь, для нас Вы стали Всех красивей и родней. Только Вы - и слово "талер" На обратной стороне. Вдохновенье захватило - Что нам слава и мамон! - Мы не ставим на картинах Даже собственных имён.

Но, увы, ряды редеют – Вот, к примеру, братец Курт Поплатился за идею И излишне тонкий гурт. И работаешь до пота, Только критика – не мёд: Слишком тонкую работу Обыватель не поймёт.

Как же судьи озверели – Просто банда дикарей! – От почтенной галереи Не оставят и дверей. Хоть и горестно, и грустно, И рискуешь головой – Но служителю искусства И такое не впервой.

Государь, для нас Вы стали Всех красивей и родней. Только Вы - и слово "талер" На обратной стороне. Вдохновенье захватило - Что нам слава и мамон! - Мы не ставим на картинах Даже собственных имён.

Песня королевского зодчего

Он приходит, когда отступает луна Перед первым потоком восточных мерцаний. Он проводит рукой по сырым валунам И бросает их вверх золотыми дворцами. Бесконечное счастье – творить города, Рассыпая алмазную крошку фонтанов, И вдыхать своё имя в соцветия дат На фасадах домов и таблицах чеканных.

А когда он уходит, в судьбу запершись, Вдохновенье закинув в раздёрганный короб, Из-за чёрных гардин улыбается жизнь И любовно берёт новорожденный город. И качает в ладонях – то вправо, то влево, – Согревая дыханьем дома и сады. А потом, убаюканный, ставит на небо, Где оставлено место для новой звезды.

Четвёртая песня Арне Линцера

Плывут облака над мостом через Тиль, Моё отраженье пытаясь спасти. Ложатся заплаты на чёрную сеть – За час до заката непросто успеть. И раньше, бывало, разнились пути, Но помнил меня нестареющий Тиль И мне улыбался улыбкой моей В зеркальной колоде пустеющих дней. А нынче петлёю на шее Канва нескончаемых снов – И душит моё отраженье, И тянет на дно.

Над огненным Тилем смеётся закат – Совсем как какую-то вечность назад – И солнце лучинкою гаснет в руке. По старой тропинке спускаюсь к реке И в шёпоте волн жду знакомых мне слов, Но старый мой друг неприветлив и нов. И холодом чёрным в дрожащей горсти Дыханье твоё, непрощающий Тиль. И звёзды ложатся, как ноты, Как гимны надеждам глупца. О, Тиль, почему моего ты Не вспомнил лица.

Баллада о короле Дагоберте Мореходе

Мы на дереве жизни сердитом Прорастаем зелёной листвой. Поначалу влюбляемся в виды, Дальше – больше в своё естество. Мы растём и желтеем, как листья, И в прекрасный осенний момент – Слишком много естественных истин, Слишком мало правдивых легенд.

Умы плесневеют и души коснеют, И снег по весне остаётся в сердцах. Огня не жалейте, садитесь теснее. Послушайте песню бродяги-певца. Не мерьте слова. По-простому поверьте – Вино и легенды не портят года. В рассказ о хмельном короле Дагоберте Свиваются ветер, молва и вода…

***

Весёлая юность ему приглянулась, Морская дорога к себе позвала. На бледную старость ни дня не осталось – Напрасно она во дворце прождала. Что может быть краше, чем терпкая чаша И ветер за брата вдали берегов! Чем слушать в угаре, как старый Скутарий Топил корабли и губил моряков!

А лихая волна хороша без вина – Камнепадом срывается в память. Давит мыслей ростки и спасает мозги От того, чтобы сердцу лукавить. Но не верь миражам и бродячим огням! От докучных и вечных вопросов Море скроет на миг, но ответов на них Не добудешь у волн толстоносых.

День выдался чёрствым, но с видным упорством, До крови канаты сжимая в руках, Король непокорно боролся со штормом, Забыв о себе и других моряках. И красною пеной шёл ужас по венам, Но буря, устав от дурацких затей, Бесчестно сломала ладью о колено И в чёрные волны стряхнула людей.

А лихая волна хороша без вина…

Спасение, роздых – их взял себе остров. Таких каменистых – да мало ли здесь! И память взлетела: как мало ты сделал, И времени мало, но сколько-то есть! Отцовым ножом он на камне тяжёлом Писал, вспоминая ответы в конце: О жизни, о смерти – и о Дагоберте, Великом герое, смешном беглеце.

А лихая волна хороша без вина…

Но возглас ударил: «Да это Скутарий! Ребята, ведь мы у него на хребте! Мы влезли, мы влипли, мы точно погибли!» - Но море давило слова в темноте. И волны, и мысли на теле повисли, И юный король, за мгновенья борясь, Жалел о своей недописанной жизни, Которая только сейчас началась.

А лихая волна хороша без вина…

Песня негоцианта о смерти короля

Хоть и осень, и холод, и ветер. И с деньгами не всё шоколад. Как не помнить о давешнем лете: Кое-как выходило на лад! Завелись и бочоночки в трюме, И олени в соседних лесах… Тут король – представляете – умер, Никому ничего не сказав.

Вот так и умер – нате-ка – И разнесло по кочкам. Добро бы был женатиком С сыночком или дочком. Ан нет, какой ни снимешь пласт – Один, аж горечь давит. Никто стакана не подаст, Подушки не поправит.

Вон в соседней стране всё иначе – Тоже помер (а был о-го-го!), Но хотя бы замену назначил, Ну а наш, как назло, никого. Напоследок явил бы усердье! Вот записка – вообще благодать! Хоть позвал бы кого перед смертью… Уж нашли бы, как это понять.

Теперь борьба замесится: Бароны да магнаты. Уж на такое креслице Найдутся кандидаты! Пестрят генеалогии, Волнуются задворки. Кому пути пологие, А нам извечно горки!

Хорошо, что на море помеха, Повезло, что корвет запоздал. Вот неделей бы раньше уехал – Как пить дать, ничего б не узнал. Запиваю водой из колодца Я вино с болтовнёй пополам. Тут, ребята, такое начнётся. Ну а я – как всегда по делам.

Ну, хорошо бы, сладили, А то густеют краски. Ох, канем в демократию, Во мрак республиканский. Гремит грозою улица. И хорошо, что еду. Глядишь, и образуется До будущего лета.